Доналд Бартелми
Король

Анне и Катарине

***

– Глядите! Ланселот!

– Скачет, скачет…

– Да как поспешно!

– Точно сам диавол его распаляет!

– Великолепная мускулатура могучей кобылы перекатывается ритмично под пропотевшей насквозь шкурой ея же!

– Иисусе, да он неимоверно поспешает!

– Но вот осаживает он кобылу свою и замирает на миг, в думу погрузившись!

– А вот мотает прекрасной головою в сумасбродной манере!

– Натягивает поводья, разворачивает кобылу и всаживает в бока ей золотые шпоры!

– Но ведь оттуль и прискакал он давеча с таким превышением скорости!

– Да нет, маленько не оттуль! Оттуль сейчас он скачет градусах в пятнадцати!

– Такой головоломный аллюр эдак скоро оставит лошадь без седока!

– Но не без Ланселота! Ланселот – самый всадчивый ездок в королевстве!

– Гляди-ка! Ланселот вместе с лошадью погрузился в глубокие грязи!

– Он сброшен с седла! Лошадь пала!

– Вот кобыла с трудом подымается! Но Ланселот еще на земле! Вероятно, он что-то себе повредил!

– Нет, вот он встал, осматривает лошадь, прыгает в седло и вновь натягивает поводья… Но он же неистово скачет совсем в другую сторону опять!

– От его метаний земля под копытами горит!

– Точно ему дают наводку со всех румбов сразу!

– Обеты его суровы и многочисленны!

– Поглядите – вот на пути у Ланселота еще один рыцарь оба уперли копья в фокры и несутся друг на друга вот сшибка тот рыцарь который не сэр Ланселот выбит из седла вот он взлетает в воздух и переворачивается вверх тормашками…

– Ланселот же с шумом и грохотом мчит себе дальше он даже не останавливается сокрушить голову противника а топочет еще неистовее к цели своей отдаленной…

– Я теряю его из виду, фигура его убывает и мельчает!

– А я еще вижу его, он все меньше и меньше в далеком отдалении!

– Скачет, скачет…

Гвиневера в Лондоне, во дворце. Сидючи в кресле, переводя яблоко на повидло.

– Мне это надоело до смерти, до чертиков, и меня уже тошнит, – сказала она.

– Да, мадам, – сказала Варли.

– Добрый вечер, английские собратья, – сказало радио. – Говорит Германия.

– Фундаментально неприятственный голос, – сказала Гвиневера. – Тухлая капуста.

– Неуязвимые силы Рейха, – сказал Ха-Ха, – наступают по всем фронтам. Дюнкерк полностью блокирован. Невообразимейшая резня. Сообщают о захвате в плен Гавейна…

– И за сто миллионов лет им этого не сделать, – сказала Гвиневера. – Гавейн еще задаст перцу их свинине.

– Самозваный и подлый король Артур тем временем чахнет в Дувре, если верить моим шпионам. В подозрительном одиночестве. Никакой Гвиневеры поблизости. Мне кажется, мы вправе, дорогие собратья, поинтересоваться, что это может означать.

– Это будет новость про вас, мадам.

– Я полагаю.

– А где же Ланселот? Куда он подевался? Куда и Гвиневера, – сказал Ха-Ха. – Война позабыта. Шлем и кольчуга отложены, свисают с кроватного столбика.

– Слоновий чеснок, – сказала Гвиневера.

– Что? – спросила Варли.

– Для щавелевого супа, – сказала Гвиневера. – Идеален. Как же мне раньше в голову не пришло?

– Да, получилось бы недурственно, мадам.

– Гвиневера – баба неплохая. В душе, – сказало радио.

– Откуда ему знать?

– Но женщины часто бестолковы, – сказал Ха-Ха. – Кроме того, она стареет. А женщины, старея, нередко становятся отчасти безрассудны.

– Но недостаточно безрассудны, – сказала Гвиневера, прикончив яблоко.

– Поганый язык – вот этого у него уж точно не отнять.

– Однако нужна ли налогоплательщикам королева, которая только и делает, что тянет сливянку да развлекается с одним из главных королевских советников? По-моему, нет.

– Который час? – спросила Гвиневера.

– Почти десять, – ответила Варли.

– Пора переключать. Поищи Эзру.

Варли повозимшись с радио.

– Это у меня не самая любимая наша война, – сказала Гвиневера. – Слишком много конкурентов. Никакой ясности. Ну разве что мы на Божьей стороне, это да. Вот что всегда меня восхищало в Артуре: как он вечно умудряется сражаться за правое дело. Но Иисусе – какова интрига! Были времена, когда мужчины выходили, полтора дня лупили друг друга по головам, и на этом все заканчивалось. А теперь же – послы туда-сюда, туда-сюда, секретные соглашения, дополнения еще секретнее, предательства, перемены сторон, ножи в спину…

– Действительно ужас, мадам.

– Приходится держать в голове столько разных людей – думать о них раньше вообще в голову не приходило, – сказала Гвиневера. – Взять, к примеру, хорватов. До этой войны я и понятия не имела, что существуют еще какие-то хорваты.

– А они за нас?

– Насколько я понимаю, их пока держат в резерве для вероятного восстания в том случае, если сербам не удастся выполнить какое-то там соглашение.

– Что есть серб, мадам?

– Должна тебе признаться в наисовершеннейшем невежестве, – ответила королева. – Я знаю только, что они делят территорию с хорватами. Надо полагать, без большой охоты. А еще приходится переживать за болгар, румын, венгров, албанцев и вообще бог знает кого. Того и гляди макушка лопнет.

– Вот те раз! – сказала Варли. – Я и забыла.

– Забыла что?

– Человек тот опять сегодня приходил.

– Какой человек?

– Поляк.

– И что ему было нужно?

– Что-то про верфи. Люди на верфях несчастны, сказал он.

– Люди на верфях всегда несчастны.

– И еще железнодорожники, сказал он. Железнодорожники вообще натворили что-то ужасное.

– Что именно?

– Говорит, приварили к рельсам локомотив на ветке Ипсвич—Стоумаркет. И теперь по этой линии ничего не может двигаться.

– Остроумно.

– Я сказала, что вы погружены в молитвы, мадам.

– Вскоре я в них и погружусь. Никак не найдешь Эзру?

– Очень много шума, мадам.

– Узнаю Эзру, – сказала королева. – Ну его на фиг. Я не безрассудна. И тридцать шесть – едва ли старость, что скажешь, Варли?

– Довольно-таки юность, с моей колокольни.

– А тебе сколько лет, Варли?

– Точно никто не знает, мадам. К пятидесяти, ежели навскидку.

– Ты привлекательная пожилая женщина, – сказала королева. – Равно как и хорошая подруга.

– Благодарю вас, мадам.

– Наверное, следует отправить Артуру телеграмму об этом проклятом локомотиве, приваренном к этим проклятым рельсам, – сказала Гвиневера. – А поляк говорил, чего хотят железнодорожники?

– Сказал, что больше денег.

– Quel¹ сюрприз, – сказала королева.

– Большевистская антимораль, – сказал Эзра, – проистекает из Талмуда, а Талмуд – грязнейшее учение, какое кодифицировала какая-либо раса на земле. Талмуд – вот единственный источник большевистской системы.

– Через минуту он заговорит о «жидовствующих ростовщиках», – сказал Артур. – Поэты, разумеется, и должны быть безумцами, но все же…

– Он мне напоминает, – сказал сэр Кэй, – какого-то старого сельского сквайра из какого-нибудь Суррея. Который после ужина бежит к своей несчастной замарашке-жене.

– Полагаю, под это можно вязать, – сказал Артур. – Способствует сосредоточенности.

– Уж лучше вам привить собственным детям тиф и сифилис, – сказал Эзра, – чем впустить к себе Сассунов, Ротшильдов и Варбургов.

– Поищите что-нибудь другое, – сказал король. – А лучше вообще его заткните. Я еще помню времена, когда чертово радио не болботало нам дни и ночи напролет.

– Я как-то на днях послушал Шёнберга. Сюиту для фортепиано.

– Я никогда не понимал ваших музыкальных пристрастий, мой дорогой сэр Кэй. Да и вкусов королевы. Гвиневере нравится, чтобы в музыке звучало много скорби. Чем скорбнее, тем лучше. Как будто в жизни этого мало. Мне же нравится музыка более жизнеутверждающая, если можно так выразиться.

– Королевы, как правило, более консервативны в музыкальном отношении, – сказал сэр Кэй. – Я знавал их превеликое множество, и большинство оказывались на поверку старыми боевыми лошадками. У меня не было ни одной знакомой королевы, которая бы переваривала Брукнера. Сыграешь ей кусочек Малера – и она давай кукситься.

– У королев невелики шансы самовыразиться, – сказал Артур. – Берегут себя для чего-нибудь поважнее.

– Кстати, – сказал сэр Кэй. – У нас одной не хватает. Фионы, Королевы Гоора. По телетайпу передали бюллетень.

– И где расположен этот Гоор?

– Не припоминаю. Где-то на севере. Как бы то ни было, уж несколько недель как хватились.

– Имеется ль у нее супруг? И сколько ей лет?

– Двадцать два. Король – намного старше. Зовут Унтанк.

– Должно быть, она где-нибудь шалит. Постарайтесь, чтобы не попало в газеты. Сам не понимаю, почему я должен беспокоиться о таких вещах, когда идет война.

– Говорят, она довольно мила.

– Это интересно.

– Одна из прекраснейших женщин королевства, говорят.

– Это интересно.

– Говорят, у нее замечательная фигюра.

– Для меня все это – в прошлом, более или менее. И вам это известно.

– Разумеется, сир. Я просто держу вас в курсе.

– Что-нибудь еще?

– Гавейн отчикал деве голову. Случайно. В очередной раз.

– Боже милостивый, – сказал Артур. – Кому?

– Дочери Короля Зога. Мне кажется, ее звали Линет.

– Значит, вся Албания подымется, – сказал Артур. – И вся албанская ненависть к итальянцам – псу под хвост. Эти дамочки всегда попадаются Гавейну под горячую руку. Наносит удар, руку рикошетит от панциря противника или еще чего, и Гавейн отсекает голову оказавшейся поблизости дамы. Это уже система. А в прессе мы выглядим нехорошо. И Ха-Ха об этом высказывался.

– На Ха-Ха никто не обращает внимания.

– Я с вами категорически не согласен, – сказал Артур. – Народ ловит каждое его слово. Его находят восхитительным. Весь англоговорящий мир считает, что Ланселот спит с Гвиневерой.

– О, я в этом сомневаюсь, – сказал сэр Кэй. – Ей тридцать шесть. Люди разве спят с женщинами такого возраста?

– О вкусах не спорят, – сказал король. – Я не возлегал с Гвиневерой вот уже двенадцать лет. Не то чтобы она не нравилась мне, вы понимаете, да? Но двадцать четыре – мой верхний предел. Всегда был и всегда будет.

– Довольно здраво, – сказал сэр Кэй. – Возможно, отношения у них какие-нибудь пиетистические – у Ланселота с королевой, то есть. Быть может, они читают вместе облагораживающие душу труды, ходят к заутрене, блюдут новены, ну и прочее в том же духе.

– Гвиневера не набожнее кошки.

– Кроме того, поступили письма от Виктора Эммануила, – сказал сэр Кэй.

– Я их прочел. Весьма неприятные. Итальянцам подавай Югославию, Грецию, Ниццу и бог весть что еще.

– В старину, – заметил сэр Кэй, – мы бы заставили гонца эти письма съесть. Вместе с печатями.

– Я никогда не вымещал гнев на гонцах, – сказал Артур. – По мне, так это низко.

– Пришла депеша от королевы. Что-то о локомотиве, который железнодорожный профсоюз приварил к рельсам.

– Да-да-да, – сказал Артур. – Кто у нас сейчас главный железнодорожник? Предполагаю, им нужно больше денег.

– Как и людям с верфей. Там есть некий поляк, он выступает от имени обеих групп. Забыл его фамилию.

– Ну так дайте им чуть больше денег, – сказал Артур. – И соответственно поднимите акциз на пинту.

– Нет, – сказал сэр Кэй. – Сначала акциз, потом прибавка – вот в чем весь фокус. Так менее очевидно.

– Они считают, что денег у меня куры не клюют, – сказал Артур. – Денежный запас конечен. Этого они не хотят понимать. Думают, у меня по чердакам и чуланам во всех замках стоят огромные сейфы с деньгами.

– Так оно и есть, – сказал сэр Кэй.

– Не в этом дело, – сказал Артур. – Это не мои деньги в реальном смысле слова. Это государственные деньги, деньги Англии. Нам нужно поддерживать страну на ходу. Кто знает, что случится на этой войне? Может, мы проиграем? И тогда нам придется выкупать себя и все это чертово королевство. Благоразумно откладывать что-то на крайний случай. Обыватель о крайних случаях никогда не заботится.

– И то правда.

– А кроме того, Вильгельмина Нидерландская богаче меня, и все это знают. Я разве жалуюсь, что я в Европе лишь на втором месте по богатству? Нет, не жалуюсь. Я принимаю сей факт благосклонно.

– Вы знамениты своей скромностью и умеренностью, – сказал сэр Кэй. – А также – постоянством…

– Дать итальянцам хоть кусочек того, что они хотят? Думаю, не стоит. А то прибегут за добавкой.

– Можно разбомбить Милан. Превентивный удар. Пусть задумаются. О собственном поведении.

– Во мне так и не развился вкус к бомбежкам мирного населения, – сказал король. – Выглядит нарушением общественного договора. Мы обязаны вести войну, они – за нее расплачиваться.

– Да, было времечко.

– Позвольте мне кое в чем признаться, – сказал Артур. – Меня всегда беспокоило, какой некролог я получу от «Таймс». Любопытно, да? Мне вот очень любопытно. Сколько страниц? Сколько фотографий? Какого размера? Презренные мысли, что скажете?

– Нам всем это интересно, – сказал сэр Кэй. – Мы уже так давно читаем некрологи.

– Если б мы ввязались в войну за Чехословакию, – сказал Артур, – мы бы выиграли ее, не сходя с места, я в этом убежден. Задним числом, я полагаю, но все же…

– Это французы струсили.

– Неизменно верно во всем винить французов, – сказал Артур, – но Мюнхен, главным образом, наших рук дело. Слишком много решений мы вверили гражданскому правительству.

– И это ошибка – если задним числом.

– Конституционная монархия, – сказал Артур, – прекрасна в мирное время. В мирное время не стоит беспокоиться о торговом балансе и тому подобном, нам подавай соколиную охоту. А военное время – совсем другой коленкор. Вот когда мы нужны. Вспомните осаду Андорры. Мы же были великолепны. Ланселот в замке, возглавляет оборону. Бесподобен, как водится. Видели б вы его на бастионах – как он швырялся в осаждающих ульями. Он обожает швыряться ульями в осаждающих. Разумеется, мы проиграли.

– А кто облажался? – спросил сэр Кэй. – Уайтхолл. Гражданские. Мы проигрываем войну.

– Да уж явно не выигрываем. Меня так и подмывает заглянуть в Пророчество Мерлина и посмотреть, как все обернется.

– Я думал, Пророчество Мерлина уже дискредитировано.

– Разумеется, – сказал Артур. – Дискредитировано. Целиком и полностью опровергнуто. Не представляет ни малейшего научного интереса. Его происхождение в клочьях. О каком именно Пророчестве Мерлина вы говорите?

– А их больше одного?

– Есть то, которое Гальфрид Монмутский послал Епископу Линкольнскому, – сказал Артур. – Знаменитое. И есть подлинное.

– Существует второе Пророчество Мерлина?

– Существует.

– И у вас оно есть?

– Есть.

– А откуда вы знаете, что ваше – подлинное?

– Вы забываете, – сказал Артур, – что я был знаком с Мерлином. А Гальфрид Монмутский – нет. Если вы – такой же знаток пророческих повадок, как я…

– Да ни боже упаси, – сказал сэр Кэй. – Я в замешательстве.

– А сколько еще замешательств впереди, – сказал Артур. – К примеру: если я руководствуюсь Пророчеством, то есть читаю Пророчество как историю, хотя история еще не свершена, тогда для меня будущее – переопределено, а этого я не желаю. Все дело в благоразумном использовании Пророчества, разве не ясно? Нужно использовать его, а не быть используемым им.

– И все же, – сказал сэр Кэй, – если это действительное, подлинное Пророчество, от него трудно отмахнуться, как мне кажется.

– Это немалое искусство, – сказал Артур. – Игнорировать советы, я имею в виду. Некоторым так и не удается им овладеть.

– А можно посмотреть? – спросил сэр Кэй. – Этот… э-э… документик?

– Некоторые не верят, пока не увидят что-то собственными глазами, – сказал Артур. – Некоторые видят собственными глазами, но все равно не понимают, что видят. А некоторым их король что-то говорит, но они все равно желают это что-то увидеть собственными глазами.

– Я сглупил, – сказал сэр Кэй.

– Да, – сказал Артур.

Ланселот в единоборстве с Черным Рыцарем.

Латы Черного Рыцаря – из черных пластин с серебряной гравировкой. Ланселот оделяючи его мощным ударом в плечо.

– Сдаетесь, сэр?

– Боже упаси, – сказал Черный Рыцарь.

– Не соблаговолите ли тогда немного передохнуть?

– Вы не рыцарь, а воплощенная любезность, – сказал Черный Рыцарь. – Да, небольшая передышка мне бы не помешала.

Двое усемшись вместе, шлемы сняты; преломивши кус перченого бри с краюхой грубого помола.

– С моей точки зрения, – сказал Черный Рыцарь, – вся проблема – в России.

– Мало ли что говорят, – ответил Ланселот. – Поживем – увидим.

– По моим ощущениям, Германия намерена затеять русскую кампанию.

– Когда?

– Они подтягивают войско к границам, как я слышал.

– Надежна ли ваша информация?

– Как и все, что можно получить на моем уровне, – сказал Черный Рыцарь. – Получше того, что пишут в газетах, похуже того, что циркулирует в министерствах. Нам, простым рыцарям, не докладывают. Вы же, с другой стороны, имеете доступ к самому королю.

– Имел, – сказал Ланселот. – Теперь уж нет. Артур меня, наверное, по-прежнему любит, но бог знает – я не виделся с ним вот уже несколько месяцев. Все дело в Гвиневере.

– Слыхал, – сказал Черный Рыцарь. – Повсюду передавали. В смысле общественного интереса это чуть ли не затмевает войну.

– Вот были времена… – сказал Ланселот. – Все заводили интрижки в пристойном спокойствии. Прелюбодеяние считалось делом частным, о нем беспокоились одни принципалы. А теперь и французскую галошу не надеть – тобою тут же оклеят все заборы на стройплощадках.

– Знавал я одну девушку в Греции, – сказал Черный Рыцарь. – И чах по ней до самых глубин моей души.

– Греция? Никогда не бывал. Остров, не так ли?

– Много островов. Иисусе милостивый, она лишила меня всех остатков спокойствия. Не пришелся я ей по нраву, ибо черен был.

– Но вы и сейчас черны, – сказал Ланселот. – Черны, однако симпатичны.

– Там, откуда я родом, – сказал Черный Рыцарь, – все черные. Куда ни глянь. Белых людей считают уродами природы. Коровы завидят на улице белого человека – сразу ядовитый кустарник рожают.

– И что это за страна?

– Дагомей.

– Не знаю такой. Как там кормят?

– Неплохо. Матушка, бывало, готовила мне пирог с маниокой – так он мне снится до сих пор.

– А в этой стране, иногда кажется, единственная статья экспорта – сплетни. Приходится защищать свою репутацию железной рукой.

– Мне вот всегда интересно, – сказал Черный Рыцарь, – как именно пресса разыграет все это, когда меня уже не станет.

– А я некоторое время назад принял меры, – сказал Ланселот. – Посидели с парнем, который клепает некрологи для «Таймс». Зовут Хакетт, довольно милый оказался человек.

– Изобретательно.

– «Хакетт, – сказал я ему, – если что-то вообще имеет смысл делать, лучше делать это хорошо». Он, похоже, согласился. Нервный человечек, дерганый – я и не понял, почему его так колотило. Наконец он спросил, не буду ли я так любезен убрать со стола булаву. Мы сидели в пабе «Агнец и Стяг», и булаву я положил на стол – только что с поля, сами понимаете, она была еще немного в крови. «Ну что ж, куда-нибудь я ее уберу», – согласился я. «Будьте так добры», – сказал он. Я оглянулся, не найдется ли где колышка ее повесить. На всем дворе – ни кола. И вот я воткнул ее в мужской уборной, прямо в угол. Моя вторая любимая булава. Я сказал себе: «Готов лошадь поставить, какой-нибудь мерзавец непременно ее с кровью вырвет», – пардон за каламбур.

Ну вот, Хакетт несколько успокоился, а он уже второй джин допивал, хочу заметить, и я объяснил ему всю диспозицию. Дело не в том, сказал я, что я в каком-то особом восторге от своей жизни; жизнь как жизнь, свои плюсы, свои минусы, бывают периоды опустошенности духа. Но, сказал ему я, и здесь возникло непредвиденное осложнение, ибо я поймал себя на том, что пущей выразительности ради колочу кулаком по столу, а в кулаке зажат довольно внушительный кинжал. Сам не знаю, зачем, – должно быть, привычка, – и я уже прорубил в столе дыру. Поэтому я подтянул к нам другой стол, потеснив с него парочку дуболомов-выпивох, и нечаянно задел Хакетта – он весь облился джином, поэтому я заказал нам еще по разу и стал вспоминать, на чем остановился. Хакетт спросил, не возражаю ли я, если он сходит протелефонировать супруге. Я ответил, что возражаю.

– Вы были с ним суровы.

– Еще как. Я сказал ему, что жизнь моя хоть и была во многих отношениях похожа на жизнь многих других, но в других отношениях на них довольно себе непохожа. А именно, в силу любопытных обстоятельств моего рождения, в силу моего сословия и всей моей истории. После чего я объяснил ему про рыцарство, – более-менее, разумеется, в сокращенном виде, – внушил какое-то представление о моем отрочестве, просветил в вопросах социологии королевства моего папочки и нескольких стран, в которых я обитал, уже покинув отчий дом, вкратце обрисовал искусство ведения войны (весьма эскизно, должен сказать, ибо мне совсем не хотелось на него столько вываливать, чтоб он надорвался, унося) и перечислил свои основные подвиги, начиная с семи лет. Он довольно лихорадочно все это записывал, и заметки его были чертовски превосходны – в интересах соблюдения точности я его заставлял прочитывать их мне вслух примерно каждые четверть часа.

– Так и надлежит.

– Я тоже так думаю. О Гвиневере (или каких-либо иных дамах) не упоминал я вовсе, ибо таким подробностям, я полагаю, не место в пристойном мемориале. Я сказал ему, что мне известно: фотографии, сопровождающие, как он их называл, «некры» в его газете, печатаются на одну, две или же три колонки, – и сообщил, что предпочел бы трехколоночную. По этому случаю я снабдил его одним очень хорошим снимком, не так давно сделанным весьма недурным специалистом, практикующим в Садах Радости. За что Хакетт был очень благодарен, как и за то время, что я согласился ему уделить. С чем он и удалился, обильно и красноречиво выражая свое восхищение и уважение.

– Чертовски здорово.

– Короче говоря, – сказал Ланселот, – могу сказать, что прессой управлять не так уж трудно, если проявлять определенную долю интеллектуального упорства. А булаву мою тогда действительно сперли.

– Провалиться мне на месте, если вы этого не предвидели.

– Сэр Рыцарь, – сказал Ланселот, – я был бы не прочь иметь вас в нашем лагере.

– Я скорее свободный ландскнехт, – сказал Черный Рыцарь, – по темпераменту. Однако вы – рыцарь столь доблестный и достойный, а кроме того свели мы с вами такое чудное знакомство, что я б не отказался встать под ваши стяги.

– Что ж, – сказал Ланселот, – мне тоже мнится, что вы человек редкий, доблестный, покладистого нрава и хороших манер, и мне будет неимоверно приятно включить вас в наши почетные списки.

– Стало быть, дело сделано, – сказал Черный Рыцарь, и они оба поднялись на ноги и сжали друг друга в объятьях, и слезы хлынули из очей их, и оба они рухнули наземь в забытьи.

Лионесса дремлючи под деревом, одно колено воздето.

Лейтенант расстегиваючи на ней сорочку.

Лионесса шевельнумшись во сне. Рукою прикрымши голову.

Лейтенант расстегнумши на ней ремень.

– За это я выигрывала кубки, – сказала Лионесса. – Серебряные кубки.

– Кубки?

– Призы , – пояснила Лионесса. – Ты уверен, что в силах?

Лейтенант усемшись, опираючись спиной на дерево.

– Ты просто что-то, – сказал он.

– Мне нравится, когда завлекают чуточку покрепче, – сказала Лионесса. – Хотя должна признаться, парень ты видный и симпатичный.

– Иди ты.

– Можешь забрать мои нашивки.

– Боже праведный, – сказал он. – Не нужны мне твои дурацкие нашивки. И я знаю – говоря по всей строгости, клеиться к военнослужащим сержантского состава не полагается. Но я ж не ожидал, что это будешь ты.

– Младенец, – сказала Лионесса. – Я провела больше времени в очереди к полевой кухне, чем ты в армии.

– Весьма вероятно, – сказал Эдвард. – И карту я читать не умею, и в батальоне мне бы взвода не доверили, было б из кого выбирать. Но все равно некоторое время тебе придется провести со мной.

– Война большая, – сказала Лионесса. – Всем что-нибудь перепадет.

– У меня сложилось представление, – сказал Эдвард, – что в боевых подразделениях женщин нет.

– Я просочилась сквозь трещинки, – сказала Лионесса. – В других подразделениях тоже есть. Пока никто не жаловался.

– В списках ты значишься как санитарка.

– Я и есть санитарка. Помимо всего прочего.

– И каким же манером тебя, по-твоему, завлекать?

Эдвард протягиваючи ей белый цветочек клевера.

– Нет-нет-нет, – сказала Лионесса. – Это слишком робко, решительнее никак? У тебя что, нет шампанского?

– Шампанского нет.

– Тогда масла. Если хочешь, чтобы войска тебя поистине любили, делай вылазки и запасайся маслом. Картошка на обед была суховата.

– Да не хочу я, чтоб они меня любили. Меня вполне устроит, если они воздержатся от суждений еще на несколько недель. А тебе я могу дать коньяку.

Эдвард порымшись в вещмешке.

– Вот не думала, что придется подстегивать желторотого лейтенанта, – сказала Лионесса.

– А для чего еще нужны сержанты?

– Вероятно, спрашивать не стоит, но чем ты занимался раньше? То есть, до своей военной кафедры?

– И ты не будешь смеяться?

– И я не буду смеяться.

– Я был штукатуром.

– А это еще что такое?

– Это парень, который ляпает штукатурку на стену, а потом размазывает ее мастерком.

– Немалое, должно быть, умение.

– Да, некоторый навык требуется.

– А у тебя для простого трудяги неплохо язык подвешен.

– Спасибо. Слава богу, поучиться довелось – там и тут. Но образование никак не влияет на трудоустройство.

– А штукатуры устраиваются недурно?

– Одно из самых высокооплачиваемых ремесел. Тогда уж мне платили поболе, чем теперь.

– Не понимаю, с чего лейтенантам вообще роскошествовать. Их ведь пруд пруди.

– Это точно.

– Только в наших силах тысяч пятьдесят—шестьдесят.

– Если со всеми службами считать.

– И ни один пороху не нюхал. Все образованные.

– А я считаю, мне еще учиться и учиться.

– Ты, похоже, сообразительный. До некоторой степени. И кроме того, уже много чего знаешь.

– Как штукатурку класть, например.

– Я имела в виду другое соображалово. Коньяк.

– Сверхвыдержанный «Отар». Не сильно плохо.

– А еще есть?

– Еще можно найти.

– Поцелуй тебя поощрит?

– Поощрит к чему?

– Найти еще коньяку.

– Думаю, скорее да, чем нет.

Снова в вещмешок.

– Осточертела мне эта война, – сказал Эдвард. – К тому же я ее не понимаю. Какая-то совсем нехристианская.

– Они тоже христиане, – сказала Лионесса. – Католики и протестанты, совсем как мы.

– Чего ж тогда мы с ними воюем?

– Они безумцы. А мы нормальные.

– Откуда мы знаем?

– Что мы нормальные?

– Да.

– Вот я нормальная?

– По всем признакам.

– А ты – ты себя считаешь нормальным?

– Считаю.

– Ну вот видишь.

– Но ведь они себя тоже, наверняка считают нормальными, нет?

– Мне кажется, они знают. В глубине души. Что они ненормальные.

– И каково же им тогда?

– Наверняка ужасно. Воевать с удвоенной яростью, дабы опровергнуть то, что они сами знают. Что они ненормальные.

– Умно, ничего не скажешь, – сказал Эдвард. – Не удивлюсь, если ты права.

– Да, – сказала Лионесса, снимая сорочку. – Ляг со мной.

– От всего сердца согласен.

Гвиневера сказала:

– С меня уже довольно. Хватить сидеть тут и вышивать наволочки. Война не война, а уже май. Пойду праздновать весну и собирать цветочки.

– Но тут же у нас столица и правительство, – сказал Мордред. – Если вы нас покинете, с точки зрения конституции, мы лишимся руководства.

– Есть Парламент. Есть премьер-министр.

– Да, но они – не символы. А вы – символ. Символически нам здесь нужна особа королевских кровей.

– Вот сам и оставайся, – сказала Гвиневера. – В тебе для этого довольно королевской крови. Не первый сорт, конечно, но все равно ты сын Артура.

– Как будет угодно королеве.

– Ты как считаешь, тридцать шесть – уже старость?

– Не такая уж старость, – сказал Мордред, – но довольно-таки. Старость – смотря для чего.

– Неважно, – сказала королева. – Мне потребуется несколько рыцарей, скакать рядом. Полудюжины вполне довольно. Поедет, как обычно, Варли, и еще нам понадобятся слуги. Я возьму с собой хорошего повара, а тебе оставлю чуть похуже. Тебе ведь все равно, правда?

– Не имеет значения.

– Артур обожает пироги с олениной, а лучше Карла их никто не готовит. На случай, если я наткнусь на Артура, конечно. И Ланселоту пироги с олениной нравятся. Наверное, лучше прихватить и егеря-другого, чтобы эту оленину добывали.

– И, вероятно, небольшой оркестр?

– Мордред, только не надо вот этой кислой мины. Я прекрасно отдаю себе отчет, что идет война. Я, по крайней мере, сражалась на стороне мужа.

– Смелость королевы под сомнение не ставится.

– Зато ставится твоя. Потому ты и злишься. Выйди на поле битвы с войсками. Получи парочку зуботычин. На тебе нет шрамов, тем ты и подозрителен. Вспоротая щека или раздробленный череп – и ты уже…

– Один из «наших парней»?

– Ну, в общем, да, – сказала Гвиневера.

– В битве при Пуатье выпад, что пришелся повыше груди, мадам, ударил вам в голову.

– Рана удачная, – согласилась Гвиневера. – И довольно незначительная. Но все равно я истекла кровью. Хорошо демонстрирует рвение, если ты понимаешь мои намеки.

– Театр все это, – сказал Мордред. – Великие герои-увальни – Артур, Ланселот, Гавейн, Гарет – возвращаются в замок, обагренные кровью, и народ швыряет в воздух шляпы.

– Да, – сказала Гвиневера, – они завоевывают много чести. И это не вполне театр. Реальная боль. Народ это уважает.

– Я в восторге от нотации, кою о мужской добродетели мне читает супруга моего отца, – сказал Мордред. – Быть может, королева окажется столь же красноречива и насчет женской. Можем ли мы рассчитывать на небольшую балладу о честности, на маленькое скерцо о супружеской верности?

– Ты и впрямь ублюдок, – сказала Гвиневера. – Было б на кого оставить королевство, я б этого кого и выбрала. А теперь соблаговолите почтить меня своей скорейшей ретирадой, сэр. Я выправлю необходимые документы и пришлю их вам нарочным.

– Мадам, – промолвил Мордред и удалился.

– Ну, – сказала Гвиневера, – что скажешь?

Ланселот выступаючи из-за гобелена.

– Скажу, что он – человек пагубный, – сказал он. – Ты не сильно рискуешь, передавая ему малую государственную печать и все такое прочее?

– Пусть немного порезвится, – сказала королева. – Не думаю, что он немедленно примется пакостить.

– Злонамеренность, – продолжал Ланселот, – обычно, по моему опыту, есть результат каких-то действий другого. Из Мордреда она таки бьет фонтанами во все стороны. Возможно, он осознает, что Артур его не любит. Хотя Артур всегда старается быть беспристрастным со своими детьми.

Ланселот избавляючи Гвиневеру от блузки.

– Поцелуй, – сказал он. – Меня так долго не было рядом. Как мило у тебя все заросло.

– Подумаешь, – сказала королева, усаживаясь к нему на колени. – А у Артура есть парень с самым классным ударом слева, что я только видела за тридцать и три года жизни.

– Тридцать и шесть, нет?

– Боже, какая у тебя хорошая память. Неужели ты никогда ничего не забываешь?

– Забываю, сколько могу, – сказал Ланселот.

– А меня?

– Ты – великое проклятие и великая радость всей моей жизни, – сказал Ланселот.

– А что главнее?

– В том, чтобы оправдаться в глазах Господа, – сказал Ланселот, – проклятье. В том, чтобы желать и обрести близнеца душе своей, – радость.

– Артур довольно-таки… взбудоражен, знаешь ли.

– Ничего подобного я не знаю. Его беспокоит война, разумеется, но кого она не беспокоит? Однако помимо этого, помимо естественной серой бледности тревоги, иногда расцвеченной румянцем, тревоги, воцарившейся на его челе, румянцем от вторжения гнева, но преимущественно серости, однако если погода, скажем, неблагоприятственна для наших планов в той или иной части света, как это явствует из гигантской карты на стене его штаб-квартиры, то румянец…

– Я просто его жена, – сказала Гвиневера, – всего лишь королева, которая знает его лучше всех на свете.

– Допустим.

– И даже вдалеке я замечаю.

– Замечаешь что?

– Когда он поет…

– Какие песни он поет? Я никогда не слышал, чтобы он пел.

– Ты никогда не спал с ним.

– Это уж точно.

– Так вот, он поет во сне. Иные во сне клацают зубами, иные храпят. Артур во сне поет. Древние песнопения.

– И что?

– И даже вдалеке я слышу его пение. Посреди ночи.

– Чрезвычайно странно. Если я могу так выразиться.

– Воистину. Так вот, суть его пения изменилась. Теперь он просит силы. Прежде сила у него всегда была, разве не понимаешь? Вот в чем разница.

– Мне это не нравится.

– Да и мне тоже.

Благородная дама омывается одна в лесном пруду!

– Она сбросила все одежды свои, все до единой!

– Красоты она непревзойденной! Кожа что чистейший алебастр!

– Для алебастра слишком синенькая! Алебастр варьируется в цвете от желтовато-розоватого до розовато-сероватого!

– Это дельфтский алебастр! С прожилками синевы на белом!

– Кожа у нее на вид совершенно королевская! Это непременно должна купаться королева, Гвиневера!

– Будь это Гвиневера, поблизости бы ошивались и придворные дамы!

– А что это за место?

– О том не ведаю, но оно поблизости от убогой хижины, где отшельник Насьен сбирает горечавку!

– Быть может, придворные дамы решили испробовать брагу, что Насьен гонит из своей горечавки!

– Погляди-ка: солнечный свет, лиясь сквозь листву древесную, пятнает прекрасный живот ее неправильными формами, точно листья нарисованы на нем великим листописцем, каким-нибудь Бугеро или де Хеемом!

– Де Хеемом?

– И посмотри, как ее стройные белые ноги блистают на свету, когда она хлещет их веником из прутьев, чтобы синева ярче выступила на белизне!

– При попустительстве сердца я уже осквернил душу свою смертным грехом, всего лишь созерцая!

– Видит бог, в самом деле похоже на грех!

– И уж точно смертный, ибо нагое величество – штука редчайшая и внушающая ужас!

– Вот на камне стоит она, чтобы солнцу удобнее было резвиться на плечах ее, грудях и ягодицах! Глядите, как юна! Как гибок стан! Как крепко сбита! Да ей лет тридцать!

– Я думаю, двадцать и девять!

– Нет, двадцать и восемь!

– А вот и ее служанки, влекут одеянья сотен расцветок!

– Расчесывают золотые власы и втыкают в оные здоровенные гребни, изукрашенные драгоценностями!

– Облачают сии божественные формы в маково-алый и кирпичный, в абрикосовый и охряной, в гелиотроповый и сиреневый!

– Вот выступают вперед гобой и лютня – как же прелестно они звучат среди дерев!

– Музыка устилает весь лесной ковер снопиками мертвых и умирающих нот!

– Боже милостивый, что за день!

Ланселот и Черный Рыцарь, Роже де Ибадан, едучи рысью по Пембрукскому лесу.

– Я и не знал, что в Африке бывают рыцари, – сказал Ланселот. – Сам я, конечно, там ни разу не бывал.

– Нас мало, – сказал сэр Роже. – Вообще-то все дело в военной технологии. В регионе издавна развивалась металлургия. Особенно хороши наши скульпторы. Посетив Британский музей, вы обнаружите там чудесную коллекцию так называемых бенинских фигур: преимущественно они изготовлены литьем по выплавляемым моделям, но многие выкованы.

– Я как-то раз бывал в музее. В Париже, – сказал Ланселот. – Куча картин, статуй и всякого барахла.

– В Лувре, вне всякого сомнения.

– Бог весть, но я там насмерть утомился. До конца так и не дошел.

– Короли Бенина поощряли металлургию во всех ее формах, – сказал сэр Роже. – А когда металлурги умелы, до изготовления брони – один шаг. Как только получаете броню, у вас заводятся рыцари. Совсем как стремена. Некоторые разновидности верхового боя невозможны без стремян. Стремена объединяют силу всадника с силой коня.

– Никогда об этом не задумывался, – сказал Ланселот. – Я думал, у седел всегда стремена есть.

– Впервые появились в Северной Корее в пятом веке, – сказал сэр Роже. – О влиянии стремян на военное дело написаны целые тома. Не то чтобы я хоть один из них прочел. В книгах ведь что главное? Что есть великое множество таких, которые вовсе не обязательно читать.

– Я никогда великим чтецом не был, – сказал Ланселот.

– Я же прочел их довольно много, – сказал сэр Роже. – Если ты черен, все склонны думать, что ты еще и глуп. Поэтому я очень стараюсь глупцом не быть. Вот на днях прочел одну хорошую. «Анатомия меланхолии», написал Бёртон. Не книга, а брильянт.

– Не знаю такой.

– «Диоген ударил отца, когда сын побожился», – процитировал сэр Роже. – Вот это мудрость.

– А мой отец никогда меня не бил, – сказал сэр Ланселот. – С другой стороны, он никогда со мной и не разговаривал.

– Вашим отцом был Бан, король Бенвика.

– А вы откуда знаете?

– Весь мир знает, – сказал сэр Роже. – Я бы просил вас обдумать значения имени «Бан».

– Я их уже обдумывал, – сказал Ланселот. – Имя – в самую точку. Он был хороший человек и неплохой король, только банальный до крайности. Ему нравилось все запрещать. То нельзя, это нельзя, третье тоже нельзя. Проснешься бывало утром, а вместо чего-нибудь нужного – банан. Не самое веселое место в мире, этот Бенвик.

– Есть в нас что-то общее, – сказал сэр Роже. – Мой же отец был судья. Он высказывал суждения – великое множество суждений. Рассудительный и упертый, каких мало – на все у него имелось собственное суждение. Иногда судил, даже если его не просили. Зато был вечно занят и тем доволен.

– А это еще что? – спросил Ланселот, указывая вдаль.

– Похоже, человек, – сказал сэр Роже. – Одет в рванину и лохмотья, опирается на посох.

– Готов спорить, браконьер.

Ланселот пришпоримши лошадь.

– Эй, послушай-ка, – обратился он к человеку. – Что тебе делать в лесах короля? И не связку ли королевских кроликов замечаю я у тебя на шее?

– Ранее они были кроликами Господа нашего, – спокойно отвечал ему человек, – а скоро станут мне обедом.

– Тебе, видать, неведомо, – сказал сэр Ланселот, – что ловля кроликов в королевском лесу наказуема сорока плетьми за кролика?

– Я – Божий человек, – произнес незнакомец, – а потому земные запреты мне до фонаря.

– И как же величать тебя, дерзкий человек?

– Я Вальтер Безденежный, – ответил тот, – и я проповедую великий крестовый поход.

– И что же это будет за поход?

– Новый, – сказал Вальтер. – На врагов Господа нашего прямо тут, в Европе.

– Крестовый поход на Европу, – сказал Ланселот. – Я так понимаю, под «врагами» ты имеешь в виду тевтонцев и так далее.

– Может, имею, а может, и нет, – сказал Вальтер Безденежный. – Присядьте-ка со мной, я до вас доведу свои соображения.

Ланселот разводимши костер из веток и сучьев. Сэр Роже свежуючи кроликов.

– Я вижу это дело так, – объяснял Вальтер Безденежный. – Старый порядок мертв. Ему конец. Экстраординарное в том виде, как оно представлено вами, господа, и вашим знаменитым королем, нам уже не надобно. Настало время обыденного, бесталанного, ординарного, прямо-таки неуклюжего. Клиентура довольно велика. Все неподдельные сертифицированные человеческие существа с сердцами, душами и всем остальным. Сколь бы достойными, парни, вы ни были, вы – просто анахронизм. Знаете, что случилось, когда польская кавалерия кинулась на немецкие танки? Как же – всадников перемололи в фарш! Танк – это ведь не что иное, как выражение воли сотни рабочих, его собравших. И воля эта одержит верх!

– Хороший кроль, – сказал сэр Роже с набитым ртом.

– С укропчиком бы, – сказал Ланселот.

– А вы косулю едали?

– Не припоминаю.

– Жаркое из косули с ягодами канны, – сказал сэр Роже. – Всем блюдам блюдо.

– Полагаю, вы засыпаете его диковинными и необычными африканскими специями.

– Есть у нас свои маленькие секреты, – согласился Роже. – Например, такая штука, как муи-муи – это молотый корень муи, смешанный с мелко нарезанной древесной лягушкой, очень действенное…

– Мы всё для вас уже распланировали, каста воинов, – сказал Вальтер Безденежный. – Ваши функции в будущем станут преимущественно декоративными. Капельдинеры, регулировщики, парковщики, швейцары, лифтеры – вроде того. Вам достанутся маленькие ниши, где вы не сможете паскудничать. Не та, конечно, жизнь, какую вы ведете ныне, но в общем и целом не такая уж плохая.

– По-моему, этот парень красноват, – сказал сэр Роже.

– Ни одного не встречал, – сказал Ланселот. – Красноватый, надо же.

– В Африке красных сравнительно много, и все они говорят в точности, как этот парень.

– Я вам так скажу, – сказал Ланселот. – Я чертовски устал уже слушать про польскую кавалерию.

– У меня такое чувство, что мы попусту теряем время, – сказал сэр Роже. – Мы должны драконов убивать или что-то вроде.

– Не так часто с ними сталкиваешься, – сказал Ланселот. – И вообще очень немногие люди на свете в самом деле убили дракона. В каждом пиршественном зале обязательно отыщется десяток хвастунов, утверждающих, что они совершили этот подвиг, да и менестрели распевают о множестве подобных викторий, но всякий раз, как правило, жизни лишалась ящерица.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Какой (фр.). – Здесь и далее прим. переводчика. При переводе романа использовались цитаты из текстов Томаса Мэлори „Смерть Артура“ в переводе И. Бернштейн и Альфреда Теннисона „Королевские идиллии“ в переводе В. Лунина.

Вернуться