Элоиза Джеймс
Укрощение герцога

Глава 1
О некоторых любопытных особенностях ухаживания

Август 1817года,

Ардмор-Касл, Шотландия

– Хотела бы я быть королевой, – сказала мисс Джозефина Эссекс двум своим старшим сестрам. – Я бы просто приказала какому-нибудь достойному мужчине жениться на мне на условиях специальной лицензии.

– А если бы он отказался? – спросила Имоджин, известная под именем леди Мейтленд.

– Тогда я сняла бы его голову с плеч, – заявила Джози тоном, исполненным чувства собственного достоинства.

– Когда мужчина мало использует голову по назначению, – вступила в разговор Аннабел, графиня Ардмор, – не стоит угрожать ему такого рода казнью. Надо просто заставить его думать, что мысль о браке явилась ему самому.

Она лежала в постели Имоджин, подоткнув под себя все возможные покровы. Из-под них виднелась только взъерошенная голова с массой кудрей.

– Я как раз и нуждаюсь в таком совете, – огрызнулась Джози, со щелчком раскрывая маленькую книжицу и помещая ее поверх пухового одеяла. – Изучаю всевозможные приемы, имеющие успех на ярмарке невест, а так как вы обе замужем, то и станете моим главным источником информации.

– Я вдова, – возразила Имоджин. – И мне ничего не известно о ярмарке невест.

Она разбирала шелковые чулки и даже не подняла головы от туалетного столика.

– Нужно уметь танцевать, – заметила Аннабел. – Ты должна больше практиковаться, Джози. Еще совсем недавно ты все время наступала на ноги Мейну.

– Посоветуй что-нибудь получше, – сказала Джози. – Ты единственная из нас, кто удостоился сезона в свете. И вот вышла замуж за человека с титулом. Ты помнишь, что мой первый сезон наступит в следующем году?

Аннабел приоткрыла один глаз.

– Как можно забыть, если ты каждую минуту твердишь об этом? Господи, я такая сонная!

– Я слышала, что от брака усыхают мозги, – ободрила ее младшая сестрица. – Чтобы получить мужа, недостаточно лишь не наступать мужчине на ноги во время вальса. Я хочу понять заранее, что от меня требуется. Не могу полагаться на красоту, как сделали вы обе.

– Но ведь это нелепо, – возразила Аннабел. – Ты красива.

– Я была в Лондоне в апреле, – сказала Имоджин. – И видела множество молодых леди в такой же ситуации, как твоя, Джози. И мне кажется, что главное необходимое качество дебютантки – кокетство. Невинная игривая улыбка, – пояснила она.

– Кокетство, – пометила Джози в записной книжке.

– А также умение слушать ухажера так, будто он сам Господь Бог. Конечно, иногда это трудно совместить с бодрствованием.

– Мужчины могут быть невероятными занудами, – согласилась Аннабел. – Они склонны разглагольствовать о себе самих. Ты должна научиться переносить это, а терпение не принадлежит к твоим добродетелям, Джози.

– Пока что ты не обнаружила способности быть обворожительной в обществе дураков, – сказала Имоджин. – Но дураки частенько имеют глубокие карманы. Нередко глупость и большое состояние идут рука об руку.

Джози деловито что-то писала в записной книжке, но при этих словах подняла голову:

– Значит, мне надо жеманно улыбаться словоохотливому болвану, когда он пустится в рассуждения о себе? Невыносимая скука в этом случае окупится сторицей и поможет мне заполучить мужа?

– Я думаю, Имоджин переоценивает значение кокетства, – вмешалась Аннабел. – Например, я считаю, что перспективный жених должен предпочесть обручение в обстоятельствах, умеренно скандальных.

– В словах Аннабел есть резон. Иногда обручение может стать вопиющим фактом, – сказала Имоджин. – Но только если ты окажешься в обществе молодого человека, стбящего твоих усилий.

– Ты приложила немало сил, чтобы завоевать Дрейвена Мейтленда, – заметила Джози. – Помнишь, как он целовал тебя, после того как ты подстроила свое падение с дерева к его ногам?

На мгновение руки Имоджин замерли.

– Конечно, помню. Была весна, и яблоня стояла в цвету.

– Ты свалилась с лошади и в конце концов упала прямо в брачные сети. Похоже, твой пример идет вразрез с рекомендациями относительно невинности и кокетства, – сказала Джози. – У меня нет ни малейшего желания вести себя скандально, даже если это самый эффективный путь к браку.

– Не стоит соревноваться со мной в глупости, – согласилась Имоджин, складывая вместе два бледно-палевых чулка. – Лучше найти мужа, используя обычные средства.

Джози снова сделала пометку в записной книжке.

– Сохранять невинный вид независимо от того, насколько бесстыдной можешь быть в частной жизни. Это напоминает о том воре из джентльменов, которого постоянно упоминают в «Таймс». Он предстает прекрасным и достойным и тут же, как только подали новое блюдо, оказывается нищим и вором.

– По правде говоря, это нечто противоположное стилю Имоджин, – заметила Аннабел, и в тоне ее прозвучал намек на лукавство. – Раз Имоджин предпочитает выглядеть непристойной, то не важно, сколь добродетельна она в частной жизни. По словам Гризелды, все в Лондоне уверены, что у тебя недозволенные отношения с Мейном, а на самом деле он может не больше похвастаться твоим расположением, чем лакей.

– У каждой женщины должно быть занятие, – сказала Имоджин. – Мое состоит в том, чтобы вызывать интерес к своей особе у старых сплетниц.

Она перебросила через плечо несколько пар чулок. Они мягко скользнули сначала на кровать, а потом к ногам Аннабел.

– Ну, что касается этого, – сказала Джози задумчиво, – похоже, Аннабел, ты отстала от жизни.

– Более чем. Она просто вне времени, – подтвердила Имоджин. – Вчера вечером за ужином она флиртовала с собственным мужем. Такое поведение не просто немодно. Оно неприлично. На публике никто не должен обращать внимание на своего супруга. Впрочем, – добавила она, – как и при отсутствии свидетелей.

Аннабел усмехнулась и ничего не ответила.

– Я видела, как Ардмор целовал тебя вчера в утренней комнате, – заметила Джози. – Твой муж потерял голову, а это означает, что едва ли ты способна помочь мне.

– Я ведь не планировала это специально, – возразила Аннабел. – Помнишь, я была в отчаянии от этого брака? Единственная причина, которую я признавала в качестве смягчающего мою участь обстоятельства, – это то, что вы обе в Шотландии.

– Небольшой просчет с нашей стороны, – сказала Имоджин. – Я могла в это время быть в Лондоне и размышлять о сомнительных искушениях мужчин, заинтересованных только в собственности.

Аннабел фыркнула. Волосы Имоджин, черные и блестящие, как вороново крыло, были гладкими, если ей не приходила в голову фантазия завить их. Тогда они укладывались в безупречные колечки. Глаза у нее широко расставлены, брови – две высокие и ровные дуги. Широкий рот создан для смеха, хотя с прошлого года, когда погиб ее муж, она редко бывала веселой.

– В Лондоне немало обезумевших мужчин, способных пересчитать по пальцам твои прелести, – нетерпеливо возразила Джози. – Но, похоже, Аннабел не понимает, какие усилия ты прилагаешь, чтобы склонить Мейна к отношениям более близким, чем те, кои характерны для лакеев.

Она поднырнула под чулок, полетевший ей в голову.

– Неужели, Имоджин? – спросила Аннабел.

– Я ведь говорила тебе еще в Лондоне, что намерена завести кавалера, – ответила Имоджин резко.

– Но я думала, что ты имела в виду только поклонника, а не любовника.

– У меня сложилось впечатление, – сказала Джози, – что Имоджин потребовала, чтобы Мейн оправдал свою репутацию ловеласа. – Мрачная мина Имоджин должна была заставить Джози немедленно замолчать. – Приходится с сожалением констатировать, – продолжала Джози, по-видимому ничуть не обратившая внимания на недовольство сестры и ее свирепый взгляд, – что, судя по всему, Мейн не принял вызова и сохранил непорочность.

– Удивительно! – воскликнула Аннабел, приподнимаясь на подушках и почти пробудившись, – Я думала, добродетель ему несвойственна.

– Напротив, – сказала Джози. – Сколько Имоджин ни хлопала ресницами во время путешествия в Шотландию, он ночевал в своей спальне.

– Джози, – укорила ее Аннабел, – ты не должна говорить о спальне, не смей даже думать об этом. Твои перспективы на брак могут обернуться катастрофой, если ты станешь вести такие речи.

– Не будь гусыней, Аннабел, – возразила Джози без тени раскаяния. – Я вовсе не собираюсь копировать ее поведение. Я прекрасно знаю разницу между тем, что позволительно для вдовы и что – для незамужней девицы.

Под заинтересованным взглядом Аннабел кровь бросилась в лицо Имоджин.

– Думаю, главное не в том, какую роль ты предназначила Мейну, – сказала ей Аннабел, – а в том, на что он согласится.

– В том-то и загвоздка, – сказала Джози. – Он ухитрился сохранять незапятнанной свою репутацию всю дорогу до Шотландии.

Имоджин набросила на голову сестры нижнюю юбку, но Джози продолжала говорить так, что сквозь прозрачные кружева до сестры доносились ее слова.

– А, как я сказала, она была тут как тут и призывно хлопала ресницами, – продолжала между тем Джози. – И попыталась убедить Мейна, что без ума от его темных глаз.

Имоджин набросила на голову Джози целую охапку нижних юбок.

– Ну, ты совсем бестолковая. Нет, такая характеристика слишком лестная для тебя.

Аннабел явно была заинтригована.

– Мейн очень красив. И я вполне понимаю ее чувства.

– Нет, я…

– Но я вовсе не говорила, что она и вправду подпала под его обаяние, – возвестила Джози из-под вороха белья.

– Говорила.

– Нет.

Джози сорвала с головы белье.

– Назвать лопату – лопатой, Имоджин, – не грех. Можешь попытаться сделать графа своим любовником. Но ты никогда не смотрела на него с выражением безумной любви, как на Дрейвена. – Она повернулась к Аннабел. – Поэтому я заключаю, что Имоджин вовсе не очарована его глазами. Возможно, рукой, ногой или какой-нибудь другой… частью тела.

Аннабел посмотрела на сестру неодобрительно.

– Джози, ты хотела услышать совет насчет успеха на ярмарке невест. Я дам тебе его. Едва ли ты имеешь хоть малейшее представление о том, что такое любовник. И никогда не шути насчет мужских частей тела, которые не смеешь назвать.

– Да я все их назову без колебания, – с готовностью начала Джози, но Аннабел перебила ее:

– Хватит! Мне не требуются уроки анатомии, тем более преподанные тобой.

– Если Имоджин желает отказаться от безбрачия, я, значит, должна делать вид, что не замечаю, как она себя ведет? – плаксиво спросила Джози. – Дело в том, что Мейн собирается вступить в связь с сестрой женщины, с которой он флиртовал. Ты помнишь, как он увивался вокруг нашей старшей сестры? Репутация Мейна была погублена тотчас же, как только он протанцевал с Имоджин, если вспомнить о его поведении с Тесс в прошлом году.

– Чепуха. – Имоджин наконец вступила в перепалку. – Репутация Мейна рухнула много лет назад. Я к этому не имею никакого отношения. Это немногое, что оставалось от его доброго имени, было погублено, когда он так бессовестно принялся флиртовать с Тесс.

– Похоже, ты уязвлена, – заметила Джози. – Досадно получить отпор от человека, столь щедро расточающего внимание светским дамам.

– Мейн – праздный гуляка, и я вовсе не намерена вступать с ним в близкие отношения.

– Прекрасно, – сердечно согласилась Джози. – Я буду следовать твоему примеру и презирать всех мужчин, не подпавших под мои чары немедленно. Учитывая мои аппетиты, я вычеркнула из своего списка самых достойных джентльменов Лондона.

– Ты – любительница играть на нервах, – сказала Имоджин. – Из-за одного этого можешь остаться незамужней.

– Не вернуться ли нам к столь интересному началу разговора? – спросила Джози. – Как добиться предложения руки и сердца, учитывая, что бальный сезон на носу?

Аннабел покачала головой:

– Никто из нас, Джози, не выходил замуж обычным манером. Тесс вышла за Фелтона только после того, как за ней поухаживал Мейн, я за Эвана, потому что пришлось, после того как разразился скандал.

– Я убежала с Дрейвеном без благословения, а не выбрала его в мужья, как положено, – сказала Имоджин. – И Бог свидетель – из этого не вышло ничего путного.

– Вышло бы, если бы Дрейвен был жив, – заметила Аннабел. – Едва ли можно объяснить его смерть тем фактом, что вы с ним сбежали.

– Все это очень прискорбно, – пробормотала Джози. А что делать мне? Как найти мужа?

– Я буду поблизости. – Имоджин постаралась ее утешить. – И Гризелда уже согласилась быть твоей дуэньей. Тебе ведь известно, что она знает все о светском обществе.

– Она говорила мне, что ее брак устроил отец, – сказала Джози с беспомощным видом, что было для нее необычно. – А у нас нет отца.

– У нас есть Рейф, – утешила Аннабел.

Имоджин пожала плечами:

– Когда он трезв.

– Ты сердишься на него, потому что он не одобряет твоего увлечения Мейном, – укорила Джози.

– Рейф, кажется, не понимает, что мой брак освободил его от необходимости опекать меня.

– Но ты была замужем всего несколько недель, – нежно посетовала Аннабел. – Я понимаю, почему Рейф все еще чувствует себя ответственным за твое благополучие.

– Я согласилась вернуться в его дом. Разве нет? Я собиралась устроить свой собственный, но вместо этого живу с Рейфом и терплю общество Гризелды, которая меня всюду сопровождает. Я вдова. Зачем мне дуэнья?

– Кажется, я не вписываюсь в эту прелестную идиллическую картину, – пожаловалась Джози. – И раз уж так, то не позволишь ли ты мне, Аннабел, остаться на зиму с тобой? Похоже, танцы – это единственное практически важное искусство, в котором мне надо усовершенствоваться до весны, и я не сомневаюсь, что в Шотландии можно найти хорошего учителя. Мне претит мысль о возвращении на юг.

– Зима не за горами, – заметила Имоджин.

– Я буду рада, если ты со мной останешься, Джози, – сказала Аннабел.

– Ты не станешь возражать, если я все-таки уеду? – спросила Имоджин. – Очень сомневаюсь, что и Гризелде улыбается мысль остаться на зиму в горах.

Аннабел снова угнездилась среди своих подушек и одеял.

– Конечно, не стану. Я ведь замужем. В ее глазах промелькнула тень улыбки.

– Я подумала, что ты, возможно, волнуешься из-за младенца, – предположила Имоджин.

Джози широко раскрыла глаза, а Аннабел села и выпрямилась.

– Как ты узнала?

Имоджин рассмеялась:

– Ради всего святого, Аннабел, ты ведь по два дня почти не встаешь с постели. Мы здесь с конца мая, а теперь август. И все это время ты жалуешься на несправедливость женской участи. А, по правде говоря, мне кажется, тебя вполне устраивает судьба женщины.

– О да, – ответила Аннабел, и в глазах ее снова появилась тень улыбки.

– Младенец! – воскликнула Джози. – И когда он появится?

– Ну, еще масса времени, – сказала Аннабел. – Вероятно, в январе или феврале.

– Я могу не возвращаться в Англию до начала сезона, а это будет в конце марта!

– Я очень рада твоему обществу, – призналась Аннабел.

– Уверена, что не хочешь, чтобы и я тоже осталась? – спросила Имоджин, хотя ее и не привлекала перспектива задержаться в Шотландии. И дело было не в ее горечи.

Но тотчас же потребность быть честной заставила ее признаться себе, что горечь все-таки была. Две ее сестры были замужем и счастливы. А теперь Аннабел ждала ребенка. Воспоминания о двухнедельном браке с Дрейвеном едва ли могли служить утешением.

– Я была бы рада, если бы ты осталась, – сказала Аннабел, протягивая руку Имоджин. – Но, думаю, тебе лучше вернуться в Лондон и сводить мужчин с ума поведением легкомысленной вдовушки, хотя ты вовсе не такая.

– Сезон окончен, – возразила Имоджин. – Мы с Гризелдой не поедем в Лондон, останемся с Рейфом в деревне.

– А Мейн? – спросила Аннабел.

Имоджин покачала головой:

– Это преходящее увлечение. К счастью, он достаточно умен и заметил это раньше меня.

Аннабел сжала ее руку.

– Может, зимой ты составишь список достойных кандидатов на брак, – предположила Джози, – Не хочу расточать улыбки человеку, лишенному необходимых предпосылок. В доме Рейфа бывает столько людей, что ты, конечно, узнаешь все сплетни.

– И о каких предпосылках речь? – спросила Имоджин, забавляясь.

– Я составила список на основании прочтения всех любовных романов, изданных «Минерва пресс» и изученных мною, – сообщила Джози, проконсультировавшись со своей записной книжкой. – Разумеется, необходимо имение. Хорошо бы, чтобы к нему прилагался титул. Кандидат в мужья не должен быть слишком пылким читателем. Если, конечно, он не без ума от романов. И я не хочу, чтобы он был излишне модным.

– У тебя нет никаких условий относительно его физических статей? – спросила Аннабел.

Джози пожала плечами:

– Я предпочла бы, чтобы мой муж был выше меня ростом. А так как я довольно маленькая, то тут я не усматриваю трудностей. – Она нахмурилась: – Почему вы обе смеетесь? В моих требованиях нет ничего нелепого. И, похоже, мой список мало отличается от твоего, Имоджин.

– Моего чего?

– Твоего списка, – уточнила Джози. – У каждой женщины есть такой список, даже если она держит его только в уме.

– У меня такого нет. – Имоджин поджала губы.

– Прошел почти год с тех пор, как умер Дрейвен. – Джози, как обычно, вторгалась в область, куда не осмелился бы вступить никто, кроме нее. – Тебе все равно придется задуматься о новом браке. Ты ведь не захочешь отцвести, сморщиться и превратиться всего лишь в тетушку детей Аннабел.

– Джози! – застонала Аннабел.

Имоджин разразилась смехом.

– Вот это то, что я называю хладнокровным отношением к браку.

– Наши с тобой списки одинаковы, – заявила Джози. – Ты просто еще не уяснила своих требований, а я это сделала.

– Ну и скажи мне снова, какие качества я ищу в муже?

– Во-первых, имение. Если возможно, титул. Ум, но не такой, чтобы он причинял неудобства. То же касается и приверженности моде. Мало кому понравится быть замужем за мужчиной, более модным, чем ты сама.

– Думаю, ты чуть-чуть требовательнее меня, – сказала Имоджин. – Наш опекун, кстати, вполне соответствует твоим запросам. У Рейфа есть имение, титул, вполне приличный рост, он совершенно не интересуется модой, обладает интеллектом в разумных пределах. Ну, разве что слегка разбавленным уксусом.

– Ты права, – согласилась Джози. – Но я добавлю еще ограничения в возрасте. – Она села, держа на весу пуховое одеяло. – Не ограничиться ли мне джентльменами до тридцати лет, а лучше до двадцати пяти?

– Но для меня важное препятствие то, что Рейф – пьяница, – сказала Имоджин. – И в твоем списке нет очень важного для мужа качества.

– Постоянства? – спросила Джози. – В Рейфе это есть. Кстати, он весьма привлекателен, но для меня чересчур стар.

Внезапно Имоджин заметила, что и Аннабел, и Джози внимательно наблюдают за ней.

– Он староват для меня и слишком много пьет, – быстро нашлась Имоджин.

– Но тебе же больше двадцати одного года, – заметила Джози со своей обычной сокрушительной прямотой. – И ты уже вдова.

– Рейф тебе не может подойти, дорогая, – сказала Аннабел, беря Имоджин за руку. – Но кое-кто окажется вполне подходящим.

Губы Имоджин тронула неуверенная улыбка.

– По правде говоря, – сказала она, – я из тех редких людей, которые могут полюбить всего раз в жизни, Аннабел.

– Если бы мы могли рассчитать момент, когда влюбимся, с такой же легкостью, с какой я составила этот список, – сказала Джози, – мир был бы гораздо более приятным местом. Я смогу влюбиться, только если мужчина поклянется мне в вечной неувядаемой любви.

– В таком случае удачи тебе, – пожелала Имоджин с каким-то неподобающим отзвуком безутешности в голосе.

Аннабел сжала ее руку.

Глава 2
О беседе, не предназначенной для чужих ушей и состоявшейся тремя месяцами раньше

Май 1817года,

Холбрук-Корт, резиденция герцога Холбрука

Перед ним маячили нос и подбородок, но он не видел талии. Зато определенно мог рассмотреть глаза.

Даже для человека, проводившего больше времени перед зеркалом на Варфоломеевской ярмарке[1], чем перед собственным в своей спальне, Рейф узнал эти глаза. Сильно затененные под прямыми бровями. Такие глаза были у него. И у его отца.

Будто одно из волшебных ярмарочных зеркал ожило, и теперь перед ним стоял тот, кто в них отражался. Например, на Варфоломеевской ярмарке человек, располагающий двухпенсовой монетой, мог увидеть существо с двумя головами или трехногого цыпленка. А при наличии второго двухпенсовика – поглядеть на себя со стороны в комнате иллюзий, где диковинное зеркало показывало человека с пузом, похожим на рождественский пудинг. Рейфу это, пожалуй, не очень-то нравилось. Даже когда он выпрямлялся и принимал достойную позу, подобающую герцогу Холбруку, это не меняло дела.

Граф Мейн потешался над бесплодными усилиями Рейфа. Он любовался своей отточенной элегантностью в зеркале, делавшем его похожим на гибкую, как ива, нимфу.

– Попробуй-ка это, – говорил он. – Оно тебе больше понравится.

Втайне Рейф попробовал. Его отражение в узком зеркале не обнаруживало дородного стана. Он увидел человека напряженного и подтянутого, будто никогда и не встречавшего рассвета с полным брюхом и головной болью.

А теперь случилось так, как если бы это второе зеркало ожило, и отразившийся в нем человек стоял перед ним.

– Вы родились в 1781 году? – спросил он, пытаясь собраться с мыслями.

– Мне тридцать шесть, и я родился, как я всегда считал, почти в то же время, что и вы, – между нами разница в возрасте всего в несколько дней. – Наступила очень краткая пауза, потом человек добавил: – Ваша светлость.

– Могу я предложить вам виски? – спросил Рейф.

– Не в этот час.

Рейф прошел к низкому буфету и наполнил стакан. Так он чувствовал себя увереннее, и потому задать следующий вопрос оказалось легче.

– Так вы явились в этот мир за несколько дней до меня или несколько дней спустя?

Он не обернулся к собеседнику, а продолжал смотреть в одно из сводчатых окон библиотеки. Он иногда останавливался перед ними. Теперь эти маленькие елизаветинские оконца, мерцающие, как алмазы, обрамляли довольно большой кусок расстилавшегося перед домом газона.

За его спиной послышался насмешливый голос мистера Спенсера:

– Я всюду гонялся за вами, ваша светлость, но, уверяю вас, у меня нет намерения посягнуть на ваши владения, даже если бы такое было возможно.

Рейф обернулся.

– Я хотел выяснить, в каком порядке мы с вами родились, только из любопытства. – В глазах его сводного брата появился сардонический блеск. – Имя, данное мне при крещении, – Рейф, – сказал он отрывисто. – Я не люблю, когда меня называют «ваша светлость». – Потом добавил, будто эти два факта естественно следовали друг за другом: – У меня был брат Питер, но он умер несколько лет назад.

– У меня создалось впечатление, что ваше имя Рейфл, – сказал гость.

Пока Рейф стоял к нему спиной, тот непринужденно сел. Будто они были равными и он каждый божий день представлялся одному или парочке братьев.

– Это верно, – ответил Рейф. – А ваше имя?

– Нас красили одной кистью, – туманно пояснил мистер Спенсер.

Рейф заморгал, как деревенский слабоумный.

– Что?

– Гейбриел.

– Рафаил и Гавриил, – прокомментировал Рейф. – Черти и весь ад! Я и понятия не имел.

Внезапно серьезное лицо брата озарила усмешка.

– Неужто тот факт, что вас назвали в честь архангела, подвигает вас на богохульство?

И в его усмешке Рейф усмотрел несходство между своим и его лицом. В улыбке Гейбриела Спенсера была очаровательная серьезность, чего не бывало ни в облике, ни в характере Рейфа.

– О чем только думал наш отец? – вопросил Рейф. И тотчас же заметил по выражению, молниеносно мелькнувшему в глазах брата, что тот отлично знал, какие мысли бродили в голове старого герцога.

– Следующее, что вы мне скажете, – это то, что Холбрук качал вас на коленях, – сказал Рейф обреченно.

– Только пока мне не исполнилось восемь, – ответил мистер Спенсер и добавил тоном, в котором звучали осмотрительность и осторожность: – Ваша светлость.

– Черти и весь ад! – повторил Рейф. – И не называйте меня вашей светлостью. Я никогда не принимал этого титула. – После короткой паузы он продолжал: – Мы с братом видели отца не чаще раза в два года. Этого было вполне достаточно для того, чтобы отец мог заметить, как быстро мы приближаемся к совершеннолетию. И похоже, он находил, что мы взрослеем недостаточно быстро.

Он ненавидел сочувствие. Готов был принимать его только от Питера, и, как ни странно, его ничуть не задело участие в глазах новообретенного брата.

– Вас не смутит, если я стану называть вас Гейбриелом? – спросил Рейф, цедя свое виски мелкими глотками.

– Лучше Гейбом.

– И сколько же вас еще? – спросил Рейф, внезапно осознав, что вся округа может быть заселена его родичами. – Есть у меня сестра?

– К сожалению, все архангелы были мужского пола.

– Но ведь есть еще апокрифические Евангелия.

– Я единственный ребенок у матери. Что же касается апокрифических Евангелий, то они ненадежны. Ваш отец не стал бы давать своему ребенку имя Уриэль, хотя в «Книге Инока» оно есть.

– Он ведь и ваш отец тоже, – заметил Рейф и добавил: – Похоже, вы замечательно разбираетесь в библейских тонкостях.

– Я ученый, – ответил Гейб с едва заметной улыбкой. – А что касается Священного Писания, то я знаток Ветхого Завета.

У Рейфа закружилась голова. Только что ему стало известно, что ему дали имя в честь архангела, а теперь, похоже, у него появился брат-книжник. Знаток Библии.

– Черт меня возьми, – сказал он. – Отец направил вас по этой стезе именно потому, что дал вам такое имя?

– Но ведь у него была причина и вас направить но этой же стезе, однако он не сделал вас священником. Нет. Однако отец оплачивал мое обучение в Кембридже. И я все еще там, в Эмманьюэл-колледже.

– Наверное, чертовски трудно сдать там экзамены? – посочувствовал Рейф.

Сам он учился в Оксфорде, и хотя ему это далось довольно легко, всем было известно, что Кембридж кишмя кишит блестящими учеными.

– Мне удалось с этим справиться, – серьезно ответил его брат. – Я профессор богословия.

Рейф смотрел, молча моргая. На затылке Гейбриела волосы стояли дыбом, как, вероятно, и на его, Рейфа.

– В Оксфорде всего двадцать четыре профессора на весь университет.

– Думаю, у меня не было такого бремени, как титул и право рождения, – задумчиво сказал его брат. – Например, я вижу, что такой дом, как этот, мог бы оказаться сильнейшей помехой карьере.

Помехой? Это было гнездо Холбруков с… 1300 года… И назвать его помехой?

Но Рейф чувствовал, что должен задать еще один вопрос.

– У моего отца были еще дети, о которых вам известно?

Губы его были поджаты, даже когда он произнес этот вопрос вслух.

Он никогда не любил отца. Он его едва знал. Но всегда считал уважаемым человеком, дорожащим своей репутацией, если не сыновьями.

Гейб смотрел на него без гнева из-под этих черных бровей, точной копии его собственных.

– Ваш отец и моя мать были преданы друг другу. – Рейф сел, не будучи в состоянии представить, что его отец мог быть предан кому-нибудь. – Не думаю, – добавил Гейб, – что вам стоит беспокоиться об алчных братьях и сестрах, которые вдруг выпрыгнут неизвестно откуда.

– Ах, – сказал Рейф, – конечно…

Только дурак мог бы сказать о его матери, что она была предана отцу. Они так редко виделись… Если один из его родителей бывал в Лондоне, то другой непременно жил в это время в деревне.

Повисло молчание. «Мы похожи, как две горошины из одного стручка», – думал Рейф. Гейб, с его крупным телом, хотя и без излишней полноты в стане, с его темными непокорными волосами и большими ногами, с этим четко очерченным ртом и ямочкой на подбородке, с квадратной челюстью, был точно таким, как он. Все в нем было знакомо. Даже то, как Гейб постукивал средним пальцем по подлокотнику кресла, было привычкой Рейфа, когда разговор принимал неприятный для него оборот.

– Возможно, это звучит неправдоподобно, но моя мать очень сожалела о смерти вашего брата, когда услышала о ней. Она считала его замечательным человеком и очень похожим на своего отца.

Рейф быстро взглянул на собеседника:

– Она его знала?

– Да. Я тоже с ним встречался. Когда было оглашено завещание вашего отца, в нем содержалось распоряжение, касавшееся матери и меня.

– Но ведь я присутствовал при чтении завещания! – Рейф почувствовал себя так, будто скачет на жалкой кляче в надежде нагнать табун кровных лошадей. – Я не мог не заметить особого распоряжения.

Гейб пожал плечами:

– Эта его часть не подлежала оглашению. Думаю, что поверенный информировал о ней вашего брата в частном порядке.

– Он был и вашим братом, – поправил Рейф. – К тому же Питер разыскал вас.

Конечно, это сделал Питер. Он хотел убедиться в том, что любовница отца ни в чем не нуждается и хорошо обеспечена. Его – нет, их – старший брат был воплощением джентльмена.

– Его светлость пил чай с моей матерью. И она была очарована им.

Рейф отставил свой напиток.

– Почему вы так медлили, прежде чем сообщить о своем существовании? Питер умер четыре года назад.

Вместо ответа Гейб как-то странно посмотрел на него.

– Вы не похожи на брата.

– Но ведь выходит, что у меня два брата, – сказал Рейф резче, чем собирался.

Гейб не обратил на это внимания.

– Думаю, ваш брат Питер не стал бы просить незаконнорожденного брата называть его по имени. Это было бы так же невозможно, как если бы он прошелся пешком по воде.

Рейф пожал плечами:

– Похоже, что об этом вам известно больше, чем мне.

Через минуту Гейб сказал:

– Я не видел смысла в том, чтобы сообщать вам о моем существовании. Ваш отец был более чем щедр ко мне.

– Если я могу оказать вам какую-нибудь помощь, – уверил его Рейф, – вам следует не колеблясь сказать об этом. Вы мой брат, хотя все время и называете нашего отца моим.

– Не хотите ли подтверждения моего происхождения с помощью вашего поверенного?

Губы Гейба изогнулись таким образом, что в этой гримасе Рейф с трепетом узнал выражение, характерное для его брата Питера. В этом новом брате смешались черты их обоих – его и Питера.

– В этом нет необходимости, – ответил Рейф, достойно встретив взгляд брата. – Мне только жаль, что Питер не счел нужным сообщить мне о вас раньше.

Конечно, Питеру это и в голову не пришло. Его дражайший братец представлял мир как лабиринт отдаленных друг от друга ячеек, и незаконнорожденным братьям не было места там, где обитали законные.

И тут настала очередь Гейба вскочить с места и выглянуть в окно. Его напряжение выдало только то, что он держал плечи несколько скованно.

– Я прошу о самой малости, – сказал он наконец.

– Просите о чем угодно, – сказал Рейф, гадая, сколько фунтов ему придется выложить назавтра без поездки в Лондон.

– Мне надо, чтобы вы поставили пьесу.

– Что?

– Пьесу, – повторил Гейб. – В театре Холбрук-Корта.

Он обернулся и посмотрел на Рейфа. Теперь его прямые брови были сдвинуты и выглядел он как разъяренный бык.

Но Рейф не смог сдержать улыбки. Да и как ответить на столь абсурдную просьбу?

– Ради всего святого! Не говорите мне, что вы, доктор богословия, преподающий в Кембридже, питаете честолюбивый замысел потоптаться на подмостках.

Он почувствовал неудержимое желание рассмеяться.

– Нет! – сказал Гейб.

Вид у него был такой, будто эта мысль вызвала у него отвращение.

– Черт возьми! Это бы несказанно улучшило мою репутацию, – задумчиво сказал Рейф. – Подумайте только: брат герцога Холбрука – фаворит дам, выступающий на сцене в «Ромео и Джульетте».

– Для такой роли я слишком стар. К тому же незаконнорожденный брат едва ли может быть сочтен лестным приобретением для семьи.

– Мне наплевать на ваш статус. Это вам еще предстоит запомнить. Я не Питер. А как насчет «Антония и Клеопатры»? Ведь Антонию было за сорок, да?

– Для этой роли я слишком молод. Но ближе к делу. Я вовсе не хочу играть в театре.

– Так для чего же вам нужен театр?

Внезапно Рейф вспомнил о давно забытом стакане с виски и сделал глоток.

– Как вы можете пить эту отраву в девять часов утра? – спросил Гейб, снова сдвигая брови.

– Это вовсе не отрава, а прекрасное шотландское виски. Процесс его изготовления отработан веками, – сказал Рейф, с нежностью оглядывая стакан. – Оно из абердинских винокурен, и в Англии его не сыщешь. Мне пришлось отправить человека в Абердины, чтобы он привез мне его немного. У него вкус… – Рейф умолк и принялся перекатывать золотистую жидкость на языке. – У него вкус горелого меда, и он ласкает ваш рот, как девка.

Последовал неодобрительный взгляд, тоже из арсенала Питера. Точно так старший брат Рейфа показывал свое герцогское недовольство.

– Ведь не каждый день обретаешь брата, – ухмыльнулся Рейф. – Вы будете ежедневно мне напоминать, как бы я выглядел, если бы был стройнее, жизнерадостнее и вообще лучше.

Он опрокинул в рот остатки напитка и со звоном поставил стакан. Когда за ним наблюдали эти прищуренные глаза, вкус напитка был уже не тем.

– Мне надо, чтобы вы поставили любительский спектакль, – сказал Гейб. – И чтобы в нем играли и профессиональные актеры, и любители. Теперь это в моде.

– Я…

– Вам надо открыть театр, – продолжал Гейб. – Насколько мне известно, помещение не используется с 1800 года, когда там ставили «Гамлета». Если, конечно, вы там не играете домашние спектакли. – Рейф покачал головой. – Очень много молодых дворян захвачено идеей любительского театра. И не будучи энтузиастом драматического искусства, вы могли бы привлечь одного из них, чтобы поставить спектакль.

– Да я и в театре-то не был с год, – возразил Рейф. – А возможно, все три или четыре года.

Его брат помрачнел.

– В таком случае вам надо кого-нибудь найти.

Его взгляд под этими прямыми бровями был очень властным и убедительным. У Рейфа возникло ощущение, что вот сейчас он вскочит со стула и начнет расчленять отдельное издание «Короля Лира» соответственно числу персонажей и ролей.

– Но почему?

– Потому что, если у вас нет готовой труппы, нам нужен кто-нибудь, способный ее создать.

– Но зачем мне ставить пьесу? И почему здесь? Я готов поддержать ваше начинание в Лондоне и согласен заранее с вашим выбором. Какой смысл в том, чтобы поставить спектакль здесь?

Гейб молчал.

– Я жду объяснений, – сказал Рейф, вставая и пересекая комнату, чтобы налить себе еще виски. Похоже, нынешний день не станет продуктивным, а потому можно превратить его в праздник.

Возле его плеча возник Гейб.

– Одного стакана вполне достаточно, чтобы отпраздновать знакомство с единокровным братом.

Рейф поставил графин на место, так и не наполнив стакана.

– Как быстро забываются радости семейной жизни, – заметил он. – А теперь, может, объясните, что все это значит? Что это за дело с постановкой пьесы?

– У меня есть дочь, – сказал Гейб отрывисто.

– Что?

– Незаконнорожденная, – пояснил тот. – Яблоко от яблони недалеко падает.

Эти слова он произнес без улыбки. Точнее, просто растянул губы.

– У меня, значит, есть племянница, – сказал Рейф самому себе, сознавая, что глупо ухмыляется. – Она очень хорошая актриса?

– Упаси Боже! Нет! – воскликнул Гейб. – Ей всего два месяца.

Рейф получал удовольствие от этого разговора. Он облокотился о низкий буфет и скрестил руки на груди. Точно такое же удовлетворение он испытывал в тех редких случаях, когда Питер проявлял чувства, несовместимые с герцогским достоинством.

– А я-то вообразил, что обрел респектабельного брата-теолога. Не стоит ли мне проверить ваши ноги на предмет выявления раздвоенного копыта?

– Мать моей дочери – актриса.

Значит, не леди. Рейф протрезвел и попытался облечь вопрос в деликатную форму, но тем не менее он произвел на него впечатление удара тупым холодным оружием.

– Считается, что брак приближает смерть, но иногда ведь его можно счесть приемлемым? Нет?

– Она мне отказала. Несколько раз.

– Это странно, – заметил Рейф.

Его опыт говорил, что женщины нередко используют беременность как таран, пробивающий в упорстве партнера брешь, делающую брак доступным. И это относилось ко всем женщинам, независимо от того, были они леди или нет.

– Лоретта считает, что муж будет помехой в ее карьере актрисы, – сказал Гейб, и губы его сжались, образовав прямую линию.

– Она позволяет вам согревать ее в постели, но не желает надевать кольцо? Может быть, она совершенно и неизлечимо безумна?

– Не безумна, а молода.

– Насколько молода?

Губы Гейба сжались еще сильнее.

– Я считал, что ей по крайней мере двадцать три, но оказывается, всего девятнадцать.

– И какого черта вы это делаете? Чтобы вырвать ее из-под опеки родителя?

– Вовсе нет. Ее отцом был богатый горожанин, оставивший ей состояние. Ее вырастила тетка, но, когда Лоретте исполнилось восемнадцать и она получила право распоряжаться своими деньгами, она поселилась отдельно.

– В Кембридже?

– В Лондоне. У нее страсть к сценическому искусству.

Похоже, его брат пал жертвой дамы без моральных устоев и не склонной заводить семью. Он попытался облечь следующий вопрос в деликатную форму.

– Вы вполне уверены в том, что ребенок…

– Дочь моя и живет со мной. – Гейб повернулся лицом к Рейфу. – У Лоретты не больше желания быть матерью, чем женой. К сожалению, я несу ответственность за то, что она потеряла место в королевском театре «Ковент-Гарден». И главная роль в любительском спектакле, возможно, смогла бы обеспечить ей постоянное место в одном из лондонских театров.

– И тут на сцену выступаю я, – сказал Рейф усмехаясь.

Но, похоже, Гейбу это не показалось забавным.

– Если меня и назвали в честь архангела, это вовсе не значит, что я не смог бы сбить на землю Рафаила одним ударом.

Рейф громко рассмеялся. Никто никогда не выражал желания дать ему оплеуху, с тех пор как умер Питер. Но Питер выглядел точно так, когда собирался нанести ему сокрушительный удар. И то, что новоявленный брат, с которым он познакомился не более двадцати минут назад, был способен настолько выйти из себя при таком кратком знакомстве, вызвало у Рейфа улыбку.

– Мы можем привести театр в порядок за месяц или два.

Лицо Гейба оставалось мрачным.

– Я никогда бы не обратился к вам, если бы не этот случай, – сказал он с яростью.

Он стоял посреди комнаты с потемневшими от гнева глазами и столь красивый, что его вполне можно было бы принять за архангела. И тело его было напряжено от ярости.

Но Рейф не мог заставить себя перестать улыбаться.

– Помнится, экономка жаловалась на то, что дождь льется на сцену сквозь дырявую крышу. Да и пол надо заменить.

– Мне жаль причинять вам неудобства.

Глаза его были ледяными и выражали неприязнь, если не отвращение. Кем бы ни была мать Гейба (а, вероятно, она была женщиной в полном смысле слова, если сумела внушить такую привязанность покойному герцогу Холбруку), она вырастила джентльмена.

У Гейба было страдальческое выражение лица, как у всякого английского джентльмена, оказавшегося в неловком положении.

– Вам надо перевезти младенца сюда, – сказал Рейф. – Хотите верьте, хотите нет, но, если вы и моя племянница не будете здесь жить, я не смогу приказать ремонтировать театр.

– У меня середина пасхального семестра.

– Не убеждайте меня, что не сможете договориться со студентами, – фыркнул Рейф. – Оксфорд мало чем отличается от Кембриджа, а, насколько я помню по годам, проведенным там, за все время обучения я встретил всего одного настоящего профессора.

– Зачем мы вам нужны здесь?

– Вы мой брат, – ответил Рейф улыбаясь. – Мой брат и его дочь будут жить в Холбрук-Корте.

– Ваш незаконнорожденный брат и его незаконнорожденный ребенок, – мрачно уточнил Гейб. – И я не стану жить здесь. У меня отличный дом в Кембридже.

– Неужели я произвожу такое впечатление, будто мне есть дело до вашего прекрасного дома или моей репутации?

В углах рта Гейба зазмеилась улыбка.

– Нет. Но мне бы не хотелось отлучить дочь от ее кормилицы, а у этой женщины семья, дети и дом в Кембридже.

– Как зовут мою племянницу? Нет, не говорите мне… – Но он уже догадался по выражению глаз брата. – Нет, не может быть!

– Я не мог поступить иначе, – сказал Гейб и теперь тоже рассмеялся.

– Бедное дитя, – сказал Рейф с похоронным видом. – У нее сумасшедший папаша. Но ей повезло, что у нее есть я, способный уравновесить это тлетворное влияние.

Гейб недоумевающе раскрыл глаза.

– Бедная невинная крошка, – повторил Рейф. – Ведь ее назвали Мэри! Да? – И в ответ на кивок Гейба воскликнул: – Божественно! Нет, это просто божественно!

Глава 3
Об уроках в области искусства быть вдовой

14 сентября 1817 года,

по пути из Шотландии

Бывают люди, способные путешествовать с приятностью. Они воспринимают долгий вояж бодро, не теряя твердости духа, и спокойно взирают из окна на бескрайние мили. Но Имоджин была не из таких. Сидение в карете оставляло слишком много досуга для размышлений, а раздумья навевали мрачные мысли. Должна ли она снова выйти замуж? Она столько лет мечтала о Дрейвене, что теперь чувствовала себя более неприкаянной, чем любая другая женщина, овдовевшая после двух недель брака.

Брак, длившийся всего две недели! Но ему предшествовало пять лет обожания. Сотни раз она чертила имя «леди Имоджин Мейтленд» на обрывках писчей бумаги и тысячи раз уверяла сестер, что выйдет замуж за Дрейвена… когда-нибудь.

Она мечтала связать свою жизнь с Дрейвеном Мейтлендом и все планы связывала с ним. А теперь его не стало, и у нее возникло ощущение, что и она, Имоджин, тоже перестала существовать.

Выйти замуж? За кого? И зачем? Прошел год, с тех пор как умер Дрейвен, и только теперь встал этот вопрос, не сопровождаемый жгучей печалью, в которой она пребывала последние двенадцать месяцев.

Но ее тревожные мысли ни в какое сравнение не шли с состоянием ее покровительницы и спутницы леди Гризелды Уиллоби.

Гризелда села в карету, отбывающую из Шотландии, упрятав тугие локоны под прелестный чепчик. И была вся накрахмаленная, полненькая и очаровательная. Сейчас, две недели спустя, она бледнела при виде любой кареты, значительно похудела, да и шарма у нее поубавилось.

– Не понимаю, что с твоим желудком, – сказала Имоджин, позвонив в колокольчик, чтобы карету остановили. И это было уже во второй раз за утро.

– У меня всегда такие неприятности в пути, – сказала Гризелда.

Она откинулась на спинку сиденья, и лицо ее приняло нежно-зеленый оттенок – цвет весенних, только-только распускающихся листьев.

– Сколько еще осталось тащиться по этой треклятой дороге?

– Еще один день. – Имоджин укутала ее колени пледом.

– Посмотри на меня, – простонала Гризелда. – Я потеряла человеческий облик.

– Ну… – Имоджин помедлила в нерешительности, – многие находят, что стройная фигура как нельзя лучше подходит для нынешней моды.

– Все это не более чем женские бредни, – со стоном пробормотала Гризелда. – Мужчинам всегда нравятся формы. Иногда я пытаюсь немного похудеть, но не в таких обстоятельствах и не так быстро!

– Но, Гризелда, – сказала Имоджин, стараясь выразиться как можно деликатнее, – разве тебя интересует, что думают мужчины?

– Пока что с меня еще не сняли мерку для гроба, – простонала Гризелда, не открывая глаз.

По подсчетам Имоджин, ее спутнице было около тридцати лет – конечно, не слишком молодая, но и совсем не старая, чтобы выйти замуж снова.

– Но ведь ты не проявляла до сих пор никакого интереса к браку. Твой муж умер уже так давно…

– Больше десяти лет назад, – ответила Гризелда. – И я как раз подумываю о замужестве.

– У тебя есть кто-то на примете? – спросила Имоджин.

– Нет.

Гризелда сидела нахохлившись в углу кареты и походила на несчастного воробушка с перебитым крылом.

– Я подумаю об этом всерьез, когда начнется сезон.

Имоджин некоторое время размышляла о восторгах брачной жизни. Конечно, она была замужем всего две недели…

– Сколько времени ты была замужем? – спросила она.

– Год. Была у меня маленькая собачка, когда ты впервые приехала из Шотландии?

Имоджин подумала о днях, когда еще не была замужем за Дрейвеном. Тогда она, Тесс, Аннабел и Джози приехали в дом Рейфа со скромным багажом – всего по нескольку платьев у каждой.

– Нет, – ответила она, – у тебя не было собачки. Я бы помнила.

Гризелда вошла в гостиную Рейфа в одном из самых изысканных платьев, какое только доводилось видеть Имоджин. В ту ночь Аннабел мечтательно сказала, что не может быть ничего лучшего, чем остаться богатой вдовой со всеми деньгами, которые можно тратить сколько влезет, и не делиться ими с мужем.

И вот теперь Имоджин сама богатая вдова. Но, как ни странно, такое состояние оказалось неприятным, каким бы желанным ни было прежде.

– У меня была собачка некоторое время, недолго, – сказала Гризелда. – Ее звали Майло. Это была маленькая коричневая собачонка. Но она отличалась невероятным аппетитом. – Широко раскрыв глаза, Гризелда неотрывно смотрела на Имоджин. – Не успела я оглянуться, как она уже стала доставать мне до колена. Это была славная собака, но она отчаянно хотела есть в любое время дня.

– Гм… – Имоджин размышляла, следует ли ей завести собаку. Хотя бы ради компании.

– Уиллоби, мой муж, был точно таким, как эта собака, – сказала Гризелда, снова закрывая глаза. – Оба они думали прежде всего о еде. И когда наступало время трапезы, то у них в глазах появлялся особый блеск и они начинали ерзать в предвкушении кормежки.

– О Боже! – откликнулась Имоджин.

– Единственное различие заключалось в том, что я не стала дожидаться, когда Майло умрет от обжорства, как Уиллоби. Я отдала его.

– В таком случае нам надо найти для тебя очень стройного мужа.

– И чтобы он не проявлял чрезмерного интереса к еде, – твердо добавила Гризелда.

– Почему же после стольких лет ты решила вновь выйти замуж?

– Я устала от одиночества. Роль надзирательницы при твоих сестрах очень помогла в этом смысле, раскрыла мне глаза.

Имоджин подумала о том, как влюблена ее сестра Аннабел в своего мужа. К тому же была еще Тесс, глаза которой начинали сиять при виде супруга.

– Понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала Имоджин со вздохом. – Мои сестры счастливы в браке.

– Это дает повод задуматься, – сказала Гризелда, изящно закутав шею кружевным шарфом. – Мой брак, как ты понимаешь, был совсем другого рода.

– Как и мой, – согласилась Имоджин, стараясь избавиться от неприятного ощущения, что совершила предательство.

Но в глазах Гризелды не было удивления.

– Мейтленд был очень красивым мужчиной, – спокойно констатировала она. – Но, вращаясь в обществе много лет, я поняла, что красота в мужчине – скорее недостаток. Часто она сочетается со злобой, мелочностью и высокомерием.

Имоджин открыла рот, чтобы сказать что-нибудь в защиту Дрейвена… Но промолчала. Он был надменным, злым и мелочным и скулил по поводу того, что его мать склонна сама распоряжаться своими деньгами. Но хуже всего было его безрассудство, то, что на пари он готов был вскочить на спину любой лошади и мчаться как оголтелый. Он не мог примириться с мыслью о том, что не сумеет выиграть.

– Конечно, с годами Мейтленд мог измениться и стать мягче, – предположила Гризелда.

В углах рта Имоджин промелькнула легкая улыбка.

– Или остаться прежним.

– Я считаю полезным взирать на прошлое с оптимизмом. Ты ведь мало что могла сделать, чтобы ваш брак оказался счастливым или Мейтленд остался в живых.

Имоджин сглотнула. Она была согласна с Гризелдой.

Сначала она не могла перенести боли от сознания своей вины. Позже продолжала укорять себя. А теперь пришла к выводу, что была бы не в силах удержать Дрейвена от его безумной скачки навстречу смерти. Он был как неприрученный жеребенок, а она не столь сильная личность, чтобы обуздать его.

– Я еше не готова снова вступить в брак, – сказала она неожиданно. – Большую часть жизни я мечтала выйти замуж за Дрейвена. Теперь же мне хотелось бы побыть просто Имоджин.

– Похвальное желание, – одобрила Гризелда. – Что касается меня, то я не стану снова Гризелдой, по крайней мере пока мы не выйдем из кареты и мой желудок не успокоится.

– Возможно, я тебя шокирую, – сказала Имоджин, прикусывая губу.

– Да нет, – ответила Гризелда. – Просто мне трудно проявлять чувства, когда меня тошнит. К тому же я отлично знаю, что ты намерена делать. – Имоджин изумленно подняла брови. – В прошлом году ты хотела завести небольшую интрижку по совершенно нелепой причине. Ты сердилась на мужа за то, что он умер.

– Я сердилась на себя за то, что потеряла его, – тихо ответила Имоджин.

– Теперь ты решила, что тебе следует завести роман, но уже по иным соображениям.

– Ты говоришь об этом так спокойно! Не хочешь ли ты убедить меня в греховности внебрачной связи?

– Нет. Ведь ты понимаешь, как отнесется общество, если узнает о твоих грешках. Но иногда небольшое приключение, никому не приносящее вреда, очень способствует хорошему настроению.

Имоджин широко раскрыла глаза.

– Гризелда, ты способна потворствовать грехам? Ты?

Гризелда помрачнела.

– Как я сказала, с меня еще не снимали мерку, чтобы изготовить гроб. А то, что я не собралась до сих пор вступить в брак, вовсе не означает, что я иногда не позволяю себе скромных удовольствий.

Имоджин смотрела на старшую подругу как зачарованная, потому что в свете эта женщина слыла образцом целомудрия и добродетели и одной из самых достойных вдов в Лондоне.

– А Мейн знает?

– С какой это стати я стану делиться такими вещами с братом? Поверь мне, дитя мое, очень скоро убеждаешься, что откровенничать с мужчиной не стоит. Это до добра не доведет. А уж если этот мужчина – член твоей семьи, то хуже и не придумаешь.

Имоджин задумалась.

– Я бы предпочла, – продолжала Гризелда, – чтобы твой выбор не пал на моего брата, если ты захочешь приключений… Ему пора бы жениться.

– Ты так думаешь?

Имоджин было крайне трудно представить графа Мейна, скакавшего рядом с каретой, привязанным законными узами к переднику какой-нибудь женщины.

– Более того, лучше, чтобы эти маленькие приключения были скрыты от глаз общества. Каждый, кто с интересом станет наблюдать за тобой и Мейном, вспомнит о том, какое удовольствие получил, видя твой прошлогодний флирт.

– Но ведь ничего и не было, – поспешно возразила Имоджин.

– Я знаю. Но если вас снова будут видеть вместе в будущем сезоне, то это станет притчей во языцех: всем же известно, что мой братец неспособен поддерживать отношения с женщиной более нескольких недель.

– Мейн не идет в счет, – сказала Имоджин, подумав, что он не проявлял к ней никакого интереса. Он был слишком непостоянен, легковесен и сложен, а в целом весьма неудобен. – Я думала завести дружбу с кем-нибудь, неизвестным свету.

– Блестящая мысль, – одобрила Гризелда. – Естественно, это должен быть джентльмен, но ведущий уединенную жизнь. Возможно, у Рейфа есть какой-нибудь друг в деревне, способный на короткое время заинтересовать тебя. И лучше найти кого-нибудь, совершенно не подходящего для роли супруга.

Имоджин покачала головой:

– Я удивлена, Гризелда, просто ошарашена.

– Прости, моя дорогая, но ты уже в течение нескольких лет остаешься во власти своих чувств. Это ненадежный советчик, когда речь идет о мужчинах. Я считаю полезным наблюдать за мужчинами, когда представляется такая возможность. В них есть немалое обаяние. Но ему стоит поддаваться, только если ты сумеешь играть главенствующую роль в отношениях. – Она поудобнее закуталась в плед. – Мужчины наносят урон твоему чувству собственного достоинства и нарушают покой души. Заруби себе это на носу и выбирай мужчину, не имея в виду брак.

– Я все еще не оправилась от удивления, – повторила Имоджин.

Гризелда подняла брови.

– Изумление неизбежно предшествует размышлениям, дорогая. Если у тебя есть желание с кем-нибудь близко сойтись, то ограничься одной ночью, ну… самое большее, двумя. Мы, женщины, заводя слишком близкие отношения с мужчиной, рискуем влюбиться. – Имоджин открыла было рот, но Гризелда предостерегающе подняла руку. – Я прекрасно понимаю, что ты уже пережила пароксизм любви и пострадала от нее. И это излечило тебя от желания повторить такой опыт. Но все же берегись! Будь очень осторожна!

Имоджин кивнула. Гризелда говорила о любви с таким ужасом, будто речь шла о заражении корью. И это на многое открывало глаза.

– Одна ночь, ну в крайнем случае – две, если джентльмен окажется особенно приятен. Естественно, ты должна опасаться забеременеть. На этот счет я могу дать тебе кое-какие советы.

– Мой брак не принес плодов, – печально заключила Имоджин. – Я не уверена, что мне стоит беспокоиться о детях.

– Но ведь ты была замужем всего две недели. Я пробыла замужем год, но бедный Уиллоби был слишком грузным, чтобы подходить для этой цели. Моя близкая подруга, леди Федрингтон, говорит, что ее муж также страдает подобным равнодушием. И если у тебя возникнет связь, покончи с ней побыстрее и не оставляй ни малейшего повода для сомнений, – продолжала Гризелда. – Скажи джентльмену, что хоть ты и признательна за приятно проведенное в его обществе время, но осознала свою ошибку и предпочитаешь вести целомудренный образ жизни. Если хочешь, можешь добавить какую-нибудь чепуху насчет того, что ты никогда прежде не испытывала подобного наслаждения.

Имоджин кивнула, жалея о том, что не обзавелась такой же записной книжечкой, как у Джози, чтобы делать в ней пометки.

– Случается, что вполне разумный джентльмен ведет себя совершенно неадекватно, когда ты сообщаешь ему о намерении прервать с ним связь. Я обычно говорю им, что, хотя с моей стороны нет предательства Уиллоби (ведь он умер), я решила по зрелом размышлении, что предаю самое себя. На это у них никогда не бывает достойного ответа, и мы расстаемся в самых лучших отношениях. Если бы не мой желудок, возможно, я вспомнила бы что-нибудь еще… О! Есть еще кое-что.

– Неужели эти правила известны каждой вдове? – спросила Имоджин, завороженная этим неожиданным экскурсом в личную жизнь Гризелды.

– Конечно, нет, а иначе не было бы столько глупых женщин, погубивших свое доброе имя. Самое важное – никогда не связываться со слугами. Встречаются леди, поглядывающие на лакеев. – Она впечатляюще широко раскрыла глаза. – Даже на садовников!

Имоджин и ее сестры изучили все лондонские журналы, когда еще жили в Шотландии, и были хорошо осведомлены о некоторых скандальных случаях, о том, как какая-нибудь графиня бежала во Францию в обществе одного из своих слуг.

– Вдовство может оказаться долгим и отягченным одиночеством, Имоджин. Но только если ты предпочитаешь именно такое вдовство.

Имоджин кивнула.

– Что же касается тебя, – заметила Гризелда, – то я пророчу тебе счастливое вдовство. Не позвонишь ли снова в колокольчик, моя дорогая? Боюсь, что сейчас это вопрос неотложной необходимости.

Глава 4
Выясняется, что брак – величайшее из многих зол

Вечер в Уинтёрсолл-Эстейт, графство Сомерсет

Джиллиан Питен-Адамс скучала. Если это ощущение и не было необычным, то, конечно, приятным его назвать тоже нельзя.

– Мистер Уинтерсолл, – сказала она, старательно напоминая себе, что в столь важном вопросе искренность особого значения не имеет, – я вас безмерно уважаю… Я…

– Моя мать в восторге от моей отваги, с которой я сообщил ей, что вы избранная мною супруга, – заявил мистер Уинтерсолл. – Думаю, едва ли есть смысл говорить вам, что я всегда прислушиваюсь к советам матушки. И она особенно настаивала, чтобы я заверил вас в этом. Я не из тех мужчин, кто не желает слушать советов женщины.

– Я тронута вашей… отвагой, – сказала Джиллиан, – но…

– Мисс Питен-Адамс, – перебил мистер Уинтерсолл, что было ему свойственно.

– Да?

– Мне кажется, что вы во власти заблуждения…

После этого снова наступила пауза.

Джиллиан бросила на себя взгляд в зеркало на противоположной стене комнаты. Там отразилась она вся: зеленые глаза, рыжие волосы, изящный овал лица, унаследованный от матери. Туалет ее был изысканным. Она представляла собой образец совершенной леди. Так почему же она так отличалась от всех знакомых ей юных леди?

Почему для нее было пыткой выслушивать банальности и глупости от мужчин, помпезные, высокомерно высказанные предложения этих недоделанных джентльменов, воображавших, что на них следует отвечать благодарностью, если не рабской лестью?

Отец посмеивался и утверждал, что это кара за чтение чрезмерного количества пьес. Мать выглядела обеспокоенной и говорила, что рано или поздно появится мужчина, который не окажется глупцом.

В течение нескольких лет Джиллиан ей верила. Вначале она неукоснительно посещала все балы, куда ее приглашали, ожидая, что встретит там достойного мужа.

Но эта надежда становилась все более эфемерной. И она согласилась обручиться с Дрейвеном Мейтлендом, полагая, что спасение состояния ее семьи – вполне приемлемая альтернатива одиночеству. Потом Дрейвен исчез, и это сделало ее жертвой других многочисленных предложений.

Хуже всего было, что ей вообще перестали нравиться мужчины. Она так и не встретила джентльмена, который вселил бы в нее надежду, что он иной. Она равнодушно взирала на то, как любое из этих существ рассыпало перед ней перлы своего красноречия и болтало всякую чушь, расточая глупые шутки.

С точки зрения Джиллиан, все мужчины, включая и мистера Уильяма Уинтерсолла, были примитивными, плоскими и смертельно скучными. Она хотела бы верить, что ими руководит восхищение ее прекрасными глазами или хотя бы желание находиться в ее обществе, особенно в спальне. Но, насколько она могла судить, главным козырем было ее приданое.

Мистер Уинтерсолл представлял собой блестящий образец алчности в чистом виде, способной преодолеть его равнодушие к ее особе. Наконец-то он огласил взгляды своей матери на брак и перешел на восхваление собственной персоны, представлявшее просто гениальный гимн самому себе. Джиллиан не сомневалась, что, будь она такой тупицей, чтобы принять предложенную ей руку, этот гимн стал бы ежедневным аккомпанементом их жизни, в котором ей пришлось бы принимать участие. Одна эта мысль заставила ее содрогнуться.

– Мистер Уинтерсолл, – сказала она твердо, – я не могу выйти за вас замуж.

– О, но… – сказал он и обрушил на нее длинную сентенцию, изобилующую пошлостями, конца которой не было видно.

– Я никогда не меняю решения, коли речь заходит об этом. Я имею в виду брак, – пояснила она.

Потом похлопала по месту на диване рядом с собой.

– Вы должны сказать своей маме, что хотите жениться на мисс Хейзели.

В туповатых голубых глазках появилась тревога.

– Но я не хочу жениться на ней! Я желаю обвенчаться с вами.

Он неуклюже поднялся с колен – должно быть, его немалый вес был для них тяжким испытанием – и опустился на диван рядом с ней.

– Вы не хотите вступать в брак со мной, – спокойно сказала Джиллиан. – Это ваша мать велела вам на мне жениться. Вы желаете предложить руку и сердце Леттис Хейзели. И, думаю, – она сделала небольшую паузу, – есть признаки того, что она отвечает вам взаимностью.

– О, но я не могу, я не имел в виду, я не хочу…

– Я понимаю, что отсутствие приданого считается в некоторых кругах препятствием. Но вы, мистер Уинтерсолл, не кажетесь мне столь меркантильным человеком.

Он уставился на нее.

– Если даже человек и доверяет мнению своей матери, то не следует полагаться на него во всех случаях жизни. Особенно когда речь идет о любимой женщине, – сказала Джиллиан задумчиво. – Я вижу, что вы, мистер Уинтерсолл, совсем не похожи на глупых светских молодых людей. Нет, вы производите впечатление человека прямолинейного, честного и готового любой ценой добиваться избранницы своего сердца!

Мистер Уинтерсолл захлопнул рот.

А Джиллиан поздравила себя с успехом. К счастью, условия этого диалога удалось изменить. Она смогла взять инициативу на себя.

– Скажите маме, что собираетесь жениться на Леттис, – посоветовала Джиллиан. Мистер Уинтерсолл помрачнел. – Человек, обладающий вашими достоинствами, не может допустить, чтобы жену для него выбирала мама.

– Но мама не хочет, чтобы я женился на вас, – пропыхтел мистер Уинтерсолл. – Она считает, что вы слишком зубастая и что на вас трудно надеть уздечку.

Джиллиан на мгновение оторопела, потом кивнула:

– Ваша мама права.

– И все-таки… все-таки я прошу вашей руки, – упрямо твердил мистер Уинтерсолл.

Он снова спрыгнул с дивана и прижался губами к руке Джиллиан, стараясь вовсю и продвигаясь губами по ее руке на два дюйма с каждым поцелуем.

«При таком темпе, – подумала Джиллиан, – к следующему вторнику он доберется до моего локтя». Должно быть, она просто приняла желаемое за действительность, когда решила, что мистер Уинтерсолл питает склонность к Леттис. Леттис нуждалась в муже, а мистер Уинтерсолл вполне подходил для этой цели.

Он уже добрался до края ее перчатки и теперь мог коснуться губами ее кожи. Поэтому Джиллиан отдернула руку.

– Мистер Уинтерсолл, – сказала она, стремительно поднимаясь на ноги. – Должна выразить вам свое сожаление. У меня важное свидание, и я не могу уделить вам больше времени. – Она мгновенно приняла решение. – Завтра утром мы с мамой уезжаем в гости. Видите ли, герцог Холбрук просил меня помочь ему открыть домашний театр.

Мистер Уинтерсолл слегка прищурился:

– Мама считает, что иметь свой театр – несколько рискованное дело и для юной леди неприемлемо участвовать в этом.

Джиллиан подавила улыбку.

– Ваша мама старомодна, – сказала она. – Все решительно – от леди Хардвик и до герцогини Бедфорд – теперь заняты устройством домашних театров. Да и герцогиня Холбрук вплоть до самой смерти страстно увлекалась сценой. И, судя по отзывам, в устройстве театра в Холбрук-Корте был использован как модель театр герцогини Мальборо, а, как вам, возможно, известно, он считается одним из самых элегантных в окрестностях Лондона.

До этой минуты Джиллиан думала, что не примет приглашения герцога Холбрука, но теперь с каждой секундой чувствовала, что все больше и больше заинтересована им.

– Если бы мы поженились, – заметил Уильям, – никто не осудил бы ваш интерес к любительскому театру. Никто не посмел бы усомниться в добродетели миссис Уинтерсолл.

При этих словах он горделиво выпятил грудь.

Джиллиан вспомнила уксусно-кислое добродетельное лицо его матери и не стала возражать.

Уильям вскочил на ноги с непривычным энтузиазмом и прытью.

– Вы не дали мне возможности изложить свою точку зрения!

– Нет смысла корить себя. Я…

– Конечно же, ни один театр не может быть предпочтен моему чувству к вам.

Уильям так неожиданно заключил ее в объятия, что она не успела уклониться. Его губы прижались к ее губам, и она оказалась прижатой к его телу так крепко, что почувствовала, что оно отличается такими же нежными округлостями, как ее собственное. Но он был силен.

– М-м! – промычала Джиллиан, стараясь высвободить рот.

– Мисс Питен-Адамс! – воззвал к ней Уильям, стараясь отдышаться и пыхтя, когда наконец она ухитрилась вырваться и запрокинуть голову. – Вы созданы для меня! Вы просты и прямодушны, как я!

И прежде чем она сумела отстраниться, он снова прижал ее к себе. Последовала борьба, и Джиллиан несколько раз открывала рот, чтобы закричать, что привело только к совершенно нежелательному результату – тошнотворной близости, пробудившей в ней страсть к насилию.

– Ох! – вскрикнул Уильям. Голос его усилился до такой степени, что это вошло в противоречие с его утверждением о его врожденной прямоте и скромности. – Вы… вы меня лягнули!

Джиллиан поправила корсаж платья.

– Но вы меня чуть не искалечили! – Она была так разгневана, что не могла даже ясно выражаться. – Вы наглый шут!

Глаза мистера Уинтерсолла превратились в щелочки.

– Нет причины проявлять неучтивость друг к другу.

– Если только не считать безобразием вашу атаку на меня, – огрызнулась Джиллиан. – К тому же вы показались мне грубым мужланом, как только вошли.

– Но мама заявила не только, что вас будет трудно обуздать! – прошипел Уильям. Его красное лицо стало не отличить от обивки дивана. – Она сказала, что у вас невыразительный профиль и ваш подбородок свидетельствует об отсутствии принципов. Она также выражала серьезные сомнения относительно вашего характера ввиду очевидного пристрастия к театру.

Джиллиан прищурила глаза.

– О, значит, миссис Уинтерсолл…

Он тотчас же перебил ее:

– Ваша неподобающая страсть к сцене свидетельствует о прискорбном непостоянстве. И можно только гадать о том, какие еще дурацкие пристрастия вы лелеете.

– Ну, если глупо не желать выйти замуж за человека с вашим убогим интеллектом, то я и в самом деле скудоумна!

– Я с сожалением вынужден подтвердить, мисс Питен-Адамс, что склонен согласиться со своей матушкой, – сказал Уильям.

Джиллиан сделала легчайший реверанс.

– Я буду весьма…

– Никто в нашем доме не питает иллюзий насчет того, почему лорд Мейтленд так поспешил разорвать вашу помолвку. Но я всегда бросался на защиту вашей чести, мисс Питен-Адамс. Право же, это так!

– Плохо говорить о мертвых – признак большой испорченности и дурного воспитания, – парировала Джиллиан.

Мистер Уинтерсолл оправил щедро отделанный вышивкой жилет, натянув его на живот.

– По правде говоря, я готов рукоплескать уму и дальновидности лорда Мейтленда.

Попал в яблочко!

Джиллиан избрала трусливый способ закончить этот разговор. Она бежала, изо всей силы хлопнув на прощание дверью.

Глава 5
Имоджин встречает человека, не годящегося для брака… если даже он в высшей степени подходит для других целей

Гризелда и Имоджин прибыли в Холбрук-Корт в четверг поздним вечером после ужина. Бросив на них всего один взгляд, дворецкий Рейфа Бринкли начал что-то бормотать о камине, ванне и пунше, и спустя две минуты Имоджин входила в так называемую спальню королевы.

Имоджин не надо было напоминать, что она должна чувствовать, входя в эту комнату, – острый приступ ностальгии. Это была та самая комната, где четыре сестры Эссекс ночевали, когда впервые прибыли из Шотландии. Она не спала здесь в ту ночь, когда впервые встретила Дрейвена Мейтленда на английской земле, и не из этого дома бежала. Она проскакала верхом три мили на запад, подстроила свое падение с лошади и вывихнула ногу, а потом провела ночь в доме Мейтленда еще до их бегства. Но прежде, смутно припоминала она, Имоджин уговорила Дрейвена тайком бежать с ней.

Ее теперешняя спальня выходила окнами на восток, а не на запад. Ей отсюда не были видны владения Мейтленда. Она смотрела в эту сторону из окна кареты. Желтые листья украсили ивы на границе владений Дрейвена и Рейфа. Возле самой земли видны были всплески малинового, должно быть, ягоды рябин. Теперь эти рябиновые ягоды принадлежали ей, как и ивы, и никакая фантазия, никакое притворство не могли зачеркнуть того факта, что ее молодой муж умер, а его мать вскоре последовала за ним.

Странно, но когда иссякает скорбь, вслед за ней и вместо нее приходят другие чувства. Даже мысль о доме Мейтленда вызывала у нее тоску и чувство вины. Почему ей должен принадлежать хотя бы один рябиновый куст? Она была чужой для семьи. Новый барон жил в Дорсете, потому что Мейтленд-Хаус перешел к ней, Имоджин. Но со смерти матери Дрейвена она не могла заставить себя войти в этот дом. Он был полон пугающих призраков.

Она нетерпеливо отвернулась от окна. Ее горничная Дейзи распаковала вещи и приготовила ванну, и Имоджин покорно опустилась в озерцо горячей воды, от которого поднимался пар, и попыталась думать о чем-то более веселом.

Конечно, это не помогло. Она слышала, как Дейзи разговаривает сама с собой, убирая одежду, неодобрительно цокая языком по поводу ее порчи во время путешествия.

В том доме оставалась одежда Дрейвена. Она не могла допустить, чтобы его галстуки покрывались плесенью в тишине необитаемого дома и потихоньку гнили. Ей следовало упаковать вещи леди Клэрис и раздать бедным, а ее драгоценности отправить родственницам и приказать закрыть мебель чехлами голландского полотна.

Возможно, она продаст дом.

Нередко, когда она ложилась в ванну, сам акт погружения в теплую воду вызывал у нее непроизвольный поток слез. Но случалось, что долгие дни глаза ее оставались сухи.

Ее двухнедельный брак теперь все чаще представлялся ей воспоминанием детства, одним из тех ярких видений, которые ускользают, будто сыплются сквозь пальцы, когда ты пытаешься удержать их в памяти.

Когда Имоджин вынырнула из ванны, Дейзи уже приготовила для нее ночную рубашку – крошечный клочок розового шелка, столь бледного, что цветом она напоминала внутреннюю поверхность младенческого уха. Это заставило Имоджин вспомнить, что ей следовало бы подыскать себе нового мужа. Ей уже перевалило за двадцать один год. Аннабел собиралась обзавестись младенцем, и Тесс наверняка последует ее примеру.

Она отвернулась от зеркала, отказываясь признаться себе, что ее снедает боль, столь мучившая ее после смерти Дрейвена, когда ей стало ясно, что ей не суждено обзавестись наследником. Прошло много дней, прежде чем она набралась храбрости сказать матери Дрейвена, что не ждет ребенка, и, конечно, после такого известия леди Клэрис просто усохла. После смерти Дрейвена ее покинула веселость, склонность к сплетням и болтовне. Все это иссякло. Она с легкостью отбросила от себя жизнь, повернулась лицом к стене и умерла.

Имоджин уловила свое отражение в зеркале на туалетном столике и приподняла рукав ночной рубашки. Хорошо иметь ночную рубашку, оставляющую одну грудь открытой веянию ночного воздуха. Несомненно, возможны ситуации, в которых такая ночная рубашка могла бы быть полезной. Но беспорочный ночной сон вдовы к ним не относился.

«Ребенок, – думала она, снова приподнимая рукав ночной рубашки, – мне нужен ребенок». И тут же, будто в ответ на свои мысли, услышала какой-то звук. Неужели где-то рядом был младенец?

Это походило на фырканье или смех, которые мог бы произвести только очень маленький ребенок. Но ведь такое было немыслимо, невозможно. Дом Рейфа был воплощением холостяцкого жилища. В нем появлялись и так же исчезали его друзья мужского пола по дороге на скачки в Силчестер или при попытке бежать от женского общества… Но младенец? Должно быть, она ослышалась. Но звук повторился.

Имоджин потянула за ручку двери, открыла ее, вышла и тотчас же столкнулась с каким-то крупным телом. Тело принадлежало мужчине. Она изумленно воззрилась на него.

В тусклом свете коридора он казался похожим на Рейфа. Но Рейфом он не был. Он выглядел стройнее, моложе Рейфа и не был таким мощным. Но глаза у него были такими же серовато-голубыми и миндалевидной формы. Ей нравились глаза Рейфа – и их цвет, и форма. Иногда трудно было отвести взгляд от его лица.

На этого человека тоже можно было смотреть не отрываясь. Он любезно улыбнулся ей, а она стояла неподвижно, будто пустила корни в пол.

На руках у него был младенец, хорошенькая маленькая девочка, которая улыбнулась Имоджин всеми своими ямочками на щеках, махнула правой ручкой и сказала:

– Мама.

Имоджин отвела глаза от отца младенца.

– Ну, не прелесть ли ты? – тихо проговорила она, протягивая ребенку палец.

Малышка тотчас же обхватила палец Имоджин пухлой ручонкой и снова показала ей свои ямочки.

– Какой у вас прелестный ребенок, сэр! Вы, должно быть…

Но голос ей отказал, как только она осознала ситуацию. В глазах незнакомца было что-то… пожалуй, то, что он воспринял Имоджин как женщину, которую обычно не встретишь в таком виде. И какое-то мгновение она смотрела на него, растерянно моргая.

Потом вдруг поняла, что ночная рубашка снова сползла с ее плеча. Она опустила глаза и увидела свою грудь, неясно мерцающую в тусклом свете.

Имоджин рванула рукав рубашки кверху и вскинула голову.

– Я… – начала она. И замолчала. Что она могла сказать? В глазах незнакомца она заметила добродушную усмешку.

Секундой позже она оказалась в безопасности, за мощной дубовой дверью, и молча выругалась. Это был, конечно же, незаконнорожденный брат Рейфа, которого он обрел не далее как в мае. Тут все было яснее ясного. И конечно, его ребенок. Значит, этот брат был женат.

Эта мысль породила в ней странное чувство разочарования. Он отличался красотой, какой обладал и Рейф, но у него не было хищного, волчьего вида, присущего ее опекуну. Этот брат был цивилизованным двойником Рейфа.

У него были глаза Рейфа – красивые, синевато-серые и без намека на игривость или флирт. Но у герцога был вовсе не джентльменский вид, слишком длинные волосы, да и вообще он выглядел неухоженным. А в глубине его глаз таилась печаль.

Она всегда считала, что отсутствие жизни во взгляде Рейфа было следствием того, что он потопил все желания в виски. Но брат его оказался другим. Она прочла в его взгляде чисто мужской интерес, а не только веселость.

Но конечно, он был женат. А настроиться на любовные отношения с ним, какой бы скромной ни представлялась эта авантюра, означало завести роман с женатым мужчиной.

Она все еще стояла, привалившись головой к двери, и улыбалась. И не только от смущения. Впервые за много месяцев она почувствовала себя полной жизни. Он был высоким и крепким, этот незаконнорожденный брат Рейфа. Но и это было не важно. Если ее пульс мог участиться от одного только заинтересованного взгляда мужчины, то уж от следующего сердце ее забьется бешено.

И она снова поправила рукав ночной рубашки.

Глава 6
Незаконнорожденность оказывается гораздо меньшей преградой, чем принято считать

На следующий день в гостиной

Он не был женат. По крайней мере больше не был.

– Он вдовец? – спросила Имоджин. – Значит…

И чуть не сказала, что это прекрасно. Разумеется, ничего хорошего в этом быть не могло, если бедняга овдовел да еще остался с маленьким ребенком на руках. Конечно, не могло.

– В твоем лице появилось нечто такое, что мне не нравится, – сказала леди Гризелда. – Он незаконнорожденный и, следовательно, не годится в мужья, он побочный сын герцога Холбрука.

– Я и не собираюсь за него замуж, – ответила Имоджин. Губы ее растянула улыбка, удержаться от которой было не в ее власти. – Я нахожу его просто восхитительным.

Гризелда не обратила внимания на ее слова.

– Возможно, он и брат Рейфа, но это не делает его приемлемым для нашего общества. Мне придется сурово поговорить об этом с Рейфом…

– О чем? – спросил Рейф, не спеша входя в гостиную. – Как приятно видеть снова вас обеих! Как ваш недолгий визит в Шотландию? И где Мейн? Мне следовало бы поблагодарить его за то, что он составил вам компанию в этом путешествии.

– Мой брат отправился прямо в Лондон, бормоча что-то бессвязное насчет своего гардероба, – сообщила ему Гризелда. – Боюсь, то, что в течение нескольких месяцев ему пришлось носить твою одежду, оказалось слишком большим напряжением для его расстроенного ума.

– А Аннабел? Мне казалось, что ты хотела во что бы то ни стало вырвать ее из этого неподобающего брака и привезти в Англию.

– Разве ты не получал моей записки? – спросила Имоджин. – Я сообщала в ней, что Аннабел решила остаться в Шотландии.

Рейф поцеловал руку Гризелде, выпрямился и посмотрел на Имоджин.

– Замечательно. А я думал, что тебе сопутствует успех во всех твоих начинаниях.

– Мне тоже приятно тебя видеть, – сказала Имоджин, скорчив гримасу. – Мистер Спенсер будет с нами обедать?

– Ах, – сказал Рейф, направляясь к низкому буфету, – моя нежно любимая подопечная приветствует меня в своем обычном очаровательном стиле. Вижу, что ты скучала по мне.

Имоджин предпочла не заметить этих провокационных высказываний.

– Так твой брат будет с нами обедать? – спросила она, делая усилие, чтобы голос ее звучал любезно.

– Думаю, да, – ответил он, перебирая графины с бренди на буфете. – Он весь день присматривал за реставрацией театра и, должно быть, страшно устал.

– Рейф, – обратилась к нему Гризелда, и голос ее прозвучал напряженно и смущенно, – не следует тебе принимать свою подопечную в обществе этого своеобразного члена семьи.

– Не понимаю почему. Герцог Девоншир растил всех своих детей вместе, и если говорят правду, то у его семерых детей три матери. Не говоря уже о брате Принни[2]. Скольких детей прижил Кларенс от миссис Джордан? Кажется, десятерых. Брат Принни…

– Герцог Кларенс – особа королевской крови, – с трудом выговорила Гризелда.

– Холбруки носят древнейший титул в этой части страны. Мои предки живут здесь испокон веков. Не думаешь же ты, что я не посмею совершить любую глупость или чудачество, на которые способны Девоншир или Кларенс?

– Глядя на тебя, никак не скажешь, что ты герцог, – заметила Имоджин. – Ты похож на жирную белку, перебирающую запасы орехов в своем гнезде. Почему бы тебе не налить себе чего-нибудь и не успокоиться?

– Потому что сегодня вечером я намерен выпить «Тоубермэри», – сказал Рейф, не реагируя на ее оскорбительные слова.

Рейф и не пытался выглядеть как герцог. Он всегда был точно таким, как сейчас: высоким, но с солидным брюшком, выступающим из-под пояса штанов и нависающим над ним, и с локоном каштановых волос на лбу. Правда, глаза у него красивые. «Те же глаза, – подумала Имоджин с проблеском интереса, – что и у его брата».

– Возможно, твой титул столь же древен, как Мафусаил, – сказала Гризелда. – Но это не поможет Джози, если ее доброе имя подпортит знакомство с подобным человеком. Я рада, что она осталась в Шотландии. Что же касается репутации Имоджин, то это ее личное дело.

При этих словах Рейф отвернулся от буфета, и выражение его лица было сродни выражению оскорбленного в лучших чувствах короля.

– Джози пользуется моим покровительством. Ее репутация останется беспорочной, если она познакомится с моим братом, который, кстати, профессор богословия и преподает в Эмманьюэл-колледже в Кембридже.

– О! – сказала Гризелда, явно смущенная этой информацией. – Профессор! Это замечательно! Как, ради всего святого, он добился такого высокого положения, принимая во внимание статус… его семьи?

– Думаю, по причине личных достоинств, – ответил Рейф кисло.

Этот красивый мужчина оказался еще и ученым. Сердце Имоджин зачастило. Он блестящий человек. Но разумеется, для брака не годится.

– Значит, ситуация не так плоха, как можно было предположить, – решила Гризелда.

– Ты ведешь себя как единственная хранительница традиций, – сказал Рейф, ухмыляясь. – Гриззи, ты не более чем младшая сестра Мейна и моложе меня. Не напускай на себя важность.

– Не вмешивайся, – возразила Гризелда. – Я должна обращать внимание на благопристойность, раз ты и мой брат понятия не имеете о том, что это такое. Ты ведь просил меня следить за твоими подопечными. Я несу ответственность перед Джозефиной.

Короткость отношений Гризелды с Рейфом несколько раздражала Имоджин. Дело, конечно, не в том, что она сама претендовала на дружбу с таким увальнем. Вовсе нет. И, чтобы ее позиция не вызывала сомнений, она хмуро посмотрела на стакан с напитком в его руке.

– Ты нашел то волшебное виски, которое искал? – спросила она.

– «Тоубермэри», – сказал Рейф, бросая на нее иронический взгляд. – Не налить ли и тебе стаканчик?

Имоджин не пила спиртных напитков, потому что, если это случалось, она начинала думать о Дрейвене. А когда она думала о нем, то начинала плакать. Это уже стало ее крайне неудобной привычкой. Глаза Рейфа встретились с ее глазами, и она заметила, что он забавляется. Он знал, почему она отказывается пить. Но питал ли он к ней сочувствие? Приходилось ли ему испытывать скорбь?

Впрочем, справедливости ради следовало признать, что, вероятно, приходилось. Потеря брата Питера была для него ужасным ударом. Она потрясла до основания жизнь Рейфа. Но в то время, как она вообще отказалась от спиртных напитков после смерти Дрейвена, Рейф, фигурально выражаясь, напротив, напялил себе на голову бочонок бренди вместо шляпы, да так и не снимал его.

Но сегодня ей не хотелось плакать. Бедный Дрейвен умер год назад. И… к тому же ей было о ком подумать – об этом брате Рейфа, профессоре. Она одарила Рейфа ослепительной улыбкой.

– Спасибо. Я выпью стаканчик.

– О, дорогая, – сказала Гризелда осуждающе, – это так неприлично – пить виски. Рейф совершенно расстроил этим свое здоровье.

– Я последую по его стопам, – язвительно заметила Имоджин. – Он ведь мой опекун. И мне следует угождать ему во всем.

Рейф подошел к ней, и внезапно она увидела в его взгляде нечто такое, отчего испытала смущение.

– Во всем? – пробормотал он. – Какой же я счастливый человек!

– Твое счастье, – поспешила пояснить Имоджин, – на дне бутылки, а вовсе не в том, чем тебя может одарить женщина. – Она сделала крошечный глоточек и чуть не задохнулась. – Как ты можешь это пить? Это жжет, как огонь!

– Это-то мне и нравится, – сказал Рейф, улыбаясь ей.

Она, смешавшись, отвернулась. Иногда Рейф смущал ее.

Тесс всегда говорила, что он как одинокий волк. Конечно, у Тесс была склонность романтизировать личность их пьяного опекуна, представлять его трагической фигурой.

Имоджин же видела в нем нечто другое – неухоженного мужчину, опускающегося и пьющего без меры. Но случались минуты, когда что-то в нем озадачивало ее. Скорее всего рост. Она была высокой для женщины, но он возвышался над ней как гора. Его панталоны были такими старыми, что грозили лопнуть по швам, и причиной тому было его брюшко. Но даже брюшко не могло скрыть мускулистых бедер.

Это было отрадным признаком того, что все его тело еще не превратилось в вялую гору мяса и жира. Каким-то образом Рейфу удавалось совершать достаточно физических усилий, чтобы его старые льняные рубашки чуть не лопались на мускулистых плечах.

Конечно, сказала себе Имоджин, у брата Рейфа примерно такая же конституция, но выглядит он куда привлекательнее – в нем какой-то особый шарм. «Возможно, – подумала Имоджин и при этой мысли порозовела, – оттого, что он посмотрел на меня с куда большим интересом, увидел во мне женщину».

Рейф никогда не смотрел на нее так, и она воспринимала это равнодушие как личное оскорбление. Впрочем, она никогда не замечала, чтобы он смотрел с вожделением хоть на одну женщину. Скорее всего от этого виски он стал евнухом.

Но блеск в глазах мистера Спенсера намекал на что-то восхитительное. Он явно находил ее очаровательной.

Мистер Спенсер считал ее восхитительной.

Имоджин осознала, что улыбается, только когда встретила ироничный взгляд Рейфа.

– О чем-то задумалась? – спросил он.

– О ком-то, – поддела она опекуна.

– Господи! Да ты, кажется, краснеешь, – констатировал Рейф, дотронувшись пальцем до ее щеки. – Кто бы предположил, что ты на это способна!

– Фу, какая грубость! – парировала Имоджин и вся подобралась, готовясь к очередной атаке. – Вчера вечером я встретила твоего брата. Он очень обаятелен.

Глаза Рейфа стали как щелки. На мгновение у нее возникло неприятное ощущение, что ему известно об этой встрече в коридоре. Но ведь это было невозможно.

– Он мой брат, – изрек Рейф наконец.

Голос у него всегда был низким и глубоким, но он произнес это так спокойно и тихо, что Гризелда, прислушивавшаяся к разговору, не смогла его расслышать.

– Ну и что, – пожала плечами Имоджин.

– Я имел в виду вовсе не это, – ответил Рейф, понижая голос.

– И что же ты имел в виду?

– У него в жизни уже была встреча со своевольной женщиной. Я бы попросил, чтобы ты не пыталась падать с лошади к его ногам, по крайней мере пока он еще не оправился от раны, нанесенной ему этой Иезавелью.[3]

Это слово вызвало у Имоджин шок, как удар под ложечку, но ей удалось сохранить на лице улыбку.

– Я потрясена, – проронила она, помахав рукой, потому что сделала слишком большой глоток огненной жидкости, столь любимой Рейфом.

Ей пришлось какое-то время молчать и хватать ртом воздух, но зато у нее осталось время подумать.

– Так уж случилось, что я упала прямо в объятия твоего брата. Но, уверяю тебя, это произошло совершенно непреднамеренно, – пояснила она, испытывая удовольствие оттого, что глаза Рейфа потемнели, а челюсть теперь казалась каменной.

Ей всякий раз было приятно это видеть.

– Ты, как всегда, не откажешь себе в удовольствии позабавиться, – сказал он.

– Верно, – согласилась она мрачно. – Конечно, если бы я знала, что ты этого не одобришь, я бы уж постаралась, чтобы…

В этот момент в дверях появился сам мистер Спенсер и остановился в нерешительности.

Рейф кивнул ему с самым непринужденным видом.

– Вот леди Гризелда Уиллоби, – обратился он к нему. – Она только что вернулась из недолгой поездки в Шотландию, где навещала леди Ардмор, одну из моих подопечных. А это моя подопечная – леди Имоджин Мейтленд.

Имоджин попыталась стряхнуть неприятное чувство, навеянное беседой с Рейфом, наблюдая, как мистер Спенсер раскланивается с Гризелдой. Он был красивым крупным мужчиной, обладавшим всеми достоинствами и добродетелями Рейфа и не имевшим ни одного из его недостатков. Рейф одевался как крестьянин. Его брат отличался скромной неброской элегантностью, достойной герцога.

На лице Гризелды отразилась некая смесь нерешительности и радушия. Но мистер Спенсер склонился над ее рукой, будто она была самой королевой, и Гризелда заметно смягчилась. Наконец он повернулся к Имоджин.

– Леди Мейтленд, – сообщил Рейф, – недавно овдовела.

– Сожалею о вашей утрате, – сказал мистер Спенсер, как истый джентльмен не показывая того, что помнит об их встрече в коридоре.

– Мой первый год траура истек, – сказала Имоджин несколько невпопад.

– В таком случае я надеюсь, что время несколько умерило вашу скорбь.

Мистер Спенсер поклонился ей и снова повернулся к Гризелде.

– Мейн в скором времени присоединится к нам? – спросил Рейф Имоджин, передавая брату стакан виски.

– Граф? – спросила Имоджин удивленно. Она смотрела, как мистер Спенсер подносит ко рту стакан, а потом ставит его, едва пригубив. Его нижняя губа была очерчена очень красиво.

– При нашей последней встрече ты сообщила мне, что Мейн – твой кавалер и поклонник, – сказал Рейф. В его голосе она расслышала усмешку. Он изрек это достаточно громко, чтобы его брат, беседовавший с Гризелдой, мог его расслышать. – Естественно, я подумал, что уместно спросить тебя о его местонахождении. – Имоджин оцепенела и бросила хмурый взгляд на своего опекуна. – Ты ведь говорила мне… что ваши отношения не получили должного завершения только из-за нерешительности Мейна? Или нет? – сказал Рейф.

На этот раз его голос был настолько тихим, что остальные не могли его слышать.

– Потише, – зашипела на него Имоджин.

– Можно подумать, что это путешествие в Шотландию было достаточно интимным для вас двоих. – В его глазах она увидела злую-презлую насмешку. Каким-то образом он узнал, что их отношения с Мейном не окончились ничем. – Уверен, что Гризелда не так уж строго следила за твоей нравственностью, особенно ночью, – продолжал Рейф. – Если я не ошибаюсь, во время долгих переездов в карете она страдает желудком.

– Тебе будет приятно узнать, что Гризелда выполняла свои обязанности дуэньи с неусыпным рвением, – сообщила ему Имоджин.

Он, как всегда, пытался ее подкалывать.

– Значит, она расстроила твои планы обольщения, да? – спросил Рейф с деланным сочувствием.

Имоджин размышляла, следует ли ей огрызнуться на Рейфа. Но она изменила намерения. В некоторых случаях, таких, как этот, вся ярость, вызванная смертью Дрейвена, куда-то улетучивалась. Это ее смущало и удивляло, но в целом было благотворно для ее духа.

Дело в том, что Рейф узнал ее по-настоящему только после смерти Дрейвена и потому считал задиристой и раздражительной. И, Господь свидетель, он часто лишал ее возможности предаваться печали и слезам, отпуская насмешливые замечания в ее адрес. Она подозревала, что именно ради этого он прибегал к такому оружию.

– Не стоит дразнить меня в связи с Мейном, – сказала она Рейфу, одаривая его вполне искренней улыбкой. В конце концов, в качестве опекуна он вел себя наилучшим образом, когда они не оказывались с глазу на глаз. – Мы решили расстаться. Да, собственно, мы и не были по-настоящему вместе.

– Я как раз и пытаюсь наставить тебя на путь истинный по части морали, – сказал Рейф. – Такова уж моя роль. И потому я рад, что ты отпустила Мейна в свободное плавание. Ведь рыбак не дорожит легковесным уловом. Тебе это известно.

– Мейн – один из самых достойных мужчин в свете, – возразила Имоджин, уязвленная, несмотря на то что старалась настроить себя на спокойствие и равнодушие. – Едва ли его можно назвать легковесным уловом. – Она бросила выразительный взгляд на живот Рейфа. – Впрочем, возможно, тебе хочется поговорить о слишком весомом улове.

Но Рейф лишь усмехнулся. Конечно, если бы он озаботился собственной фигурой, особенно брюшком, и перестал ради этого хлестать виски, то и выглядел бы значительно привлекательнее. Но Рейф только крепче сжал в руке стакан.

– Ты находишь виски приемлемым напитком? Почему? Оттого, что сам его предпочитаешь? – спросила она, испытывая странное чувство при взгляде на его пальцы, сжимающие стакан. Она ощущала неуверенность.

– Естественно, – сказал Рейф без тени смущения. – Это волшебный напиток, и будь я проклят, если допущу, чтобы он был вылит, оттого что глупая девчонка приняла стакан виски в пику мне.

– Ты можешь также допить виски и из стакана брата, – заметила Имоджин. – Похоже, оно ему не нравится.

– О, Гейб в конце концов его выпьет, – уверил ее Рейф. – Мы живем вместе уже несколько месяцев – с тех самых пор, как ты уехала в Шотландию. Он по природе воздержан.

– Какая очаровательная черта, – восхитилась Имоджин, ничуть не лукавя.

Рейф опустил руку и опрокинул содержимое стакана в рот.

– Этим достоинством мы с тобой оба можем восхищаться издали.

– Я не пью, – возразила Имоджин.

Теперь она заметила, что волосы мистера Спенсера слегка вьются.

– Ну, человек может потакать себе не только в этом, – иронически заметил Рейф.

– Я намерена измениться, – ответила ему Имоджин. – Собственно, я и собиралась тебе это сказать. Мне жаль, что в прошлом году я вела себя так грубо.

Рейф смотрел на нее удивленно. Должно быть, она поставила целью изумлять его.

– Знаю, что была невыносимой, – продолжала Имоджин. – Я плохо справляюсь с горем. Оно превратило меня в… чудовище, вечно злобное и никогда не улыбающееся.

– А теперь ты настроена по-иному?

– Да.

Она сделала еще один крошечный глоточек и снова чуть не задохнулась.

– Ну, можешь допить остальное.

Он без комментариев взял стакан у нее из рук.

– Ничего не хочешь мне сказать? – спросила она чуточку кисло.

– Ты сразила меня наповал. Я лишился дара речи.

– Могу подождать, пока ты приведешь свои мозги в порядок, – согласилась Имоджин.

У двери маячил Бринкли, показывая знаками, что трапеза готова.

– Нет, я не приму твою руку, – сказала Имоджин. – Ты, Рейф, поведешь к столу леди Гризелду. Ты знаешь, что первое место за ней.

– Но не для меня, – сказал он, хотя охотно подошел к Гризелде.

Поэтому мистеру Спенсеру не оставалось ничего иного, кроме как предложить руку Имоджин.

Она ему улыбнулась. Нет, он не был точной копией Рейфа. Глаза Рейфа были посажены глубже, и рот его выдавал упрямство и неуправляемость натуры. Мистер Спенсер был собран. И ее не покидало чувство, будто он постоянно удерживался от того, чтобы уйти. Пальчики Имоджин легли на его рукав, и у нее возникло ощущение, что это она не дает ему ускользнуть. Но почему ему не нравится быть среди них?

– Каким вы находите Холбрук-Корт? – спросила она.

Он посмотрел на спину Рейфа, маячившую впереди в коридоре.

– Это прелестное имение, – сказал он.

– Но… – Она не знала, в какую форму облечь свой следующий вопрос.

Он посмотрел на нее с высоты своего роста.

– Вы хотели бы знать, что это значит – чувствовать себя незаконнорожденным братом в доме отца?

Голос мистера Спенсера был спокойным, приятным, разве что чуть холодным. Имоджин нерешительно подняла на него глаза.

– Только если вам это не будет неприятно.

– Я нахожу это положение на удивление терпимым, – ответил он.

– Я рада, – сказала Имоджин.

Он обогнул стол, чтобы сесть слева от Гризелды, и сердце Имоджин забилось учащенно. Она так и не могла понять выражения его глаз. Но само его лицо, невероятная сдержанность и замкнутость оказывали на нее странное действие – ее кости буквально плавились от его взгляда.

Она со вздохом повернулась и встретила полные иронии глаза Рейфа.

– Он не для тебя, – предупредил тот, склоняясь к ней.

– Что ты имеешь в виду? – надменно спросила Имоджин, принимая от Бринкли стакан лимонада.

– Ты прекрасно меня поняла, маленькая ведьма, – ответил Рейф, и на этот раз она не заметила в его глазах ни тени насмешки. – Ты ведь вознамерилась завладеть им, да? Я и прежде видел такое выражение в твоих глазах. Этот взгляд уже доводил тебя до греха.

Имоджин вполне осознала смысл его слов, но покачала головой.

– Именно это отразилось у тебя на лице, когда ты намеренно свалилась с лошади, чтобы войти в дом Мейтленда, – сказал Рейф. – И именно поэтому Мейтленд оставил свою невесту мисс Питен-Адамс, чтобы удрать с тобой в Гретна-Грин, не имея в кармане более двух фунтов.

Имоджин посмотрела на него со всей возможной свирепостью.

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– Ты смотришь на Гейба так, будто он увенчан звездной короной, – сказал Рейф.

Голос его показался ей жестким и резким.

– Вовсе нет!

– Да. А раз ты никогда так не смотришь на меня…

– Надеюсь, что нет! – сказала Имоджин и тотчас же пожалела об этом, потому что в глазах Рейфа появилось непонятное выражение. Но возможно, виной тому было изменчивое освещение. Свечи могли создавать этот странный эффект. В следующую секунду Рейф рассмеялся. Иронический звук его смеха не оставил у нее никаких иллюзий относительно его мнения о ней.

– И я тоже надеюсь! – сказал он. – Потому что пророчу жизнь, полную неприятностей, для мужчины, который…

– Как ты смеешь?! – зашипела на него Имоджин.

– Смею, – ответил он решительно. – Это мой брат, Имоджин. Он недавно овдовел, как и ты. И я совершенно уверен в том, что он не хочет жениться снова.

От гнева ее сердце забилось еще сильнее. Она улыбнулась ему влажной тягучей улыбкой кошки, наевшейся сливок и потому совершенно счастливой.

– Похоже, ты ошибаешься, – сказала она тихо, и голос ее прозвучал на удивление искренне.

Но губы Рейфа были плотно сжаты.

– Сомневаюсь, что это так.

– У меня нет намерения выходить замуж за твоего брата.

– Счастлив это слышать.

Она подняла руку.

– Но ведь есть и другие способы получить удовольствие от мужчины вроде твоего брата. Ты так не думаешь?

На мгновение ее охватила дрожь, потому что в глазах Рейфа она увидела такую ярость, что это ее потрясло. Она даже задержала дыхание, ожидая чего-то… страшного, чего – она и сама не знала.

– Ты меня удивляешь, Имоджин. Я считал тебя жаждущей, но не вульгарной. – Он поднял стакан и осушил его, – Что же касается всего остального, – добавил он безразличным тоном, – можешь развлекаться, как тебе угодно.

Глава 7
О ручках насосов, тайных советниках и других необходимых для жизни вещах

К тому времени, когда подали четвертое блюдо, Рейф выпил уже столько виски, что видел окружающее сквозь золотистую дымку, и эта дымовая завеса притупляла его чувства и мешала быть активным участником беседы. Обычно это состояние ему нравилось. Жизнь казалась гораздо приятнее, когда он видел ее сквозь неплотный туман.

Возможно, сегодняшний вечер был исключением. Гризелда явно была так же очарована его братом, как и Имоджин. Когда он видел, как изящно и любезно Гейб поворачивался то к Имоджин, то к Гризелде, как порой он склонялся к Имоджин, чтобы лучше слышать ее язвительные замечания, Рейф чувствовал себя лишним. Даже забытым. Он никогда прежде этого не ощущал.

– Значит, театр почти восстановлен? – говорила Гризелда.

– Грим-уборные будут готовы к завтрашнему утру, – вступил в разговор Рейф, с радостью обнаружив, что голос его звучит почти отчетливо. – Но плотник сказал мне нынче утром, будто он опасается, что пол в зеленой комнате провалится, если там станет топтаться группа слишком увесистых актеров. Поэтому он хочет его заменить, а это означает отсрочку.

– Как досадно. – Гризелда снова повернулась к Гейбу, будто Рейф ничего и не сказал.

Рейф был не настолько не в себе, чтобы не заметить ее кокетливого тона и того, как дуэнья Джози хлопала ресницами, глядя на Гейба. Но в этом не было ничего дурного.

Гризелда была прелестным воплощением женственности, к тому же обладательницей хорошего состояния и имения, оставленных ей покойным мужем. Она была вполне способна вырастить маленькую Мэри.

Она женщина с добрым сердцем, думал Рейф. Ведь она решилась сопровождать в Шотландию Джози и Имоджин главным образом потому, что Имоджин вбила себе в голову мысль о спасении Аннабел от нежеланного замужества. Путешествие в Шотландию само по себе ничего не значило, если бы не бунт ее желудка даже во время получасовой поездки в карете. И все же она согласилась сопровождать Имоджин в этом головоломном предприятии без всяких жалоб.

Гризелда была бы для Гейба много лучшей супругой, чем Имоджин, которая тоже обнаруживала явную склонность к его брату. Конечно, Имоджин не станет утруждать себя взмахами ресниц. Она из тех женщин, кто действует прямо и напористо. Но Имоджин по-настоящему опасна. А сейчас она смотрит на Гейба так, будто в его взоре сосредоточился свет и солнца, и луны.

«Я и прежде замечал у нее такой взгляд, – думал Рейф, вертя в пальцах стакан. – Бедный Дрейвен Мейтленд…» Когда он в последний раз видел его живым, тот сидел за столом как раз там, где сейчас Гейб. А теперь Имоджин смотрит на Гейба точно таким же выразительным взглядом. Ее темные глаза сверкают и полны жгучего интереса, и Рейф почти видел, как тает этот бедняга под ее взглядом.

Он с раздражением подал сигнал слуге, чтобы ему налили еще виски. Гризелда пыталась со всей деликатностью выяснить, почему Рейф и Гейб вознамерились восстановить домашний театр в Холбрук-Корте.

– Ты помнишь, как моя мать обожала свой театр? – сказал Рейф.

– Конечно, я знала об интересе герцогини к сцене. – Гризелда повернулась к нему. – И все же не понимаю, почему страсть твоей матери к театру, который она сама построила, привела к его восстановлению.

Рейфу казалось, что присутствующие почти забыли о нем, несмотря на то что во главе стола сидел именно он. Но Имоджин помнила. Время от времени она бросала на него неодобрительные взгляды, и это его нервировало, несмотря на обильные возлияния.

– Мы без конца находим забавные вещицы в той комнате театра, где свалена всякая театральная рухлядь, – сказал он, не обращая внимания на то, что в его баритоне появился какой-то скрежещущий звук. – Например, восемь маленьких лодочек. И по меньшей мере три канделябра. А также громовую бочку.

– Что такое громовая бочка? – спросила Имоджин.

– Несколько старых пушечных ядер в пустом бочонке из-под вина. Звук получается очень громким. Я уже испытал его.

– Может быть, ты собираешься поставить «Кориолана»? – спросила Имоджин. – Подумай только, насколько впечатляющим будет гром, раздавшийся с небес.

– Это пьеса Шекспира? – спросил Рейф, чувствуя, что его речь стала несколько неразборчивой. – Что бы мы ни поставили, в пьесе должна быть ведущая роль для женщины.

– А какое это имеет значение? – спросила Гризелда. – Конечно, теперь театральные представления приемлемы всюду. Достаточно вспомнить милую герцогиню Мальборо с ее интересом к театру или вдовую леди Таунсенд с ее страстью к частной сцене. Но для Имоджин, например, это совершенно неприемлемо – появиться на сцене в главной роли, если только представление не предназначено исключительно для членов семьи.

К несчастью, попытка покачать головой вызвала у Рейфа головокружение. Он понял по насмешливому взгляду Имоджин, что она догадалась о его состоянии.

– Мы соберем отовсюду от ста до ста пятидесяти гостей.

Правая бровь Имоджин взлетела вверх.

– Так много? До сих пор, Рейф, ты всеми силами скрывал свою страсть принимать столь многочисленное общество.

– Да, а почему бы и нет? – спросил Рейф, лихо приканчивая виски, хотя отлично понимал, что уже перебрал и это грозит ему ужасным похмельем наутро. Откровенно говоря, его желудок уже подавал сигнал бедствия. Ему следовало поставить точку.

Гризелда болтала что-то о постановке Мольера, организованной маркграфиней Анспах.

– Теперь, когда война окончена, можно было бы поставить и французскую пьесу, – говорила она. – И никакая цензура не помешает такой постановке в частном театре. Конечно, французские пьесы требуют и песен на французском языке, а это было бы крайне нежелательно.

– Почему? – спросила Имоджин. – Чем плохи французские песни?

– Когда песня исполняется по-французски, – пояснила Гризелда, – люди, как правило, не понимают ее. Поэтому они или найдут это неуместным из-за непонятного языка, и это вызовет у них недоумение, или сочтут проявлением юмора и начнут смеяться.

– Так или иначе, им будет весело, – возразила Имоджин. – Возможно, вам следует подумать о пьесе на французском, мистер Спенсер.

– Ни в коем случае, – запротестовала Гризелда. – Выглядеть смущенными или шокированными вульгарно, а смеяться над песнями, которые каждый мог бы счесть гадкими, скучно. По правде говоря, я нахожу французскую драму утомительной.

– Это потому, что там чересчур много внимания уделяется адюльтеру и слишком мало романтическому ухаживанию? – вставил словечко Рейф.

Гризелда вовсе не походила на вдову, в течение десяти лет наслаждающуюся свободой и ни разу не опозорившую себя скандалом. Уязвить ее было невозможно.

– Ухаживание всегда намного интереснее свадьбы, – заметила она. – Первое – комедия, а второе частенько заканчивается трагедией.

Ее смех ударил Рейфу в голову и отразился от нее, будто его мозг был пустым складским помещением. Смех Гризелды походил на гром в театральной бочке.

Он собрался с силами, поймав на себе проницательный и острый взгляд Имоджин. Она склонилась к нему.

– Если тебя стошнит от излишних возлияний, – сказала она, – я буду признательна, если ты избавишь нас от этого зрелища. Боюсь, что наше путешествие в Шотландию и обратно еще сильнее расстроило деликатный желудок Гризелды.

Рейф зарычал на нее:

– Этого не случится!

Правда, речь его не блистала красноречием, но это было все, на что его сейчас хватало. Черт возьми, если он и правда не чувствовал, что его придется тащить из-за стола с помощью лакеев! Как неприятно. Старый разваливающийся на части герцог, безвременно полумертвый.

Имоджин кивнула:

– Я бы тоже сочла этот спектакль неприемлемым.

– Я не говорил ничего подобного! – огрызнулся он.

– Я не сочувствую тебе, – сказала она. – Ты заслуживаешь унижения, которое тебе предстоит.

Резкость ее высказывания сыграла свою роль, в голове у Рейфа просветлело.

– Ты сварливая женщина. Знаешь это? Я-то думал, что ты изменилась и начинаешь жизнь с чистого листа.

– О, это так.

Наступила недолгая пауза. Имоджин играла со своей вилкой.

– Но я бы хотела, чтобы и с тобой случилось то же самое.

Рейф осушил стакан ячменного отвара, поданный ему догадливым дворецким Бринкли.

– А я бы хотел, чтобы ты объявила о перемирии между нами.

– Нет, – взмахнула она рукой. – Все наши встречи, как всегда, тривиальны.

– Конечно, – согласился он с ее оценкой.

Было просто извращением почувствовать укол разочарования.

– Ты мог бы перестать пить, – сказала она.

– Перестать пить?

Не сказать, чтобы он сам об этом не думал. Его желудок снова взбунтовался, и подсказанная ею мысль была, пожалуй, даже приятной. И все же он ухитрился презрительно хмыкнуть:

– Почему это?

Она пожала плечами.

Ее глаза смущали его. Даже теперь, в пьяной дымке, когда его сознание тщетно билось в попытке достигнуть хоть какой-то ясности, он сознавал действие этих глаз на него.

– Единственно, к чему это может привести, – ранняя смерть. – Эта новая, незнакомая Имоджин продолжала: – Чудо еще, что твой нос не принял форму картофелины и не стал красным, но это вполне достижимо, если ты будешь пить это знаменитое виски «Тоубермэри». Тебе придется завести очень сильного лакея, чтобы он мог каждый вечер таскать тебя в твои комнаты… Если, конечно, это уже не стало твоим ежевечерним ритуалом…

Рейф был несколько озадачен тем, что ее слова вызвали в нем невиданный приступ ярости. Обычно виски позволяло ему выслушивать массу оскорблений с полным равнодушием. Но не от Имоджин.

– Я и сам могу добраться до постели! – прорычал он. Испытывая облегчение, он прислушался к своему голосу и заметил, что тот уже не звучал неразборчиво. От ярости речь его обрела ясность, несмотря на опьянение. – А ты, кажется, имеешь склонность к тому, чтобы тебя в твою спальню провожал Мейн, а не лакей?

– Ты, по-видимому, вовсе не желаешь, чтобы тебя в спальню провожало существо противоположного пола. Это дает тебе возможность не беспокоиться, что ты разочаруешь даму, – сказала Имоджин самым нежным голоском. – Пьяному трудно привести свой жезл в состояние готовности.

Рейф почувствовал, что язык у него во рту разбух от невысказанного гнева.

– Откуда тебе знать о таких вещах? – спросил он, склоняясь к ней так, чтобы Гризелда не могла его слышать. – Кто, черт возьми, научил тебя говорить такие вещи? Мейн?

Имоджин отпила глоточек лимонада, прежде чем озаботилась ответом. Потом она бросила на него взгляд из-под густых ресниц.

– Я вдова, – сказала она.

– Значит, это твой муж научил тебя рассуждать о жезле? – спросил Рейф. – Я так не думаю. Мейтленд был мужчиной, предпочитающим копошиться в темноте под простынями, и чем меньше можно было говорить об этом, тем лучше.

По холодному взгляду Имоджин он не мог определить, насколько справедливым она сочла его замечание. Но ярость его душила. Как она посмела намекнуть, что его инструмент мог стать менее надежным, чем прежде? И виски, а также ее адское спокойствие заставили его сказать то, о чем он прежде не мог бы и помыслить:

– По-моему, Мейтленд был готов размахивать своим жезлом только в экстренных случаях, когда его нанимали помочь в определенных обстоятельствах. Надеюсь, ты меня понимаешь?

Гризелда поднялась с места и принялась возиться со своей сеткой для волос и шалью, готовая удалиться и выпить чаю.

– Похоже, тебе удалось дотянуть до конца обеда и не свалиться со стула, – сказала Имоджин. – Уже хорошо. Ты хотел сказать, что Дрейвен был готов пустить в дело свой жезл только на свободе и со шлюхой, но в моем присутствии терял уверенность?

– Что-то в этом роде, – ответил Рейф, чувствуя, что победа в этом словесном поединке ускользает. И было что-то такое в ее взгляде…

– Возможно, ты прав. Теперь я думаю, мы были очень чопорной парой. Скорее всего это объяснялось тем, что мы были женаты всего две недели. Но одно я тебе могу твердо сказать, Рейф, поскольку ты, по-видимому, весьма озабочен моими впечатлениями от брака, что его оружие, о котором идет речь, всегда было в боевой готовности.

Улыбка затеплилась в ее глазах. Но одна только мысль, что она могла вспоминать Мейтленда с удовольствием, вызывала у Рейфа чувство, которому он бы не сумел найти определения… оно просто ослепляло его.

– А теперь, – сказала она тихо, – можешь ли ты заверить меня в чем-то подобном относительно себя?

– Тебе требуются мои услуги? – спросил он, стараясь, чтобы в его словах прозвучала кислая саркастическая нота.

Ее это не смутило. Она не дрогнула и встретила его взгляд бестрепетно и прямо.

– А у тебя такое впечатление?

– Кто знает? – ответил он. – Возможно, тебя утомила охота за моим братом. А Мейн, кажется, ускользнул, подался на сторону. – Он прищурился и смотрел на нее. – Не Мейн ли научил тебя разглагольствовать о жезлах, а? Он только притворялся, что не пал жертвой твоих чар, понимая, что я, как опекун, несу за тебя ответственность! – И снова он не мог бы сказать, о чем она думает. – Так это он? – спросил Рейф.

Имоджин подалась вперед:

– Мужчина, для которого его тайный советчик значит меньше, чем стакан «Тоубермэри», не может представлять интереса ни для кого.

– Его тайный…

Но она уже ушла вслед за Гризелдой, шурша платьем и не оставив ничего, кроме приводящего его в ярость дуновения своих духов. Она пахла лимоном.

Некоторое время Рейф сидел, уставившись в стол. Сердце его клокотало неистовством. Оно билось глухо и отчаянно при мысли о том, что Мейн ему лгал. Все это было ясно. Конечно, ему безразлично, если даже Имоджин переспала с половиной его светских знакомых. Как она частенько говаривала, он ведь юридически перестал быть ее опекуном, как только она вышла замуж за Мейтленда.

Его привел в чувство озабоченный голос дворецкого Бринкли, спросившего, не желает ли он портвейна. Рейф посмотрел на рубиново-красную жидкость с отвращением и покачал головой.

Как Имоджин посмела намекнуть на то, что его тайный советчик не годится ни для какого предприятия?

– Похоже, ты вел весьма оживленную беседу с леди Мейтленд? – сказал Гейб, передвигаясь поближе к Рейфу, поскольку леди ушли.

Рейф же изо всех сил пытался вспомнить, когда в последний раз он пользовался услугами шлюхи. Не в прошлом году, потому что тогда он был в Лондоне со своими подопечными и, конечно, не мог позволить себе ничего столь неприличного, когда они были рядом, а до того, до того…

– Что ты сказал? – переспросил он.

Гейб бросил на него насмешливый взгляд.

– Похоже, эта беседа с лели Мейтленд дала пищу твоему уму?

Гейб взял яблоко и принялся чистить его.

Рейф подумал последовать его примеру, но вовремя вспомнил, что его руки слишком сильно дрожат после четырех стаканов виски, чтобы осуществить подобное действие успешно. Или их было пять?

– Она не в своем уме, – сказал он, и это прозвучало как достойное завершение беседы.

– Она замечательно красивая женщина, – заметил Гейб.

Рейф метнул в него быстрый взгляд. Конечно, его маленький братец (ведь Гейб был пусть хоть и на несколько дней, но моложе его) смог бы защитить себя от Имоджин, как соломинка от охватившего ее пламени. Он как-то повлияет на это позже, когда в голове немного прояснится. Рейф попытался найти тему для разговора полегче и более светскую.

– Когда приезжает Мэри? – спросил он, выпивая залпом еще один стакан ячменного отвара. – Разве ты не говорил, что ее наконец отлучили от груди кормилицы?

– Я нашел для нее другую, потому что ее первая не смогла приехать, а театр требует так много внимания. Предстоит восстанавливать гораздо больше, чем мы думали вначале. Мне не хотелось оставлять ее в Кембридже со слугами. Предпочитаю заботиться о ней сам.

– Отлично, – сердечно одобрил Рейф.

– Вчера вечером я говорил тебе, что Мэри и ее няня уже прибыли, – сообщил брат. – Новая кормилица тоже здесь.

Рейф почувствовал, как румянец заливает его скулы. Черт возьми! Он этого не помнил.

– Они приехали после обеда, – сказал Гейб. В тоне его Рейф не почувствовал и намека на упрек. – Боюсь, что я помешал твоей работе.

– Я не работал, – ответил Рейф, слыша, как тускло звучит его голос, и ощущая, что внутри у него все взбунтовалось и грозит вулканическим извержением. – Я был совершенно пьян. Хотя теперь, когда ты заговорил об этом, припоминаю, что ты приходил ко мне в кабинет. Это было после того, как Гризелда и остальные прибыли из Шотландии. Бринкли велел моему личному лакею отвести меня по черной лестнице, чтобы Имоджин и Гризелда не видели меня пьяным.

Наступила пауза. Потом Гейб сказал:

– Они тебя видели.

Эти слова ударили Рейфа прямо в сердце.

– Пожалуй, мне следует перестать пить, – проговорил он тупо.

– Да.

Рейф выпил стакан воды, который наполнил для него Бринкли, пытаясь в своем бедственном состоянии понять, отчего не получает ни малейшего удовольствия. Неужели ему до конца дней предстоит не пить ничего, кроме пресной воды?

– Она ни за что не примет тебя, если ты будешь пить, – сказал Гейб.

Рейф скосил на брата глаза.

– О ком ты, черт возьми, толкуешь?

– О леди Мейтленд, или, если ты предпочитаешь называть ее иначе, об Имоджин.

Рейф издал короткий смешок.

– Она и не хочет меня, дурень. Ей нужен ты. Неужели это не ясно? Разве ты не заметил, какие взгляды она на тебя бросает?

– Она смотрела на меня охотно, – согласился Гейб с обычной для ученого мужа объективностью.

И Рейф подумал о братоубийстве.

– Но на тебя она смотрит с гневом, а это чувство посильнее.

– Ты болван. Она нипочем не возьмет меня.

– Почему?

– Потому что я никчемный, – коротко ответил Рейф. – Будь я Питером, все было бы иначе. Ты ведь встречал Питера. И должно быть, заметил, каким потрясающим парнем он был. Это он управлял имением. И даже еще мальчиком умел примирить наших родителей. Когда они ссорились, а это случалось часто, только он один мог на них воздействовать. Он был… он был замечательным.

– Ах!

– И естественно, Питер никогда так не напивался.

– Должно быть, тяжело быть младшим и следовать по стопам старшего, – сказал Гейб.

Рейф коротко рассмеялся.

– Думаю, мой отец изложил это лучше. Он сказал, что в бизнесе я второй сорт. И был прав. То же можно сказать и о моем опекунстве. – Его пальцы сжали стакан. – Хотя нельзя сказать, что это моя вина. Какого черта Брайдон оставил дочерей на мое попечение – человека, которого видел всего раз?! Если бы он не отправился на почти неприрученном жеребце, все четыре девицы Эссекс до сих пор благополучно бы пребывали в Шотландии.

И если все дело было в этом, добавил он уже про себя, Имоджин точила бы свой острый язычок о какого-нибудь несчастного шотландца, вместо того чтобы избрать его орудием своих ежедневных упражнений. И, судя по тому, что она смотрит на Гейба с вожделением, в скором времени ей захочется испытать его жезл в деле.

Гейб покончил с яблоком.

– Я думаю, Брайдон рассчитывал жить вечно. Это обычное человеческое заблуждение.

Сам Рейф испытывал нечто противоположное, но этот вопрос его не особенно интересовал. Поэтому он снова предался невеселым мыслям об Имоджин. Никакие этические соображения для нее не существовали и не могли ее остановить. Она и Мейн, должно быть, использовали во время путешествия в Шотландию каждую свободную минуту, чтобы уединиться в спальне. Конечно, Мейн солгал ему, когда поклялся, что держался подальше от постели Имоджин. Ни один мужчина, будучи в своем уме, не поступил бы так.

И более того, Гейб был, очевидно, в здравом уме. Ему показалось, что шеи его коснулось ледяное дыхание. Скорее всего Гейб не увидит никакой причины не поддаться чарам Имоджин, столь охотно выставляемым напоказ.

– Она не такая спокойная и хладнокровная, как кажется, – сказал он отрывисто. – Знаешь, она и в самом деле любила Мейтленда. И они были слишком недолго женаты, чтобы она успела разочароваться в нем.

– Каким он был человеком? – спросил Гейб, приступая к чистке следующего яблока.

– Хамом, помешанным на лошадях и кое на чем еще. Любил держать пари. И погиб, усевшись на лошадь, на которую отказался сесть его жокей. Вообразил, что сможет выиграть на скачках. Вместо этого налетел на столб и размозжил голову на глазах у жены.

– Бедная леди Мейтленд.

– Она выбрала его, – сказал Рейф, сознавая, что голос его звучит как рычание. – Она ступила в этот дом, уже будучи влюбленной в этого человека, будь он неладен. Она сидела за этим столом, не сводя глаз с него, как если бы он был младенцем Христом, спустившимся прямо с небес. Но ведь она пялилась всего лишь на Мейтленда! – Он поднял голову и недоверчиво посмотрел на Гейба. – Ты бы никогда этому не поверил, если бы встретил его лицом к лицу. Прекраснейший образец деревенского идиота, какого едва ли сыщешь во всей Англии. И в то время он был помолвлен. Но Имоджин это ни в грош не ставила. Она просто прошествовала к его дому, точнее сказать, проехала верхом и, прежде чем мы успели сосчитать до трех, бежала с ним в Гретна-Грин.

– Решительная молодая женщина, – сказал Гейб, кладя яблоко на стол перед собой. Рейф заморгал, глядя на брата. – Продолжай. Я очистил это яблоко для тебя.

Их взгляды встретились, и на мгновение Рейф испытал весьма обременительный прилив чувств.

– Спасибо. – Потом добавил: – Видишь ли, Имоджин свалилась с лошади намеренно и повредила лодыжку. Это дало ей возможность проникнуть в дом Мейтленда, и, конечно, у него не оставалось выбора, раз они оказались в одном доме.

Кажется, Гейб не воспринял завуалированное предостережение Рейфа.

– И что, Мейтленд испытал облегчение, избавившись от невесты, или наоборот?

– Не знаю, какая муха его укусила, – ответил Рейф, отправляя в рот кусочек яблока. Он редко ел что-либо после первого блюда, предпочитая не портить вкуса виски другой пищей. Но вкус яблока был чистым и приятным.

– И этот брак оказался счастливым?

– Не мог быть, – ответил Рейф. – Она… Ну, ты видел Имоджин. А он был просто шутом гороховым. Помешан на верховой езде и счастливее всего чувствовал себя, оседлав кобылу, а не женщину. Достаточно было одного взгляда на него, и становилось ясно, что он о своем жезле заботился с такой же деликатностью, как о ручке насоса. Неужто такой мужлан мог доставить женщине удовольствие?

Гейб положил серебряный нож, которым чистил яблоко, точно на середину тарелки.

– Если ты хочешь бросить пить, – сказал он, – наилучший способ – просто покончить с этим разом. – Рейф ухитрился хмыкнуть. – Я слышал, что любые попытки уменьшить норму выпивки кончаются неудачей.

– О, не знаю, – ответил Рейф, испытав нечто вроде нервной спазмы при одной только мысли об этом подвиге. – Я уверен, что мог бы сократить потребление спиртного до вполне приемлемого количества.

– Во всяком случае, попытаться можно, – подбодрил его Гейб.

В этом, должно быть, было что-то от прямоты и точности ученого. Рейф без раздумий мог бы сказать, что его брат прав относительно нежелательности уменьшения количества принимаемого виски в противоположность решительному отказу от выпивки вообще.

Похоже, Гейбриел Спенсер частенько оказывался прав в своих суждениях.

– Как это случилось, что ты стал профессором, будучи сыном моего отца? – спросил он вдруг.

Его брат ответил нежной, но лукавой улыбкой.

– Я все всегда делаю хорошо, за что бы ни брался.

– Знаю. Думаю, сперва ты и в математике был докой.

– Действительно. В течение некоторого времени я не знал, продолжать ли заниматься математикой или древней историей, но последняя оказалась для меня притягательнее.

– Мне наплевать, если бы оказалось, что в тебе воплотились сразу Петр и Павел, сошедшие на землю с небес, – сказал Рейф. – Все, что я знаю об Оксфорде, – это то, что только способности могут завести человека так далеко. В Кембридже, очевидно, тоже.

В лукавой улыбке Гейба было много искренности. Рейф был рад, что Имоджин ушла. Кто мог бы устоять против такой улыбки?

– Твой отец помог, – сказал Гейб.

– Наш отец, – сказал Рейф. – Я уже устал поправлять тебя на этот счет. И что, черт возьми, сделал Холбрук?

Он ожидал ответа с нескрываемым любопытством. Насколько ему было известно, отец никогда не проявлял ни малейшего интереса к Рейфу. И конечно, не стал бы себя утруждать, если бы Рейф выбрал карьеру, требующую отцовской поддержки.

– Он заплатил колледжу, – сказал Гейб.

– Что?

– Он дал большую сумму денег Эмманьюэл-колледжу. – И, отвечая на безмолвный вопрос и поднятую бровь Рейфа, сказал: – Что-то около сорока тысяч фунтов. Несомненно, деньги были взяты из доходов от твоего имения, – добавил он, и в глазах его появилось беспокойство. – Я долгое время чувствовал себя виноватым, что эти деньги были отняты у тебя и твоей семьи.

Рейф захлопнул открытый рот. Действие виски настолько ослабело, что он был способен воспринимать беседу.

– Черт меня возьми, – сказал он.

– Боюсь, что эти деньги не могут…

Рейф отмахнулся:

– Наш отец, при всем том, что делал секрет из своей настоящей семьи, никогда бы ничего не сделал в ущерб имению. Мы могли бы оплатить три таких колледжа и не испытать никаких затруднений.

– Это несколько утешает.

Рейф осознал наконец, в чем состояла правда.

– Холбрук не мог бы купить тебе места, если бы ты не был в колледже лучшим, – сказал он с грубоватой прямотой.

Гейб кивнул.

Рейф искал новую тему для разговора.

– Как отнеслась Гризелла к байке о смерти твоей жены? – спросил он.

– Она приняла все за чистую монету, – ответил Гейб. – Я сказал, что мою жену звали Мэри и она умерла родами. Терпеть не могу лгать.

– Но это было важно, – сказал Рейф. – Какую бы сумму я ни дал Мэри в качестве приданого, чтобы сделать ее вполне приемлемой партией, это не помогло бы, если бы всплыла правда. А так за ней будет стоять имя Холбруков. И это, – добавил он с усмешкой, – потрясающе.

– Нет, – возразил его брат без улыбки, – если герцог угаснет от болезни печени к тому времени, когда Мэри войдет в возраст. – Рейф сглотнул. – У тебя нет намерения жениться, – продолжал Гейб. – Кто же будет твоим наследником?

Рейф попытался припомнить.

– А наследник должен быть?

– Конечно!

– Мой кузен Родерик. Дважды изгнанный и немного педант, но из него выйдет приличный герцог.

– Возможно, он достойнейший из мужчин, – сказал Гейб, вертя в руке серебряный фруктовый нож. – Но он не рискнет именем Холбруков ради брака незаконнорожденной племянницы. Иными словами, моей Мэри.

От радости, что обрел брата, Рейф забыл, что семья приносит не одни только удовольствия. Но, даже будучи пьяным, он никогда не отрицал правды, если она представала перед ним.

– Я брошу пить, – заявил он мрачно.

– Буду тебе весьма признателен. – Гейб смотрел на него, а это было все равно что посмотреться в зеркало. – И не из-за Мэри и ее будущего, а из-за меня.

На мгновение Рейф почувствовал, что из его глаз брызнут слезы.

Он поднялся из-за стола так быстро, как только смог ухватиться за его край, чтобы не опрокинуться навзничь.

– Ты ведь еще не представил меня племяннице. Не сделать ли это?

– Леди Мейтленд тоже выразила желание с ней познакомиться.

– В таком случае пойдем и соберем леди, – сказал Рейф. Он уже мог стоять на ногах так твердо, что едва ощущал дрожь в коленях. И все-таки сделал мысленную зарубку в памяти – не брать ребенка на руки. Уж самым последним делом было бы уронить племянницу на пол.

Глава 8
Мисс Мэри Спенсер представляют обществу

Гейбриел Спенсер привык принимать решения быстро и наверняка. В тот момент, когда он узрел арамейские письмена, он тотчас же понял, что хочет их прочесть. А в ту минуту, когда увидел свою дочь Мэри, понял, что сдвинул бы горы (или женился на Лоретте), только чтобы быть поближе к ней. Она принадлежала ему от макушки и лба своего маленького возбужденного личика до кончиков очаровательных пальчиков на ногах.

– Какой прелестный ребенок! – восхитилась Имоджин. Сейчас Мэри улыбалась, но, когда они вошли в детскую, малышка встала в кроватке, держась за перильца, и заплакала, чтобы привлечь их внимание.

Тот факт, что ее няня мирно сидела у камина и не обращала на нее внимания, был отмечен ее отцом. Гейб собирался побеседовать с этой няней завтра утром, но сейчас он просто схватил дочь на руки. Она тотчас же заулыбалась ему и показала все свои прелестные ямочки.

Он в последние несколько месяцев отчаянно тосковал по ней. В конце концов он забрал ее у кормилицы в Кембридже и привез в дом Рейфа. Он прижал ее к себе как можно нежнее. Пока он никак не откликался на просьбы Гризелды и Имоджин позволить подержать ее на руках.

– Никогда не видела таких очаровательных кудряшек, – сказала Гризелда. – У вашей жены были рыжие локоны?

Гейб помедлил мгновение, потому что у Лоретты волосы были золотистые. Если повезет, никто не заметит сходства между ними.

– Мэри – просто живой портрет своей матери.

На самом деле это было не так. Лоретта была довольно хорошенькой, но Мэри ему казалась просто красавицей. У нее было сердцевидное личико и копна мягких кудряшек цвета свежих роз. А ее крошечный ротик походил на розовый бутон.

– Ваша жена видела ее до того, как умерла? – спросила Имоджин, поднимая на него глаза.

Гейб замер, не зная, что ответить. Он и Рейф не разработали подробностей смерти воображаемой жены, а только согласились, что необходимо послать к Лоретте стряпчего, который должен был потребовать от нее соблюдения полной тайны относительно ее материнства, хотя Лоретта и не обнаруживала ни малейшего интереса к роли матери.

К счастью, Рейф вмешался в их разговор.

– Ты помнишь, когда я покупал для тебя все эти вещицы? – спросил он Имоджин, указывая на горы игрушек на полках детской.

– Кто мог бы такое забыть? – Имоджин повернулась к Гейбу: – Ваш брат считал, что, став опекуном четверых маленьких детей, он должен купить им всем игрушки в четырех экземплярах.

– Да, и было четыре няньки, – сказал Рейф, по-совиному округляя глаза.

После того как Гейб прожил несколько месяцев в тесной близости к Рейфу, он мог сосчитать все поглощаемое им виски до последнего стакана. И в эту минуту мог сказать с уверенностью, что тот навеселе. Он мог только надеяться, что брат не забудет своего обещания перестать пить к завтрашнему утру. Но скорее всего тот не помнил в подробностях, как прошел вечер.

Гейб неохотно позволил Имоджин подержать девочку. Мэри улыбнулась ей с такой же радостью, как и ему. Гейб не мог бы объяснить, почему это его так разъярило. Ему хотелось, чтобы Мэри улыбалась только ему. Она могла бы нахмуриться при виде двух незнакомок, вместо того чтобы приветствовать их и всех остальных одинаково.

Теперь она уже смеялась и тянула Имоджин за волосы, выбившиеся из прически. А Имоджин одарила его улыбкой через голову Мэри, в которой ясно читалось бы, будь это на арамейском: он для нее – самый прекрасный подарок ко дню рождения. Вероятно, она совсем забыла о его незаконнорожденности.

Похоже, Имоджин понравилась Мэри. Но и Рейф тоже.

Гейбу самому казалось странным, что он, полжизни считавший себя единственным ребенком в семье, так легко вошел в роль брата.

Но это случилось. Его самого удивляло то, как его беспокоило состояние его великодушного брата-выпивохи. Рейф был так же широк и щедр в грехах, как и во всем остальном, и не скупился на чувства.

Теперь Имоджин смеялась, а Мэри хлопала ее маленькой ручонкой по щеке. И Гейб заметил, что Рейф перестал перекладывать литые металлические игрушки и через плечо смотрел на Имоджин. Она была красива, но обладала острым как бритва язычком. Но о вкусах не спорят, и Рейф явно был неравнодушен к своей бывшей подопечной.

– Мистер Спенсер, – сказала Имоджин, поворачиваясь к нему, – каждому видно, что Мэри с рождения не видела ничего, кроме нежности и внимания. Вы очень много делаете для своей осиротевшей малышки.

– Все, что в моих силах, – смущенно ответил он.

– Надеюсь, вы не разгневаетесь, если я спрошу снова. Ее мать смогла увидеть Мэри до своей смерти?

– Конечно, она ее видела, – сказал Гейб, чувствуя, что опускается в бездонную трясину лжи.

– Это прекрасно, – сказала Имоджин, целуя Мэри в лобик. – В будущем, когда Мэри войдет в возраст, вы ей должны об этом рассказать. Мой отец поступил глупо: он сказал Джози, что наша мать не дожила до момента, когда смогла бы подержать ее на руках, и это причинило Джози ненужные страдания.

Гейб, бессмысленно моргая, смотрел на Мэри на руках у Имоджин, стараясь представить, какой сложный узор изо лжи ему придется соткать о якобы почившей жене, чтобы когда-нибудь поведать дочери. Он не смог этого представить.

Судя по виду, Мэри начинала уставать. На ней было короткое платьице со множеством буфов, в котором она походила на лютик. Она положила головку на плечо Имоджин.

– О, она прелесть! – прошептала Имоджин.

Гейб кивнул. Мэри обводила комнату сонными глазками, по-видимому в поисках няни, но, когда ее взгляд остановился на нем, один уголок ее ротика, похожего на розовый бутон, приподнялся в улыбке. И тут она протянула к нему ручки. Гейб почувствовал, что сердце его упало до самых башмаков.

– Ну разве она не прелесть? – ворковала Имоджин. – Мэри хочет к папе, да? Вот он, пожалуйста.

И без дальнейших раздумий плюхнула крошку в руки Гейба. Мэри вздохнула, уткнулась личиком в его жилет и тотчас же уснула.

Глава 9
Погибающий от жажды

Несмотря на сомнения брата, Рейф проснулся на следующее утро рано и в полной уверенности, что обещал покончить с виски. И не только с виски. Но и с вином. И с элем. В это утро он чувствовал себя больным, как обычно после обильных возлияний, потому что оказался в тисках страха.

В течение часа он уговаривал себя встать и отправиться в ванную. Конечно, он мог бросить пить. Миллион раз он говорил себе, что ему следует это сделать и что это не так уж трудно. Он был не таким человеком, чтобы по пути в столовую к завтраку наткнуться на бутылку эля и уже не отрываться от нее. Не прийти ли к вполне логичному заключению, что виски, как ни мил был ему этот напиток, плохо сказывается на его теле и здоровье вообще? А теперь еще у него появились племянница и брат, то есть семья, желавшая, чтобы он бросил пить.

Он спустился к завтраку и обнаружил, что за столом идет оживленная дискуссия. Гейб посмотрел на него, и на лице его отразилось облегчение.

Вскоре Рейф понял почему. Гризелда решила взять в свои руки постановку пьесы. Но не понимала, зачем это надо. А бедный Гейб прилагал отчаянные усилия, чтобы объясниться и в то же время избежать явной лжи.

Не имея ни малейшей склонности к обману, Рейф вступил на опасную почву, прежде чем Гейб мог запятнать себя клятвопреступлением.

– Все это вина Гейба, – сказал он, позволяя лакею навалить горой нежный омлет себе на тарелку. Обычно он по утрам не ел, но сегодня решил начать жизнь с новой страницы. – В прошлом году в Лондоне он наехал в кебе на молодую женщину и сбил ее. Понимаете?

Гризелда тотчас же откликнулась.

– О, нет ничего хуже, чем пьяный кучер, – сказала она, взмахом руки отметая предложенные блюда. – А Лондон полон таких возниц. Я предпочла бы только подсушенный тост, – сказала она лакею. – Очень сильно подсушенный.

– Точно, – сказал Рейф. – Этот кучер качался и чуть не свалился с козел, столько джина он влил в себя. Конечно, мой брат почувствовал себя виноватым в этом происшествии и ответственным за благополучие молодой женщины. Он ведь очень ответственная личность.

– Разумеется, – согласилась Гризелда и обратилась к лакею: – Нет-нет! Я же сказала – сухой! И пожалуйста, без масла.

– Молодая женщина была легко ранена во время этого инцидента и, к несчастью, в связи с этим потеряла роль в театре. И потому, конечно…

– А что это за театр? – спросила Имоджин.

– «Ковент-Гарден», – ответил Гейб.

– Так эта молодая женщина… – начала Гризелда и замолчала. – Какое отношение она имеет к нашей пьесе? Не говорите мне, что вы полюбили театр из-за этого несчастного случая, мистер Спенсер!

По выражению ее лица, с которым она смотрела на Гейба, Рейф мог заключить, что перед ее внутренним взором предстали видения – заплясали молодые люди, подпавшие под гибельное влияние и чары безнравственных актрис. Впрочем, это было не так уж далеко от истины.

– Конечно, нет, – поспешно возразил Рейф. – Но, памятуя о славе театра в Холбрук-Корте, Гейб предложил ей возможность проявить свой недюжинный талант перед обширной аудиторией. Конечно, мы собираемся пригласить из Лондона самых влиятельных людей театрального мира.

– Мне кажется, это уже выходит за пределы долга, – сказала Гризелда, и ее лоб прорезала тонкая морщинка неодобрения. – Небольшой денежный вклад в театр «Ковент-Гарден» наверняка обеспечил бы этой актрисе роль в следующей постановке.

– Ей не нужна всего лишь роль, – бодро продолжал Рейф. – Ее интересует главная роль. А Элайза Вестрис ни за какие деньги не отказалась бы от главной роли в «Ковент-Гардене», если бы только владельцы театра не убедились в блестящем даровании будущей знаменитости.

– Полагаю, она дама высокой морали? – спросила Гризелда. – Если я правильно поняла тебя, Рейф, ты собираешься следовать театральной модели, разработанной твоей матерью? Герцогиня нанимала на главные роли профессиональных актеров, а остальные предлагались любителям, людям нашего круга. И потому очень важен вопрос нравственности наемных актеров.

Рейф поспешил ответить, прежде чем Гейб запятнал себя новой порцией лжи, которая не дала бы бедняге уснуть следующей ночью.

– Она совершенно безупречна. И предана своему делу. Страстно ему привержена. – «До того, что иногда грешит», – добавил он про себя.

– Ну ладно, – сказала Гризелда, хотя вид у нее был неудовлетворенный, но, судя по всему, она была готова покориться неизбежному. – Я пока все-таки не пойму, кто же будет ставить пьесу, мистер Спенсер? Если вы не самый замечательный доктор богословия, то уж скажу по правде, среди нас не найдется ни одного, имеющего хотя бы самое слабое представление о том, как ставить пьесу, на премьеру которой будет приглашено от ста до ста пятидесяти зрителей. Герцогиня принимала это дело очень близко к сердцу, а опыт у нее был огромный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Варфоломеевская ярмарка – главная ярмарка тканей в Лондоне, проводившаяся ежегодно 24 августа, в День святого Варфоломея.

Вернуться

2

Брат Принни – герцог Кларенс, брат принца Уэльского Георга, которого фамильярно называли Принни.

Вернуться

3

Иезавель – ветхозаветная царица, жена израильского царя Ахава, имя которой стало нарицательным, олицетворением распутства.

Вернуться