Светлана Успенская
Над пропастью во лжи
Том 1

***

Пробка кажется нескончаемой. Гневно сверкая стоп-сигналами, поток машин неудержимо течет по проспекту, все более уплотняясь, притираясь боками, чтобы вскоре, устало повизгивая сиренами, влиться в узкую горловину Садового кольца.

Я не знаю, как называется этот проспект. Он, конечно, большой и, несомненно, достоин того, чтобы выучить наизусть его название, которое я все же не помню. Серые, псевдопарижские дома с куцыми балкончиками, задавленные выхлопами и солью мертвые липы у подножия каменных монстров, слишком яркие, дисгармонирующие с общим серым тоном города вывески частных магазинов – и люди… Серая торопливая масса молчаливо течет к метро, такая многоликая и такая одинаковая в каждом своем атоме, в каждом отдельно взятом лице.

Больше семи лет живу в этом городе, а все еще никак не могу привыкнуть к огромности, чудовищности, гипертрофированности противоестественного мегаполиса.

Шофер озабоченно косится в мою сторону, точно хочет что-то сказать. Его зовут Володя. Да, по-моему, Володя… Но я не уверена, нет. Я не уверена, что, пока меня не было, его не заменили кем-нибудь другим, более удобным. Более контактным, менее разговорчивым, менее аберрированным – все же шофер офицера по особым поручениям поневоле посвящен в тайные дела нашей Организации куда глубже, чем это рекомендовано особым отделом для служащих категории D…

Его лицо сложно выделить в толпе, и описать его не представляет особой трудности – точка, точка, запятая…

Он хочет заговорить, но никак не решится. Еще во время встречи в аэропорту он слегка удивил меня какой-то непривычной ликующей суетливостью.

Я закрываю глаза, откидываюсь на сиденье. Механически прокручиваю в уме утомительный двенадцатичасовой перелет через океан, последние две недели в Блэкуотере, США. И вдруг резко спрашиваю:

– Вы хотите что-то сказать?

Шофер оборачивается, успевая одновременно левым боком оттереть особенно бойкий автомобиль, что лезет прямо перед нашим бампером в узкое полуметровое пространство между машинами.

– Марина Леонидовна, вы еще не сказали, как вам новая лошадка.

Веселые лучики морщинок разбежались вокруг глаз. Глаза у него голубые, живые, с черной точкой бдительного зрачка. Да, по-моему, его действительно зовут Володя, я не ошиблась.

– Новая лошадка? – не понимаю я.

Недоуменно оглядываю салон. Действительно, кажется, новая: новые кожаные сиденья, угодливо принимающие форму усталого тела, тонированные стекла, и потом еще цвет…

– Старую «Волгу» отдали завхозу, а вам решили выделить эту Красавицу. – Володя гордится новой машиной, как будто это его персональный автомобиль. – Недурная лошадка? – повторяет он хвастливо. – Сто пятьдесят лошадей, инжекторный движок, гидроусилитель руля, амортизаторы «Монро»…

Пока он перечисляет технические подробности, я, чтобы сделать ему приятное, раздвигаю губы.

Надо сказать, обязательный в нашей Организации «тренинг счастливой улыбки» я закончила с оценкой «отлично». У меня были лучшие успехи в группе – пять баллов за искренность, пять за гармоничность, четыре – за умение пользоваться полученными навыками. Вообще, люди говорят, что у меня положительная улыбка. Я пользуюсь ею на полную катушку. Включаю в случае необходимости невидимый тумблер в мозгу, персонально ответственный за искренность выражения, и люди покупаются -оттаивают, проникаются доверием, тепленькими идут ко мне в руки… В конце концов, улыбка – это всего лишь обыкновенное сокращение лицевых мышц, и не стоит ему приписывать того особого значения, на которое так любят упирать романисты и психологи.

Включаю улыбку для Володи. Тот польщенно усмехается в ответ. Он гордится новой машиной, гордится тем, что ее доверили ему, гордится, наконец, мной, своим шефом.

– …Ваш статус в последнее время настолько повысился, что вас просто обязаны были обеспечить… Это мне сам управляющий хозяйством сказал, – сообщает он. Думает, что мне будет приятно. Мне приятно – только чтобы ему стало приятно.

Машина резко виляет вправо, шофер ловко выруливает в узкий просвет между замешкавшимися машинами, отчаянно тормозит, когда этот просвет опасно сужается через несколько метров, и – точно вписывается в образовавшееся на долю секунды пространство. От резкого торможения тошнота подкатывает к горлу.

– Видите, какая маневренная? – хвастается Володя. – А какие тормоза мягкие, а?..

Киваю.

– Ну, как там Блэкуотер? Как там Америка? – через минуту интересуется он.

Включаю улыбку. Любопытно, он спрашивает об этом по личной инициативе или по инструкции особого отдела?

– Чудно! – на всякий случай отвечаю коротко. – Все было просто замечательно.

– Покажете орден, а, Марина Леонидовна? – просит он, на долю секунды поворачивая грубо вытесанную голову на основательной шее, красной и жилистой.

Достаю из сумочки небольшую коробку, протягиваю ему.

Несколько секунд он разглядывает ее, а потом с разочарованным вздохом возвращает сокровище обратно. Произносит, но тщательно, тщетно маскируя свое разочарование:

– Это и есть «Золотой Дэн»?

– Да, это и есть «Золотой Дэн», – повторяю я со сдержанной гордостью, – высший орден Организации.

– А он действительно золотой? Из чистого золота?

– Нет, напыление, – усмехаюсь углом рта и по-свойски замечаю: – Но, честно говоря, мне пришлось писать чистым золотом, чтобы его заработать.

Машина сворачивает в переулок к офису.

– Здорово, – констатирует Володя из вежливости. – Слышал я, что такие штуки есть только у двоих в нашей организации. У директора Горелика и его зама. А теперь еще и у вас…

– Да, теперь еще и у меня, – со сдержанной гордостью подтверждаю я. – И у меня тоже…

«Золотой Дэн» действительно есть только у двоих – у начальника Московского Центра Сенсологической Церкви Степана Горелика и У его зама Игоря Шаньгина. Горелику орден дали за внедрение нашей Организации в России, Шаньгину – за построение разветвленной сети региональных отделений в крупных городах. Мне же – за финансовый кризис 1998 года.

Двадцать четыре месяца решался вопрос о присвоении звания, и после напряженной закулисной борьбы на заседании Всемирного Совета Церкви наконец было принято решение вручить его представительнице из России. А ведь за него боролись лучшие сенсологи Соединенных Штатов, Канады, Австралии, Китая и Франции… Но достался орден мне. С формулировкой – «За грандиозный финансовый вклад в развитие Церкви».

«Золотого Дэна» может присудить только центральное управление Организации в Блэкуотере, США, а «Серебряного» и «Бронзового» – региональные отделения вроде нашего, Московского… Получить такую высокую награду в мои неполные двадцать семь лет – очень и очень неплохо!

Поднялись раздвижные ворота, автомобиль неторопливо перевалил через врытый в землю горизонтальный рельс и мягко вкатился во двор.

– Когда домой, Марина Леонидовна? – заботливо произносит Володя. – Вы же только что с самолета, вам надо отдохнуть.

– Я еще поработаю, – оборачиваюсь я на его слова, – до десяти вечера ты свободен.

– Спасибо, – отвечает он. – Тогда я домой отлучусь, поужинать. А потом отвезу вас, куда скажете.

Включаю улыбку, вхожу в офис. Охранники шутливо берут под козырек.

– С возвращением, Марина Леонидовна! Как все прошло?

– Спасибо, чудесно!

И вот я иду по пронзительно светлым коридорам Центра, отвечаю на приветливые улыбки сотрудников, киваю на ходу, изредка притормаживаю, чтобы обменяться быстрым рукопожатием, – и меня неожиданно охватывает привычно-странное чувство.

Узкий светлый коридор, обшитый светлыми панелями, впереди – сияющий свет ламп… Я лечу мимо дверей со строгими табличками, мчусь так, что потоком ветра сдувает волосы со лба и они полощутся за спиной, как торжественный стяг неизвестной державы, лечу, чтобы на изгибе коридора резко остановиться в неожиданной растерянности – куда бежала, куда летела, куда мчалась? И главное – зачем?

Бесконечно длинный, с низким потолком коридор нашего Центра – словно огромная материальная метафора всей жизни. Задыхаясь, мы бежим по нему, изо всех сил двигая локтями, обдуваемые ветром времени, отталкивая параллельно спешащий люд, чтобы потом, в самом конце, на изгибе бесконечного коридора, в тупике, образованном светлым холлом и прокуренной лестницей, растерянно остановиться и спросить себя – зачем, для чего? Почему?

Я-то знаю ответы на эти вопросы. Лично для меня они решены раз и навсегда, как и для всех остальных членов Организации. Уж я-то не остановлюсь в оторопи, не поползу вниз по стенке, охваченная ужасом перед бессмысленностью собственного существования. Я знаю, зачем живу. И знаю, как жить правильно, рационально, счастливо!

Дверь моего кабинета приоткрыта. Странно…

Толкаю податливую створку. Ноздри щекочет острый запах краски. Несколько человек – мальчики и девочки в заляпанных робах – возятся в кабинете, шаркая по стенам матерчатым валиком.

– Здравствуйте, Марина Леонидовна! – хором.

И смущенно застыли, боясь меня обрызгать. Я чувствую, что своим приходом разрушила хрупкое дружественное единение, обычно возникающее во время совместной работы.

– О, я только хотела взять бумаги… – Извиняясь, включаю улыбку.

– А ваши вещи унесли, – улыбается симпатичный паренек лет двадцати, с веснушчатым смешливым лицом. Очевидно, он здесь за главного. – В другой кабинет.

Хмурюсь недовольно. Невиданное дело, чтобы кто-либо из членов Организации категории D касался бумаг офицера по особым поручениям! Конечно, секретные материалы хранятся в несгораемом сейфе, но все же… А вдруг какая-нибудь пустячная бумаженция или дурацкий черновик затерялись в кипе бюрократической макулатуры? Подобная мелочь может любопытному человеку приоткрыть тайные планы Организации, вывести его на скрытый след. А ведь среди низшего персонала еще имеются незакаленные индивидуумы, легкая добыча любопытных, падких до сенсации журналюг. На бреющем полете они стаями барражируют вокруг Центра, питаясь отбросами и падалью, как горные грифы. Барражируют пока безуспешно, но кто знает…

– Вам выделили новый кабинет на первом этаже, рядом с боссом, – продолжает веснушчатый, с щенячьим восторгом глядя на меня. И робко просит: – Марина Леонидовна, а можно взглянуть на вашего «Золотого Дэна»? Хоть одним глазком!

Вынимаю из сумки коробочку с орденом. Пространство вокруг меня освещается вспышками счастливых улыбок.

– Здорово! – Желтоватая звезда тускло сияет у меня на ладони.

Каждый из этих юных мечтателей грезит о такой же. Каждый из них в уме примеряет к себе ее золотые лучи. Они не знают, каким адским трудом достался мне ее мерклый, искусственный блеск. Они не знают, что во имя ее необходимо сначала отказаться от себя, растоптать свое эго, продать его по дешевке, а потом вновь купить с оптовой скидкой, за бесценок… И так все дни напролет – от начала века и до скончания его, от первых лучей утренней зари до ее усталого вечернего накала, до последнего прощального вздоха, до предсмертной судороги, до темного туннеля в небытие… Дерзайте, ребята! И ваша ладонь когда-нибудь просияет янтарными лепестками фальшивого «Дэна»!

***

Новый кабинет поражает размерами. Огромная полупустая комната, торжественно-холодная, как ледяной дворец. Обвожу помещение тревожным взглядом – и мгновенно успокаиваюсь: в углу возвышается знакомый сейф серо-стального цвета. Двухтумбовый стол. Дубовые книжные полки едва наполовину заполнены фундаментальными трудами основателя Организации Дэна Гобарда и томами пространных комментариев к ним. Мой прошлый кабинет был ужасно тесным, и я не могла позволить роскошь иметь под рукой полное собрание сочинений великого Классика. Приходилось заказывать необходимые книги в библиотеке.

Новая служебная машина, новый кабинет… Думаю, не надо объяснять, что это значит: мой личный статус в нашей Организации повысился многократно. Просто взмыл вверх, как баллистическая ракета сразу после старта. Возможно, мне уже присвоили высшую категорию для служащих, категорию А…

Требовательно верещит телефон на столе.

– Ну, как устроилась? Нравится? – Это Горелик, мой могущественный и всевластный босс. Видно, охрана на входе уже отрапортовала о моем появлении.

– Только что вошла, еще не отдышалась, – бодро произношу я.

Интересно, как мне теперь следует разговаривать с ним? Как с равным – пожалуй, рано. С легким оттенком почтительности? С ноткой умелого пренебрежения? Тоном всезнающего сарказма?

– Зайди, когда освободишься. – Металлические нотки в голосе шефа призывают к немедленному исполнению. Это означает, что есть неотложная работа, сложная работа – как раз для меня. Отлично! Люблю тяжелые задания. Чем тяжелее, тем лучше – чтобы голова была доверху забита проблемами и не оставалось сил на пустые раздумья.

Но кто мог подумать, что задание окажется таким тяжелым…

***

Горелик нервно расхаживает по кабинету. Его новые, еще не разношенные ботинки жалобно попискивают при каждом шаге.

– Дело будет слушаться в Замоскворецком межмуниципальном суде… Какие у нас шансы его выиграть?

– Никаких! – Откровенность – мать глупости, но в данном случае даже эта сомнительная мать лучше, чем несбыточные обещания.

– Ты меня не радуешь. Потеряла хватку? Загордилась?

Включаю улыбку. Босс слегка на взводе, пусть выпустит пар.

– Нам не выиграть процесс в одиночку, – расшифровываю свой категоричный ответ.

В темных живых глазах напротив читается неподдельный интерес. Я сделала шахматный ход, передвинула пешку на доске. Теперь его очередь отвечать, выстраивая стройную линию обороны, которая в конце игры закончится хитроумно подстроенной ловушкой. И он послушно проглатывает предложенную наживку.

– Что значит «в одиночку»? Что ты предлагаешь?

– Необходимо шире трактовать иск. Не нам одним наклеили ярлык деструктивной секты. Последователи Муна, кришнаиты, братство Виссариона… Чем больше нас будет, тем больше шансов на победу!

– Почему? – спрашивает он недоуменно.

Не понимает – это хорошо. Однако не буду с готовностью вкладывать ему в рот наживку. Пусть хотя бы потянется за ней губами…

– Это мое предложение. – Молчу.

– Не лучшее твое предложение, – раздраженно ворчит он.

Входит вызванный для экстренного совещания заместитель Шаньгин, серый кардинал нашей Организации. Отключает сотовый телефон, чтобы звонки не мешали разговору, от которого, без преувеличения, зависит наша судьба. Если в случае неблагоприятного исхода процесса стремительный рост ячеек Церкви по стране затормозится, неприятности нас ждут грандиозные! Блэкуотер не прощает ошибок… Правда, мне лично, скорее всего, ничего не будет. Я – лицо не ответственное, номер «дцатый» в Московской империи, шестеренка в огромной, слаженно движущейся машине, я – хорошо смазанный, бешено вращающийся шарикоподшипник в ее колесной оси. От меня зависит многое, но не все, – так кажется им. Но так не кажется мне!

– Она предлагает объединиться, – объясняет Шаньгину босс.

Тот морщится, брезгливо поджимая губы. Любое мое предложение он встречает в штыки. Не потому, что предложение неудачное, – потому, что между нами давным-давно возникла стойкая неприязнь. Еще с тех времен, когда он пытался за мной ухаживать, а я «мягко» ответила ему, что секс только портит рабочие отношения между людьми. Отказа он мне не простил.

– Наша милейшая Мариночка забыла прекрасную русскую поговорку «скажи мне, кто твой друг, я скажу, кто ты». Подобная компания запачкает нас больше, чем самая отборная грязь. Братство Виссариона, кришнаиты, муниты… Да у любого судьи волосы встанут дыбом от одних этих одиозных названий, а алчные журналисты начнут грызть нас, как изголодавшиеся шакалы.

Вы совершенно правы, Игорь Петрович! – Я с открытым забралом принимаю удар. – А теперь представьте… Судебный процесс, адвокаты, пресса… Ужасные подробности всплывают в ходе допроса свидетелей: кришнаиты подвергают своих адептов пыткам, голоду, унизительной работе, в «Богородичном Центре» людей заставляют отказываться от семьи, в «Белом Братстве» насилуют несовершеннолетних… И на этом фоне оголтелых фанатиков – наша философия духовного совершенства, наши курсы, наши сотрудники – улыбчивые, рассудочные, в строгих костюмах, с четкими формулировками на устах… Судья думает увидеть узколобых изуверов, которые в молитве исступленно стучат лысиной по паркету, а видит лишь приятных людей, желающих помочь обществу. Он будет приятно удивлен. И даже если процесс не будет выигран, наша Организация изрядно обелится.

– Предлагаешь сыграть на контрасте? – До босса наконец доходит. – Недурная идейка. А, Игорь?..

Шаньгин морщится. Его обледенелая физиономия выглядит кисло. Идея действительно удачная, что и говорить, но ему неприятно, что она исходит от меня, а не от кого-нибудь другого. Однако он вынужден согласиться. Мокрые узкие губы неохотно выдавливают:

– Можно попробовать.

У Горелика будто гора свалилась с плеч. Он произносит внезапно отвердевшим, четко поставленным голосом:

– Расширенное совещание по этому вопросу завтра в десять… Марина, подготовь свои предложения в виде доклада. Мы пригласим ребят из службы безопасности и особого отдела, но общее руководство будет возложено па тебя. Твоя идея – тебе и карты в руки…

Выхожу из кабинета. Шаньгин зло косится мне вслед. Его взгляд словно выжигает пятно у меня между лопатками, и даже после того, как дверь с пистолетным треском захлопывается, посередине спины долго держится горячая точка.

Итак, после трансатлантического перелета отоспаться не получится. А жаль… Сейчас мне, как никогда, необходима светлая голова и ясный ум. Слишком многое поставлено на карту.

Предварительно сделала несколько звонков из кабинета. В трубке – легкое шуршание, все разговоры из офиса, само собой, фиксируются на пленку и хранятся в течение года в службе безопасности. Это необходимо на случай непредвиденных обстоятельств. Каких? Например, внедрения в наши ряды ретивых журналистов, налоговых инспекторов и вообще любых «подавляющих личностей», ПЛ, которых не смогли выявить на этапе предварительного прослушивания. А ведь бывает и такое, что безупречный сотрудник, много лет безукоризненно проработавший в Организации, вдруг сбивается с пути истинного и начинает давать информацию на сторону. Таких перебежчиков необходимо раскрывать сразу. И мы выявляем заразу по мере ее зарождения!

– Домой? – с надеждой спрашивает Володя, когда я спускаюсь с крыльца с кипой бумаг под мышкой.

– Нет, на Рублево-Успенское шоссе к Сергачеву.

Володя мгновенно скисает. Он, видно, надеялся, что сегодня вернется с работы пораньше, вот только отвезет меня домой, – рассчитывал, что после перелета мне захочется отоспаться. Поездка за город, в район правительственных дач совершенно не радует его. Полтора часа по забитому пробками узкому шоссе, которое к тому же постоянно перекрывается для проезда правительственных машин, позднее возвращение в город… Домой ему светит добраться только за полночь, как и мне. А ведь его ждут жена и ребенок…

Разница только в том, что когда он вернется домой, ворча и проклиная все на свете, то завалится спать, а я в это время засяду за подготовку к утреннему совещанию.

На даче депутата Государственной Думы Ивана Сергачева я была лишь однажды, еще на заре становления Организации, в девяносто пятом году. Тогда Сергачев самолично пригласил нас для знакомства. На встрече он пожимал руки, суетился, долго и красиво говорил об экуменическом движении церквей. Незадолго до того за политическую деятельность, несовместимую с высоким званием пастыря, его лишили сана православного священника. Тогда же обидчивый Иван Егорович наградил себя титулом борца за свободу совести и возгордился. Назло бывшим коллегам он появлялся на заседаниях Думы в черной рясе с огромным крестом на груди, толкал с трибуны страстные речи, злобно пророчил грядущее сращение Церкви и государства, клеймил клерикальные круги, потакал представителям неофициальных конфессий – и тем снискал себе титул борца с системой. Теперь этот титул надо было отрабатывать.

Все лезут в люди, как сказал когда-то Гоголь. Все лезут на Рублево-Успенское шоссе, как сказал бы он нынче. Здешние поселки – выставка богатства, апофеоз властопочитания, средоточие честолюбивых замыслов, оптический фокус неудовлетворенных амбиций. Увы, люди суетны. Лестно, когда до президентской лачуги рукой подать, а сосед справа служит клерком в министерстве. О tempora, о mores! А о душе подумать?..

Депутат встретил меня в саду, за кружевным двухметровым забором, прикрывавшим дачу ажурной броней. Его охрана, флегматичная и ожиревшая, напоминала дворовых псов, которых слишком хорошо кормят. А ведь известно: чтобы собака хорошо служила, она должна быть голодной. Сам поп-расстрига был худощавым, живым человеком с бородкой клинышком и внимательными зеленоватыми глазками. Кого-то он мне напоминал… Кого-то до боли знакомого, из моей прошлой, раз и навсегда перечеркнутой жизни… Феофилакта, что ли…

Сердце влажно колыхнулось, сжалось от предчувствия близкой боли, но все же расслабилось, усилием воли обмякло, – и судорога воспоминания безболезненно ушла в прошлое, как в песок. Странно, что я вообще ее допустила. Наверное, мой детренированный организм ослаб от перелета и приятных заокеанских волнений. А ведь еще недавно, спроси меня о любом факте из моей прошлой жизни, – рассказала бы обстоятельно и подробно, с деталями, трактовками, комментариями и многозначительными выводами. Рассказала бы умом, а не сердцем. А сердцем – нет, ничего не помню! Пустота, пустота…

– Коркин? Знаю, знаю! – обрадованно потер сухонькие ручки Иван Егорович. – Что о нем можно сказать? Энциклопедически образованный человек, профессор богословия, кандидат философских наук, прилежный прихожанин, примерный семьянин. Несколько ортодоксален, конечно, но по нынешним временам это скорее достоинство, чем недостаток. Близко с ним я никогда не сталкивался. Так, виделись несколько раз, беседовали на общие темы… Умнейший человек!

Я помрачнела. Человек без недостатков очень опасен. С такими людьми трудно сотрудничать. И бороться с ними тоже трудно.

– Говорите, подал на вас судебный иск? – оживился Сергачев.

Да… По статье 239 (Организация объединений, посягающих на личность и права граждан). Ну, вы знаете, эти навязшие в зубах голословные обвинения в тоталитаризме и в промывании мозгов… Обзывает наше движение заокеанской сектой, призванной зомбировать русских людей, только и мечтающих о православии и народности…

– О, да это его любимая идея – православие и народность! На эту тему мы спорили с ним до хрипоты во время оно…

– …поэтому хотелось бы, чтобы именно вы возглавили наше представительство на процессе, Иван Егорович… Собираемся обратиться за поддержкой к представителям корейской церкви Муна, братству Виссариона, «Богородичному Центру», кришнаитам, «Церкви Христа», «Церкви последнего завета», «Свидетелям Иеговы» и другим…

– А как насчет «Аум Синрике»? – быстро спросил депутат.

– Нет, что вы! – Я даже взмахнула рукой, будто защищаясь (жест, обычно вызывающий доверие у собеседника и отметающий зародившиеся было подозрения в неискренности). – Слишком уж это одиозная секта! После того как экстремисты «Аум» распылили ядовитый газ в токийском метро, ни один приличный человек не согласится, чтобы его имя прозвучало рядом с ними. А мы – очень, очень приличные люди!

Глухо хрупнула гранитная крошка под ногами, прошелестел ветер в кронах молодых рябинок. Мы прогуливались по дорожкам молодого, еще не поднявшегося от земли сада.

Видно было, что мой собеседник колеблется.

– Честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы мое имя связывали, например, с «Белым Братством», «Народным храмом» или с одиозными «Божьими Детьми», – запинаясь, пробормотал он. – Даже высокие идеалы свободы совести не могут оправдать кровавых ритуалов и насилия над несовершеннолетними.

– Вы правы, эти секты безвозвратно скомпрометировали себя, – заверила я. – К тому же по численности они очень незначительны. Конечно, Иван Егорович, наш разговор предварительный, не обязательно давать ответ немедленно. Поразмышляйте, прикиньте, взвесьте плюсы и минусы…

Но опасливые колебания все же взяли верх.

– Не думаю, что я соглашусь, – качнул головой расстрига.

– Не спешите с ответом. Процесс будет громкий, – будто бы не расслышала я, – интерес журналистов нам обеспечен. Тему тоталитарных сект нынче не муссирует в прессе только ленивый. Благодатная тема! Да и телевидение обязательно будет освещать процесс. А ведь скоро выборы… Вы знаете, сколько стоит минута рекламы на центральном канале?..

Это был ход, после которого депутат обязан был капитулировать, я знала его больное место. Ведь после громкого скандала шесть лет назад о Сергачеве почти забыли, и вот такой удобный шанс засветиться на публике… На носу выборы, шанс попасть в новую Думу есть только у того, кто будет как можно чаще мелькать по ящику…

– Я должен все тщательно взвесить, – задумчиво произнес Сергачев, провожая меня до машины. По его голосу я поняла: он почти готов. – Свое решение сообщу вам позднее.

– Мы в нем уверены! – На прощание я крепко тряхнула его узкую руку с розовыми, какими-то дамскими ногтями. – Ваш гонорар за участие в процессе мы обговорим позднее… Вы же знаете, мы никогда не скупимся!

– Да-да, конечно… До встречи!

Автомобиль тронулся, и кирпичный, мрачно-средневековый особняк скрылся в вечереющей мгле, будто провалился в омут.

Из машины звонить боссу с отчетом я не стала. Имеющий уши да услышит, а шофер хоть и преданный член Организации, но все же его низшее, ненадежное звено. Одним словом – категория D…

Набрала номер нужного отдела, назвала свою фамилию и произнесла:

– Буду через час. Мне нужен свободный сотрудник и доступ к базе данных.

Подобный звонок офицера по особым поручениям обязателен к исполнению, даже если он, паче чаяния, раздастся в четыре утра (бывало и такое). И хотя уже смеркалось, окна информационного отдела ожидающе светились на втором этаже.

Шофера я отпустила. Доберусь на такси.

– Что вы, Марина Леонидовна! – запротестовал Володя. – Я подожду вас.

– Езжай домой. – Это звучало как приказ.

И он уехал. Уехал к своей семье, к жене и ребенку, в свой убогий, куцый быт, бесконечно унылый, бесконечно однообразный, как туристическая поездка по пустыне, где резиновую бесконечность времени и однообразие пейзажа скрашивают лишь изредка возникающие фантомы: миражи дворцов, пальм, брызгающих влагой фонтанов у кромки горизонта…

Коротко стриженная девушка в очках, смущенно удушая в кулачке скулодробящий зевок, торопливо поднялась навстречу.

– Меня интересуют вот эти двое. – Я выложила на стол листок с крупно написанными фамилиями. – Что у вас есть на них в базе?

Легкие пальцы с острыми ноготками, обрадованные работой, вспорхнули над клавишами.

– Только общие сведения… Сергачев проходит у нас по общему разделу, а Коркин – в разделе «Анти».

В разделе «Анти» содержатся компрометирующие сведения о людях, когда-либо причинивших вред Организации, либо намеревавшихся причинить таковой, либо выражавших негативное отношение к идеям нашего духовного отца Дэна Гобарда. В разделе «Анти» Коркин у нас проходит под номером один. Даже начальник налоговой инспекции района, где находится офис Центра, не доставил нам столько неприятных хлопот, сколько этот тщедушный человечек в толстых роговых очках и стоптанных рыжих ботинках из «Детского мира».

Зашуршала бумага, медленно выползая из принтера… Я бегло пробежала текст. Негусто! «Профессор богословия, известный религиовед… Работы… Изданные книги… Контакты… Семейное положение…» Интересно, куда смотрит наше Информационное управление? Моровая язва современности, противник номер один нашей Организации, судя по отчету, представляется эдаким бескрылым ангелочком в очках, буквоедом, чахнущим над книгами. А где, скажите на милость, внебрачные связи? Где подкуп, взятки, растраты, где личные пристрастия? Ну, хоть что-нибудь!

– Ничего! – огорченно выдохнула девушка. Она была действительно расстроена тем, что не смогла мне помочь.

Сведения о Сергачеве были также неубедительны. Разве что вот это: «Средствами массовой информации обвинялся в получении денег на лоббирование в Думе интересов неофициальных религиозных конфессий для приобретения налоговых льгот». Эти данные можно пустить в дело, если депутат все же откажется сотрудничать. Впрочем, он согласится. Просто небольшая мера предосторожности…

В тусклом сумеречном безмолвии пистолетными выстрелами прозвучали гулкие шаги. Я была абсолютно одна в огромном пустом здании. Если не считать охраны.

Вошла в кабинет – и растерянно застыла на пороге. Что делать? Ехать домой или заварить крепкий кофе и остаться здесь до утра, готовясь к совещанию? Лучше бы последнее – дабы не тратить время на дорогу туда и обратно. Эх, сесть бы сейчас за письменный стол и погрузиться с головой в работу… Тем более, что после смены часовых поясов спать мне совершенно не хочется.

Однако я вспомнила, что надо сменить блузку, помыться и, наконец, поесть, и вызвала такси. Взяла несколько книг с полочки, связала их в стопку, положила папку с текущими делами в сейф.

Заперла кабинет, сдала ключи охране.

– Вы здесь работаете? – Моложавый таксист кивнул на золотую с черным табличку у входа в офис – «Гуманитарный Центр имени Гобарда».

– Я всего лишь секретарша. – Пришлось включить для него улыбку, хотя после полуночи ответственный за лицевую маскировку тумблер в моей голове уже отказывался работать.

– Слушайте, про ваших коллег столько болтают! Вот я вчера в газете прочитал…

– Ну, еще бы, – насмешливо протянула я, – конечно, вы не сомневаетесь, что мы питаемся кровью младенцев, насилуем девственниц, а стариков сталкиваем со скалы в бушующее море?

– Пожалуй, нет… – Он скосил на меня опасливый взгляд, наткнулся на сияющую улыбку и смущенно добавил: – Конечно нет… Но про вас такое пишут…

– Мы просто помогаем людям стать самими собой, – мягко произнесла я. – Мы просто помогаем людям…

Расплачиваясь, я сунула ему в руку визитку.

– Если будет трудно, приходите…

Конечно, он не придет. Сегодня не придет, не придет и завтра, и послезавтра… Но когда-нибудь, когда ему станет невмоготу, когда покажется, что жизнь навсегда повернулась к нему своей темной стороной, что все лучшее уже позади, он достанет ее, вспомнит и придет к нам – растерзанный, недоумевающий, жалкий…

Тогда мы сделаем из него сильного, уверенного в себе человека, твердо шагающего к намеченной цели…

Идущего к солнцу за мелодичной дудочкой неведомого проводника…

Без надежды вернуться обратно…

Глава 1

– Пожалуйста, ложитесь на кушетку, расслабьтесь… Нет, я вижу, вы напряжены…

– Да, немного…

– Я надену вам на пальцы электроды… Не бойтесь, больно не будет!.. (Слабый шелест, щелканье датчика.) Вы уже знаете, что этот прибор называется…

– Да, нам говорили на аудиторных занятиях. М-метр.

Да, М-метр. Правильно, хорошо, спасибо… Большое спасибо! Но все же я еще раз повторю, чтобы вы не боялись, чтобы расслабились. Принцип работы М-метра основан на измерении электропотенциала кожи. При различных психических процессах проводимость кожи человека изменяется, изменяется и ее электропотенциал. Я буду задавать вам вопросы и наблюдать вашу реакцию на них по отклонению стрелки вот на этом экране. Вы понимаете меня? Боитесь немного? Волнуетесь?

– Да, чуть-чуть.

– Ничего страшного, я тоже боялся своего первого сеанса сенсологической терапии и своего терапевта. Но потом мне стало легче. Гораздо легче… Я просто заново родился, преобразился физически и морально. После нескольких сессий вы почувствуете, что у вас не осталось в душе никаких наболевших проблем. Никаких! Мы сотрем из вашей памяти все то больное, нездоровое, что корежит, аберрирует вашу душу. Мы сделаем из вас чистого, цельного человека. Вы хотите стать чистым, цельным человеком?

– Да, конечно.

– Как вы знаете, по учению Гобарда люди, периодически попадая в состояние бессознательности, когда их аналитический ум отключен, но мозг продолжает работать, получают серьезные психические травмы. Вся боль от услышанного запечатлевается в мозгу в виде «грамм» .................1], картинок, изображающих этот эпизод. Спустя много лет после происшедшего грамма включается, начинает работать, но человек этого не сознает. Работающая грамма приводит к тяжелым психическим и физиологическим расстройствам, но человек не понимает их причины, так она надежно спрятана в подсознании, точнее, в реактивном уме.

– Да, я помню… Нам рассказывали на лекции о методе сенсологической терапии. Она помогает вылечиться от этих самых ужасных грамм, записей в мозгу.

– Да, совершенно верно. Пациент с помощью своего терапевта, мастера, производящего лечение, входит в состояние, похожее на гипноз, и может вернуться в любой момент жизни, вплоть до зачатия. Человек возвращается в свое прошлое, вспоминает «картинку», заново переживает ее несколько раз до тех пор, пока она не перестанет его беспокоить, и стирает ее. Уничтожив все граммы, человек становится совершенным, и ему присваивается звание «очищенного». Вы ведь хотите стать «очищенной»?

– Да, очень хочу!

– Итак, начнем… Марина… Можно мне вас так называть? Марина, сколько вам лет в данный момент?

– Двадцать.

– Еще раз? Сколько вам лет?

– Двадцать. (Отклонение стрелки М-метра.)

– Спасибо. Дайте мне число, пожалуйста.

– Двадцать.

Итак, мы в самом начале пути. Здравствуйте, Мариночка! (Слабая улыбка студентки.) Сейчас мы с вами углубимся в прошлое, спустимся по траку времени в самые глубины вашей памяти, в логово реактивного ума. Все граммы, психические записи, которые там будут обнаружены, будут стерты. Мы вернемся с вами в ваше детство, в младенчество и даже в пренатальное, дородовое состояние. Наша с вами цель – дойти до самого начала, до начала начал, до момента вашего зачатия. Возможно, вы увидите себя летящей по огромной узкой трубе, похожей на туннель, к источнику теплого света в конце. Это будет означать, что мы с вами поймали состояние вашего рождения. Это состояние называется «последовательность спермы»… Вы еще боитесь, Марина?

– Нет, спасибо… Уже нет!

– Знаете, Мариночка, открою вам один профессиональный секрет… Когда проводишь кого-то по траку времени в прошлое, в далекое прошлое, а потом он возвращается в настоящее, то пациент всегда ждет, что я с ним поздороваюсь так, как будто он долго путешествовал и наконец вернулся… Вот и вы почувствуете, что побывали в своем детстве и благополучно вернулись назад. Вы вспомните то, что уже давно забыли, что невозможно вспомнить. Ну хорошо… Скажите, Марина, вы в детстве часто болели?

– Нет.

– Хорошо, спасибо… Скажите, а те, кто вас окружал в детстве, как вы считаете, были сильно аберрированы? Душевно искажены?

– Да, я думаю – очень. Моя мать «и отчим… Они были очень сильно аберрированы. Теперь я это понимаю…

– Вы это теперь понимаете. Хорошо, спасибо… А как насчет вашей взрослой жизни? Скажите, а были ли у вас сильные потрясения в последнее время?

– Да. (Слабая улыбка студентки.) Было очень много потрясений.

– Какого рода?

– Ну, рождение сына… Смерть матери… И потом…

– Ваша мать умерла?

– Да.

– Наверное, она долго болела?

– Нет… Она умерла быстро. Несчастный случай.

– О… Это очень интересно! Пожалуй, займемся этим. Вы готовы?

– Да.

– Скажите, кто в вашей семье всегда был наименее уверенной личностью?

– Наверное, я…

– Вы так считаете? А ваши родители?

– О, они были такими людьми… Мне трудно точно описать их.

– Что вы подразумеваете под словом «такие»?

– Ну, они всегда твердо знали, чего хотят, что хорошо и что плохо… Мне кажется, они никогда ни о чем особенно глубоко не задумывались. Не хотели задумываться.

– Они вас подавляли?

– Да, пожалуй.

– А вы сопротивлялись их подавлению?

– Нет, не сопротивлялась. Пожалуй, нет. Ведь они родители.

– А как они вам демонстрировали свое подавление?

– Ну, мать говорила… разное…

– Что именно?

– Я не помню… Столько лет прошло…

– Например?

– Что со мной все будет в порядке, если я буду слушать ее, делать, как она говорит. (Отклонение стрелки на экране.)

– О! Какой замечательный контур! Повторите, что именно она говорила? Дословно!

– Это были разные фразы, но…

– Марина, у вас сейчас есть поток сознания?

– Что это?

– Я имею в виду, ваши мысли представляются вам последовательностями слов?

– Я думаю, скорее картинками.

– Вы видите картины?

– Я думаю, да… Мне кажется, что я думаю картинами.

– Чудно… Итак, что говорила вам мать?

– Разное… Что я старшая. Что я должна зарабатывать деньги.

– Повторите еще раз «зарабатывать деньги».

– Зарабатывать деньги.

– Спасибо, еще раз.

– Зарабатывать деньги.

– Повторите несколько раз, пока не почувствуете, что грамма ушла. Пока не почувствуете, что ее слова вас не волнуют.

– Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Деньги зарабатывать. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Кажется, она уходит…

– Вы уверены?

– Да… (Нерешительно.)

– У-гу, не уверены. Скажите, вы считаете, что должны зарабатывать деньги?

– Ну, не знаю… (Сильное отклонение стрелки на шкале М-метра.)

– Ну вот, это была пока только первая попытка… Хорошо, теперь вернитесь в настоящее время. Вы в настоящем времени?

– Я думаю, да.

– Сколько вам лет?

– Двадцать.

– Прекрасно. Закройте глаза. В будущем, в любое время, когда я скажу слово «аннулировано», оно отменит то, что я говорил вам, пока вы лежали здесь, на кушетке. Хорошо?

– Да.

– Ну, поехали…

***

Барак стоял возле самой железнодорожной насыпи, возвышаясь над окрестной болотистой низиной. В нарушение всех норм техники безопасности одним углом, правым, он заехал на полосу отчуждения, и, когда, надсадно пыхтя, по рельсам неторопливо катил тепловоз, хлипкие деревянные стены, крашенные желтой и синей краской, испуганно дрожали. Звенела посуда в горке, величаво колыхалась вода в рукомойнике, а отчим привычно матерился, расплескивая суп в щербатой тарелке, которую нес к столу. Ночью маневровые тепловозы, возвращаясь в депо, тоненько свистели, словно подвывали, зимой – февральской скулежной метели, а весной – разоткровенничавшемуся соловью на тонкой ветке клена возле дровяного сарая.

Барак был рассчитан на двух хозяев. Семья Жалейко жила в правой половине, той самой, что опасно подпирала путейную насыпь. В другой половине обитала восьмидесятилетняя бабка Катя, полвека проработавшая на станции, и ее сизый от пьянства сын Петька с дочками. Жена Петьки Клавдюха давным-давно сбежала с залетным проводником из Краснодара, в награду за семь лет супружеской жизни оставив мужу застарелый триппер и двух малолетних девчонок, глупых и жадных, с картофельно-белыми лицами и пухлыми животами.

Хлопала обитая потрескавшимся дерматином дверь, и крыльцо барака, перекошенное, исхлестанное дождями и снегом, серое от облупившейся краски, надсадно крякало, когда на него выходила с ведром помоев мать. Рассохлые ступени пели разноголосо, как клавиши расстроенного пианино.

И сразу же овчарка Вильма, заслышав из кухни сладостный запах вареных костей для супа, подбиралась ближе и принималась ласково вилять хвостом. Она садилась у двери, сторожко вытянув шею, и требовательно стучала твердым хвостом по доскам, изредка с вожделением облизываясь и буравя преданными карими глазами растрескавшийся дерматин. Каждое лето Вильма была на сносях. Ее живот разбухал, продолговатые сосцы отвисали, она становилась испуганно-ласковой и отказывалась лаять даже на чужих, от каждого человека ожидая помощи себе и своим будущим беспородным детям.

Кроме Вильмы в семье Жалейко жили еще две кошки, хитрые и прожорливые, шесть кур, предводительствуемых наглым самовлюбленным петухом, не дававшим проходу своим заполошным женам, и матерый хряк Васька, которого собирались резать на октябрьские праздники, когда стукнут первые холода и можно будет безбоязненно развесить в подвале шматки просоленного сала.

Семья Жалейко была большая. Трое детей, не считая различной домашней живности: Маринка старшая, да ее сестренка Ленка, да младший оболтус Валька. Многодетная мать Вера работала на станции диспетчером, отчим числился в дорожной бригаде, но работал только тогда, когда кончалась получка и после блаженного запойного забытья поневоле приходилось выплывать в скучный внешний мир.

Маринка была самой старшей из детей, и, следовательно, ей предназначалась львиная доля всех шишек и колотушек. С рождения она помнила свою самую главную и ответственную должность – старшая сестра. Может, когда и было такое время, когда никаких Ленки и Вальки и в заводе еще не было, только не помнила Маринка то время, точно так и родилась на свет старшей сестрой, за которой вечно волочится крикливый и сопливый выводок ребятни.

– Маринка! Есть хочу! – канючила вредная Ленка, болтая на скамейке ногами в стоптанных сандалиях, в спущенных на коленях колготках.

– Ись хочу, – вторил Валька, не выговаривавший еще и половины букв алфавита, но уже твердо, как «Отче наш», знавший права и привилегии младшего: право требовать и получать еду первым, право бессистемно сикать в штанишки и требовать их немедленной замены, право вырывать игрушки из рук сестренки и орать благим матом, когда то же самое пытались сделать с ним самим, право портить жизнь Маринке и жаловаться на нее родителям по каждому пустячному поводу…

***

– Вы что-нибудь видите?

– Да, заросли лопухов… Иван-чай. Картошка цветет. У нее такие белые гроздья с желтой сердцевиной…

– Что-нибудь слышите?

– «Малика, ись хочу, дай!»

– Кто это?

– Валька, мой брат. Младший.

– Сколько вам сейчас лет?

– Лет десять. Да, десять…

– Итак, следующая строка… Следующая строка вспыхнет в вашем мозгу, когда я сосчитаю от одного до пяти: один, два, три, четыре, пять. (Щелк!) Что именно вспыхнуло?

– «Маме скажу, что ты к дурочке ходила. К дурочке. К дурочке. К дурочке ходила».

– Спасибо. Следующую строку, пожалуйста.

– Я не получила строки. (Пауза.) Тут пусто.

– Какой у вас соматик в связи с этим, телесные ощущения? Что вы чувствуете?

– Жарко…. Я не знаю. Я все время то вверх, то вниз.

– М-м. Хорошо… Поехали дальше…

***

В поселке Маринку не помнили иначе как с хвостиком за спиной в виде младших пострелят. Шла ли она с огромным бидоном за водой к колонке, расположившейся на пересечении пыльных улиц, направлялась ли за хлебом в магазин (в котором число мух – жирных, откормленных, изумрудно-зеленых, напоминавших скорее маленьких птичек, чем насекомых, – и их качество соперничало с количеством и качеством имевшегося товара), пыталась ли улизнуть к подружке в соседний барак, – всегда за ней волочился прожорливый, бдительный эскорт,

Ленка, противная, конопушная, наслаждавшаяся собственной вредностью и адски завидовавшая могуществу старшей сестры, ябеда, вредина, подлюка, ехидно выла:

– А я маме скажу! Все-все расскажу, пос-смот-риш-шь! – Хитрый взгляд прищуренных глаз исподлобья, рыже-зеленых, как у гулящей кошки…

Ей вторил Валька, вечно сопливый, вечно голодный, ненажористый:

– Малика! – Имя сестры в его устах звучало с местным акцентом, почти по-татарски. – Ись хочу! Дай!

И попробуй не накорми! Придет мать с работы, усталая, злая, готовая сорвать зло на ком угодно, Валька первым делом подбежит к ней, уткнется обросшей соломенной головой в колени и завоет без слез, обиженно кривя малиновый, с черными провалами на месте зубов рот, к которому из ноздрей тянутся две прозрачные желтоватые дорожки:

– Мамка, ись хочу! Малика не дает!

Тут и подзатыльник схлопотать недолго…

Поэтому, чтобы отвязаться об требовательной ребятни, Маринка залезала с ногами на табуретку, доставала из хлебницы кирпич, серый и клеклый, и умело кромсала его огромным ножом с гнутым лезвием.

– С маслом! – вредничала Ленка, наизусть зная свои малолетние права. – Мне пустой не нужно! Пустой сама ешь!

– Масла осталось совсем чуть-чуть! – совестила ее Маринка, строжа белесые, похожие на тополиный пух брови. – Отцу на вечер не хватит!

– С маслом! – требовательно подвывал сообщник сестренки Валька и капризно вторил: – Путой не нужа! Путой сама ись! Масло надо!

Тогда Маринка, тяжело, недетски вздыхая, лезла в холодильник «Смоленск», который своим купеческим пузом единолично покрывал куцее кухонное пространство, и вымазывала последние масляные крохи на толстые ноздреватые куски.

– С сахаром! – Настырная Ленка прячет грязные в вечных цыпках руки за спину – мол, некомплект не возьму, даром не надо, без сахара-то!

– И сахала! И сахала! – подхватывал Валька, тоже демонстративно пряча руки.

Получив по куску хлеба, посыпанного сверху песком, ребятня на пару минут затихала, блаженно чмокая слюнявыми губами. Наступал драгоценный миг свободы, сладкие мгновения тишины. Пока сестренка с братцем наслаждались выделением желудочного сока, Маринка тихо выскальзывала за дверь и что есть духу мчалась через картофельное поле к соседнему бараку. Пять минут без назойливых родственников, пять минут в любящей атмосфере уютного, хоть и чужого дома с вежливой хозяйкой, учительницей Лидией Ивановной, пять минут рядом с единственной подругой Таней, среди кукол, тряпичных одежек, растерзанных книжек с порванными листами – в тишине и уюте! Хоть пять минут!..

Лучшей подружкой Маринки была соседская дочка, хромая девочка, которую поселковая ребятня называла «дурочкой». Таня была старше своей приятельницы на три года, но по уровню развития безнадежно застряла где-то на уровне старшей ясельной группы. Она считалась умственно отсталой, в школу не ходила, занималась дома с матерью, на улице никогда не появлялась одна, опасаясь насмешек и жалостливо-брезгливых взглядов взрослых. Целые дни она проводила дома или во дворе, огороженном хлипким штакетником.

Марине не было никакого дела, что окружающие считают ее подругу дурочкой. Ей казалось, что Таня просто очень молчаливая. Говорить ей трудно, поэтому она только мычит, а если и произносит что-то, то слова выходят из нее с недоделками, как у двухлетнего Вальки. Марина понимала подругу с одного только взгляда, с одного звука. Надо ли было запеленать куклу или обсудить новую картинку, вырезанную из журнала «Советский экран», – девочки общались молча, с наслаждением.

Маринка даже немного завидовала Тане. Завидовала тому, что в семье она одна, тому, что у нее такая тихая, некрикливая мать, такой молчаливый, вежливый отец. Завидовала тому, что ей не надо ходить в школу, тому, что у нее множество красивых немецких пупсов, для которых Лидия Ивановна шьет роскошные наряды из разноцветных лоскутков, стопки ярких книжек. Она даже завидовала ее хромой ноге и тому, что взрослые за глаза зовут ее «дурочкой» и в их взглядах полощется жалость. Маринку же никогда никто не жалел. Только отчим, когда мать изобьет его, пьяного, до синевы, видел в ней свою сообщницу, такую же забитую и несчастную, как и он сам.

Девочка иногда мечтала о том, что вдруг она тоже охромеет, как Таня. Допустим, пойдет зимой с бидоном по воду, поскользнется на накатанной льдом дорожке возле колонки и сломает ногу, а нога срастется неправильно… Потом она стукнется головой и станет дурочкой, и тогда мечта ее наконец исполнится. Она будет ходить на костылях, улыбаться, мычать, мотать головой – и все будут любить ее за это. И не надо будет целыми днями таскаться с Ленкой и Валькой, кормить их, воспитывать и развлекать с утра до вечера, терпеть их изощренное детское коварство и беззлобный садизм…

Размечтавшись, Маринка приходила в себя только тогда, когда из кустов калины, росших под окном, доносились разобиженные сестриным отсутствием голоса.

– …Маринка! Ты где? – Плаксивый, гнусавый разнобой слышится издалека.

– Теть Лида! Маринка у вас? – обидчиво звенит Ленкин писклявый голосок. Ему вторит Валькин младенческий бас:

– Малика, ись хочу!

– Здесь я, иду! – по-взрослому вздыхая, кричит Маринка и опрометью бросается на улицу.

Лидия Ивановна сочувственно качает головой вслед маленькой няньке и на прощание сует ей в кармашек горсть «Раковых шеек» – чтобы приходила почаще. Таня, мыча, машет рукой, прощается с подругой.

– Ну что вам! Не можете без меня пять минут посидеть! – по-взрослому ворча, одергивает малышню Маринка.

Ленка хитро щурит свои бесстыжие рыже-зеленые глаза.

– А я маме скажу! – обещает она.

– Ну, что, что ты скажешь? – с вызовом осведомляется Маринка, натягивая на выпуклое Валькино пузо сползшие до колен колготки.

– Что ты опять к дурочке ходила! – Ленка чувствует свою власть над сестрой.

– Ну и расскажи! Давай, давай, – предлагает Маринка, лихорадочно обдумывая, чем бы задобрить ябеду.

Ведь ей ох как влетит, если мать узнает, что она опять таскалась к дурочке!

– Скажешь – я тогда тебе конфету не дам! – Маринка высовывает краешек «Раковой шейки» из кармана и притворно вздыхает. – Придется самой съесть…

Ленка захлебывается от изумления и жадности. Конфета! В обертке! И не одна! Обычно дети ели только слипшиеся горошки, обсыпанные пудрой, липкие и приторные, те, что продавались на вес в поселковом магазине. А здесь настоящая конфета! С фантиком! Фантик можно разгладить ладошкой и потом обменять на улице на что-нибудь ценное…

– Касета! Дай касету! – воет, как маневровый тепловоз, Валька, завидя в руках сестры сладкое чудо.

Через минуту разногласия забыты. Сестренки сцепляют мизинцы и трясут ими в такт, приговаривая: «Мири-мири навсегда, ссори-ссори никогда!»

Потом малышня мирно двигает челюстями," наблюдая за пыхтящим на путях паровозиком-кукушкой, а Маринка в это время размышляет, как ей избегнуть вечернего наказания, если мать все же дознается, что она ходила к дурочке.

– Нечего туда шляться, – орет мать всегда, – за братом с сестрой лучше следи! Я ей скажу, шалаве этой, чтобы не приваживала… Ишь, тварь образованная, в очках!

Мама Вера ненавидит соседку Лидию Ивановну. Ненавидит пламенно и истово, испепеляющей страстью, не знающей ни спадов, ни подъемов. Ее ненависть горит ровно и ярко, как пламя в газовой колонке. Маринка не понимает, чем вызвано это сильное чувство, однако для всего Мур-мыша здесь никакого секрета нет. Дело в том, что первый муж Веры, родной отец Маринки, Ленька, сгинувший давно и бесследно в темных глубинах памяти, запомнился поселковым (и своей жене) только тем, что был долго и бессловесно, как телок, влюблен в Лидию Ивановну.

Дурочка Таня тогда временно жила в интернате, в городе, муж Лидии Ивановны отправился за длинной деньгой на Север, стремясь на высоких широтах поскорее забыть рождение полоумной дочери. А Ленька бестолково втрескался в соседку, хотя его собственная жена была Уже на сносях. Тогда еще они обитали в крошечной комнатушке станционного общежития, а не в бараке.

Ленька таскался к Лидии Ивановне каждый день. Он приносил газеты и журналы, и они с учительницей обсуждали положение дел в Никарагуа, последнюю ноту ООН, мирные инициативы Советского Союза и хищническую колониальную политику Соединенных Штатов.

Приблизив лицо к окошку, зимой украшенному виртуозным узором морозных цветов, а летом занавешенному цветущими гроздьями калины, можно было увидеть тихий полусвет в комнате, круглый стол с вязаной скатертью, лампу с розовым абажуром и склоненные рядом головы…

Ленька работал на станции машинистом электровоза и время от времени ночью уходил в рейс. Но куда как чаще до глубокой ночи он просиживал у Лидии Ивановны, в то время как в общежитской комнатушке беременная Вера билась в истерике, грозя выцарапать змее-разлучнице бесстыжие зенки, а собственного мужа безжалостно лишить мужского достоинства.

– Дура ты! – говорил ей Ленька, возвращаясь домой далеко за полночь. – Я же к ней за книжками захожу!

– Знаю я эти твои книжки! – угрожающе шипела Верка, выставив вперед тугой, как барабан, живот. – Сучка образованная, чужих мужиков приманивает! Вот дрянь!

– Я в техникум хочу поступить, а она мне учебниками помогает, – оправдывался Ленька.

Однако чем больше он оправдывался, тем меньше ему верила жена.

А в поселке про эту весьма платоническую связь болтали невесть что. Говорили, что Ленька таскается к учительше, потому что зарится на ее место в бараке. Там ведь газовая колонка, зимой – прямо рай, дрова не надо таскать. Что и говорить, барак хороший, до колонки рукой подать, целых две комнаты, а прописаны небось только одна учительша с дурочкой. Муж-то ейный в бегах, неизвестно, когда вернется и вернется ли вообще… А учительша, конечно, хорошо зарабатывает. Часов себе в школе наберет, глядь – и телевизор купила. Две программы, художественный фильм каждую неделю и футбол. Конечно, и внешне не сравнится эта учительша с крикливой скандалисткой Веркой, которую хлебом не корми – дай с кем-нибудь поцапаться. Хоть из-за прошлогоднего снега, а все повод для свары найдет! И чего только этот слюнтяй Ленька на ней женился, чего в ней нашел?

На самом деле Ленька женился по собственной глупости. Не хотел он вообще жениться. Только двадцать три тогда ему стукнуло. Выучился он на курсах на помощника машиниста электровоза, хотел в Куйбышеве на станцию устроиться. А там, лет через пятнадцать, глядишь, и квартиру дадут… А еще хотел он в техникум поступить, чтобы повысить свою образованность. В этом его и секретарь партийной ячейки депо с чудной фамилией Навродий убеждал, агитировал…

Да только поехал однажды Ленька к своему приятелю на свадьбу в железнодорожный поселок на Сортировочную. Пригласили его свидетелем, потому что у него у единственного был тогда магнитофон. А какая свадьба без музыки? Гармошка, конечно, тоже хорошо, но не современно…

Свадьба была в бараке, шумная, веселая, пьяная. Невеста пребывала на седьмом месяце беременности, но на водку налегала наравне с гостями. Жених, прыщавый и длинный, нетвердыми ногами танцевал вприсядку под магнитофон, с особым удовольствием распевая матерные частушки собственного сочинения на мелодию «Миллион алых роз». Тогда-то и познакомился Ленька с Веркой…

У той грудь копной, глаза наглые, бесстыжие, шустрые. Верка уже тогда расчетливая и приметливая была, сразу увидела, что Ленька – манная каша-размазня: кто чего захочет, то из него и вылепит. К тому же зарабатывает вроде прилично – вон, со своим магнитофоном пришел, значит, деньги есть.

Начала Верка свою обработку. Уж она ему и рюмку собственной белой рукой подливала, и прижималась своим пухлым плечом, и тащила танцевать, и шумно вздыхала возле него, как корова, но все напрасно. Тот – как каменный, ничто в нем не ворохнется. Только талдычит про техникум да про высшее образование, нет чтобы бабу в уголке прижать, как все нормальные мужики на гулянках делают.

Напоила Верка парня-недотепу допьяна, а потом повела спать в жилой вагон в путевом отстойнике. По дороге карманы обшарила, пятьдесят рублей десятками нашла, в свой карман переложила – целее будут. Да и что говорить, теперь все равно что свои…

Это был старый спальный вагон, из которого выбросили скамейки и приспособили для жилья. Деревянная перегородка разделяла пространство пополам, ближе к тамбуру-прихожей находилась печурка, которую топили углем, рукомойник стоял у входа, под ним пряталось ведро, которым пользовались вместо отхожего места… Возле занавешенных тюлем окон возвышалась железная кровать с никелированными шарами и продавленной сеткой.

Затащила Верка парня в вагон, раздела его и на пол спать кинула: пусть дрыхнет, кровать и так узкая.

Утром Ленька проснулся с трескучей, как радио «Маяк», головой и оторопело увидел полуголую сонную Верку супротив себя – свежую, точно маков цвет, воинственную.

– Привет! – произнесла Верка без тени улыбки, спуская ноги с кровати. – А я ведь беременна от тебя, Ленечка! Помнишь, ночью что было?

Ленька, конечно, не помнил. И потому жениться попервоначалу отказался наотрез.

– Ну, тогда я тебя посажу! – пригрозила Верка в сердцах и обещания своего не забыла.

Не хотелось Леньке вспоминать, что было ночью, но ему напомнили…

Верка, обливаясь слезами, вызвала отца и мать из соседней Осиповки. Те и стыдили, и корили неразумного парня, упрекали, что он обрюхатил их девчонку, а теперь кидает ее с дитем одну и без прописки.

Но Ленька стоял намертво. Эта женщина, крикливая, как базарная торговка, вызывала в нем стойкий ужас. Какая уж тут женитьба, какая семейная жизнь, какая любовь, наконец?

Когда первая семейная атака захлебнулась, Верка пожаловалась одному своему знакомому из депо, с которым гуляла раньше. Тот собрал приятелей, и они избили Леньку до полусмерти, когда тот возвращался поздно ночью по запасным путям в общежитие. Парень две недели провалялся в больнице. После этого случая стойкое нежелание жениться у него впервые пошатнулось.

После выписки первым, кто наведал Леньку, оказался участковый милиционер, который предупредил упорного машиниста, что Верка уже приходила к нему с заявлением. Не лучше ли решить дело полюбовно, без скандала?

А потом дело дошло до комитета комсомола, и строптивого жениха вызвали на бюро для проработки.

– Комсомолец – и не хочет жениться! – удивлялся Навродий, шевеля своими черными густыми усами. – В первый раз вижу, товарищи, подобную несознательность!

Между тем живот Верки пух, как на дрожжах. И только когда он уже превратился в упругий мячик, который трудно было скрыть даже свободным покроем платья, молодые наконец подали заявление в ЗАГС.

– Нам месяц на размышление не нужен, – объяснила Верка заведующей. – Мы и так слишком долго думали.

Заведующая с любопытством посмотрела на жениха, как в воду опущенного, и назначила день бракосочетания.

Свадьбу организовали в бараке у родственников. Магнитофона на этот раз не было – пока Ленька лежал в больнице, его в общежитии свистнули.

Тот парень, с которым Верка раньше гуляла и который так упорно сватал ее за Леньку, на свадьбе у них был за свидетеля. Он поднимал тост за молодых, громче всех кричал «Горько!» и при этом выглядел чрезвычайно счастливым.

А Ленька на собственной свадьбе был – краше в гроб кладут…

Пока его жена под уханье гармошки вбивала в пол каблуки отхваченных по талону для новобрачных в сельпо туфель, из которых вываливались ее отекшие ноги, он жаловался Лидии Ивановне, тоже приглашенной на торжество:

– Я ведь в техникум хотел… А теперь как же? Ребенок ведь будет?

Лидия Ивановна теребила пальцами край бахромчатой скатерти и взволнованно блестела темными красивыми глазами.

– Но вы еще так молоды, – говорила она, волнуясь, – у вас еще все впереди, не надо ставить крест. Вам нужно готовиться к экзаменам, у вас способности. Я могу вам помочь с учебной литературой…

Через два месяца родилась Маринка.

– Ну вылитый отец! – восхищались дед с бабкой, родители Верки, приехавшие из деревни продать на базаре сдохшего от неизвестной болезни поросенка и заодно полюбоваться на новорожденную внучку.

Теперь душа их была спокойна, дочку удачно сбыли с рук. Зять не пьяница, мямля, правда. Верке такой ли нужен? Но, глядишь, стерпится, слюбится… Прикрыли грех брачным венцом – и то ладно. А если жизнь промеж молодыми не заладится, то и развестись недолго. Теперь это просто, а матерям-одиночкам сейчас такие льготы государство дает, что никакого мужа не надо!

Верку раннее материнство совершенно не образумило. Бросив в общежитии новорожденную дочь, она таскалась по поселку, болтала с подругами, скандалила, напивалась на днях рождениях и обожала, когда ее тискали в углу пьяные работяги с Сортировочной. В довершение всего она опять связалась с тем самым типом из депо, с которым гуляла до свадьбы.

А Ленька все ходил к Лидии Ивановне «за учебной литературой», вызывая понимающий шепоток и сальные улыбки в поселке.

– Я, Вер, хочу в техникум поступать этим летом, – боязливо заговаривал он с женой. – Учиться я хочу…

Че-го? – насмешливо цедила Верка, по-базарному уставив руки в крутые, наливные бока. – Вот еще что! Маленький, что ли, учиться? Вон и ребенок у него, а он все одно! Знаю я, кто тебя подзуживает. Лидка эта, очкастая, с панталыку сбивает. Ну уж я ей покажу!

Маринка своего отца помнила плохо, узнавала его только по фотографии в семейном альбоме – круглое простодушное лицо, широко расставленные голубые глаза, непокорные соломенные вихры на макушке… Ленька сгинул, когда девчонке всего-то было три годочка.

В то время дочку уже отдали в ясли на пятидневку. Мать трудилась на станции диспетчером, отправляя и принимая составы с машинами, углем, древесиной. Ее голос, усиленный громкоговорителем, далеко разносился над просмоленными путями в звенящем цикадами вечернем перламутровом сумраке:

– Четвертая! На восьмом пути состав. Четвертая!

Гулкий голос разливается по округе, слышный даже в самых глухих местах притихшего поселка… Ему вторит, снимаясь с зеленеющей ветлы, вороний грай, отзывается собачий нестройный хор… Даже добродушная щенная Вильма негромко покряхтывает, заслышав переговоры диспетчеров.

– Гр-м, гр-ромче, – кажется, говорит она и, не договорив, зевает, показывая розовый язык с прозрачной ниткой слюны и желтые, совсем стершиеся зубы…

Однажды солнечным летним утром мать вернулась со смены и обнаружила дома мирно спящую в кроватке Маринку – одну! Мужа-растяпы нигде не было. Сначала Верка не заподозрила ничего дурного, только зло выругалась, решив, что Ленька, дурак, позабыл отвести Маринку на пятидневку. Однако куда же он сам подевался?..

Перемежая воркотню скулодробящими зевками, мамаша отвела дочку в садик и поспешила домой, подстегиваемая нехорошим предчувствием. А мужа все не было…

Верку кто-то точно толкнул в грудь. Она кинулась к шкафу. Так и есть, все рубашки Леньки исчезли. И его лучшие парадные брюки! И выходной свадебный пиджак в серую полосочку!

– Ушел!

Верка в растерянности осела на кровать. Панцирная сетка жалобно пискнула под ее тяжестью и испуганно заткнулась.

– К учительше сбёг от меня! – решила она.

Уж она покажет этой очкастой грымзе, змеюке образованной, как чужих мужиков книжками сманивать! Внутри ее все приятно зудело от предвкушения скандала. Вера подхватилась с постели и как была, простоволосая, в мятом после ночного дежурства платье, кинулась по поселку. Она спешила к дому разлучницы и только жалела, что сейчас утро, свидетелей скандала мало и некому ее поддержать.

– Ленька! – горланила Верка, мощными ударами сотрясая хилые барачные стекла. – Выходи, сукин сын, нечего от жены прятаться!

Лидия Ивановна появилась на крыльце – как всегда сдержанная, тихая, прямая.

– Леонида Макаровича здесь нет, вы ошибаетесь, Вера.

– Как же, поверила я тебе! Это ты в книжках вычитала, как чужих мужей приманивать? Своего мужика сплавила за длинной деньгой, дочку в интернат спровадила и пошла гулять налево! Ленька, выходи, все равно достану, домой верну!

Заслышав зычный голос, собрались ребятишки, бросив игру в казаки-разбойники, немногочисленные свидетели ссоры замедлили торопливый шаг по глухой уличной пыли.

Оттолкнув истуканом застывшую Лидию Ивановну, Верка ворвалась в дом с обыском. Однако мужа там не оказалось. Кровать была тщательно заправлена, женское платье в горошек аккуратно висело на плечиках.

Верка заглянула на кухню – ее не проведешь! Но на столе сиротливо стояла единственная чашка с остатками чая и надкушенный бутерброд…

– Где же он? – растерянно пробормотала сыщица.

Еще немного поскандалив для проформы, она побрела домой, в общежитие, глотая досадливые соленые слезы. Где же муж, размышляла Верка по пути. Может, учительша у него была только для отвода глаз, а таскался он на самом деле к другой, проницательно заподозрила она и тут же окоротила саму себя: куда ему, тюте, размазне, до такого додуматься!

А вдруг он напился пьяным да уснул где-нибудь на рельсах ночью, а тут его маневровый и переехал? Подобные смерти в Мурмыше считались обычным делом.

Дома Верка первым делом полезла в коробку, где хранились самые важные документы (паспорта, свидетельство о браке), и потрясенно застыла. Паспорта мужа там не было.

А через неделю пришло письмо из далекого Саратова. Муж писал, что решился-таки поступать в техникум. Конечно, жене помогать материально он не отказывается, станет высылать. Просил поцеловать маленькую Маринку.

Верка, прочитав письмо, точно озверела. Сначала хотела поехать в Саратов и силой вернуть Леньку в семью, но потом раздумала – дорога дальняя, деньги опять же… Да где его искать в том Саратове, город ведь большущий! Для порядка она еще пару раз прибегала к Лидии Ивановне под окна, скандалила, грозилась милицией, обещала разбить очки, попрекала ненавистную учительшу рожденной дурочкой, а потом постепенно успокоилась. Со временем причина скандала забылась, а ненависть почему-то осталась.

Ленька раза два выслал по пятьдесят рублей на ребенка, а потом деньги перестали приходить. Через полгода пришло извещение из милиции – мол, умер ваш супруг в пьяной драке на улице, и Верка с тех пор стала вроде как вдовой. Отныне она имела полное право при встрече шипеть Лидии Ивановне справедливые обвинения в убийстве обожаемого супружника.

Через год Верка опять оказалась замужем. Ее новый муж был тихим пьяницей со спокойными, телячьими глазами и мрачным философическим нравом. Он незаметно перенес свои манатки на освободившуюся койку в общежитии, а потом вовсе остался там насовсем.

Витька был выгодным женихом. В депо ему обещали выделить полбарака на семью, когда освободится жилплощадь. Но обещанное «скоро» растянулось на целых три года, и долгое время семья обитала в крошечной комнатке окнами на пустырь, где валялись раскуроченные железнодорожные вагоны, просмоленные шпалы, ржавые колесные оси, тормозные башмаки и куча другого железнодорожного хлама.

После рождения востроглазой Леночки Маринка в одночасье, в пять лет, стала старшей. Ее забрали с пятидневки, посадили дома стеречь новорожденную, пока мать бегала по делам, выбивала квартиру, да так и оставили младенца на попечении старшей сестры. Общежитские дети целыми днями возились на пустыре, строя дома в бурьяне и играя железками, а Ленка ползала по земле между ними.

Чтобы поторопить деповское начальство, Верка забеременела еще раз, хотя никаких детей ей больше не хотелось. Но она твердо знала, что никто не посмеет влезть в очередь на жилье вперед многодетной матери.

Сразу же после рождения горластого Вальки семья переехала в освободившийся барак. После тесной общежитской комнатушки две комнаты с крошечной кухней показались им царскими хоромами…

Глава 2

– Какая картина сейчас перед вами?

– Ничего не помню… Не могу вспомнить… Не хочу вспоминать!

– Я сейчас просчитаю до пяти, и новая строка вспыхнет в вашем сознании… Один, два, три, четыре, пять…

– «Нечего тебе туда шляться, лучше за детьми следи! Тварь образованная! Шалава!»

– Спасибо, очень хорошо. Повторите «Тварь образованная».

– Тварь образованная.

– Давайте пройдем это еще раз.

– Шалава, тварь образованная.

– Повторите несколько раз, пока вам не станет легче.

– Шалава, тварь образованная, шалава, тварь образованная, шалава, тварь образованная, шалава, тварь образованная, шалава, тварь образованная, в очках… Кажется, уходит…

– Пройдите это еще раз… Спасибо! Следующая картина… У вас есть соник, то есть звук? Что вы слышите?

– Лы, е, ны, и… «Ленин»… Умница, Маринка! (Счастливая улыбка на лице студентки.)

– О, вижу положительную реакцию. Кто это?

– Витька, мой отчим. Он меня любит.

– Вы в его валентности? Вы чувствуете, что вы – это он? Переключайтесь на свою валентность. Идем дальше… Следующая картинка!

– «Маринка – колбаса, крысиная коса, белобрысая сопля! Дай за сопли три рубля!»

– Кто это?

– Это Жан, цыганенок. Он меня дразнит.

– Остановимся в этом месте. Повторите несколько раз.

– Маринка – колбаса, крысиная коса! Крысиная коса! Крысиная коса, крысиная коса, крысиная коса, крысиная коса, крысиная коса…

***

В Мурмыше имелось три большие улицы – Ленина, Коммунистическая и, естественно, Железнодорожная. Бараки там были налеплены один за другим, точно вороньи гнезда на облюбованной черной стаей березе. Жили в поселке весело, дружно. Гулять – так всем вместе, драться – так до смерти, ненавидеть – так до последнего вздоха!

Жизнь без свары как еда без соли – ни вкуса, ни запаха. Горластая Верка очень любила поцапаться с соседями по бараку. Ни пьющий муж, ни трое детей не утишили ее деятельного нрава. Причина для ссоры находилась всегда. То Петьки на супружница Клавдюха развесит свое белье во дворе, так что не пройти, то девки ее, лазая в дровяном сарае, свалят чужие дрова, то сам Петька, обмывая получку, направится подрывать молодую августовскую картошку, да с пьяных глаз нароет не со своей половины, а с жалейковской, да еще и добрую половину кустов поломает нетвердой ногой. Потом в ответ на эти бесчинства жалейковские куры выклюют огурцы соседей, и тогда Петькина мать, баба Катя, со злости переломит одной из них хребет, а потом, испугавшись содеянного, сварит злодейку себе на ужин, тайком ощипав ее в сарае, а перья зарыв поздней ночью во дворе. А то соседский хряк забежит на жалейковские грядки да с перепугу потопчет всю огородину. Но во всех домашних сварах мама Вера неизменно имела перевес. Общая стена, разделявшая барак на две равные части, того и гляди, грозила обвалиться под ее жизненным напором.

– Выселю, выселю вас, Шуруповых, – лютовала она. – В райком буду жаловаться! В Самару поеду, до самого высокого начальства дойду, вы меня знаете!

И тогда, испугавшись ее угроз, соседка Клавдюха предпочла податься в края южные, отдаленные. Возможно, она бы отправилась еще дальше, куда-нибудь в другое полушарие, ибо понимала, что земной шар слишком мал для того, чтобы ужиться на нем с мамой Верой, однако пришлось ей довольствоваться сравнительно близким Краснодаром.

Сжив с глаз долой зловредную соседку, Верка на время затихла в томительном бездействии. Однако вскоре она вспомнила, что имеется у нее еще один застарелый враг – Лидия Ивановна. А тут еще Маринка повадилась бегать к учительше в дом… Ну вся в отца, паскудница! Того тянуло к соседке, будто там медом намазано, и эта туда же… Нашла себе подружку, хромоногую дурочку! Тогда Верка направила свою неуемную жизненную энергию в новое русло – на борьбу с ненавистной учительшей.

– Бабоньки, – жаловалась она товаркам на улице, – мужа моего сманила и сгубила, а теперь за дочку принялась, змея подколодная! Приманивает ее пряниками да конфетами, книжками в глаза тычет… Ох, дождусь скоро я, горемычная… Сгубит она мою девоньку Мариночку, самую любимую доченьку мою!

Соседки сочувственно кивали и, затаив дыхание, ожидали развития событий.

Несмотря на утверждение матери, Маринка вовсе не была самой любимой дочкой. Скорее уж она была нянькой и вечным громоотводом в доме. Была б Веркина воля, ни за что не отдала бы она старшую дочку в школу! Вообще, зачем девчонке наука? Все равно, не успев доучиться, выскочит замуж, забрюхатеет, а там уж совсем другая наука пойдет, семейная… Трудности ее многолики, познаваемы лишь со временем, с опытом: как у мужа получку изъять, чтоб не пропил, да как на его тяжелый кулак своим глазом не упасть, да как детей родить и воспитать, да как со свекрухой полаяться, чтоб во власть ее не войти и, даже наоборот, окоротить ее. Да как щи сварить, да как огород выполоть, да как дырки на штанах ребятишкам заштопать… А этому в школе не больно-то учат!

Да и кому учить-то? Этой очкухе Лидии Ивановне, что ли? И чему такая шкидла научить может? Как недоделков рожать да чужих мужей на сторону сманивать?

Как на грех, росла Маринка понятливой и на диво способной к наукам. Будто вправду в своего родного отца Леньку пошла, или кто он там был ей на самом деле… Читать научилась в четыре года, сама. Буквы ей Лидия Ивановна показала. Не то чтобы специально показала, а так, подсмотрела Маринка, как учительша своей Тане кубики с алфавитом называет, да так все их незаметно и выучила. Только складывать слоги у нее не очень-то получалось пока.

Повел ее как-то отчим с собой в депо. А там жестяной Ильич в проволочной кепке на заборе висит, на ветру гремит, вдаль смотрит ржавыми глазами. Под ногами у него надпись – пять блеклых букв, еще с прошлогодних майских праздников не крашены.

– Па, что написано? – залюбопытствовала девчонка, талдыча под нос: – Лы, е – «ле», ньг и – «ни». Лы, е, ны, и, ны… «Ленин», что ли?

– Умница, Маринка, – похвалил отчим удивленно. – А там что? Читай! – ткнул пальцем в черную вывеску кирпичного здания.

– Ды, е, пы, о… «Депо»!

Так и пошло. «Хы, лы, е, бы» – «хлеб», «пы, о, чы, ты, а» – «почта». И то, что на заборе соседские мальчишки писали, враз стало ясно… «Бы, лы, я, ды» – прилежно читала Маринка, хвастая перед матерью, но сразу же получила подзатыльник и была отправлена нянчиться с годовалой Ленкой.

После рождения младшего брата стало Маринке еще тяжелее. Теперь на ней, кроме Ленки, был еще и крикливый горластый младенец, вечно страдавший животом от обжорства. Из-за него в школу она пошла на год позже, и хотя на уроках все схватывала быстро, с полуслова, но успехами в учебе не блистала – домашние задания приходилось готовить на скорую руку, примостившись на краешке кухонного стола, отвлекаясь то на Валькин заполошный рев, то на Ленкины ябеды.

Затыкая уши пальцами, Маринка супила белесые пушистые брови, трясла одуванчиковой головой, однако напрасно: заливистый крик брага вторгался в чудесный мир таблицы умножения, перебранка матери с отчимом ударяла по безударным гласным, а пушкинское «Мороз и солнце – день чудесный» неизменно превращалось в оттепельную мряку за окном, в промозглую тоскливую мглу.

Учителя удивлялись неровности ее школьных успехов. И только Лидия Ивановна неизменно относилась к ней с тайной боязливой добротой.

Лишь летом наступали дни относительного затишья. Не было ни уроков, ни школы, можно было целый день носиться в зарослях татарника, ломать черемуху, объедаться ее черными, костяными, вяжущими рот ягодами… Порой Ленка с Валькой заиграются во дворе, а Маринка шасть – и опять с дурочкой, разбирает тряпочки, и словно нет ей, заразе, никакого дела До родных брата с сестрой.

– Вот возьми, почитай, очень интересная. – Лидия Ивановна протягивает девочке книжку.

«Айвенго», – завороженно читает Маринка. Вот бы убежать, спрятаться в зарослях берегового тальника, скрыться от всего мира, исчезнуть и самозабвенно погрузиться в чудесные страницы, пахнущие необыкновенным книжным запахом. Вот бы навсегда уйти в тот волшебный мир, где добро всегда побеждает зло, где женщины все, как на подбор, прекрасные принцессы, а мужчины – отважные рыцари…

– А я мамке скажу, что ты у учительши книжку взяла! – вредничает Ленка. Настороженным рыже-зеленым глазом она косится на оттопыренный карман сестры – нет ли там конфет? А зачем еще ходить в дом к учительше, если не за конфетами? Не за книжкой же!

Но конфет у Маринки на этот раз нет, и Ленка обиженно морщит нос: мамке скажу. Несмышленыш Валька тоже с ней заодно. Еще не понимает ничего, но уже морщит губенки, собираясь реветь, со своей обычной присказкой: «Ись хочу!»

Однако старшая сестра знает, как развлечь малышню.

– Хотите, покажу кое-что интересное? Ленка завороженно восклицает: «Хочу!» «Хосю!» – поддакивает братец.

– Пошли в малинник!

И вся компания дружно отправляется в экспедицию. Колючие стебли усыпаны пупырчатыми зелеными ягодами и невзрачными белыми цветами, вокруг них с маслянистым гудением вьются пчелы.

– Оса, боюсь! – на всякий случай ноет Ленка, опасливо пятясь.

– Юсь! – вторит ей братец и тоже кривится в бесслезном плаче. А потом на всякий случай добавляет, чтобы, не дай бог, не забыли: – Ись хосю!

Но Маринка приказывает брату: «Снимай штаны!» – сама помогает ему одной рукой.

– Ну, садись здесь, делай по-большому.

Валька послушно опускается на корточки.

Ему выполнить просьбу сестры – раз плюнуть. Ему в принципе все равно, куда делать свои дела – в штанишки или на землю в малиннике, и он заинтересованно тужится. Ленка заинтересованно наблюдает за покрасневшим от надсады лицом брата.

– Все! – торжественно возвещает Валька, натягивая штаны.

– А теперь смотрите! – Маринка берет сухую щепку и ворошит пахучую кучку. Белые червяки испуганно расползаются в стороны, виснут, цепляясь за край щепки, испуганно сокращают кольчатые белые тела. – Это глисты.

– Ой! – Ленка с уважением смотрит на брата. – Вот это да! А у меня такие есть?

– У тебя нет, – авторитетно объясняет Маринка. – Они есть только у Вальки и Вильмы.

Валька тоже берет щепочку. Он постоянно хочет есть, у него постоянно набитый, тугой, как барабан, сосущий живот. Но сейчас он забыл о еде и самозабвенно изучает червяков.

Книжка и связанное с ней преступление надежно забыто.

Мимо малинника по запасному пути неторопливо грохочет электровоз, машинист в сером картузе свысока взирает на малышню у подножия насыпи.

– «Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, едет поезд запоздалый!» – кричит ему Ленка, махая рукой. – Маринка, как там дальше?

Это старшая сестра научила ее смешной детской игре – прыгать по рельсам на одной ноге и приговаривать вслух считалку.

– «Из последнего вагона сыплется горох… Пришли куры – поклевали, пришли гуси – пощипали, пришел дворник – все подмел. Поставил стул, поставил стол и стал писать: я купил жене и дочке… Трик-трик точки! Разноцветные чулочки… Трик-трик точки! Поставил печать и отправил получать!» – Маринка легонько шлепает брата по заднюшке, тот довольно хохочет.

– Ельсы, ельсы! – повторяет Валька за сестрой. – Еде поед ападалы!

Про шпалы он вообще опускает. «Шпалы» – трудное слово.

На обратном пути к дому Вальку рвет какой-то зеленой водой, и он опять начинает ныть: «Ись хочу!»

Чтобы брат на время забыл про еду, Маринка предлагает новую забаву: «Пошли цыган смотреть!»

Через улицу в окружении одноэтажных бревенчатых развалюх, за дощатым забором – каменный дом цыганского барона, с башенками, с машинами у ворот, с хлопающим на ветру бельем. Цыгане поселились в этих местах недавно, лет десять назад. Сначала их все боялись, но потом ничего, привыкли. Такие же люди, как и другие. Думали, что они будут воровать все, что плохо лежит, а они ничего, смирные оказались. Главное, управу на них легко можно найти. Не угодят чем-нибудь – не скандаль и не жалобись, иди на прием к барону, выкладывай свои иеремиады. Тот мигом вернет похищенное и виновника без наказания не оставит. Коли ведро оцинкованное со двора свели – через секунду получишь обратно такое же, цыганята груши в палисаднике обтрясли – вот тебе, пожалуйста, бриллиантовый, целая корзина из нашего сада, кушай!

Цыганский барон – мужчина пожилой, дородный. Весь Мурмыш зовет его Ян Иванович, а как на самом деле его имя, не знает никто. Одет он богато, даже летом, в самую жару – в красивых сапогах со скошенными каблуками. У него «Жигули», «копейка», предмет всеобщей зависти поселковых мужчин, и мотоцикл «Иж» с коляской во дворе. Жена барона (местная баронесса) много старше его – старая, седая, с крючковатым носом, с богатыми золотыми цацками в ушах и на шее. Говорят, что барон живет с любовницей, собственной племянницей, но это только домыслы, точно не знает никто. Поселковые почти не общаются с цыганами, вот и приходится им довольствоваться собственными фантазиями. В доме барона полно женщин, молодых и старых. Все с грудными младенцами, все в золоте, все в цветастых юбках – крикливые, горластые. Но едва хозяйка на них прикрикнет – мгновенно смолкает шум-гам, затихают свары, а уж если сам хозяин фон-барон огненный взор бросит – в доме воцаряется тишина, как на небе, и даже младенцы не осмеливаются пискнуть.

Вечером цыгане-мужчины собираются в кружок, беседуют во дворе, обсуждая дела. Говорят между собой на незнакомом языке, красивом и звучном. Иногда они уезжают куда-то, их не бывает дома ночь, а то и две. Говорят, ездят воровать с завода запчасти для машин, а потом их сбывают с рук на самарском рынке. Но опять же точно никто ничего не знает. Начальник мурмышской милиции – первейший друг барона, на праздниках вместе гуляют. А деповских обывателей барон не очень-то уважает – что ему какие-то работяги!

– У него в доме все золотое, все с драгоценными камнями, ест он с золотых тарелок серебряными вилками, парчовыми одеялами укрывается, – рассказывает Маринка, глаза ее восторженно сверкают. – А еще цыгане воруют маленьких детей, таких, как Валька, и едят их по ночам, когда никто не видит…

Валька хочет зарыдать, но молчит, потому что боится. А вдруг на крик выскочит цыганский барон и потащит его в дом на заклание?

За те несколько лет, что цыгане живут в Мурмыше, они скупили все частные дома в округе и вплотную подобрались к баракам. Они бы и сами бараки скупить не прочь, но те, слава богу, не частные, а деповские. Цыгане-мужчины нигде не работают, числятся пастухами или конюхами в соседней Осиповке, в колхозе. Цыганки все, как на подбор, многодетные матери, даже самые юные, лет пятнадцати. Рано утром галдящей толпой они вываливаются из дома – идут на работу. Их работа – ходить по электричкам с грудничками, предлагать гадание, обирать пьяных и при случае тянуть все, что плохо лежит. Они любят приставать к простачкам из дальних деревень, узнавая «по глазам», где те прячут деньги. Возвращаются с добычей поздно вечером. Если добычи мало – беда! Мужья, их хозяева и повелители, ласково учат своих благоверных кулаком, проповедуя любовь к ударному труду на благо семьи.

Жители Мурмыша не признают за цыганами никаких магических свойств и с ироническим недоверием относятся к дешевой романтике цыганского табора, привитой советскому человеку фильмом «Табор уходит в небо». То ли цыгане с тех пор сильно испортились, рассуждают они, то ли мурмышские цыгане совсем на тех, киношных, не похожи. Не поют, не танцуют, а больше воруют. И гадают плохо.

К цыганкам гадать в поселке не ходят. Однажды какая-то особо любопытная бабенка пару раз отважилась ручку позолотить, да пришла разочарованная – наврали ей там с три короба, ничего из предсказанного не сбылось. Не обломилось ей ни сундуков с богатствами, ни великой любви, ни бубнового валета с машиной. А чего вранье-то слушать?

Вот и не ходят мурмышане на гадание к цыганкам, дедовскими способами пробавляются. А то все больше газеты читают, последнюю страничку, где карикатуры печатают и прогноз погоды…

Цыганята посещают ту школу, где учится Маринка. Правда, учителя сомневаются, что их удастся выучить хоть чему-нибудь. Цыганята плохо успевают по всем предметам, кроме арифметики. Арифметика у них идет блестяще, но только при особом, не описанном ни в каких педагогических рекомендациях, подходе.

– «У Васи было три яблока. Миша дал другу еще одно яблоко, – читает учительница задачку. – Сколько всего яблок у Васи?» Жан?

Цыганенок Жан тупо молчит, переминаясь с ноги на ногу, исподтишка пуляет бумажным катышком прямо в Маринкины пушистые волосы.

Тогда учительница читает задачку еще и еще раз. Потом поочередно загибает мальчишеские пальцы с траурной каемкой под ногтями, разъясняя задачку.

– Ну, понял? Сколько яблок?

– Шесть, – выдавливает Жан. – Или семь…

Учительница громко вздыхает:

– Хорошо, изменим немного условие задачи… Жан, у тебя есть три рубля, Коля тебе дал еще один рубль. Сколько у тебя…

– Четыре рубля! – счастливо блестя глазами, выпаливает Жан. И получает свою законную пятерку.

Лет в тринадцать цыганских парней женят – и с учебой покончено навсегда. Про девчонок даже говорить не приходится. Для них учеба считается не только излишней, но даже и вредной, и каждый год районные власти с трудом договариваются с бароном, чтобы тот все же отправлял детей в школу…

Внезапно туча чернявых пацанят налетает из переулка на барачных чужаков.

– Эй, Маринка, колбаса, ты крысиная коса, белобрысая сопля, дай за сопли три рубля! – звенят обидные стишки.

Верховодит шпаной одноклассник Маринки Жан. Это долговязый одиннадцатилетний парнишка в драной розовой рубашке, с босыми, черными от смолистой грязи, твердыми, как подметка, пятками. Он первый заводила на улице, инициатор всех пакостей и каверз.

– А ты подзаборный подкидыш! – обиженно вскидывается Маринка. В поселке говорят, что мать Жана давным-давно сбежала в другой табор, бросив детей.

Чужакам нет пощады! Жан опасно группируется, напрягает цыплячьи мускулы на руках – вот-вот бросится в драку. Маринка далеко отставляет острые кулачки, грозно хмурит светлые брови, по-боксерски переминаясь с ноги на ногу. Она готова грудью защитить брата и сестру.

Однако, вместо того чтобы драться, Жан, накопив во рту слюны, харкает изо всех сил. Плевок летит как стремительная ракета. Он пролетает мимо Маринки и запутывается в редких волосах Ленки. Девчонка испуганно скулит от обиды. Второй плевок достается Вальке, и тот, на секунду ослепленный, взвывает испуганной сиреной.

Уж этого Маринка стерпеть не может! Она бросается на Жана, и, сцепившись, они летят в пыль, мутузя друг друга под ребра злыми кулаками. Валька громко воет от страха за сестру. Ленка предпочитает рыдать молча. Цыганята оживленно толпятся вокруг и азартно подбадривают драчунов звонкими выкриками.

На шум из баронского дома вылетает носатая цыганка в развевающейся юбке. Несколько подзатыльников, пара ругательств на чужом языке – и клубок распался, Жана за ухо волокут в дом.

Мир восстановлен. Маринка, взяв за руки брата и сестру, избитая, но не побежденная, возвращается домой.

– Ничего, я тебя в школе отлуплю, – утешающе обещает ей Жан, скрываясь за воротами. – Чтоб ты сдохла! Чтоб у тебя нос провалился! Чтоб у тебя…

Новый подзатыльник обрывает поток ругательств…

Окно раскрыто, орет радио – мать уже дома. Маринка тихонько шмыгает в калитку, опасаясь скандала из-за порванного платья. Валька с паровозным ревом «Ись хосю!» бросается вперед, заслышав многообещающий звон посуды на кухне. У него условный рефлекс на грюканье тарелок.

Отчим приходит с работы, как всегда, навеселе… Мать привычно ворчит на него, но мысли ее заняты чем-то другим. Ближе к ночи, когда небо обсыпает звездами, точно коревой сыпью, когда гаснут окна бараков и весь Мурмыш, протяжно позевывая, укладывается спать, Маринка забирается под одеяло и, свернувшись калачиком, блаженно смыкает веки. Правый бок греет костлявая Ленка, в тишине похрапывает аденоидным носом Валька. Только мать ворочается, не может заснуть.

По дальнему пути проходит состав, диспетчеры визгливо переговариваются под звездным небом… В Маринкиной голове толпятся дивные видения: скачет прекрасный принц, увозя свою возлюбленную с одуванчиковыми волосами в голубую даль. Мечты предсонно дрожат и путаются – и вот уже не прекрасный принц, а цыганенок Жан несет ее прочь от сдваивающихся путей, от трясущихся барачных стен, по бриллиантовой Млечной дороге, в небывалую, сказочную жизнь…

В тишине мать шумно расчесывает комариные укусы и протяжно зевает.

– Слышь, Витек, – толкает она мужа локтем в бок.

– Будет дрыхнуть-то… Слышь, что скажу…

– Ну? – сонно откликается тот.

– Вильма скоро опять принесет… И так зверья в доме невпроворот! Надо будет одного кутенка Лариске оставить, она просила, а остальных с «горки» спустить…

Возле бараков проходит железнодорожная горка, с которой расцепщики спускают товарные вагоны, формируя состав. В этих вагонах часто отправляют в путешествие лишнюю домашнюю живность, чтобы не поганиться душегубством. Глядь, через несколько дней обнаружат в какой-нибудь Караганде или Сыктывкаре оголодавшего щенка, согреют, приютят…

– Сделаем, – сонно откликается отчим и тут же погружается в размеренный плавный храп.

А мать все почесывается и вертится в кровати, зло вздыхая на кого-то. Маринка спит.

***

– «Одного оставить, остальных с «горки» спустить…»

– Кто это говорит?

– Мать. Ничего не вижу, темно.

– Может быть, ночь?

– Да… Я не хочу больше! Не хочу! Мне больно! Больно! Отпустите меня, я больше не хочу! Нет! Нет! Нет!

– Ваш крик – положительная реакция, значит, наконец-то мы добрались до очень сильной граммы. Сейчас мы ее раскроем и сотрем.

– Нет, нет, пожалуйста, нет! Умоляю вас!

– Продолжаем!..

– Больно рот! Губы разбухли, болят. Мне больно!

– Что вы слышите?

– «Родной матери врет и не краснеет! Сейчас за враки губы в кровь-то разобью!»

– Повторите, пока не почувствуете облегчение.

– Сейчас за враки губы разобью! Губы разобью! Губы разобью!

– Еще раз, пожалуйста… Ушла боль?

– Да, кажется…

– Что вы чувствуете?

– Что-то мягкое, теплое. Лижет руку. Родька.

– Родька?

– Да, это он…

***

В конце лета Вильма принесла пятерых щенков. Один, последний, сразу же сдох, а остальные получились ничего себе – толстые, лобастые, с тупыми серыми мордочками и короткими лапами, разъезжавшимися в разные стороны.

Домашние кошки, Нюся и Серафима, пренебрежительно обнюхали новых членов семьи и тут же потеряли к ним всякий интерес. Свою семейную жизнь они предпочитали устраивать где-то на стороне, подальше от греха и от раскатной горки, и приходили в барак, только чтобы подкормиться.

Дни напролет дети возились со щенками. Вильма, с отвисшими сосцами, полными молока, добродушно следила за своими отпрысками, мудро щуря карие глаза.

В сентябре, когда у Маринки началась школа, у Ленки – садик, а Вальку, предварительно пролечив от глистов убойными дозами декариса, отправили на пятидневку, отчим унес куда-то трех кутят в хозяйственной сумке.

В будке остался один щенок, самый крепкий и красивый. Вильма сначала беспокоилась о судьбе своих пропавших детей, даже пыталась добропорядочно выть за ними, но потом сочла за благо сделать вид, что про них забыла, и утешилась оставшимся сынком по кличке Родион.

Между тем Родька рос любопытным шустрячком. Он исследовал окрестности барака, излазил дровяной сарай, пару раз провалился в подпол, самостоятельно нашел лаз в покосившемся заборе, увитом засохшими по осени плетями вьюнка, и немедленно отправился к соседям знакомиться. Там его и увидела соседская Таня.

Она восторженно замычала, показывая матери на кутенка, заковыляла к нему, сильно припадая на ногу, схватила его и со всей силы прижала к груди, так что Родька жалобно запищал. Лидия Ивановна принесла в блюдце молока. Таня долго смотрела, как щенок лакает молоко розовым бархатным языком, и счастливо мычала, умоляюще глядя на мать.

В доме Лидии Ивановны живность никогда не держали – до того ли было, при больной-то дочери на руках! А тут этот щенок… Лидия Ивановна чуть не плакала, глядя, как дочка возится с ним и глаза ее сверкают ласковым восторгом… Почти как у обыкновенных поселковых детей.

За забором тревожно затявкала Вильма, вспомнив о сыне, и Родька, смешно переваливаясь с лапы на лапу, с трудом волоча по полу отъевшееся брюхо, заковылял домой.

С тех пор Маринка каждый день носила Родьку к дурочке. Вскоре Родька остался у Тани насовсем, получив там алюминиевую миску, подстилку в сенях и вкусный обильный стол.

Замотавшаяся Верка поначалу не заметила пропажи щенка. До подобных ли мелочей женщине, поглощенной стиркой и готовкой на троих детей, увлеченной непрестанной борьбой с запоями мужа?

Однако вскоре Лариска, вечная собутыльница Верки и первейшая сплетница в поселке, сама напомнила подруге об обещании.

– Не знаю, – ответила Маринка на вопрос матери о Родьке и смущенно отвела взгляд. Сердце забилось предательски громко.

– А Маринка его все время на двор к учительше таскала! – встряла ябеда Ленка, злорадно посматривая в сторону сестры.

Нет, ты глянь на нее! – мгновенно вскипела мать, ожидавшая только повода, чтобы вспыхнуть. – Родной матери врет и не краснеет! Сейчас за враки губы в кровь-то разобью! – Она подняла заскорузлую от стирки ладонь и повторила грозно: – Право слово, разобью!.. А ну, иди за ним прямо сейчас, не то я сама пойду. Да так пойду, что этой паскудной очкухе мало не покажется!

Пьяненький отчим Витька слабо запротестовал, пытаясь выразиться в том смысле, что щенков, что ли, им жалко… Пусть Родька остается у дурочки, Вильма еще сколько хочешь принесет. Но поскольку после поллитровки он катастрофически забывал русский язык, то кроме трехэтажной брани трудно было различить что-то в его сбивчивой речи.

– Чтоб без Родьки не возвращалась!

Маринка в одном домашнем платьице выбежала за ворота. Дул ветер, крупчатый снег сек лицо. Рваные тучи скользили по небу, в их разрывах перезрелым яблоком прыгала луна.

Маринка представила, как горестно замычит ее подруга, и ей захотелось застыть на месте, превратиться в ледяной столб, чтобы больше ничего не видеть, не слышать, не ощущать… Никогда, никогда!

Слава богу, Таня уже спала… Выслушав сбивчивые объяснения девочки, дрожавшей на пороге в одном ситцевом халатике, Лидии Ивановне ничего не оставалось, как растормошить толстого, сонного от сытости Родьку и вернуть его хозяйке.

– Вот так-то! – удовлетворенно встретила Верка дочь. – И нечего наших мужей да собак сманивать!

Она отправилась на кухню, Родька доверчиво потрусил за ней.

– А ну пошел! – беззлобно прикрикнула Верка, отпихнув ногой. – Пошел на улицу!

Однако после этого происшествия Родька и далее продолжал проявлять свой упорный собачий характер. При всяком удобном случае он таскался в соседский барак через лаз в заборе и подолгу оставался там, предпочитая общество ласковой дурочки тычкам и гомону жалейковского дома.

А подруга Лариска, коей и предназначался щенок, как на грех, уехала со своим хахалем в санаторий на юг и потому Родьку забрать не могла. Но по возвращении она обязательно потребовала бы обещанного щенка, тем более что магарыч за собаку они давно уже пропили.

– Да что же это такое! – возмутилась Верка. – Опять они пса приманивают! Витька, да сделай хоть что-нибудь!

По настоянию принципиальной супруги Витька забил лаз досками. Но напрасно – Родька продолжал таскаться к соседям кругом, через ворота.

Тогда Верка принесла с работы моток проволоки, привязала песика возле будки и удовлетворенно ухмыльнулась, глядя на обескураженную собачью морду.

– Так-то, голубчик! – заявила она. – Посиди-ка, образумься!

Родька несколько дней горестно скулил и отказывался от пищи, а потом невесть как вывернулся с цепи и окончательно сбежал к соседям.

Невыносимо было слушать Верке, как пес заливисто лает за забором, носясь за мячом, как счастливо мычит дурочка, нагло захапавшая чужую собаку… Точно кто ножом проводил по сердцу в эти секунды.

Как раз в это время санэпидемстанция травила в диспетчерской мышей. Гонимые холодом грызуны шли с полей в теплые подвалы, где их гостеприимно поджидала приманка с крысиным ядом. Верка захватила немного белого порошка домой, на всякий случай. И вот теперь он наконец пригодился…

Она наварила густого мясного бульону, всегда действовавшего на Родьку, как валерьянка на котов, и от души сыпанула туда белого порошка. Потом отодрала доску, закрывавшую лаз в заборе, благо держалась она на одном гвозде, и закричала призывно:

– Родька, на! На!

Послышалось знакомое счастливое повизгивание, и подросший пес мгновенно примчался, одурманенный пряным бульонным духом…

Вечером Родька метался по двору, жалобно скуля и задыхаясь от адской боли, раздиравшей внутренности.

В тот день Верка специально вернулась с работы пораньше, чтобы проследить за последствиями своих военных действий. Но от щенячьего жалобного воя ей отчего-то стало не по себе.

Заткнув уши, она заметалась по дому, стараясь работой заглушить странное сосущее чувство глубоко внутри. В сердцах пнула подвернувшуюся под ноги кошку Серафиму, прикрикнула на Вильму, отвесила полновесный подзатыльник Маринке, некстати потребовав показать дневник… Потом выскочила на улицу, на бегу повязывая платок на голову, побежала в ясли и зачем-то забрала Вальку с пятидневки, хотя была только среда и абсолютно никакой надобности в сыне у нее в данный момент не было. Вернувшись, она накормила детей ужином, отсыпала Вильме и кошкам полновесную порцию свежего бульона с хлебом, но без белого порошка…

А Родька все метался по двору, и вой его становился с каждой минутой все глуше и глуше… Это было просто невыносимо, хоть уши затыкай!

А на соседнем дворе происходило следующее.

Ничего не понимавшую Таню Лидия Ивановна увела к знакомым, чтобы та не видела агонии щенка, а сама подхватила как-то внезапно отяжелевшего Родьку на руки и поспешила к ветеринару, что лечил коров от мастита на ферме в трех верстах от Мурмыша.

Домой она вернулась одна.

Глава 3

– «Кормилица ты наша… Пожрать ничего нету?»

– Кто это?

– Отчим… Он пьяный. Есть хочет. «Паскуда!»

– Повторите несколько раз.

– Паскуда. Паскуда. Паскуда. Паскуда. Паскуда. Кажется, ушло…

– Хорошо. Это была легкая грамма, куда легче, чем предыдущая. Дайте, пожалуйста, следующую фразу.

– «Из дома выгоню! Будешь подолом в Самаре мести!»

– Кто это?

– Мать. «Подолом в Самаре мести…»

– Очень хорошо. Повторите эту фразу несколько раз. (Губы студентки беззвучно шевелятся.) Еще раз… Еще раз… Еще раз, пожалуйста. Вот так, хорошо… Поехали дальше…

***

Несколько лет, преимущественно в вялотекущей форме с краткими периодами обострений, продолжалась вражда Маринки и Жана. Бывало, поймают цыганята девчонку в узком переулке, повалят ее на землю, отдубасят кулаками по мягким местам и отпустят, напоследок обложив ее всеми известными ругательствами на всех известных (цыганском и русском) языках. Но и Маринка в долгу не оставалась.

Дом цыганского барона она, правда, обходила десятой дорогой, однако в школе спуску своему врагу не давала. То нальет ему в столовой кефира за пазуху, то кнопку на стул положит, то закроет в учительском туалете до прихода грозной завучихи, то вцепится острыми когтями в лицо, чуть не выцарапав глаза.

Несмотря на открытые военные действия, малышня в школе отчего-то упорно продолжала дразнить Маринку и Жана женихом и невестой. Не потому ли, что, когда в пятом классе цыганенка собирались оставить на второй год, Маринка собственноручно проверила его диктант и умелым щелчком переправила на парту решение математических задач? Не потому ли, что она громче всех подсказывала ему на географии, где находится этот чертов полуостров Индостан, откуда, как утверждают ученые-антропологи, предки Жана и переселились в Европу?

Однако официально война между двумя враждующими сторонами не затихала ни на день. Маринка взрослела, тянулась вверх, как былинка. Исчезла ее молочная одуванчиковая незрелость, пушистые волосы, обычно стоявшие торчком во все стороны, теперь аккуратно улеглись за уши, фигура вытянулась и вместе с тем округлилась, ярче засияли на лице светлые, песочного цвета глаза… Пожалуй, ее нельзя было назвать писаной красавицей, но отчего-то угольно-черный взгляд Жана невольно останавливался на ее склоненном над тетрадкой профиле. И драться он стал не так больно, как раньше, больше не пытался ударить ее тяжелым ботинком прямо в лицо или в живот. А однажды, встретив Маринку на пустыре, прошел мимо и не стал бить. Как-то летом, на речке, они минут пятнадцать о чем-то болтали, не обращая внимания на ехидные подначки поселковой мелкотни с облупленными носами.

А осенью Жан не пришел в школу. Он женился.

И то сказать, по цыганским законам ему давно было пора вступить в брак – четырнадцать как-никак стукнуло, возраст. Среди цыган такие браки считались в порядке вещей.

Парень женился – зачем парню школа? Классная руководительница вычеркнула лишнюю фамилию из списка. Про Жана в классе быстро забыли. Ну ходил какой-то грязный пацаненок в драной одежде и стоптанных отцовых башмаках не по размеру. Ну и что?

Только Маринка его не забыла. Однажды они случайно столкнулись в магазине возле станции. Жан вытянулся за лето, повзрослел, стал еще более смуглым, черноглазым, горбоносым – типичный цыган! Только теперь одет он был очень аккуратно, во все чистое, а не как раньше. Наверное, теперь его обстирывала жена.

Подруги показали Маринке эту невысокую, некрасивую цыганку лет шестнадцати, с огромным животом, в цветастой юбке и в аляповатом платке до самых бровей. Она была на сносях, ходила вперевалку, сильно выставив вперед живот, и посему в поездах зарабатывала не меньше, чем ее товарки с грудными детьми. Она была такой же крикливой и смуглой, как и все ее племя, только глаза у нее были серые, совсем русские. Говорили, что она будто бы была одной из племянниц цыганского барона и засиделась в девках до шестнадцати оттого, что красоты в ней не было никакой. Впрочем, какая там красота может быть у цыганки? Да кто их там разберет…

Весной у Жана родилась двойня – два сына. А к исходу очередного учебного года его маленькая жена опять была беременна и опять ходила вразвалку, нося на одной руке близнецов, еще не умевших ходить…

– Плодятся эти грязнопузые как кролики, – заметила однажды мама Вера, имея в виду цыган, и крепко задумалась. И решила завести кроликов.

А что? Тут тебе и мясо, и мех, и кормить эту живность особо не надо, знай рви себе траву на путейных откосах. На это и дети сгодятся. Вон Маринка, балбеска, чуть свободная минутка появится, сразу шасть за книжку – и словно глохнет, как будто нет ее! Так пусть лучше траву для кролей рвет, и то больше пользы…

А ведь семья большая, еды не хватает. Да еще одеть, обуть малышню надо. Валька растет как на дрожжах, одежда на нем так и горит. Маринка вымахала дылдой, старые материны вещи донашивает…

Короче, денег катастрофически не хватало. Времена наступили трудные, непредсказуемые. Сначала мурмышане понимающе вздыхали: перестройка, мол, потерпим годок, зато потом заживем как баре. А затем вообще странное время наступило. Деньги обесценились, продукты все куда-то подевались, точно их корова языком слизала, зато самопальной водки стало навалом. Если бы не огород, большая семья Жалейко совсем бы перемерла.

А тут еще Витька-муж стал пить совсем уж неумеренно. И раньше, конечно, не дурак был за воротник заложить, а теперь совсем с катушек съехал, с глузду двинулся. Зарплату пропивал до последней копеечки, если только Верка не успевала отобрать у него деньги возле кассы. За пьянство его сняли с тепловоза и перевели разнорабочим в депо. А у рабочего какие заработки? После этого Витька на весь мир обиделся и еще пуще запил. Назло всем. Как говорится, назло врагам козу продам, чтоб дети молока не пили.

Верка, кроме кроликов, завела себе еще и свинью. Все равно дровяной сарай пустует, благо в бараке газовое отопление. Хоть и мороки с ней много, а все ж будет мясо на зиму. Свинью назвали Танькой (соседке-учительше назло, пусть каждый день слушает, как Верка свинью дурой ругает).

Хавронья оказалась писаной красавицей. С белыми длинными ресницами, нежной розовой шкуркой, белесой щетинкой…

– Кормилица ты наша, – любовно оглаживала Верка хрюшку по боку. – Вот опоросишься, тогда заживем… Разбогатеем! – И тут же озабоченно кричала старшей дочери: – Маринка, почему хлев не убран, полметра навоза, скоро в дом потечет! Сколько раз повторять!

– Сейчас, мам! – Маринка прятала книжку подальше в платяной шкаф, чтобы не попалась на глаза родительнице, надевала резиновые сапоги, старое бабкино пальто и шла в сарай убирать жижу.

Хавронья при этом благодарственно хрюкала и тыкалась пятачком в резиновые боты.

А потом времечко настало совсем уж безумное… Продукты из магазина исчезли вообще все, кроме хлеба. Витька работу стал прогуливать. Вспомнив социалистический лозунг «на работе ты не гость, унеси хотя бы гвоздь», тащил из депо горючку и ГСМ на продажу. В долги влез. Пил он все, что горит: одеколон, политуру, но с получки от гордости употреблял только спирт «Роял». Потому что все же приличный человек, а не пьянь какая, в любой момент может остановиться, если надо будет. Только ему не надо!

А что ему, рассуждала Верка. Знает, подлец, что дома жена его все равно накормит… И решила она по-своему бороться с мужем.

После смены теперь она быстро шасть домой. Наготовит, детей накормит, посуду вымоет и шикнет на своих: «Тс-с! Папке – молчок насчет ужина». А дети злорадно на отца супятся, когда тот с работы пьяненький приволочется и начнет холодильник обшаривать.

– Верка! – кричит удивленно. – Неужель пожрать у нас ничего нету?

– Нету! – отвечает мать, насмешливо разводя руками. – Ты же денег не несешь в дом, откуда жратва возьмется?

– Ах ты, паскуда, – злится Витька, – я ж тебя сколько лет кормил, а теперь ты от меня кусок хлеба прячешь!

Вот когда получку принесешь, тогда и наешься, – хладнокровно заявляет Верка и идет спать – сытая, довольная. Окорока у нее под халатом ходуном ходят, переваливаются со стороны на сторону, и сама она как яблоко наливное, в самом соку. Недаром Витьке уже не раз собутыльники намекали, будто она себе сердечную привязанность на стороне завела. Какого-то азербайджанца из автомастерской, что ли…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Грамма – запись (греч.).

Вернуться