ВОЛЬФ СЕРНО
СТРАНСТВИЯ ХИРУРГА
Тайна затворника Камподиоса

Операции и методы лечения, изложенные в этой книге, отражают уровень медицины XVI века. Хотя в те времена уже существовали хирургические приемы, не претерпевшие особых изменений по сей день, да и лечебные травы действуют точно так же, как и четыре века тому назад, хотелось бы настоятельно предостеречь благосклонного читателя от подражания описанным рецептам и применения на практике почерпнутых в романе знаний.

...Се, изгоняю бесов и совершаю исцеления сегодня и завтра, и в третий день кончу; а впрочем, Мне должно ходить сегодня, завтра и в последующий день...

Лк. 23: 32-33

Моей команде: Микки, Фидлеру и Зумо.

ПРОЛОГ

Стоны женщины пробивались сквозь толщу дерева, достигая надстройки на юте большого галеона. Таких стенаний капитану Ипполиту Таггарту никогда прежде слышать не доводилось: протяжные, жалобные, то и дело прерываемые короткими вскриками и кашлем. Это напоминало Таггарту звуки, которые издают некоторые жрицы любви, когда хотят изобразить перед партнером, будто испытывают с ним наивысшее наслаждение. Однако капитану было отлично известно, что здесь имеет место не факт плотской любви, а, если вдуматься, последствия оного.

На нижней палубе его судна появлялось на свет дитя человеческое.

Таггарт повернулся и с недовольным видом уставился на ют. Выражение лица капитана по-прежнему было способно вызвать у некоторых его подчиненных холодную испарину, хотя всякий знал, что у него всегда такой вид. А причиной тому испанский меч, который несколько лет назад рассек ему левую половину лица. Сшитые края раны со временем растянули кожу, отчего левый угол рта у Таггарта опустился. Но сегодня выражение лица капитана в точности соответствовало его настроению.

28 января 1556 года его галеон вышел из Портсмута и два дня назад оставил за кормой Скилли[1]. До тех пор все шло по плану: судно следовало в Новый Свет. А потом все и вся словно сговорились против него. Погода переменилась, горизонт затянули черные тучи. Резкие порывы западного ветра не давали галеону отойти подальше от французских берегов. Им не оставалось ничего другого, как держаться по ветру, чтобы, по крайней мере, не менять курса на зюйд-вест в надежде не попасть в шторм и поймать прибрежный ветер. Но сейчас они оказались почти на долготе Ла-Рошели, и, если так будет продолжаться, их разобьет о скалы где-нибудь у побережья Северной Испании. Таггарт презрительно скривился. Галеон, которым он командовал, в управлении был подобен утке. Судно, недавно переименованное в «Тандебёрд»[2], правда, отличалось огромными размерами, но, подобно всем построенным в Испании галеонам, имело чрезвычайно высокие борта и тяжелые надстройки на корме, так что при порывистом ветре корабль вел себя на море, как курительная трубка, сильно раскачиваясь, и держать курс было трудно.

Но Таггарт был не волен выбирать себе корабль по вкусу. С тех пор как в лондонском Адмиралтействе в который раз перевелись деньги, его постигла та же судьба, что и многих других капитанов: им на время сократили денежное содержание наполовину. Поэтому Таггарт радовался, что ему достался хоть этот «Тандебёрд». Нужно же давать деньги на жизнь Мэгги и детям, обосновавшимся на острове Уайт, и вообще – времена не из благословенных.

Снова послышались стоны роженицы.

«Женщина на борту!» – недовольно подумал Таггарт. Он, конечно, считал, что в приметы не верит, но его не оставляло какое-то недоброе чувство. От женщины на борту только неприятностей и жди. И дама, которая внизу готовилась стать матерью, – лучшее этому доказательство. Опять она стонет!

Таггарт не мог не признать, что с виду эта женщина – настоящая леди. Хотя лорд Пембрук, который привез ее на галеон, в разговоре с капитаном подчеркнул, что она не только не его супруга, но и вообще не состоит с ним в родстве. Да, но кто же эта леди в таком случае? В высшей степени невежливо со стороны лорда Пембрука, что он не представил даму капитану. Вдобавок ко всему она еще и на сносях!

Таггарт пожал плечами и решил, что пора вернуться к своим прямым обязанностям. За последние полчаса резкие порывы ветра переросли в настоящий шторм. И никуда, похоже, от него не спрячешься. Сейчас нельзя терять время попусту.

– Мистер Гордон! Мистер Лум!

– Сэр? – два офицера, стоявших на почтительном расстоянии от него у поперечного релинга, подбежали и вытянулись перед ним.

Им было известно, что Таггарт требует строжайшей дисциплины на судне, в том числе и от офицеров, и несоблюдения субординации никому не спускает. Гордон, первый офицер, был пониже ростом – крепко сбитый мужчина с льняными волосами и резкими, угловатыми движениями. Лум, парусный мастер, был прямой ему противоположностью: высокого роста, крупный, с широченной грудью, на которой не сходился изношенный кожаный камзол.

– Мистер Лум, что скажете о нашем положении? Удастся нам удрать от шторма?

Парусный мастер ответил не сразу. Он окинул взглядом море за правым бортом – огромная черная стена была всего в нескольких милях от корабля.

– Я предпочел бы не говорить этого, сэр, – проговорил он, наконец, – но, скорее всего, нет. Боюсь, до сих пор это были только цветочки. Ягодки еще впереди. Полагаю, нам следует поубавить паруса и держать по возможности на вест.

Он все время протирал рукой полу камзола. Таггарт заметил, что это место блестит, будто салом смазанное.

– Остается надеяться, что настоящий ураган начнется не раньше, чем мы обогнем Кабо-де-Финестра. Если же нет, – он принялся еще сильнее потирать ладонью полу камзола, – вы же знаете, течения возле испанского побережья такие же смирные, как выводок питбуля в канаве.

– Хм...

Лум высказал вслух опасения, что мучили Таггарта. «Гром и молния, клянусь Посейдоном! Эх, что бы он дал сейчас за надежное судно! За английский галеон с низкой осадкой, позволяющей идти по ветру форсированным ходом, – тогда было бы больше шансов выбраться из этой круговерти... Нет, надо встряхнуться! Ничего не попишешь, придется выпутываться с тем, что есть!»

– Вы правы, мистер Лум! Придется прорываться, – капитан мотнул головой в сторону стены туч. – Не мытьем, так катаньем! Мистер Гордон, свистать всех наверх!

– Слушаюсь, сэр, – Гордон поспешил выполнять приказ.

– Кроме марсового на фок-мачте все паруса через десять миль должны быть зарифованы, не то моя девятихвостка спляшет джигу на спинах матросов!

– Да, сэр!

Почудилось ему, или ветер впрямь повернул на норд?

– Ветер на норд, сэр! – послышался голос Гордона.

– Так! Марсового на фок-мачте будет довольно, чтобы ловить ветер, – нам его совсем немного требуется. Тогда крен уменьшится, а управляемость галеона возрастет.

– Да, сэр, – согласился Лум. – Если уж нам не миновать урагана, неплохо было бы лечь в дрейф и переждать шторм. Как полагаете, не подготовить ли запасные паруса на случай, если сорвет марсовой?

– Да, сделайте это. И выдайте команде топоры и абордажные ножи, чтобы в случае чего мы могли бы срубить лишний такелаж.

– Слушаюсь, сэр!

– Кто у руля?

– Хиггинс, сэр!

– Смените его. У Хиггинса маловато опыта, а нам предстоит черту ухо откусить. Поставьте у руля Рашмонта. Клайда – ему в помощь. Я хочу, чтобы мы держали курс хотя бы на вест-зюйд-вест. Пусть держат руль так же крепко, как валлийцы свои большие луки!

Таггарт умолк и ненадолго задумался.

– Мистер Гордон!

– Сэр?

– Вы тоже встаньте у руля и лично проследите за тем, чтобы не упустить ни намека на ветер, способный выбросить нас на берег!

– Да, сэр!

Оба бросились выполнять приказы капитана. Таггарт на время успокоился. Он сделал все, что можно в таких условиях. Остальное – Божья воля. Посмотрел на корму, на ее мощную и тяжелую надстройку – судно то поднималось, то опускалось на волнах, становившихся все круче. Белая пена перехлестывала через борта, то и дело покрывая всю верхнюю палубу. Матросы, делавшие свое дело не на страх, а на совесть, промокли до нитки. Таггарту ничего так не хотелось, как чтобы у него была подходящая команда, если уж сам галеон не подарок. Но матросы, как часто случалось в те времена, были собраны, что называется, с бору по сосенке, и многие из них оказались такими же мореходами, как коровы танцовщицами. Да что там матросы – почти всем офицерам галеона было ох как далеко до тех, кто служили во времена его величества Генриха VIII. Ну, пожалуй, за исключением Гордона и Лума.

Таггарт вздохнул. Он посмотрел на запад, откуда надвигались штормовые тучи. Капитан уже знал, что в ближайшие несколько минут шторм обретет ураганную мощь. Но люди, приставленные им к рулю, дело свое знали и осторожно корректировали курс. «Вот и ладно!» – подумал он. Пока все под контролем. Его рука опиралась о резной релинг правого борта, а ногами он пытался спружинить, чтобы преодолеть качку. Ничего, уж как-нибудь он пересечет Атлантику. Пусть «Тандебёрд» и первое судно испанской постройки, которым он командует. Лорд Пембрук, которому оно принадлежит, купил его у английского двора, которому галеон достался от некоего корсара, взявшего его на абордаж (тогда он назывался «Святой Эсмеральдой»). Таггарта это ничуть не волновало, хотя по воле судьбы галеон неумолимо приближался к тем самым местам, где его некогда спустили на воду.

Капитан дал слово, что доставит Пембрука с его прелестной незнакомкой в одно местечко, Роанок-Айленд, что в пятистах морских милях к северу от полуострова, который на испанских географических картах именуется Ла Флорида. И Таггарт сдержит свое слово! Тем более что Пембрук в случае успешного исхода путешествия обещал щедро вознаградить его.

Она что, действительно перестала стонать, или ему это только показалось?

Таггарт недовольно прокашлялся. В самое ближайшее время лорд Пембрук сам объяснит ему все. А вот и он поднимается на капитанский мостик.

– Капитан Таггарт! Сэр! Мне необходимо срочно поговорить с вами!

Голос Пембрука сейчас звучал отнюдь не как голос известного вельможи. Он явно чего-то опасался.

– Что случилось, милорд? – Таггарт старался не выдавать своего недовольства.

Он терпеть не мог, когда сухопутные крысы брали на абордаж его капитанский мостик, – пусть их хоть десять раз величают лордами Пембруками.

– Ну... это самое... – Пембрук подыскивал слова. – Капитан Таггарт... Сэр, я, откровенно говоря, сильно озабочен состоянием моей... подопечной. Вы, очевидно, обратили внимание, что она... в положении... что она... ожидает ребенка?

– Я кое-что слышал на сей счет, милорд, – Таггарт рассчитывал, что двусмысленность этих слов не ускользнет от внимания лорда Пембрука.

– Ну... да... э-э, – усталое лицо Пембрука позеленело. Приблизившись к борту, он наклонился под релингом, чтобы облегчиться.

– Не здесь! – зло гаркнул Таггарт, указывая рукой на корму. – Такие вещи лучше всего справлять там.

«Боже мой, чем я провинился? – подумал он. – Как будто мне больше делать нечего, кроме как следить за тем, чтобы этот хлыщ голубых кровей не изгадил мне всю палубу!» Лорд Пембрук еще некоторое время содрогался в приступах рвоты, потом, откашливаясь, выпрямился.

– Благодарю вас. Боюсь... э-э-э... это произвело на вас не слишком отрадное впечатление.

Понемногу лицо его обретало свой обычный цвет.

– Я попросил бы вас... проследовать за мной в каюту этой леди, чтобы своими глазами убедиться в ее состоянии.

– Лорд Пембрук, – капитан заметил, что во рту у него начало горчить: от злости печень разгулялась, – мало того, что вы доставили на борт судна женщину, мало того, что вы не поставили меня в известность о ее положении, так теперь вы желаете еще, чтобы я стал восприемником ее ребенка!

Он сделал шаг-другой в сторону лорда Пембрука, но тут волна, высоко подняв, резко опустила тяжелое судно, и даже привычному ко всему капитану оказалось непросто устоять на ногах.

– Нет, милорд! – крикнул капитан прямо в лицо Пембруку. – Я, конечно, состою у вас на службе, но всему есть предел!

– Она умирает, капитан Таггарт!

Лицо Пембрука сделалось пепельно-серым. Таггарт заметил это как бы между прочим, потому что в этот момент свирепый вест, обретший ураганную силу, окатил все судно миллионом мельчайших брызг.

– Что?! Клянусь сатаной, Вельзевулом и Люцифером! – Таггарт окончательно вышел из себя. Мертвый матрос на борту – это еще куда ни шло, это даже в порядке вещей, но мертвый пассажир... Тем более, леди, беременная леди, которая умерла во время родов? Видит Бог, это пахнет крупными неприятностями! Помимо всего прочего капитан нисколько не сомневался, что, стоит им пристать к берегу, как лорд сразу перестанет быть столь сдержанным и предупредительным.

Таггарт решил сделать хорошую мину при плохой игре. Он еще раз перепроверил курс, которым шел «Тандебёрд». «Не стану я испытывать судьбу», – подумал он.

– Пойдемте, милорд, – сказал он, вполне овладев собой. – Только знайте, у меня всего десять минут на это, не больше. Я нужен галеону.

Входя в узкую каюту, Пембрук споткнулся и едва не растянулся во весь рост на полу. Появившийся вслед за ним Таггарт первым делом обратил внимание на толстуху с большой бородавкой на носу: она сидела посреди каюты у стола.

– Э-э-э... это миссис Блумсдэйл, акушерка! – представил Пембрук.

Акушерка коротко кивнула ему, привстав и придерживаясь рукой за бимсовую кницу. Она, судя по всему, не выносила мужчин, неизвестно откуда появляющихся у постели роженицы.

– Я капитан Таггарт, – проворчал Таггарт, даже не стараясь предстать вежливым джентльменом. – Окажите мне любезность отступить на шаг в сторону, чтобы я мог увидеть миледи...

Обойдя толстуху, он приблизился к подвесной койке. Отдернул занавеску. На краю койки, широко расставив ноги, сидела бледная, как смерть, женщина. Она была вся в поту и с трудом дышала. Платье ее задралось, живот сильно выпирал, напоминая огромный арбуз. В сумеречном свете каюты ее бедра отливали белизной.

– Остановитесь! – голос акушерки без труда заглушил рев ветра. – Вы сколько угодно можете быть капитаном, но приличия не позволяют даже взглядом нарушить покой роженицы. – Она уперлась руками в бока. – Пока Энели Блумсдэйл живет и дышит, она не позволит жадным мужским глазам ощупывать плоть страдающей женщины!

Таггарт сильно удивился. До сих пор никто не смел разговаривать с ним в подобном тоне. У него просто руки зачесались взять да и вышвырнуть эту особу за борт, но он отдавал себе отчет в том, что сейчас не время и не место устраивать скандал. Ее широкое лицо походило на маску и чем-то напоминало лицо ацтекского воина в полном вооружении, который, вырезанный из дерева, украшал бушприт их галеона. Капитан вообразил себе, что вместо деревянной статуи индейца там висит акушерка. Эта мысль его развеселила.

– Вы совершенно правы, я капитан этого судна, – громко подтвердил он. – И поэтому я требую от каждого, кто находится на борту, чтобы он досконально владел своим ремеслом. Это относится как к опытным офицерам, так и к матросам-первогодкам, – в его голосе появились угрожающие нотки. – И уж в самую первую очередь это относится к акушеркам. Ответьте мне, мисс Блумсдэйл, что вам мешает справиться с задачей, для выполнения которой вы появились на моем корабле?

Акушерка только слюну сглотнула. Таггарт настойчиво вел свою линию дальше:

– Ответьте мне, почему вы отрываете меня от дела и не даете спасать галеон?

– Дело в том, капитан Таггарт, – вновь обрела дар речи акушерка, самоуверенности у которой резко поубавилось, – что, как, может быть, вам известно, при нормальном течении событий плод лежит головкой вниз. А в данном случае – нет, и в этом вся сложность. Околоплодные воды отошли несколько часов назад, и с тех пор бедняжка испытывает страшные боли.

– Боюсь, я не вполне улавливаю вашу мысль, – у Таггарта было трое детей от Мэгги, но о том, как они появились на свет Божий, он не имел точного представления.

– Ребенок находится в крайне неудобном для себя положении – в поперечном предлежании, – и матка не может изгнать его. Я попыталась повернуть плод, только все тщетно. Да к тому же роженица почти не в состоянии больше тужиться...

– И что это значит?

– Ну, если ребенок не родится в течение ближайшего часа, он, скорее всего, погибнет. И женщина тоже. Вообще говоря, просто грех заставлять рожать столь юную даму, да еще со столь узким тазом. Надо было...

– Ладно уж! – у Таггарта не было ни малейшего желания вступать в пространные дискуссии со словоохотливой акушеркой. – Должен же быть способ вытащить этого ребенка! Неужели ничего нельзя сделать?

– Кое-что сделать можно. Но я только слышала об этом способе. Беременной вскрывают брюшную полость, затем матку и извлекают из нее дитя. Для ребенка это спасительная возможность обрести жизнь. Для матери же... – в голосе мисс Блумсдэйл звучала нескрываемая печаль. – Только я считаю, что все, что ни случится, в воле Божьей. И если матери и ребенку суждено умереть, нам, людям, остается только примириться с этим. – Она подняла глаза и перекрестилась.

– Нет! – неожиданно резко прозвучал голос лорда Пембрука, до сих пор не вмешивавшегося в разговор. – Я несу ответственность за юную леди и требую, чтобы было сделано все, что в человеческих силах, чтобы спасти хотя бы ее жизнь.

Акушерка возмущенно фыркнула:

– При всем моем к вам уважении, милорд...

– Довольно! Хватит! – Таггарт принял какое-то решение. Он высунулся из каюты и чертыхнулся: сильнейшим порывом ветра ему чуть не свернуло голову набок.

Чуть погодя по его свистку появился Джон, насквозь промокший корабельный юнга, которому не исполнилось, наверное, и четырнадцати лет. Таггарт с неудовольствием посмотрел на лужицы, которые он оставлял на ковре каюты, но ничего не сказал.

– Пригласи сюда мистера Уайтбрэда. Пусть немедленно явится в каюту этой юной леди.

– Слушаюсь, сэр! – подросток повернулся, чтобы бежать со всех ног за корабельным лекарем.

– Стой! Пусть мистер Уайтбрэд прихватит свои хирургические инструменты. Ты лично отвечаешь передо мной, чтобы он ничего не забыл.

– Да, сэр, слушаюсь, сэр!

Некоторое время спустя появился Джонатан Уайтбрэд, от которого разило перегаром. Таггарт постарался прикинуть, сколько виски тот уже успел выпить. От пьяного хирургика помощи, что с козла молока.

– Вызывали меня, капитан?

Слава богу, язык у Уайтбрэда еще ворочается, выражается он достаточно внятно. И сундучок с хирургическими инструментами он не забыл, сейчас он был в руках у юнги. При всем том он явно нарушил дисциплину, выпив крепкого спиртного в служебное время. Таггарту пришлось сдержаться, чтобы не отчитать лекаря как следует (как-никак он был офицером) в присутствии посторонних. Главное, что сейчас было нужно, – дееспособный опытный хирург. А Уайтбрэд в своем деле толк знал. Когда он не был пьян, он с большим искусством зашивал колотые и рваные раны, вправлял вывихи и извлекал из тел осколки и пули. У него был многолетний опыт костоправа, и вдобавок он разбирался в некоторых мочеполовых болезнях. Однако разбирается ли он в акушерстве? В этом Таггарт сомневался. Но выхода не было – надо рискнуть.

– Мистер Уайтбрэд, я хотел бы, чтобы вы осмотрели эту молодую женщину и позаботились о том, чтобы она родила. Она уже несколько часов пытается выдавить из себя ребенка, но у нее не получается. Это все.

– Однако, сэр, я никогда прежде...

– Я догадываюсь! – перебил его Таггарт. – Пусть мисс Блумсдэйл объяснит вам все, что требуется, и приступайте!

Напомнить подчиненному о его долге всегда уместно. Это гасит в зачатке все сомнения, и люди просто делают что надо, вот и все.

– Полагаюсь на вас. А на мне корабль! Уважаемые дамы, милорд... – капитан поклонился и вышел из каюты.

Уайтбрэд стоял, словно громом пораженный. Какие-то десять минут назад он преспокойно сидел в своей каюте, молил Бога, чтобы прекратился шторм, а штоф с виски составлял ему приятную компанию. И вдруг он оказался в ситуации, которая и в страшном сне не приснится. Хирургическое образование, если об этом можно говорить всерьез, он получил на юге Англии, точнее в Плимуте, где в 1539 году был основан частный госпиталь для моряков. Там он начинал мальчиком на посылках, потом был допущен накладывать шины и помогать сшивать раны. При этом он проявил отменную ловкость и сумел с годами накопить достаточно знаний и опыта, так что в один прекрасный день Джонатана Уайтбрэда спросили, не желает ли он послужить корабельным хирургом на флоте Его Величества. Оклад и положение офицера, которые предполагала эта должность, показались ему весьма заманчивыми, и он дал согласие. В те времена не было принято докапываться, где и когда кто-либо получил диплом врача (и получил ли вообще) – главное, чтобы дело разумел.

И вот перед ним эта бледная женщина на койке. Голова Уайтбрэда шла кругом от недобрых мыслей. Мало того, что у него никакого специального опыта в обращении с детородными органами женщин, кодекс врача прямо запрещал ему разглядывать их и вступать с ними в соприкосновение. Нарушение этого правила могло дорого обойтись врачу, не имеющему на то разрешения.

– Не смейте не то что прикасаться к юной леди, но даже и смотреть на нее! – словно подтверждая сомнения лекаря, мисс Блумсдэйл решительно встала между лекарем и койкой, чтобы он не мог видеть роженицу. – Можете поверить мне на слово, я сделала все, что было в человеческих силах, чтобы роды начались, но Отец наш небесный распорядился по-другому.

Она строго посмотрела на Уайтбрэда, причем бородавка на ее носу в тусклом свете смотрелась как-то особенно воинственно.

– Тем не менее я не могу запретить вам заниматься вашим ремеслом. Если у вас есть какая-то мысль или вы владеете каким-то особенным приемом, я помогу вам всем, чем сумею!

– М-да... хм... – Уайтбрэд не знал, что и сказать.

– Я вижу, у вас уже опустились руки, хотя к делу вы еще не приступали, – ядовито поддела его мисс Блумсдэйл. – Да вы так не расстраивайтесь – при родах от нас, акушерок, всегда больше пользы, чем от врачей.

– Не исключено, – в голове Уайтбрэда появилась хоть какая-то ясность, и он осознал, что по-настоящему разозлился на эту бесцеремонную бабу. Как-никак, все коллеги признают, что в обращении со скальпелем у него почти нет равных. Помимо этого у него приказ капитана, а превыше этого на корабле нет ничего! Чувство стыдливости и нормы приличий, довольно вольно трактуемые акушеркой, для него не преграда. Его взгляд упал на таз с водой и окровавленные лоскуты белой ткани.

Он пока еще не знал, что предпримет, но долгие годы практической деятельности подсказывали ему, что горячая вода и чистый перевязочный материал обязательно понадобятся. (Увы, во время сражений на море ни того, ни другого почти никогда нет под рукой.)

– Джон!

– Сэр?

– Принеси горячей воды, да побольше, и льняного полотна не забудь! Кроме того, – он торопливо перекрестился, – мне потребуются три фонаря. Прежде чем принести их, проверь, достаточно ли в них масла.

– Позвольте заметить, сэр, – смущенно проговорил Джон. – Насчет фонарей и белого полотна все будет в полном порядке, но, вы сами знаете, во время качки огонь в камбузе обязательно гасят, так что сейчас горячей воды на всем судне ни капли не сыщешь.

– Тогда придется снова разжечь огонь! Если повар побоится, получи специальное разрешение у капитана. – Уайтбрэд преобразился. Сейчас он производил впечатление человека, абсолютно уверенного в себе. – А раз уж ты окажешься в камбузе, поищи там жареного цыпленка или какую-нибудь другую поджаренную птичку. Вероятность, что ты найдешь что-то в этом роде, невелика, однако...

– Возможно, это и не исключено, мистер Уайтбрэд, – осторожно вступил в разговор Пембрук. – Мы... э-э... в ознаменование... по случаю родов... мы хотели отпраздновать это... э-э... и заказали коку поджарить нам гуся...

– Тем лучше. Все понятно, Джон?

– Да, сэр! – и юнга бросился наверх, на исхлестанную штормовым ветром и морской пеной палубу.

Уайтбрэд чувствовал себя увереннее. Он что-то предпринял, а это куда лучше, чем стоять в нерешительности. Он покопался в своей памяти: а приходилось ему хоть раз присутствовать при родах? Ну, конечно же, нет! Что тут следует одно за другим, он даже не представлял себе. Впрочем, когда-то в детстве он наблюдал роды у свиньи, происходившие под присмотром его матери. Сильно ли они отличаются от родов у женщин?

Он в первый раз обратился непосредственно к женщине, которая с безнадежным видом сидела на койке, опустив голову.

– Миледи, вы меня слышите?

Никакого ответа.

– Миледи, я попытаюсь вам помочь. Но при этом мне придется... э-э... осмотреть вас. Если вы против, скажите сразу.

И снова никакого ответа. Молодая женщина только простонала тихонько несколько раз. И снова послышался ее плач. Уайтбрэд осторожно взял ее левую руку, сжимавшую батистовый платок.

– Пожалуйста, разожмите пальцы, чтобы я мог как следует пощупать ваш пульс.

Женщина как будто не слышала его и продолжала плакать. Налетевшая на судно огромная волна сбила Уайтбрэда с ног, больно ударив о деревянную люльку в углу каюты. Поднимаясь на ноги, он поймал на себе злорадный взгляд акушерки.

– Миледи, прошу вас... – он снова взял ее за руку, осторожно разжав пальцы, сжимавшие платок.

Пульс у нее был слабый и прерывистый. Она настолько ослабела, что о кровопускании не могло быть и речи. С кровью из нее уйдет последнее тепло. А ведь в тепле она нуждалась сейчас больше всего. Он открыл свой сундучок с хирургическим инструментом и уставился на один из коричневых пузырьков. В нем был крепчайший виски. Надо, чтобы первым делом леди выпила хоть немного виски. Он повернулся к лорду и акушерке, устроившейся у переборки, рядом с книжным шкафом.

– Пожалуйста, поддержите леди с обеих сторон, я попытаюсь привязать ее к койке ремнями.

– Сделаем все, что в наших силах, – пообещал лорд. Оба подступили к женщине, и акушерка первым делом помогла ей снять платье.

Уайтбрэд показал им, как они должны держать ее руки и бедра. Потом повернулся к противоположной переборке, на которой висело оружие для рукопашного боя и гарпун с длинным канатом. Лекарь не без труда отсоединил канат от древка и протянул своим необычным ассистентам.

– Пожалуйста, обвяжите ее канатом, лучше всего под руками, на уровне груди.

Они сделали все, как он просил. Уайтбрэд взял оба конца и завязал их узлами у нее за спиной на переборке, где торчало несколько крюков. Наверное, они тоже предназначались для того, чтобы повесить на них огнестрельное оружие.

– И для чего вам это понадобилось? – недоверчиво спросила мисс Блумсдэйл.

– Охотно отвечу вам, – проговорил Уайтбрэд. – Самое главное при операции – зафиксировать тело. Вы сами видите, сейчас тело леди крепко привязано к крюкам в переборке. Тем самым таз ее самопроизвольно подвинулся вперед, а сама леди прочно сидит на койке.

– Акушерское кресло было бы куда удобнее, я уже говорила об этом его светлости лорду, и еще...

– А у нас что, есть акушерское кресло?

– Конечно, нет, не то мы бы...

– Вот видите, зачем же толковать попусту? – Уайтбрэд чувствовал себя все лучше.

Поскольку при качке виски по-человечески не выпьешь, он, не долго думая, зажал молодой женщине нос, и когда она открыла рот, вылил часть содержимого пузырька прямо ей в рот. Потом он повторил этот прием еще три-четыре раза.

Леди вдруг раскашлялась. Ее трясло, как в лихорадке, но на лице ее появился румянец. Она взглянула на лекаря и вновь закрыла глаза. «Порядочная доля алкоголя пойдет ей на пользу, если учесть, что ей предстоит», – подумал лекарь. Поднес пузырек к губам и допил остававшиеся в нем несколько глотков.

Потом посмотрел на свои руки, растопырил пальцы и с удовлетворением отметил, что они не дрожат.

– Я сделал все, как вы велели, сэр! – гордо воскликнул Джон, появившийся вскоре в сопровождении крепко сбитого матроса. Они вместе притащили большой ящик, в котором было все, что просил принести лекарь.

– Отлично, мой мальчик, сначала повесь фонари, потом разложи тряпки. А в этих пузатых бутылях что?

– Горячая вода, сэр!

– Отлично. Пусть там и остается, мы потом перельем ее в миску. А гуся ты нашел?

– Да, сэр, мне в самый последний момент удалось перехватить его: команда откуда-то пронюхала о нем...

– Вот и молодец! Тогда для начала я им и займусь.

– Слыханное ли дело! – мисс Блумсдэйл уперлась руками в бока. – Как вы можете в такой момент думать о еде?

– Почтеннейшая мисс Блумсдэйл, – развеселился Уайтбрэд: толстуха отреагировала именно так, как он и предполагал. – Вы заблуждаетесь, я вовсе не о собственном пропитании забочусь. А-а-а... очень хорошо, Джон!

Тем временем юнга успел подвесить фонари к поперечным балкам под потолком. Фонари, правда, постукивали один о другой при качке, но исходившего от них света было довольно.

Уайтбрэд сделал Джону знак, чтобы тот подержал гуся, а сам полез в свой сундучок, за небольшим скальпелем. В двух дюймах от гузки он сделал скальпелем круглый надрез. Обхватив обеими ладонями грудку гуся, он крепко сдавил ее, сильно раздирая пальцами надрез у гузки. Из округлого отверстия потек беловатый гусиный жир. Уайтбрэд дал жиру стечь и собрал его в фарфоровую чашку.

– А это еще зачем? – мисс Блумсдэйл даже не старалась скрыть своего удивления.

– Сейчас увидите, – Уайтбрэд умерил ее пыл и повернулся к Джону. – Ты здесь больше не нужен. Отправляйся вместе со своим приятелем в распоряжение вахтенного офицера.

– Да, сэр!

– Мистер Уайтбрэд, если вы ничего не имеете против, я бы тоже предпочел удалиться, – лорд Пембрук решил воспользоваться представившейся возможностью, – мне нужно еще кое-что... э-э... сделать в моей каюте... я... э-э-э...

– Разумеется, милорд, – кивнул Уайтбрэд. Это было даже кстати: от лорда все равно никакой помощи ждать не приходилось. – Так, а теперь о нас: мисс Блумсдэйл, прошу вас, будьте столь добры, оставайтесь все время рядом со мной, как вы и обещали. Для начала поднимите повыше подол нижней юбки миледи, чтобы я мог собственными глазами убедиться, какое обстоятельство препятствует рождению ребенка.

К удивлению Уайтбрэда никаких возражений со стороны акушерки не последовало. Он взял порядочную долю только что собранного гусиного жира и обильно смазал себе руки по локоть. Потом подошел вплотную к молодой женщине, которая была ни жива ни мертва, и опустился перед ней на колени. Им овладели смешанные чувства. Преодолевая отвращение при виде женских гениталий, Уайтбрэд обдумывал одну мысль, которая чисто случайно пришла ему на ум какие-то десять-пятнадцать минут назад.

Ему вспомнилось, как поступали крестьяне при тяжелых родах в хлеву. Они натирали себе руки по плечи жиром и засовывали их в родовой канал, чтобы определить, как лежит плод. Если требовалось, они могли изменить его положение, чтобы ускорить начало родов. Именно это хирург и собирался попробовать сделать сейчас. Но сначала надо получше во всем разобраться. Он велел мисс Блумсдэйл подать ему чистую холстину, смоченную в горячей воде, и начал осторожно промывать срамные губы. Вдруг беременная издала протяжный стон, тело ее задрожало от конвульсий. Она тужилась. Уайтбрэд наблюдал, как ее вагина расширилась, как будто кулак раскрылся; он смотрел на это с изумлением, словно увидел перед собой еще одно живое существо. И в самом деле: в отверстии появилась какая-то часть человеческого тела, но он не мог бы сказать точно, ножка это или ручка.

Потуга утихла, щель опять сузилась. Уайтбрэд, проведя для проверки левой рукой по правой – она была гладкой и скользкой, – засунул в родовой канал сначала только кончики пальцев, потом всю ладонь. Это вышло удивительно легко и просто: гусиный жир сделал свое дело. Лекарь попытался нащупать пальцами что-то осязаемое... Вот она у него между большим и указательным пальцами – детская ручонка! Крохотная, словно у куклы. Плечо чуть повыше и левее. А там уже где-то совсем рядом и головка.

– Мне кажется, вы правы, – обратился он к стоявшей рядом мисс Блумсдэйл. – Плод в поперечном предлежании.

– И что вы предполагаете делать?

– Н-ну, – Уайтбрэд помедлил с ответом. – Я постараюсь развернуть дитя. Его тело примет необходимое для родов положение, и матка матери сможет изгнать плод.

– Если у бедняжки достанет сил.

– Будем надеяться, – кивнул Уайтбрэд и снова продвинул руку вперед. Ему показалось, что он нащупал маленькое округлое плечико, и лекарь мягко потянул его вправо и назад. Тельце ребенка подчинилось этому движению. Он продолжал мягко разворачивать плод, при этом правая срамная губа напряглась.

Лекаря удивило, сколь высокочувствительны и податливы женские половые органы. И вдруг, словно иначе и быть не могло, в отверстии шеечного канала показалось детское темечко. Видно было даже несколько светлых склеившихся волосиков. Уайтбрэд внутренне возликовал. Удалось, он все сделал как надо! Теперь матери оставалось приложить последнее усилие.

– Ну, мисс Блумсдэйл, – сказал он, стараясь скрыть горделивые нотки в голосе, – я думаю, мы свое дело сделали. Остальное предоставим сделать природе.

Он стоял, пошатываясь, потому что шторм еще усилился, но акушерка его радость разделяла не вполне:

– Боюсь, мистер Уайтбрэд, радоваться пока рановато. Видите, головка опять исчезла.

К удивлению Уайтбрэда в ее голосе сквозило разочарование.

Ему пришлось сделать еще ровным счетом девять попыток, но всякий раз головка, едва появившись, снова ускользала внутрь и тельце принимало неудобное для родов положение.

– Так у нас ничего не выйдет, – сокрушенно проговорил он наконец. – Мать слабеет с каждой минутой. Я вижу одну-единственную возможность, и то она, скорее всего, теоретического порядка.

– О чем вы говорите? – спросила мисс Блумсдэйл.

– Я о том, что следовало бы расширить родовое отверстие до таких размеров, чтобы ребенку было удобно выскользнуть на свет Божий. Кстати, в таком случае матери не пришлось бы тужиться.

– Да, такая возможность существует, – подхватила его мысль акушерка. – Этот метод называется кесаревым сечением. Для этого необходимо вскрыть чрево матери и воспринять ребенка непосредственно из чрева.

– Возможно, это наилучшее решение и есть. Как вскрывается чрево – вдоль или поперек?

– Представления не имею.

– Хм, – Уайтбрэд размышлял вслух: – Все едино, вдоль или поперек, сечение должно быть длиной от шести до восьми дюймов. – Он уставился на вздувшийся живот, потом перевел взгляд на свои хирургические инструменты. Предстоящая ему задача требовала особых навыков и решительно во всем отличалась от всех тех операций, которые ему приходилось делать прежде. Хирург прошелся взглядом по целому ряду лежавших перед ним скальпелей. Поразмыслив немного, он остановил свой выбор на скальпеле с длинной гнутой ручкой, который словно бы был предназначен для подобной цели. Само лезвие было коротким и шириной с палец. Если даже во время надреза лезвие слегка соскользнет, чересчур глубоко оно не проникнет и беды не наделает.

Он взял в руки скальпель и снова, широко расставив колени, опустился перед юной леди на колени. Ничего нового во вскрытии брюшной полости для него не было, ему множество раз приходилось латать колотые раны в области живота. Он знал, что сначала придется преодолеть подкожный слой, тщательно следя, чтобы кровотечение при этом не было чрезмерно обильным. Мисс Блумсдэйл будет расширять разрез двумя крюками и собирать кровь губкой. Так или примерно так все и будет. Потом он дойдет до брюшины, а там...

Он задумался. Да, а что ждет его там? Дитя? Поживем – увидим. Он поднял руку с ланцетом и снова опустил ее. Уайтбрэд испытывал какое-то внутреннее сопротивление предстоящему. Полостная операция всегда чревата самыми опасными последствиями, вплоть до заражения крови. Выдержать такую операцию не каждому мужчине под силу. А тут женщина, почти ребенок, причем донельзя ослабевшая, с прерывистым пульсом. Уайтбрэд никак не мог решиться. Он не мог ответить себе на вопрос, правомерно ли рисковать жизнью матери ради спасения ребенка.

И тут лекарю в голову пришла одна мысль.

Ведь он сам упомянул о расширении отверстия вагины. Но он намеревался сделать разрез, продлевающий вагину вверх, что, разумеется, совершенно противоречило женской анатомии. Как он не подумал о более простом варианте: провести надрез вниз, по промежности!

– Мисс Блумсдэйл, я принял одно важное решение, – сказал он, повернувшись к акушерке. – Я не стану прибегать к кесаревому сечению, а попытаюсь оперативно увеличить родовой канал.

– И как вы себе это представляете?

Уайтбрэд объяснил ей свою мысль. Толстуха сразу согласилась. Она словно закопала на время топор войны.

Он примерился и с такой осторожностью провел скальпелем по трепещущей плоти, будто собирался оставить на ней незаметную царапину. Но взрезанная кожа тут же лопнула и растянулась. Мисс Блумсдэйл тщательно подбирала губкой капельки крови.

Только он снова взялся за скальпель, как беременная вдруг сильно задрожала, ее едва ли не подбросило.

– Что случилось? – испуганно спросил Уайтбрэд.

– Начинается потуга. Может быть, нам удастся это использовать.

– Будем надеяться.

На сей раз Уайтбрэд действовал особенно быстро и собранно. Просунув кисть руки подальше в расширившееся отверстие, он нащупал пальцем голову ребенка. С величайшей осторожностью лекарь потянул тельце к отверстию, в то время как мисс Блумсдэйл легко и ритмично надавливала на живот беременной.

И вот появилась головка ребенка.

– По-моему, он выходит! – воскликнул Уайтбрэд.

– Да, а теперь дайте мне довести дело до конца, – сделав несколько быстрых уверенных движений, акушерка приняла ребенка и подняла его за ножки. Потом несильно хлопнула его по попке, новорожденный тут же разразился громким воплем.

– Прекрасное дитя, – сказал Уайтбрэд.

Больше старик ничего не успел сказать. Потому что в эту секунду рухнула грот-мачта. Она, подобно топору, перерубила потолочную балку, которая, упав, раскроила череп корабельному хирургу.

Находившийся на капитанском мостике Таггарт оглядывал свое судно, вид у которого был как после тяжелейшего сражения. Повсюду болтались провисшие паруса, из тела корабля выпирали обломки мачт, торчали куски решетчатого настила... Ни одна из трех мачт «Тандебёрда» не устояла.

Но особенно жаловаться Таггарту не приходилось. Все члены экипажа, за исключением Уайтбрэда, и пассажиры пережили шторм, а самому ему удалось, пусть и в последнюю секунду, вывести судно за северо-западные мысы Испании. Конечно, состояние галеона не позволяло продолжить плавание по Атлантике. Но все поломки поддаются восстановлению. Таггарт решил привести судно в гавань Виго и на тамошней верфи произвести ремонт. Пембруку и его леди придется набраться терпения. Да и за ремонт заплатит Пембрук – у него денег хватит.

Как по заказу на капитанском мостике появился и сам лорд.

– Приветствую вас, капитан Таггарт!

– Чем могу служить вам, милорд?

– Я хотел бы от чистого сердца принести вам благодарность. Вы с вашей командой превосходнейшим образом проявили себя во время шторма. Господь услышал мои молитвы. Вы спасли всем нам жизнь! Благодарю вас, в том числе и от имени... э-э... юной леди, от имени акушерки и новорожденного.

– Не будем об этом, милорд! А кто родился, мальчик или девочка? – полюбопытствовал Таггарт.

– Н-ну... э-э-э... Мальчик.

АББАТ ГАРДИНУС

Я был уверен, что тебе захочется открыть эту тайну. Но нужно хорошо обдумать, в какую сторону идти искать.

– Господь забыл обо мне, – отшучивался аббат Гардинус, когда ему напоминали о его преклонном возрасте. И по-мальчишески озорно добавлял: – По крайней мере, по сию пору.

Потому что ему, конечно, было известно, что Бог ошибок не допускает и однажды все-таки призовет его к Себе.

Сейчас, на девяносто втором году жизни, Гардинус чувствовал, что скоро его час пробьет. А началось все с сущих мелочей. На какие-то секунды ему отказывало зрение. Появилось неведомое дотоле головокружение. Сковывало, пусть и совсем ненадолго, то ступни, то ноги, а то и руки. И только мозг его оставался ясным и ни разу его не подводил. Аббат был в состоянии наблюдать за своим здоровьем как бы со стороны, как лечащий врач.

Но в то утро он не смог встать, с кровати, к чему был совершенно не готов, Аббат Гардинус сохранял полное спокойствие, лишь отмечал, что жажда жизни почти оставила его. Сложив руки, старик смежил веки и начал молиться.

Всемогущий и всемилостивый Господь, прошу Тебя, даруй мне в последние часы мои силы и мудрость совершить положенное мне, чтобы я мог оставить свой дом в порядке и радостно предстать перед Тобою.

Он умолк и постарался собрать последние силы. Аббат надеялся, что их будет довольно для напутственных бесед с братьями-монахами, для того чтобы при полном сознании принять последнее причастие.

Дарует ли Господь ему эту благодать?

Аббат Гардинус снова открыл глаза и возвел их к потолку, безмолвно беседуя с Творцом. Черты лица его озарились улыбкой: он знал ответ.

– Амен! – твердо молвил он.

С трудом повернулся набок и нащупал рукой колокольчик, стоявший на деревянном табурете рядом с постелью. Позвонил в него.

Несколько мгновений спустя появился отец Гаудек, его личный секретарь. Отец Гаудек родом из Франконии, ему лет сорок, он высокого роста и крепкого телосложения. Положиться на него можно решительно во всем.

– Доброе утро, святой отец, – дружелюбно молвил Гаудек, приблизившись к постели аббата. – Все братья заметили, что вы отсутствовали на утренней молитве. Надеюсь, вы хорошо выспались? Желаете, чтобы я что-нибудь принес?

– Благодарю. Ты заботлив, как всегда, сын мой. Все, что мне требуется, это покой. А его я уже обрел.

– Неужели я ничем не могу услужить вам?

– Отчего же. Позови, пожалуйста, отца Томаса и отца Куллуса. И дай знать Витусу. Я хочу, чтобы вы все вместе были рядом в мой последний час.

– Как вам будет угодно, преподобный отец, – Гаудек отступил на два шага и вдруг словно замер на месте. Только сейчас до него дошел смысл просьбы. Он даже руками всплеснул. – В последний час?! – И бросился к постели настоятеля. – Вы... шутите, ваше преподобие?

– Нет, не шучу.

– Вы ведь всегда говорили, что хотите дожить до ста лет, и я уверен, что у вас это выйдет...

– Не старайся, сын мой, – перебил его аббат Гардинус, – врать ты никогда не умел! Сделай лучше то, о чем я тебя попросил. – Он возложил ладонь на голову склонившегося над ним Гаудека. – И радуйся вместе со мной, что Господь не забыл меня.

Отца Томаса, монастырского лекаря, Гаудек застал выходящим из трапезной. Он собирался пойти в гербуларий, где росли его лечебные травы. Отцу Томасу не терпелось посмотреть, что вышло из скрещенных им черного перца и душицы. Сейчас опыт увлекал его больше всего, ведь порошок этого растения станет незаменимым ингредиентом в мазях, облегчающих боли при ревматизме.

– Нет! – только и произнес он, услышав печальную новость. Его осанистая фигура как-то сразу уменьшилась в размерах. – Поверить не могу... – в растерянности пробормотал отец Томас. – Просто не могу поверить...

Он оперся одной рукой о стену здания. Черный перец с душицей сразу вылетели у него из головы.

– Да свершится воля Всевышнего...

Отец Куллус, толстый, приветливого вида человек, сидел в своей келье и радовался нескольким часам полнейшего одиночества. Ему предстояло вновь углубиться в сочинения Овидия, но не в знаменитые «Метаморфозы», а в «Ars amatoria»[3], учебник любви. Чтение, несомненно, запретное, поскольку само наслаждение им было сродни греху. Однако отец Куллус всего лишь человек, и, если бы кто-то спросил его, почему он читает Овидия, он ответил бы: исключительно из-за совершенства его стихов. Отец Куллус был доволен собой и миром, тем более что перед ним на столе стояла ваза с краснощекими яблоками.

Тут в дверь его кельи громко постучали, и чей-то прерывистый голос позвал:

– Брат! Слышишь, брат?

Куллус вздрогнул.

– О tempores, о mores! – воскликнул он. – Кому я потребовался?

– Аббат Гардинус при смерти! Поспешите в его келью!

С легкостью, удивительной при его телосложении, отец Куллус вскочил, спрятал книгу, не забыл прихватить яблоко и поспешил на зов.

Неподалеку от монастыря, в сложенном из сучьев шалаше, обычно служившем убежищем для нескольких коз, стоял на коленях молодой человек лет двадцати. Он разложил перед собой на соломе хирургические инструменты и сосредоточенно о чем-то размышлял. Рядом с ним сидел на корточках мальчишка, который настойчиво внушал маленькой дворняжке:

– Спокойно, Педро, спокойно, сейчас все будет позади.

Собачонка била хвостом по земле. Было очевидно, что беспокойство мальчишки передается и песику.

– Не знаю, смогу ли я удержать его! – запричитал мальчик.

– Сможешь! – юноша взвесил в руке два разных ланцета и остановился на меньшем по размерам. – Ты только раскрой ему пасть пошире, чтобы я мог вскрыть гнойник.

– Вы сделаете ему очень больно? – с испугом спросил мальчик.

– Нет, больно ему будет совсем недолго. Если у него прикорневой абсцесс, как я предполагаю, все дело в том, чтобы сразу обнаружить и вскрыть гнойник.

– А потом?

– Отток дурных соков уменьшит давление на зуб. Это сразу принесет Педро облегчение.

Голос юноши звучал спокойно, такими же ровными и уверенными были его движения. Ничто не говорило о том, что внутренне он так же встревожен, как и мальчик. Эта способность владеть собой была ему свойственна от природы, поэтому он и выглядел старше своих лет. Подняв правую руку, он провел ланцетом по левой внутренней стороне губы. Быстрый, решительный надрез, движение – и песик взвыл.

– Педро, все уже кончено! – с облегчением воскликнул мальчик. Маленький песик-дворняжка замотал головой, он хрипло лаял, пришлепывал губами, несколько раз ударив лапкой больную губу. Но вот на землю пролилась острая желтоватая струя – значит операция проведена удачно.

– Жидкость с гноем уже вышла, скоро ему будет лучше, – уверенно проговорил молодой человек.

– Я даже поверить не могу, что он теперь будет совсем здоровый пес, – пробормотал мальчик. – Спасибо, святой отец, я так вам благодарен...

– Не надо громких слов, – молодой человек положил руку на плечо мальчика. – И не называй меня впредь «святой отец». Самое плохое уже позади. Рана через два-три дня затянется. За это время еще раза два выйдет гной, но так и должно быть. Оставь Педро на некоторое время в покое, тогда через день-другой он будет опять помогать тебе пасти овец.

По его лицу скользнула улыбка. Он дал песику легкого шлепка и тут же оглянулся туда, откуда доносились громкие крики. Юноша не мог понять толком, в чем дело, но вдруг кто-то несколько раз выкрикнул его имя:

– Витус! Витус!

В келью умирающего они вошли друг за другом: Гаудек, Томас, Куллус и последним – Витус. Молча встали у продольной стены и перекрестились на висевшее у изголовья распятие. Потом опустили головы.

– Не делайте столь постных лиц, братья, только потому, что я вскоре предстану перед Всевышним, – ободряюще прозвучал из угла комнаты голос аббата. Жестом руки он подозвал их к себе.

– Если я не ошибаюсь, сегодня вторник, 13 марта anno Domini 1576, и это замечательный день, как и каждый день, дарованный нам Всевышним. И моя смерть ничего не изменит.

– Вы не должны говорить так, преподобный отец, – Куллус поднял свое розовощекое лицо. Он первым полностью овладел собой. – Вспомните, сколько всего вы намеревались свершить в земной жизни. И не забывайте, что заслуга в том, что обитель наша прославилась как средоточие благочестия, учености и мирной жизни, принадлежит исключительно вам.

– Вздор, братья, – голос Гардинуса прозвучал удивительно твердо. – В этом монастыре живут сто двадцать четыре монаха, девять послушников и одиннадцать pueri oblati[4]. Все занимаются своим делом и возносят молитвы Господу нашему. А вы говорите о каких-то особых моих заслугах!

Гардинус подозвал к себе толстого монаха:

– Не жалуйся, брат, а возрадуйся! И подай мне стакан воды, я хочу еще кое-что сказать вам.

Отец Куллус поклонился, произнес невнятно какие-то слова извинения и поспешил выйти.

– У него что на уме, то и на языке, но я люблю его за это, – с улыбкой проговорил Гардинус. – Я люблю всех вас и знаю, что вскоре вам придется хоронить мое бренное тело. Но дух мой да пребудет с вами!

Он внимательно смотрел на Гаудека, Томаса и Витуса и осознавал, до чего все они молоды. Даже отец Томас, старший из них по возрасту, родился на тридцать лет позже, чем он. Но что такое тридцать лет! Он мысленно обратился в те времена, когда и сам был молод – этак лет на семьдесят пять назад...

Тогда, в июле 1501 года, начав путь от Бискайского залива, он перешел через Астурийское плоскогорье. Позади остались 600 миль, пройденные от Памплоны, у подножья Пиренеев, через весь север Испании, минуя Бургос и многие другие города, до самого Сантьяго-де-Компостела, где покоятся мощи святого апостола Иакова и куда паломники вот уже сотни лет стекаются к его могиле в соборе, носящем имя апостола. Там юному Гардинусу вручили вожделенный сертификат, свидетельствующий о том, что он воистину совершил паломничество к мощам святого Иакова, за что ему будут отпущены двести дней огня очистительного.

Но, когда восторг улегся, он столкнулся с обыденной житейской проблемой – ощутил чувство голода. Теперь, когда Гардинус не был больше паломником, люди перестали давать ему подаяние и пищу. Единственное, чем он обладал, были три вечных спутника всех паломников: крепкая, с человеческий рост палка, на которую можно опираться или отбиваться ею от волков или грабителей с большой дороги; тыква, полая внутри, служащая бутылкой для воды, и ракушка – что-то вроде ложки.

Ни одним из этих предметов не насытишься.

Несколько недель он перебивался с хлеба на воду, помогая рыбакам чинить сети. Потом подался дальше, на восток страны, зарабатывая на жизнь как водонос. Это была очень тяжелая работа. Его хватило на какую-то пару дней, не больше. Силы Гардинуса с каждым днем заметно убывали. Поэтому он решил податься в глубь страны, подальше от побережья. Времена были смутные, и молодой человек был бы рад найти себе одного или нескольких попутчиков, но таких что-то не находилось. Так что пришлось ему, как и прежде, полагаться только на свой посох.

Однажды утром, когда он переходил через пересохшее устье какой-то речушки, Гардинус увидел перед собой живописную долину, у края которой, там, где снова вырастали холмы, стоял древний монастырь цистерианцев[5] – Камподиос[6]. Воткнув посох в землю и тяжело дыша, молодой человек оперся на него. Он пристально вглядывался в строгие очертания храма. Длинная крестообразная базилика показалась ему знакомой, в восточной части поперечного здания он увидел целый ряд часовен. Сам храм с его простыми формами, высокими закругленными окнами и острыми седловидными крышами красного цвета произвел на него глубокое впечатление. Он словно соприкоснулся с несокрушимостью, исходившей от этих стен. Вдруг у Гардинуса появилось ощущение, будто посох хочет вырваться у него из рук, но, возможно, это ему только почудилось, потому что в тот момент он потерял сознание. Как бы то ни было, Камподиос, цистерианский монастырь, стал его судьбой, знамением всей его будущей жизни...

Резкое движение насторожило Гардинуса. Перед ним стоял отец Куллус со стаканом воды.

– Свежая, только что из колодца, преподобный отец!

– Спасибо, дорогой Куллус, – Гардинус отхлебнул глоток, мысленно возвращаясь в настоящее. Он не знал, как братья воспримут его последнюю волю, в особенности отец Томас.

Томас был высокого роста серьезным человеком аскетического вида, с юношеских лет посвятившим себя изучению хирургии и лекарственных трав. Он был автором книги «De morbis hominorum et gradibus ad sanationem», сокращенно «De morbis»[7], объемом в тысячу двести страниц и богато иллюстрированной. Он гордился своим произведением, и в некотором смысле эта книга служила ему напоминанием, что гордыня – это зло.

Руки у него были, как у хорошего хирурга, – длинными, узкими и удивительно ловкими. Сколько раз они служили ему первейшим инструментом! Как, например, несколько лет назад, когда отец Куллус затянул дело с лечением воспалившегося большого пальца. Дошло до того, что палец стал напоминать средних размеров свеклу. Ампутация оказалась неизбежной. Однако Куллусу жаловаться не приходилось: благодаря врачебному искусству отца Томаса и умелой помощи Витуса операция прошла удачно, без тяжелых последствий, хотя палец и пришлось отнять. Но в конце концов это был всего лишь большой палец левой руки. И, утратив его, Куллус не потерял ни своего веселого нрава, ни завидного аппетита.

А Гаудек, который так любит математику! Он уже много лет руководит астрологическим семинаром и пользуется заслуженным уважением у братьев-монахов. Он состоял в постоянной переписке со многими учеными людьми, в том числе с самим Тихо Браге, весьма известным, несмотря на свои молодые годы, датским астрономом[8]. «Да, Гаудек – умнейшая голова и верный друг, – подумал Гардинус. – Он с успехом заменит меня».

И наконец, есть еще Витус, его воспитанник, которого аббат любил, как родного сына. С ним Гардинус поговорит в самую последнюю очередь. Наедине.

– Томас, исполнишь ли ты мое желание?

– Сделаю все, что в моих силах, преподобный отец.

– Я желал бы, чтобы ты делился своими знаниями не только через книги, но и в личных беседах с живущими рядом – с братьями и мирянами.

– Но как, преподобный отец? – мысль отца Томаса напряженно работала в поисках ответа.

– Я желал бы, чтобы ты основал школу и передавал бы людям свои знания на доступном им обиходном языке. Во многих семьях существует обычай передавать домашние рецепты из поколения в поколение, так что какими-то начальными знаниями твои ученики будет располагать. Тем не менее домашняя медицина – это только опыт старины, а о современном состоянии науки простые люди представления не имеют. А они должны знать о лучших и наиболее действенных способах лечения болезней. Не каждой злой болезни суждено по воле Божьей приводить к смерти. Ты, Томас, должен стать тем, кто будет их в этом напутствовать. Чтобы они научились излечивать болезни, до сих пор считавшиеся неизлечимыми. Что ты думаешь о моем предложении?

– Что же, преподобный отец... – отец Томас попытался проникнуться мыслью Гардинуса: основать школу и преподавать в ней – разве это просто? С pueri oblati, пребывающими в монастыре, чтобы научиться чему-то дельному и обрести путь к истинной вере, все несколько проще: они уже сносно владеют латынью и достигли определенного уровня знаний. А как быть с обычными прихожанами? Ну, положим, начать можно с совсем небольшой группы. Все равно, это отнимет немало времени. Времени, которое необходимо ему для проведения собственных опытов. С другой же стороны, от замысла старца просто так не отмахнешься...

– Я согласен с вами, – признал он наконец. – Я попробую организовать преподавание по образу и подобию афинских школ, где знания передавались во время свободного диспута, в форме рассказа, диалогов, в ходе которых проверяется верность суждений. В дидактическом смысле такой путь представляется мне наиболее плодотворным. Зимой мы будем собираться для бесед в крытом помещении. А летом, при хорошей погоде, – в монастырском саду под старым платаном.

Он поймал себя на том, что мысленно уже представляет себя Сократом, которого окружают преданные ученики. Эта мысль польстила отцу Томасу.

– Прислушивайся к гласу народному и говори с людьми о том, что сам знаешь, – улыбнулся Гардинус, прерывая полет мысли ученого монаха.

– Да... в точности так, преподобный отец.

– Кстати, ты должен обучать также искусству чтения.

– Уроки чтения мог бы взять на себя я! – живо вмешался в разговор отец Куллус. – Равно как и уроки письма, поскольку и то и другое одинаково важно. Отлично помню, как минувшим августом одна пожилая крестьянка спросила у зеленщика, свежие ли у него полевые бобы. «А как же, добрая женщина, – отвечал тот и, глазом не моргнув, указал на два слова, написанные на борту его повозки. – Видите, вон там написано: „Свежие бобы“. Конечно, грамотный человек сразу уличил бы его во лжи. Потому что написано было там лишь „Хосе Гонзалес“, имя и фамилия этого ловкача.

– Благодарю за притчу, отец Куллус, – тихо молвил аббат. – Лучшего примера, подтверждающего мысль о том, как важно уметь читать, и подыскать трудно. Единственный, кого нам не хватает, – человека, способного научить простых людей устному и письменному счету, – он вопросительно взглянул на Гаудека.

– Преподобный отец, эту задачу я возьму на себя.

– Но есть тут один важный аспект, мой дорогой Гаудек, – в глазах старца мелькнула улыбка.

– Да, преподобный отец?

– Помилосердствуй на уроках. Не забывай, что многие из твоих учеников пока что умеют считать только на пальцах.

– Разумеется, преподобный отец. А как, к примеру, быть с угловыми функциями?

– Смилуйся над ними, Гаудек! Научи их простым вещам: складывать, вычитать, умножать и делить. Этого с них хватит, чтобы их не обвешивали и не обсчитывали на воскресном базаре, – дыхание Гардинуса сделалось прерывистым. – Слушай, дай мне еще попить воды.

Гаудек осторожно поднес стакан к его губам старца. Аббат пил медленно, мелкими осторожными глотками. Его лицо, черты которого еще недавно были полны силы и выражали непреклонную волю, напоминало сейчас посмертную маску. Он почти не чувствовал ног, и холод неумолимо подбирался к сердцу. Однако, пока еще он жив, то, что он собирался им сказать, он скажет.

– Выслушайте меня, братья, – проговорил он, стараясь вопреки слабости произносить слова отчетливо и членораздельно. – Мы обсудили почти все, что представлялось мне важным. Может быть, вы удивлены тем, что в свой последний час мысли мои о людях сирых и малых. Но они все, проживающие вне стен нашего монастыря, – творенья Божьи, и Творец наш любит их всех и каждого в отдельности. Бог, братья мои, велик, добр и всеведущ. Он пребывает в каждой корочке хлеба, которая насыщает нас, в каждом луче солнца, который согревает нас, в каждой улыбке, которую мы видим. Никогда не забывайте об этом. Давайте людям, которые живут вне стен монастыря нашего, побольше от этого Бога. В том числе и потому, что инквизиция, запятнавшая имя Его, в ослеплении своем столь многих успела умертвить.

Он снова отпил из стакана.

– Что же до нашего монастыря, то вам придется выбирать себе нового аббата. У меня и тут есть последнее желание, и я хотел бы, чтобы братья учли его, делая свой выбор.

Его голос звучал сейчас вполне официально.

– Я хотел бы, чтобы мое место перешло к отцу Гаудеку. Я отлично знаю, – быстро добавил он, – что после моей смерти настоятелем должен был бы стать отец Томас. Но душой и телом он целитель и ученый, и мы оказали бы ему плохую услугу, передав в его руки управление обителью нашей. Не так ли, братья?

Томас кивнул с очень серьезным видом. Он думал о своих опытах, о школе, которую ему предстояло основать. Эти хлопоты и впрямь не оставили бы ему ни минуты времени для обязанностей настоятеля монастыря.

– Вы правы, преподобный отец. Никто не знает меня лучше, чем вы.

– Значит, вопрос решен. Гаудек, положи мне под голову еще одну подушку.

Секретарь, которого последнее желание умирающего аббата поразило не меньше, чем остальных, растерянно взял набитую конским волосом льняную подушку.

– Да, сейчас!

– Я помогу. – Витус осторожно приподнял голову и плечи старца, чтобы отцу Гаудеку было удобно подложить подушку.

– Благодарю. А теперь, дорогие братья, я хотел бы остаться наедине с Витусом. Однако, прежде чем расстаться, скажу еще: свое последнее причастие я хочу принять из рук моего дорогого Куллуса.

– Да, конечно, преподобный отец, – смиренно опустил голову отец Куллус.

Братья оставили его келью. Гардинус чувствовал, как холод продолжает сковывать все тело. Уже и бедра, и низ живота словно онемели. Он знал: когда холод доберется до сердца, наступит конец. Но до той поры он должен крепиться.

– Витус!

– Преподобный отец?

– Поди сюда, дай мне руку!

Юноша послушно подошел и сел у края постели. Рука старца на ощупь напоминала пергамент.

– Так, хорошо... Есть несколько вещей, которые я должен сказать тебе. Они важны для твоей будущей жизни. – Старец ненадолго умолк. – До сих пор ты считал, наверное, что, подобно некоторым мальчикам из pueri oblati, оставлен у нас в Камподиосе своими родителями. Это не так... Ты не был оставлен у нас, тебя нашли... Это я тебя нашел... Ты, маленький плачущий ребенок, лежал у главных ворот обители...

– Вы... Вы нашли меня?! – Витус едва не потерял дар речи. Он знал, что подросткам иногда с умыслом не говорят о том, кто их родители, поскольку монахи из Камподиоса считали, что слишком прочные земные узы препятствуют близости к Богу. И поэтому Витус никогда не спрашивал об отце и матери. Он привык к мысли о том, что аббат – его отец, а монахи – его семья. Но все же втайне надеялся, что в один прекрасный день узнает о своем происхождении.

– Да, Витус. Это было двадцать лет назад, anno Domini 1556.

– Но почему же вы никогда об этом не говорили, преподобный отец?

– Не хотел отягощать тебя мыслями об этом. Кроме того, я всегда думал о том, что когда-нибудь ты снимешь рясу и сменишь ее на обычное платье горожанина.

– Подождите, подождите! – грудь Витуса словно металлическим обручем сжало. – Как вы нашли меня? И почему вы полагаете, что мне не суждено всю жизнь носить рясу?

– Пожалуйста, успокойся и... не слишком... торопи меня. – Старец с трудом дышал. – Чересчур... много вопросов сразу...

Он с любовью вглядывался в лицо юноши. Глубокие серые глаза сосредоточенно смотрят на него. Светлые волосы обрамляют высокий лоб, тонкий аристократический нос, выразительный рот и ямочка на подбородке, из-за которой Витус втайне переживал...

Как все мило и знакомо в этом лице!

Витус был воплощением здоровья, правильного телосложения, ладный и ловкий. Мало того, Всемогущий наградил его еще одним качеством – постоянным присутствием духа и сметливостью. Успехи, которых он добился на поприще artes liberales[9], а также в области хирургии и траволечения, были лучшим тому доказательством. Не удивительно, что они так близки с отцом Томасом.

– Постараюсь ответить на все твои вопросы, – кивнул старец, не открывая глаз. – Ты хотел бы знать, почему... я считаю, что монашество... не твой удел? Вот мой ответ: до той поры, пока ты... ощущаешь в себе столь сильную жажду обрести... знания, ты будешь не в состоянии... отдавать все свои силы вере. А Богу не служат... вполсилы. Помимо этого... я считаю, ты из тех людей, которым для всего, во что они должны верить, требуются... доказательства. А Богу нет нужды доказывать то... о чем он говорит.

– Я ежедневно возношу молитвы, чтобы вера моя укрепилась, – вздохнул Витус.

– Утешься, сын мой: есть множество выдающихся людей, испытывавших в юности сомнения... подобно тебе. Но с каждым годом, приумножая знания, они испытывали все большее благоговение по отношению к тому, чего они... не знают, – к Самому Богу.

В разговоре возникла пауза. Старик собирался с силами, чтобы продолжить беседу. Витусу же требовалось время, чтобы воспринять все, сказанное старцем. По сути дела, он совершенно прав. Не раз и не два в течение последних месяцев он задавал себе вопрос, желает ли он, чтобы вся его жизнь, день за днем и год за годом, текла по единожды принятым правилам. И все громче звучал внутри него голос: «Нет, это не по мне». Однако, если он не останется в монастыре, куда ему податься?

– Неужели вы ничего не знаете о моих родителях, преподобный отец?

– Я хочу рассказать тебе, что произошло тогда, 9 марта anno 1556.

– В день моего рождения?

– Строго говоря, ты родился не 9 марта. Просто в этот день я тебя нашел. И «назначил» его твоим днем рождения, – старец глубоко втянул воздух и продолжал почти шепотом, но без затяжных пауз: – Это было примерно за два часа до утренней молитвы, когда я вышел за главные ворота Камподиоса, чтобы отправиться в Пунта-де-ла-Крус. Там лежал при смерти крестьянин, которого я знал уже много лет, – благочестивый христианин, который, конечно, заслужил прощение всех его грехов. Я мысленно готовился произнести слова, которыми провожу его в последний путь, как вдруг услышал какие-то звуки, которые доносились от кустов шиповника, росших неподалеку от дороги. Сначала я подумал, что мне послышалось, но вот эти звуки повторились. Я осторожно подошел поближе, думая, что увижу новорожденных котят, а рядом их мать, готовую на все ради их спасения. Каково же было мое удивление, когда я увидел дитя в красной пеленке...

– И этим ребенком был я?

– Верно, сын мой. Но позволь мне продолжить... Я, значит, поднял тебя и внимательно всего оглядел. Я не слишком-то разбирался в грудных младенцах, однако сразу понял две вещи: ребенку от роду недели три, может, месяц – не больше, и дитя это больно. Лицо у тебя было иссиня-красным, а маленькие щечки – холодными, как лед, хотя само тельце горело. Приглядевшись повнимательнее, я, разумеется, понял, что держу в руках мальчика. «Сколько времени он мог пролежать вот так, на сырой земле?» – спрашивал я себя. Я сообразил, что тебе немедленно нужна помощь опытного врача! Вернувшись в монастырь, я передал тебя отцу Томасу, твердо рассчитывая, что он тебя своими заботами не оставит и жизнь твою спасет...

Вернулся я в Камподиос на другой день к вечеру, потому что крестьянин отходил долго и тяжело. Едва переступив порог монастырского лазарета, я по выражению лица братьев, обступивших твою постель, догадался, что дела неважные. Отец Томас поставил диагноз «двустороннее воспаление легких». Никто из братьев не верил, что ты выдюжишь. Тем не менее отец Томас сделал все, что мог. Чтобы понизить температуру, он впрыснул тебе горячую сыворотку бычьей крови, растирал грудь камфорным маслом, чтобы облегчить тебе дыхание, и прикладывал холодные компрессы к твоим крохотным ножкам. Воистину, он так трогательно заботился о тебе... Никогда прежде я его таким не видел.

Когда около полуночи отец Томас заснул от усталости, за тобой стал ухаживать я, но под утро и меня сморил сон. Проснулся я, когда за окном давно уже стоял светлый день. Весь распорядок моей монашеской жизни был нарушен. Первым делом я подумал о заутрене, которую пропустил, а тем самым упустил возможность помолиться за тебя. В ответ на свои невеселые мысли я услышал требовательные крики из другого угла комнаты.

«Слава Иисусу Христу!» – воскликнул я, не веря ушам своим... Это впрямь произошло: ты пережил эту ночь, и кризис миновал. Всевышний вторично даровал тебе жизнь... – Жизнь по-латыни vita, а в мужском роде – vitus. Так пусть это и станет твоим именем, решил я.

Губы Витуса безмолвно повторили это имя, неожиданно по-новому зазвучавшее для него.

– Витус... И что, нет никаких сведений о том, кто я и откуда взялся?

– Сведений? Н-ну... – едва слышно прошептал старец, – есть, пожалуй, один знак. Но я не хотел бы, чтобы у тебя возникли напрасные надежды. Может быть, это ничего и не значит.

– Знак? Какой знак?

– Не торопи меня, мне совсем трудно дышать. – Гардинус попытался глубоко вдохнуть, чувствуя, что силы его на исходе. Он заморгал глазами, потому что свет дня начал меркнуть для него, но все-таки еще раз приподнялся на подушке: – Когда я нашел тебя, я кое на что обратил внимание: пеленкой тебе служил платок из тяжелой камчатой ткани.

– Из камчатой ткани? – удивился Витус. – Какой необычный материал для детской пеленки!

– Правильно. Но что меня особенно удивило, так это вытканный на платке герб. – Старец указал глазами на дальний угол комнаты:

– Видишь мой дубовый сундук?

– Да, преподобный отец.

– В нем он и лежит.

Несколько шагов, и Витус оказался перед сундуком, достал из него платок. Это была тяжелая ткань, в два раза больше, чем обычная пеленка. За долгие годы пребывания в сундуке платок слежался, но был в полной целости и сохранности.

– Дай мне пощупать его рукой... Да, это он, тот самый, никаких сомнений... – узловатые пальцы прощупывали золотистые нити, которыми в верхнем углу платка был вышит рычащий лев. Подобно змее, тело льва обвивалось вокруг какого-то круглого объекта.

– Взгляни-ка, это округлое нечто напоминает земной шар, или, вернее, глобус. – Его пальцы продолжали ощупывать платок. – На первый взгляд, мы видим в самом центре стилизованный корабль, но при ближайшем рассмотрении ты заметишь, что оба паруса у него не только треугольные, но и являются как бы зеркальным отражением один другого.

– Вижу, вижу! – кивнул Витус. – А что вы скажете о льве?

– Лев как геральдический элемент мало о чем говорит. Он встречается на гербах дворян всего мира. А вот двойные паруса могут оказаться символом, единственным в своем роде, тем более, что каждый из них несет свой знак.

Ладони старца разгладили платок, чтобы Витус мог разглядеть каждую мелочь. Тот пристально разглядывал и сравнивал оба паруса.

– На левом мы видим крест, а на правом – меч!

– Все так и есть. А теперь приглядись к корпусу корабля. Киль полукруглый и проходит тем самым строго параллельно экватору, отчего возникает впечатление, будто судно находится в кругосветном плавании.

– И что бы это могло означать? – вопросительно взглянул на него Витус.

– Я долго размышлял над этим. Предположим, округлый предмет действительно символизирует шарообразную форму Земли (тебе известно, что этот тезис церковью отрицается и что немало его сторонников приняли смерть на костре). Да, если допустить это, можно предположить, что носители этого герба были мореплавателями.

Старец умолк, с трудом переводя дух. Затем продолжил:

– Куда определеннее представляются мне символы меча и креста. То и другое служит доказательством религиозности и воинственности носителей герба.

– Преподобный отец, вы считаете, что это герб моей семьи?

– Ах, Витус... Камчатый платок сам по себе мало что значит. Откуда нам известно, кому он принадлежал? Кто-то завернул тебя в него и положил перед воротами нашей обители. Одно я знаю точно: ни одному из испанских родов этот герб не принадлежит. – Он слабо улыбнулся. – Если это твой герб, выходит, по происхождению ты не испанец. Что меня вовсе не удивляет, ибо горячности, свойственной иберийцам, я в тебе никогда не замечал...

Витус в глубокой задумчивости поглаживал платок. Он не знал, кто его родители, но всегда считал себя испанцем. А теперь он неизвестно кто. У него ни родителей, ни родины, ни будущего, и даже именем своим он обязан перенесенной в младенчестве хвори.

Ощущение полнейшего одиночества охватило его.

Юноша отвернулся, чтобы скрыть свою слабость, но рука старца потянула его к себе.

– Будь мужественным, сын мой, – прошептал Гардинус, и Витус к своему удивлению заметил, что старец вот-вот прослезится. – Начни новую жизнь, иди в мир, борись, сражайся. С какой радостью я был бы рядом с тобой... – Он легонько похлопал Витуса по спине. – Прошу тебя, открой сундук еще раз. На самом дне ты найдешь кошель.

Витус перебрал содержимое сундука. В основном там были сложены старинные фолианты.

– Вот он, преподобный отец!

– Выложи все, что внутри него, на табурет.

Крупные золотые монеты со звоном упали на табурет. Они блестели даже в полутьме кельи.

– Это пять двойных золотых эскудо, – прошептал Гардинус. – Теперь они твои.

– Мне не нужны деньги, преподобный отче.

– Возьми, я настаиваю на этом. В миру ты без денег не обойдешься.

Витус подчинился воле умирающего и положил деньги обратно в кошель. Он очень мало знал о мире и не представлял, куда направит свои стопы. Но тем не менее испытывал желание познать мир.

Гардинус, угадавший его мысли, прошептал:

– Я был уверен, что тебе захочется открыть эту тайну. Но нужно хорошо обдумать, в какую сторону идти искать.

– Да, преподобный отец. У меня такое чувство, словно предстоит отыскать иголку в стоге сена.

– Точно. Поэтому нужно сделать этот стог по возможности поменьше.

– О чем это вы?

– Сузить пределы поиска, приняв как наиболее вероятные два-три обстоятельства. Во-первых, мы сочтем, что этот герб – твой фамильный герб. Это исключает твое испанское происхождение. Во-вторых обратим внимание на твою внешность: она служит доказательством, что ты, скорее всего, родом с севера Европы.

– Да, но и север Европы велик, – в голосе Витуса сквозило сомнение.

Аббат Гардинус покачал головой, собирая все свои оставшиеся силы. Холод уже коснулся его сердца, смерть не медлила. Что ж, ему требуется немного времени. Старец заговорил вновь:

– Я говорю об Английском королевстве. Отправляйся в Англию. Лондон – узловой пункт, где сходятся морские пути из самых разных стран. Там, возможно, ты встретишь кого-нибудь...

Утомленный, он умолк.

– Англия, – повторил Витус.

Старец сделал выбор за него. И все выглядело как будто совершенно логично, естественно. Неужели Англия и есть тот самый стог сена?

Витус почти ничего не знал об этой стране. Там, по слухам, живут предприимчивые торговые люди и отчаянно смелые мореходы. Однако их суда считались смехотворно малыми и, по мнению испанцев, ни в какое сравнение не шли с галеонами его величества Филиппа II. Попасть в Англию отсюда можно только морем.

– На судне... в Англию... – едва слышно прошептал Гардинус. Черты лица его застыли. Он понимал, что сил для принятия последнего причастия не достанет. Но все в Божьей воле. Господь уже предупредил его и позвал к Себе. Значит, все в порядке.

Медленно, очень медленно аббат Гардинус поднял руку в последний раз, чтобы перекреститься.

– Подай мне... распятие...

Мысли Витуса смешались, когда он, встав на табурет, снимал распятие со стены. Посмотрел вниз. И увидел маленького старого человека, душа которого расставалась с телом. Витус положил распятие на его впалую грудь и сплел руки старца поверх него.

– Преподобный отец! – услышал он свой голос. – Прошу вас, отче, умоляю! Ну не умирайте!

Слезы неудержимо покатились из его глаз. Плечи дрогнули, и впервые за всю сознательную жизнь юноша зарыдал от отчаяния. И тут он в последний раз услышал голос, доносившийся, казалось, из потустороннего мира:

– Кто с Богом... жил, тот и умрет... с Богом...

ВОЗНИЦА ЭМИЛИО

За свою долгую жизнь я понял, что есть люди, с которыми живешь совсем рядом, но никогда с ними не сблизишься. А есть и другие, к которым, едва познакомившись, сразу привязываешься всем сердцем.

Заскрипели петли, и северные ворота захлопнулись за ним. Витус неуверенным шагом вышел за пределы Камподиоса.

– Да пребудет с тобою Господь! – услышал он за спиной слова брата Кастора.

Привратник, согбенный годами старик, всегда чем-то озабоченный, задвинул засов. Открывать и закрывать ворота стоило ему немалого труда. В их глухом стуке было что-то безысходно-окончательное.

Витус огляделся. Над долиной все еще висел ночной туман, и горы на горизонте только обретали свои очертания. Холод пронизывал его. Он держал в руках кожаный заплечный короб, который на прощанье подсунул ему брат Фестус, монастырский повар. Фестуса все называли Cupa disens – Говорящая бочка, и, глядя на него, приходилось признать, прозвище это ему подходит.

– Вот, значит, как – ты решил покинуть нас, – прогудел «бочка», когда Витус пришел попрощаться. – Жаль. Ох, как жаль! Мне уже все рассказали. Что же ты выбрал такое время – пост ведь? Сын мой, у меня нет почти ничего подходящего для тебя в дорогу.

Повар огляделся повнимательнее, бормоча:

– А хотя нет... есть фрикадельки из рыбы, запеченные с корнем петрушки и белым хлебом, приправленные перцем и шафраном... Для поста сгодится, а? Но на дальнюю дорогу... Погоди-ка, кажется, есть кое-что подходящее!

Cupa disens ловко достал из очага зажаренного каплуна и заговорщицки приложил палец к губам:

– Если тебя кто-нибудь спросит, откуда, ты ни сном ни духом! Прилетела к тебе жареная птичка – и дело с концом! Ясно?

– Ясно! – кивнул Витус.

– Ешь на здоровье! Пища бодрит тело и душу! Не забывай моих слов, если тебе когда-нибудь придется худо.

Не успел Витус поблагодарить его, как повар удалился в дальний угол кухни, где висели полотенца, чтобы вытереть свои огромные, как лопаты, руки. Довольный, он напевал вполголоса, опять занявшись своими горшками и мисками, здесь добавляя пряность, а там – соль. Он, похоже, и думать забыл о Витусе.

– Тебе еще что-нибудь, сынок? – спросил он, заметив, что юноша как стоял, так и стоит на том же месте.

– Да нет, ничего, большое спасибо!

«Бочка» проворчал что-то неразборчивое и сделал вид, будто страшно занят, так что Витусу только и оставалось удалиться восвояси.

Взвесив каплуна в руке, юноша прикинул, как бы лучше нести его. Его мысли прервал чей-то негромкий храп. Брат Кастор! Он не мог не улыбнуться. «Этот, если заснет, черта с два его добудишься!» – говорили о старике, кстати, совершенно справедливо. Что он постоянно и подтверждал. Храп его становился все громче.

Так как же быть с каплуном? Чтобы идти быстро и размеренно, нужно, чтобы руки были свободными. Так что лучше всего положить его в заплечный короб. Взяв короб, Витус проверил еще раз, что в нем есть.

Сверху лежал горшок на металлической треноге – подарок брата Гримма из монастырской кузницы; чуть ниже – две груботканые льняные рубахи; запасные штаны на всякий случай, которые вряд ли могли считаться настоящими штанами, потому что за много лет на них появилось столько заплат, что они, как говорят шутники, из одних дыр и были сшиты; еще ниже – шерстяной свитер деревенской вязки, а в самом низу – очень хорошие новенькие сандалии из воловьей кожи – изделие сапожников Камподиоса.

Короб имел одну особенность, составлявшую его несомненное достоинство: двойное дно. Потайное отделение было достаточно большим, чтобы вместить в себя один из редких списков книги «De morbis», который отец Томас подарил ему на прощанье.

– Прими этот список в знак благодарности за то, что ты помогал мне во время операций, – сказал он вчера вечером. – Это список с оригинала, но некоторые иллюстрации в нем получше, чем в оригинале.

Витус почтительно принял из рук автора драгоценный фолиант.

– Не знаю, как и благодарить вас. Я... – он не находил нужных слов.

– Оставь это, Витус! Как видишь, она и в открытом, и в закрытом виде запирается на замок. Причина очень проста: рецепты могут спасти жизнь, но и положить ей конец тоже могут, если окажутся в неумелых или недобрых руках. А еще перелистает ветер страницу, ты не заметишь и... – монастырский лекарь надел на рукопись «кожаную рубашку» – переплет, к которому был подвешен ключик от замка.

– Будь здоров, Витус! Да благословит и сохранит тебя Господь!..

Помимо пучков лекарственных трав и кое-каких хирургических инструментов в потайном отделении больше ничего не было.

Он спрятал не только книгу, но и красный камчатый платок и золотые эскудо – подальше от любопытствующих глаз посторонних. Платок он обернул вокруг тела, эскудо зашил в накидку, каждую монету отдельно, чтобы они не звенели, когда он будет идти. Уложив и каплуна, Витус забросил короб за спину и решительно отправился в путь...

Дорога мягко спускалась вниз, в долину. Справа и слева от дороги лежали серые валуны, а между ними кое-где зеленели островки травы. Солнце медленно выползало из-за горизонта, но начало уже пригревать, посылая на землю первые лучи. Витус прошагал четыре мили, когда дорога привела его к внушительного вида скале, в нише которой стояла маленькая деревянная статуя Девы Марии, приглашавшая остановиться и помолиться. Витус быстро протараторил Ave Maria, а потом свернул на дорогу, ведущую к Порто-Мария, небольшому городку, обязанному своим названием именно этой скромной деревянной статуе. На безлюдных улицах он не увидел никого, кроме нескольких судачивших на улице женщин да кудахтавших кур, – день был не базарный.

Юноша вышел из городка и, пройдя еще милю, оказался у Пахо, речушки, устье которого каждое лето пересыхало. Но сейчас воды было еще достаточно. Витус вышел на берег и увидел растущий посреди течения куст дрока, вокруг которого бурлила вода. Не долго думая, молодой человек ступил в воду, подошел почти вплотную к кусту. Его взгляд остановился на ветке, которая как-то отличалась от остальных: она была более прямой, толстой и казалась достаточно прочной на вид. Витус сначала дотянулся до нее кончиками пальцев, потом попытался ухватиться, но остальные ветки мешали, словно не желали, чтобы его желание исполнилось. Наконец, когда Витус потянул ветку посильнее, оказалось, что это нечто, похожее на посох путника: в два мужских больших пальца толщиной и добрых футов пять в длину. На одном из концов он был закруглен – ни дать ни взять посох паломника из Кампостелы.

К своему удивлению, Витус заметил, что посох этот ему как раз по руке. Сжав его покрепче, молодой человек ощутил, как тепло дерева перетекает в его ладонь. Он изловчился и изо всех сил полоснул посохом воздух. Раз... другой... третий... Свист разрезаемого воздуха придал ему бодрости.

– Вот дерьмо-то! – тихонько ругнулся Озо. – Никогда не получается так, как я хочу.

Он сидел в тени кустов лесного орешника, которые росли вдоль дороги, ведущей в Пунта-де-ла-Крус, и с тоской смотрел на стадо овец, которые как ни в чем не бывало мирно щипали траву на лугу у Пахо. Опять не нашлось никого, кто согласился бы вместо него присмотреть за этими тварями! А все потому, что последнее слово всегда за стариками! А ведь ему уже четырнадцать с половиной лет, и он, можно сказать, взрослый парень. Он – мужчина и знает, что ему делать! Сегодня с утра Озо собирался пойти на рыбалку, но, как всегда, мать была иного мнения. Она прочла ему целую проповедь о том, что положено делать недорослю в его возрасте, об обязанностях детей в семье вообще, о том, что они должны радовать своих родителей, особенно матерей, и так далее, и тому подобное...

Назидания, бесконечные назидания, он их уже наизусть знает. И это при том, что мать вовсе не из великих тружениц и на всю округу только тем и славится, что любит посудачить...

И теперь вот он сидит здесь и стережет овец. Взяв перочинный нож, паренек принялся вырезать узоры на сломанной им ветке – безо всякого удовольствия, между прочим. А может, вырезать манок для охоты на уток? Этого он еще не пробовал. Интересно, получится или нет? Ну да ладно, никаких других занятий у него все равно нет, а овцы уж как-нибудь сами о себе позаботятся.

– Что вы нам объясняли о прямоугольном треугольнике, учитель Эвклид? Что квадраты катетов равны... э-э... сейчас вспомню...

Озо испуганно притаился. Чей это голос? Выглянул из-за куста на дорогу. Забавный какой-то тип приближается к нему, он явно старается шагать, как положено исправному солдату. Но он и понятия не имеет о быстром марше, чересчур скованно держится. Озо презрительно скривился: он любил наблюдать за марширующими солдатами. Подумать только, вместо того чтобы петь бодрую песенку, он взывает к какому-то отсутствующему учителю! Чего ему недостает, так это небрежно-упругого шага, который присущ бывалым солдатам. Ну, этого фрукта бояться нечего! И все-таки этот чудак с коробом за плечами странный какой-то... Не то колдун-травник, не то монах. А сейчас он вдобавок водрузил себе не плечи посох, согнулся в пояснице и ускорил шаг. Похож на Христа с распятия. Того самого, из церкви, куда Озо велено ходить молиться каждое воскресенье. В голову пришла невероятная мысль: а человек ли это вообще? А вдруг это...

Тут путник радостно взмахнул руками и воскликнул:

– Я вспомнил, вспомнил! Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Верно?

Озо охватила дрожь. С кем это разговаривает этот странный путник? Он сжался в комок, спрятавшись за кустом. Слава Богу, путник, выкрикивавший все эти непонятные слова, прошел мимо, не заметив пастуха. Озо было ясно: оставаться здесь нельзя ни минуты. Нужно вернуться в деревню и рассказать обо всем домашним.

Витус сидел у дороги и растирал уставшие ступни. На обеих вздулись большущие волдыри-мозоли, причинявшие юноше сильную боль. Бог свидетель, он не представлял себе, что путь окажется таким тяжелым!

Витус бросил взгляд на лежавшие рядом сапоги. В конце пути у него было такое чувство, будто в сапогах у него острые терки – так болели ободранные в кровь ноги. Он подумал о том, что до Сантандера еще девяносто миль, а если максимум, на что он способен, это шесть миль в час, идти ему предстояло целую вечность. При этом он постоянно отвлекался, цитируя греческих философов и математиков...

Вздохнув, Витус встал. Саднящие ноги напомнили ему о сапогах, по-прежнему лежавших в траве. Подняв их, он решил какое-то время идти босиком. Снова взяв посох, положил его на плечи. Так он мог идти с широко раскинутыми руками, придерживаясь за концы палки. Пожалуй, так будет удобнее, и можно будет распрямиться во весь рост...

– Клянусь всеми святыми! – воскликнул он. – Я свое дело сделаю. Фалес Милетский[10], теперь слово за вами!

Он сделал несколько решительных шагов. Поправив короб, продолжил:

– Все углы, биссектрисы которых...

– Эй, ты там! – чей-то хриплый голос заставил его оглянуться.

Витус увидел прямо перед собой голову огромного мула, запряженного в четырехколесную повозку. Сама она напоминала покосившийся от старости сарайчик. На доске, служившей облучком, восседал седовласый костлявый возница с вожжами в руках. Лицо цвета воска было испещрено сетью бесчисленных морщинок, глубоко посаженные маленькие глазки испытующе оглядели Витуса с головы до ног.

– В тебя никак дьявол вселился?

– Конечно, нет! С чего ты взял?

– С чего взял? А вот я тебе ска-а-жу...

Тут у возницы перехватило дыхание, он схватился за грудь, сотрясаемый кашлем. Кашель этот походил на собачий лай, при этом все тело возницы содрогалось. Мул беспокойно прядал ушами.

Когда приступ кашля миновал, старик сплюнул, метко попав в ящерицу, которая грелась на солнце. После чего он достал огромных размеров носовой платок и утер рот. На сгустки крови на платке он не обратил никакого внимания. Похоже, такие приступы кашля для старика не были новостью.

– На вашем месте я сделал бы что-нибудь, чтобы так не кашлять, – сказал Витус.

– Да что ты говоришь! – возница посмотрел на него с некоторым интересом, сложил платок и смахнул им муху со лба.

Его недовольство прошло так же быстро, как улетела муха.

– Куда это ты держишь путь в одиночку, сынок? – полюбопытствовал он.

– В Сантандер. Хочу оттуда отправиться в Англию, – Витус старался говорить повежливее, хотя обращение «сынок» ему претило.

– Хм, – пожевал губами старик. – В Сантандере мне бывать приходилось. Это когда я был совсем еще зеленым. Но в Англию... – На лбу у него появилось еще больше морщин. – Ведь Англия эта не в Испании?

– Нет, это за морем. Туда довольно долгий путь под парусами.

– Мой старший тоже подался за моря. С тех пор я о нем ничего не слышал. Садись, сынок! – старик громко прищелкнул языком. – Изабелла ничего не будет иметь против, чтобы подвезти тебя немного в сторону Англии. Н-но, старушенция!

Мул послушно тронулся с места.

Когда они проехали часть пути, старик, словно невзначай, повернулся к нему:

– Ты уж не серчай, что я поначалу на тебя накинулся, – проговорил он. – На этих дорогах всегда надо быть начеку. Раза два-три я чудом спасался от разбойников, которые тут шастают.

Он вытянул босую ногу, и большим пальцем погладил широкий круп мула.

– Если бы моя Изабелла не припускала всякий раз во всю прыть, не сидеть бы мне сейчас с тобой рядом.

– Ладно уж, чего там, – Витус и не думал обижаться.

– Эти негодяи каждый раз придумывают новые трюки. Иногда представляются нищими и взывают к твоему сердцу христианина: тебе ничего другого не остается, как остановиться, и тут они хватают тебя за горло! – Его ладонь невольно коснулась горла. – А в другой раз притворяются смертельно больными или умирающими, ложатся посреди дороги и стонут так, что любого проймет. А после ты сам оказываешься лежащим в пыли на дороге и стонешь уже по-настоящему!

Он толкнул Витуса в бок указательным пальцем.

– А такого, как ты, мне пока встречать не приходилось. Ты что-то там орал насчет таинственных углов и окружностей и разговаривал с кем-то невидимым. Я даже о колдовстве подумал, грешным делом...

– Вздор!

– А что, похоже, – возразил возница. – Не будь ты таким светловолосым, как архангел Гавриил, дал бы я Изабелле плетей, чтобы ты отпрыгнул с дороги, как лягушка.

– А если бы не успел? Вы бы меня задавили? Ни за что, ни про что?

– Успокойся, сынок, я же этого не сделал. И вообще: по-моему, ты и понятия не имеешь о том, кого можно встретить на большой дороге.

Витус смотрел на мирную долину, распростершуюся по обе стороны от дороги.

– Нет на свете никаких колдунов и колдуний, – сказал он некоторое время спустя.

– Много ты знаешь! – старик подхлестнул Изабеллу: предстоял подъем в гору. – Каждому известно, что они есть. Только мертвый колдун – хороший колдун, не быть мне Эмилио Рогосой из Пунта-де-ла-Крус! Можешь называть меня просто Эмилио, меня так все в нашей округе зовут.

– Выходит, вы... ты родом из Пунта-де-ла-Крус? – с теплотой в голосе переспросил Витус.

– Точно так. И сейчас направляюсь в Сан-Кристобаль за дровами на растопку. В деревне есть только сучья, что совсем недавно собрали в лесу, а они сыроваты.

– А знаком ли тебе аббат Гардинус? Он прежде часто бывал в Пунта-де-ла-Крус.

– Аббат? Я помню одного монаха по имени Гардинус, только в нашей деревне он был в последний раз много лет назад. – Эмилио Рогоса несколько раз в задумчивости постучал по нательному кресту. – Но старики наши его весьма почитали, потому что в прежние времена у нас своего священника не было, и отец Гардинус раз в неделю приезжал к нам отправлять службы – пекся о наших душах. Когда я был маленьким, он научил меня и еще нескольких таких, как я, немножко читать и писать. Но это все в прошлом, теперь наша деревня с каждым годом все больше пустеет. Молодых-то тянет в города. – Он снова перекрестился, на сей раз обдуманно, медленно. – Как он там? Ему, наверное, уже лет под сто?

– Он умер, – Витуса даже удивило, до чего легко эти два слова слетели у него с губ. – Умер в мире с собой, потому что оставил свой дом в полнейшем порядке – каждый из оставшихся знает, что ему делать. И я в том числе.

– Так ты из монастыря?! – В глазах Эмилио вспыхнуло что-то вроде восхищения. Он подался вперед. – Ты слышала, Изабелла? Вот этот вот сынок... – он сам себя перебил: – А как тебя, между прочим, зовут?

– Витус.

– ...значит, этот самый Витус, которого ты везешь, он к нам попал из Камподиоса, и он, конечно, человек больших знаний. Он даже чтению и письму обучен, верно, сынок... э-э... Витус?

– Конечно. Но я ушел из монастыря.

– Ага! И что же тебе понадобилось в Англии, когда ты мог преспокойно жить в Камподиосе, где и еды, и питья было вдоволь?

Витус ненадолго задумался. Никакой причины таиться от Эмилио он не находил.

– Я хочу узнать, кто мои родители. И где они сейчас, если живы.

Старик недоверчиво посмотрел на него:

– Что-что? Ты не знаешь, кто твои родители?

– Звучит, конечно, странно, но так оно и есть. Единственная зацепка у меня – это старинный семейный герб.

– Семейный герб? Гром и молния! И ты рассчитываешь узнать об этом в Англии?

– Может быть...

Они некоторое время ехали молча. Каждый был занят своими мыслями. Витус гадал, что может ждать его в Англии. Он до сих пор почти ничего не разузнал об этой стране, все недосуг было. В последние недели Камподиос напоминал бурлящий котел. Ни дня не проходило без неожиданных происшествий.

После смерти Гардинуса его тело убрали соответствующим образом и установили для прощания в часовне, которую так любил усопший. Гаудек, Томас, Куллус и Витус в последнюю ночь стояли в карауле у катафалка, держа свечи в руках и распевая хоралы.

На другой день отец Гаудек провел заупокойную мессу, а отец Куллус причастил Святых Тайн сотни людей, монахов и мирян, которые пришли, чтобы попрощаться с покойным аббатом.

Под конец отец Куллус был не в силах сдержать слезы. Всхлипывая и утирая слезы, он процитировал строку из оды Горация: «Multis ille bonis flebilus occidit», тут же переводя ее для pueri oblati и мирян: «Он умер, оплакиваемый многими добрыми людьми».

Одним из последних к гробу аббата подошел Витус. И прочел молитву, которую, как он знал, особенно любил его духовный отец:

Да святится в наших сердцах вечный свет,

Предвечная доброта да спасет нас от всякого зла.

Бессмертная мудрость, изгони тьму невежества нашего.

Милосердный, смилуйся над нами,

Чтобы сердцами своими, умом и душами -

Всем естеством своим мы восприняли обличье Твое,

Чтобы Ты в своей бесконечной милости

Привел нас к Твоей божественности.

Амен.

Это была молитва VIII века, пришедшая на испанскую землю из далекой Англии.

Англия...

И снова мысли Витуса обратились к тому, что может его ожидать впереди.

Вдруг он почувствовал, как на его плечо легла рука Эмилио:

– Наверное, это очень тяжело – не знать ни отца, ни матери, – вздохнул старик.

В полдень они проезжали мимо больших, не засеянных еще полей. Черные комья вспаханной земли на солнце приобрели сероватый оттенок. На некотором расстоянии от дороги они увидели одиннадцать фигур, которые, неспешно шагая по полю, приближались к ним – шестеро детей и пятеро взрослых. В середине цепи кто-то катил тарахтящую тачку.

– О, а вот и мои! – обрадовался Эмилио. – Они убирают с поля камни, которые каждую зиму холод выдавливает из земли.

Витус заметил, что время от времени один из идущих в цепи нагибался и поднимал с земли то камень, то куски корней, то еще что-то и бросал это на тачку. Иногда кто-то доставал нож и срезал чертополох, который не мог вырвать с корнем.

– Чем лучше подготовишь поле, тем легче будет пахать, – объяснил Эмилио. – Эй, вы там! Что-то припозднились вы в этом году.

– Так и весна нынче поздняя, – выступил вперед невысокий, широкоплечий, крепко сбитый мужчина. – Или слухи об этом еще не дошли до Пунто-де-ла-Крус? – Оглянувшись, он жестом подозвал к себе остальных. Потом протянул руку:

– Я – Карлос Орантес.

– А я – Витус.

Орантес взял руку Витуса и потряс ее вверх-вниз, как будто работал с насосом. А уж потом представил членов своей семьи, которые как раз подошли:

– Ана, моя жена. Подойди поближе, женушка!

– Добрый день, Витус, – сказала добродушного вида, вся кругленькая, как сдобная булочка, миловидная женщина, успевшая быстро вытереть руки о передник.

– Это Лупо и Антонио, мои старшие, – Орантес указал на двух подростков, похожих друг на друга как две капли воды. – Как ты понимаешь, Ана в тот раз подарила мне близнецов. – Он весело заморгал. – А вот и Нина, у которой уже сегодня тьма поклонников.

Витус не мог отвести глаз от лица в котором дивно соединились красота и кротость. Ей было никак не больше четырнадцати.

– А вот и мелочь пузатая, – продолжал Орантес, который всегда считал, что, если уж начал дело, надо довести его до конца. – Кончита, Бланка, Педро, Мария, Мануэла... да, и ты тоже, Гаго, – поздоровайтесь с Витусом!

Маленький мальчик – Витус дал бы ему лет пять – подошел последним, низко опустив голову.

– Добрый д-день, – промямлил он, глядя себе под ноги.

– Гаго, сынок, – с напускной строгостью проговорил Орантес, – разве я не объяснял тебе, что надо смотреть людям в лицо, когда здороваешься? Давай-ка, еще раз!

Мальчик испуганно поднял глаза, и сразу стала понятной причина его смущения: детское личико было обезображено заячьей губой и поэтому выглядело слегка перекошенным.

– Д-добрый д-д-день, – Гаго старался пошире открывать рот, произнося эти короткие слова, но это не помогало.

– Браво, это было уже куда лучше! – просиял отец, любовно похлопав ладонью своего младшего по затылку. – Вот бы сразу так! И поскольку раз в жизни мы знакомимся друг с другом, давайте-ка передохнем немного. Сядем рядком да потолкуем ладком.

Орантес наверняка принадлежал к числу людей, которые всегда готовы что-то отметить или отпраздновать.

И вот они все уже расселись на траве и принялись обмениваться последними новостями. А тем временем Изабелла, привязанная к высокому кусту неподалеку, лакомилась овсом из висевшего у нее на шее мешка...

– Ладно, поехали, Витус: до Сан-Кристобаля еще далеко, – сказал возница, отряхивая пыль со штанов. – Я хотел бы быть там еще засветло.

– И правильно, – согласился Орантес, вставая. – Так оно надежнее будет.

Словно придавая больший вес его словам, семейство Орантеса закивало головами:

– Господь да пребудет с вами! – сказал Эмилио на прощание.

– Благослови и вас Господь! – отвечали те.

Изабелла снова потянула повозку по дороге.

Следующий, куда более сильный, приступ кашля случился часа за два до захода солнца. Словно стальными клещами он стискивал легкие Эмилио, и в какие-то несколько секунд лицо его сделалось пунцово-синим. Глаза выкатились из орбит, изо рта вылетали сгустки крови, а он, весь сотрясаясь от конвульсий, пытался вдохнуть воздух, не в силах положить конец своим мукам.

Витус сидел рядом – пораженный и окаменевший. Изабелла остановилась и беспокойно забила копытами. Но вот она задрала голову, и Витус впервые услышал, как громко могут ржать мулы.

Это вырвало его из оцепенения. Он крепко обнял Эмилио за плечи, чтобы тот не свалился с облучка, и начал что-то мягко ему втолковывать. В этот момент юноша в полной мере осознал, что такое беспомощность. «Спокойствие! Спокойствие! Ради Бога, не теряй самообладания!»

Но вот приступ подошел к концу. Эмилио повис на его руках, словно безжизненная кукла.

Витус огляделся. Изабелла стала около хвойной рощицы. Деревья росли широким полукругом, под их сенью можно было переночевать, имея надежную защиту от порывов сухого ветра. Позади них небольшое озерцо. «Для начала, – подумал он, – и это неплохо». Словно между делом, молодой человек достал кармана старика большущий носовой платок и утер кровь с его губ.

– Не тревожься, Эмилио. Мы остановимся здесь передохнуть, пока тебе не станет лучше.

Не в силах произнести ни слова, больной только слабо кивнул.

– Приступ кашля вроде позади. Не вдыхай воздух слишком глубоко, не то снова начнется. Подожди, я помогу тебе сойти на землю... Так, значит, с этим все. Я прислоню тебя спиной вот к этому стволу. Попытайся держать спину прямо и не кашлять, я только поищу веревку.

Несколько секунд спустя он вернулся от повозки с кожаной вожжой и перетянул ею грудь возницы. Саму вожжу он завязал узлом за стволом дерева.

– Так, теперь ты не упадешь. Соберись и дыши ровно!

Больной молча подчинился. Потихоньку его лицо обретало нормальный цвет.

– Вот и ладно, теперь, я думаю, самое плохое уже позади.

– Витус!

– Лучше помолчи, сейчас тебе вредно говорить.

– Хороший ты парень...

– Вот еще!

Молодой человек принес из повозки несколько одеял и соорудил из них подобие ширм, чтобы они защищали старика от ветра, а потом со своим «столовым прибором» пошел по воду, намереваясь собрать заодно хвороста для костерка. Вернувшись к Эмилио, юноша выбрал наиболее прочный сук, крепко сжал его обеими руками и начал тереть острым концом о другой широкий сук. Так он тер довольно долго, но все без толку.

– Что ты задумал? – прохрипел Эмилио, к которому вновь возвращалась жизнь.

– Хочу разжечь огонь, чтобы заварить травяной чай.

– Так ничего не выйдет.

– Почему? Я слышал, что если быстро и с силой тереть дерево разных видов друг о друга, причем быстро, то возникнет такое количество тепла, что вспыхнет огонь.

– А, вот ты о чем! – в глазах Эмилио запрыгали веселые огоньки. – И все-то вам, ученым монахам, известно. Готов поспорить, что, даже если ты будешь тереть до Страшного суда, никакого огня не получишь. А вот волдыри на ладонях – это пожалуйста. Посмотри-ка у меня в ящике под облучком.

– Там лежат два темных кремня. И еще какая-то древесная труха, – через минуту послышался голос Витуса.

– Вот это то, что нужно, сынок. За древесную труху мы должны благодарить древоточцу, которая уже несколько лет как облюбовала мою повозку под жилье. Ударь камни один о другой.

Бьющиеся друг о друга кресала издавали высокие звуки, будто были из металла. И вот уже прямо из-под рук у Витуса вылетела красная искра.

– Ух ты!

Он снова ударил кресала одно о другое – и снова вылетела искра, да большая!

– Это железные камни, – объяснил Эмилио с видом человека сведущего. – Может, твой способ добывать огонь тоже правильный, но так-то оно сподручнее.

Витус какое-то время с любопытством разглядывал камни.

– Это пирит! – наконец объявил он. – Вот тут даже металлические вкрапления заметны. Они-то и дают искры. – Он понюхал поочередно оба кресала. – Серой пахнет!

– Это железный камень, – стоял на своем Эмилио. – И везде этот камень так назывался – железным. А теперь разжигай огонь.

Со второй попытки Витусу, который дул что было мочи на древесную труху, удалось получить слабенький язычок пламени, который начал довольно быстро разгораться. Радуясь первому успеху, он напряженно пытался припомнить, какие лекарства отец Томас рекомендовал давать чахоточным больным. Конечно, молодой человек понимал, что все искусство монастырского лекаря мало помогло бы, потому что болезнь зашла так далеко, что можно было только попытаться умерить страдания больного. Лучше всего было бы дать Эмилио лауданум. Но его у молодого человека не было. Что ж, придется ограничиться травяным настоем и добавить в него немножко опиума. Особенно важно, чтобы Эмилио не терял надежды на выздоровление.

– Видишь, я все же сумел разжечь костер, – сказал он и попытался пошутить: – А сейчас я на своей колдовской кухне сварю для тебя волшебный напиток – и твой кашель исчезнет раз и навсегда! – Иной раз и преувеличить не грех. – Оно, может, и не придется тебе по вкусу, но бронхам твоим подсобит. И твоей пересохшей глотке тоже.

За отсутствием мензурки, юноша отмерил щепотками травы для настоя, добавил немного опиума и бросил смесь в закипавшую воду.

– Снадобье должно некоторое время настаиваться, чтобы подействовало как следует.

Пока отвар закипал, Витус распряг Изабеллу. При этом он что-то тихонько нашептывал ей, похлопывая животное по шее. Изабелла отвечала ему, игриво прядая ушами. Потом подвел животное поближе к костерку, дал ей зерна и попить из ведерка.

Наевшись досыта, Изабелла постояла с минуту, а потом легла рядом с Эмилио, будто сообразив, что больное тело хозяина нуждается в тепле. Понемногу темнело, цикады завели свои песни, а вода в горшке начала бурлить. Витус отвязал Эмилио от ствола и положил поближе к огню. Лежавшая рядом Изабелла принялась лизать мочку уха Эмилио, что для нее было равнозначно объяснению в любви.

– Она чует, что тебе полегчало, – сказал Витус.

– Да, она у меня умная девочка, хотя отец ее был ослом, – усмехнулся Эмилио. Его природный юмор брал свое. Тем временем травяной навар настоялся и даже успел немного остыть, так что его можно было пить.

– А-а-а-а, как оно прогревает грудь изнутри! – крякнул он. – Я словно заново родился!

– Как давно у тебя кровохарканье? – спросил Витус, подкладывая в огонь сухие сучья.

– Точно не помню. Может, года с два? А может, и три, – Эмилио сделал большой глоток. – Ты прав, на вкус это пойло отвратительное!

– Тебе бы жить на юге, в сухом климате. От этого, глядишь, твоя болезнь и прошла бы, – в раздумье проговорил Витус. – Всякий знает, что в сыром воздухе носится всякая дрянь, от которой легким просто беда. Как ты смотришь на то, чтобы пожевать? У меня есть целый каплун!

– Господи, только никакой еды! – взмолился возница. Его взгляд обратился на запад, где солнце закатывалось за горы. Он был счастлив уже от того, что дышать стало полегче. Неплохая все-таки штука этот настой, который приготовил ему мальчишка.

– Как это ни смешно, – сказал он несколько погодя, – сколько мне в будущем месяце стукнет? Пятьдесят восемь или пятьдесят девять... Этого никто точно не помнит. В приходской книге рядом с моим именем есть запись о моем рождении 29 июля 1517 года. Но кто-то взял да и переправил семерку на восьмерку. И вот ведь глупость какая: а что если как раз наоборот – восьмерку переправили на семерку? Мать моя, которой положено было бы знать это, умерла во время родов, а отец вскорости после этого взял себе в жены другую, да и пропал вместе с ней неведомо куда.

– Сочувствую.

– Да не нужно никакого сочувствия! Я хотел только сказать, что уже стар и мне нет смысла менять эти места из-за какого-то кашля.

– Может, ты и прав.

– Старые деревья на новой почве не приживаются, сынок. Давай поспим немного.

Витус поднялся, чтобы принести свою палку, оставшуюся в повозке.

– Я лучше посторожу, пока ты спишь. Ты же сам говорил, что места здесь ненадежные.

– Предоставь это Изабелле. У нее слух острее, чем у нас с тобой вместе взятых, – Эмилио демонстративно повернулся на другой бок. – Спокойной ночи, Витус.

– Спокойной ночи, Эмилио.

Витус сладко зевнул и приподнялся на локтях. Тяготы дня медленно оставляли его. Он осторожно проткнул иголкой волдыри на ногах, выжал из них жидкость, а потом крепко перевязал длинными полосками мягкой ткани, кусок которой он прихватил из монастыря в самый последний момент, прикрыв ею содержимое короба.

Чуть погодя, повинуясь случайному наитию, юноша достал из короба книгу «De morbis». Может быть, есть все-таки лекарство против кровохарканья? Облокотившись о бок мула, он открыл рукописный фолиант. В самом начале его была помещена красочная иллюстрация, выполненная тонким пером и изображающая Иисуса из Назарета, который исцеляет прокаженного. А ниже следовало предисловие автора:

К благосклонному читателю сего труда.

Попытки приумножить медицинские сведения в мире Всевышнего Творца нашего столь же многообразны, сколь и песчинки на дне морском. Тем не менее все знания и способы лечения несовершенны, если записаны пером одного человека. Поэтому данный труд – один из многих. Он призван объять в себе важнейшие сведения, добытые известными врачевателями, в наиболее полном виде, чтобы стать советчиком для врача, помочь студенту, ищущему знаний, и облегчить боль страждущего.

«De morbis hominum et gradibus ad sanationem» – произведение многогранное, оно подразделяется на следующие главные части: на учение о лечебных травах как источнике излечения, учение о фармакологии и глав о раневой хирургии и родовспоможении.

Наряду с очерками о скромном опыте самого автора читатель познакомится с весьма впечатляющими результатами деятельности многоуважаемого Гусдута из Бенареса, обширнейшим знаниям которого мы обязаны множеством тончайших наблюдений, сделанных им при операциях по удалению катаракты. Однако непременно следует подчеркнуть, что его поучение о том, что для абсолютного познания требуется вскрытие оставленного душой тела, является неприемлемым для нас, благочестивых христиан.

Гиппократа из Коса, выдающегося врача античности, следует назвать наряду с Гусдутом. Ему мы обязаны тем, что медицинское искусство окончательно переросло в науку, передающую накопленные знания.

Великий Гален из Пергама, основываясь на трудах Аристотеля, довел до совершенства учение о четырех соках человеческого организма.

Подобно Галену, Диоскорид из Анагарбоса был знаменитым фармакологом. Будучи военным лекарем при императорах Клавдии и Нероне, снискал себе славу и почет, предложив собственные методы лечения рубленых и колотых ран и сочинив труд «Materia medica».

Непременно должно упомянуть здесь и Сорана Эфесского, целителя, жившего во II веке после Р. X., труд которого и сегодня служит важнейшим подспорьем для акушерок и рожениц в их тяжелейшие и ответственные часы.

Ибн Сина, великий персидский врач, в ученом мире более известный под именем Авиценна, непременно должен был быть представлен здесь с его важнейшими диагностическими выводами, которые он сумел сделать на основе анализа мочи и кала.

И наконец, наряду еще с тридцатью семью врачами, философами и астрологами, упоминать каждого из которых поименно здесь нет места, хочу все же назвать профессора Парацельса, с коим автор был близко знаком при его жизни.

Парацельсу, подлинное имя которого Теофраст Бомбаст фон Гогенхейм, мы обязаны ценнейшей методикой излечения чумы и повсеместно распространившегося сифилиса, который пришел к нам из Новой Испании. Ему же мы обязаны тем, что применение лечебных трав и минералов сегодня в центре всеобщего внимания.

Да сослужит труд сей службу свою пред Богом и людьми.

Писано в Камподиосе, anno Domini 1575

Томасом,

смиренным монахом ордена цистерианцев.

Витус листал рукописную книгу, поражаясь подробностям, с которыми описывалась каждая болезнь. Наконец его внимание привлекли многочисленные иллюстрации, с помощью которых читателя знакомили с ходом операции по удалению катаракты. С болезнью, которую в народе назвали «серый глаз», Витусу приходилось встречаться нередко. Он с любопытством прочел, что рекомендовал великий врач Сусрута:

...в светлое время дня, когда не жарко и не холодно, врачу сесть на скамейку, высотой ему по колено, прямо против пациента, который после омовения принял пищу и сидит на земле со связанными руками. Согрев своим дыханием глаз больного, врач растирает его большим пальцем, пока не заметит «грязное» место в зрачке. В то время как больной смотрит на кончик своего носа, следует, крепко держа ланцет указательным, средним и большим пальцами, ввести его внутрь зрачка на расстоянии в половину толщины пальца от «загрязнения» и в четверть толщины пальца от внешнего уголка глаза, постоянно двигая им вверх-вниз. Левый глаз следует пронизывать справа, а правый – слева. Если глаз пронзен по всем правилам, послышится слабый звук, и из глаз безо всякой боли выкатится капля жидкости...

Витус продолжал перелистывать рукопись в надежде найти способ лечения больного с запущенной чахоткой. Однако помимо отваров и настоев, способных умерить страдания больного, упоминались лишь согревающие грудь компрессы, а врачи все как один советовали больным избегать тяжелой работы. Правда, были описаны несколько случаев, когда больные по каким-либо причинам оказывались на юге, в варварских африканских странах, и выздоравливали там исключительно благодаря сухому климату тамошних пустынь.

Юноша размышлял: то ли суховеи иссушали злые соки организма, то ли причина в чем-то ином? Строки рукописи поплыли у него перед глазами. Он сложил рукопись и вновь закрыл ее на замочек. Не в силах положить книгу на место, лег щекой на кожаный переплет и уснул.

Он проснулся перед восходом солнца. Запах в воздухе стоял чудесный. Это Эмилио сидел, посвистывая, у костра и обжаривал толстые ломти хлеба в оливковом масле. Изабелла пощипывала в стороне сочную траву, в которой совершенно исчезли ее бархатные губы. Движения Эмилио были быстрыми и ловкими, события минувшего словно прошли бесследно.

– Подсаживайся к огню и поешь, – позвал возница, снова переворачивая уже почти прожарившиеся ломти. Потом достал из-за спины высокий, слегка пузатый сосуд.

– Это гарон! Нет ничего лучше к поджаренным хлебцам.

Он полил один из ломтей и принялся, причмокивая, жевать.

– Сам попробуй.

Витус принюхался к горлышку сосуда и закрыл глаза, чтобы ничто не отвлекало его от этого запаха.

– Отчетливо пахнет разными травами и чем-то крепким. – Он принюхался еще. – И рыбой.

– Верно, сынок, – Эмилио жевал с открытым ртом. – Эта пряная приправа, известна, как говорят, еще со времен Древнего Рима. Приготовить ее – дело хитрое, но оно того стоит!

– И как же эту чудо-приправу готовят?

– Надо запастись травами, рыбой и терпением, как говорит моя соседка старуха Магдалена. Нужен еще глиняный горшок не слишком больших размеров. В него слоями кладут нарезанную рыбу, каждый слой отдельно солят и посыпают травами. А потом томят на медленном огне, помешивая, целых три недели, день за днем. Затем процеживают массу через льняную тряпицу, как простоквашу для творога, чтобы вытекала капля за каплей. В результате и получается гарон. Еще раз скажу тебе: нет ничего вкуснее поджаренных в оливковом масле хлебцев с гароном.

Витус откусил кусок прожаренного хлеба с соусом.

– Острый, но какой приятный на вкус! А какие же травы нужны для гарона?

– Знаешь, тут у каждой хозяйки свои секреты. Магдалена берет все, что произрастает у нее в огороде: укроп, буковицу, полевой тмин, печеночник – его еще житником называют... – он в задумчивости потер лоб, – но это еще далеко не все... Любисток, рута садовая, блохогонка – все идет в дело. По-моему, и орегано тоже... или она берет розмарин? Все равно. Главное, чтобы запах и вкус одной травы не перебивал запаха и вкуса других.

– Этот рецепт я возьму на заметку.

– Немножко тимьяна тоже не помешает.

– Ну да...

– И листок-другой лаврового листа.

Витус не удержался от смеха:

– Андромаху наверняка было легче изобрести и приготовить свой терьяк.

– Андромаху? – недоумевая, переспросил Эмилио.

– У римского императора Нерона был врач по имени Андромах, прославившийся своим терьяком – снадобьем от многих болезней.

– Да, и что?

– Лекарство это составляется из семидесяти различных трав и эссенций, так что приготовить его так же трудно, как и твой гарон.

– И каков же этот терьяк на вкус?

– Я бы скорее назвал его острым. Хотя в наши дни в сильнодействующий терьяк добавляется еще энная порция венецианского яда, в основе которого змеиный яд. Это делает лекарство особенно сильным противоядием змеиным укусам.

– Б-р-р-р, – Эмилио даже вздрогнул. – Хочешь испортить мне аппетит?

– Нет-нет, ешь на здоровье!

Витус тоже ел с ним за компанию и не мог не признать, что давно уже так вкусно не завтракал. А потом поднялся и вышел за полукруг, образованный хвойными деревьями, чтобы справить нужду. Тут к нему присоединился и Эмилио.

– Мы прямо сейчас отправимся в путь. Вот сполосну только посуду!

– Будь по-твоему! – ему было неприятно, что Эмилио застал его в таком виде. В Камподиосе не водилось, чтобы монахи справляли нужду при посторонних.

– Извини, если помешал тебе, сынок, – услышал он голос Эмилио. – Я только хотел предупредить тебя насчет отъезда, а то, думаю, еще захочет поплавать с утра пораньше...

Десять минут спустя они снова пустились в путь. День обещал выдаться более теплым, чем вчерашний, даже утреннего тумана не было видно. Старик указал рукой на небо, где на некотором расстоянии перед ними кружил сарыч. Вдруг птица камнем бросилась вниз. Совсем близко от земли она расправила крылья и выпустила острые когти. Еще несколько коротких взмахов крыльями, слабый писк – и все кончено! Птица без особого интереса повернула голову в их сторону и только потом занялась своей добычей.

– Наверное, полевая мышь, – предположил юноша.

– Крупные пожирают малых. Да, в животном мире это так. И у людей не иначе!

– Хотел бы я знать, доброе это для меня предзнаменование или нет? – размышлял вслух Витус.

Эмилио рассмеялся.

– Ты, Божий человек, никак, веришь в приметы? – и по привычке продолжал, обращаясь уже к Изабелле: – А ты как думаешь, девочка моя?

Приложив ладони к уху, сделал вид, будто прислушивается к ответу мула. Закивал головой:

– Да-да, может, ты и права. Витус должен действовать так же целеустремленно, как эта птица. – И снова сделал вид, будто прислушивается: – Хм-хм, – пожевал он губами, – в конце пути его ждет удача, я тоже так думаю. Только он все время должен быть начеку и вести себя осмотрительно.

Усмехаясь, он снова повернулся к Витусу.

– Ну вот, видишь, тебе не о чем беспокоиться – заруби себе на носу!

– Спасибо, Эмилио.

– Видишь, вон там, впереди, дорога разветвляется? В этом месте мы с тобой расстанемся. Тебе следует держаться левее, в сторону Досвальдеса, а я поеду направо, в Сан-Кристобаль. Но прежде я хотел бы тебе кое-что сказать. За свою долгую жизнь я понял, что есть люди, с которыми живешь совсем рядом, но никогда с ними не сблизишься. А есть и другие, к которым, едва познакомившись, сразу привязываешься всем сердцем. Ты из этих, других. Мне будет недоставать тебя, сынок.

– Спасибо, Эмилио.

– Перестань ты за все меня благодарить, а иди-ка ты лучше сюда, – он крепко обнял Витуса и по-отечески расцеловал в обе щеки. – Всего тебе хорошего, сынок. Я тебя, наверное, ссажу прямо здесь. Вот видишь, мне что-то такое в глаз попало... – он тер кулаками оба глаза.

Это продолжалось довольно долго, пока старик не сказал с напускной сухостью:

– Ну, попрощались – и ладно!

– Будь счастлив, Эмилио, Господь да пребудет с тобой!

Он медленно пошел по дороге, время от времени оглядываясь на все уменьшавшуюся в размерах повозку. Лишь свернув налево, он почувствовал, что в кармане у него что-то твердое. Сунул руку в карман, достал. Это были два железных камня...

КАРЛИК ТОКСИЛЬ

Я из Аскунезии, ястреб ты в рясе. Из земель, что лежат на восток от Рейна, если тебе это ще-то говорит. Здесь, в Испании, у меня тьма всяких имен. Аля кого я Педро, а для кого – Франко. Хайме, Хуан или еще кто угодно. Выбирай на свой вкус.

Витус старался идти побыстрее. Его воодушевляла мысль пройти во второй день больше, чем в первый. Спустя два часа быстрой ходьбы он увидел впереди какое-то странное существо, сидящее у дороги. Оно чем-то напоминало собаку, но чем ближе юноша подходил, тем отчетливее было видно, что это человек. Все в нем было поразительно малых размеров. Особенно выделялись две приметы: большая голова и горб, начинавшийся сразу за шеей и напоминавший бочонок. Ни голубой праздничный цвет его наряда, ни висящий на ремне через плечо красный деревянный ящик не смягчали отталкивающего впечатления. Он не шевелился, и нельзя было с уверенностью сказать, жив сидящий или уже преставился.

– Откуда топаешь? – маленькие глазки, сверкнули из-под полуприкрытых век. Они были посажены близко к едва заметному носику, а крошечные розовые губки по-рыбьи вытягивались, когда горбун что-то говорил. Глаза, рот и нос как-то терялись на широком плоском лице, обрамленном рыжеватыми кустиками, которые при всем желании нельзя было назвать бородой.

– Так откуда топаешь? – снова открылся рыбий рот. – А тити-мити у тебя есть?

– Простите, я не понял?

– Ну, я нащщет того, водятся ли у тебя деньжата?

– Нет... То есть да. – Витусу не хотелось врать. Однако не станешь же каждому встречному-поперечному рассказывать, что у тебя есть золотые эскудо. – Но мне деньги не нужны, – быстро добавил он. – Я ими не интересуюсь.

– Будь у тебя тити-мити, можно было бы кое-ще сожрать, – прошепелявил незнакомец. – Слыхал ты про «Розу»? Это такая шамовочная милях в трех отсюда. – Он вытянул руку, маленькую, как у ребенка, и совершенно безволосую, указывая, куда идти. – Так есть тити-мити или нет?

– Мне очень жаль, – пожал плечами Витус. – Но я тебя не понимаю.

– «Я тебя не понимаю», – передразнил его коротышка. – Черещщур ты тонкая штущка, щебы понимать язык тех, кто командует движением облаков, да?

Витус решил на эти уловки не поддаваться.

– Если хочешь поесть, могу поделиться с тобой каплуном, – предложил он. – Я бы с удовольствием поел бы с тобой за компанию.

– Ты всегда так цветисто выражаешься? Из монастыря, ще ли? – коротышка нетерпеливым движением поправил ремень висевшего через плечо ящика. – У тебя, знащит, есть кастрированный куриный капрал? А крестьянская пушка найдется? – И когда Витус вопросительно на него посмотрел, объяснил: – Ну, фасоль вареная или ще-нибудь такое?

– Нет. Только каплун. Погоди, я достану его. – Витус воткнул посох в землю и поставил на землю кожаный короб. Когда он присел рядом с коротышкой, послышался какой-то звук. Похоже, металлический. Во имя всего святого, да это же его золотые монеты! Он поднял голову с самым невинным видом – и поймал на себе проницательный взгляд карлика.

– Этот короб издает самые неожиданные звуки, когда ее поставишь, – смущенно улыбнулся он. – Хочешь ногу или крыло?

– Ще-ще? – глазки карлика заблестели. Он никак не мог отвести их от каплуна. – Ежли ты не жадный, то и тем угостишь, и другого дашь попробовать.

Витус поспешил выполнить его желание. Быстро разделав птицу, он протянул куски мяса на своем «столовом приборе».

– Вот, угощайся, э-э... как тебя, вообще говоря, зовут?

Коротышка, изготовившийся ловким жестом ухватить самый смачный кус, так и застыл с вытянутой рукой.

Неужели этот прощелыга, этот лежебока хочет расколоть его? Неужели он решил, что его, хитреца Токсиля, так легко вывернуть наизнанку? Он чуть не расхохотался – вот недотепа-то!

Его взгляд на секунду остановился на маленьком деревянном ящике, который он повсюду таскал с собой. Его содержимое и на этот раз пригодится. Никто из посторонних никогда не видел спрятанных внутри него двенадцати бутылочек, содержимое которых, порошки и микстуры, карлик постоянно пополнял. Они были его гордостью, они давали ему некую власть над людьми, которую другие обретали лишь с помощью богатства. Это ощутил на своей шкуре один здоровенный мужлан, с которым он некоторое время назад пил и закусывал в придорожной бодеге. Он, хитрец Токсиль, допустил при этом непростительный промах. Опьянев, он расхваливал свои яды, как будто рассказывал о своих возлюбленных. Мужлан смеялся над ним, как над последним дурачиной.

С тех пор этому типу никакая еда не по вкусу. И день ото дня он слабеет.

А другой ни с того ни с сего отшвырнул его в сторону во время публичной казни. Когда Токсиль, стеная, запротестовал, этот увалень с разбега бросился прямо ему на горб.

– Вот и лежи, где стоял! – заорал он. – Я у тебя места не отниму!

Стоявшие вокруг зеваки корчились от смеха до колик и до того сомкнули круг вокруг них двоих, что он никак не мог вырваться и так или иначе вынужден был таскать увальня на себе. А тому эта игра пришлась, как видно, по вкусу, и он еще веселил толпу разными шутками-прибаутками.

Но так как даже самая продолжительная казнь когда-нибудь да подходит к концу, то люди стали расходиться, а шутник идти домой не смог.

Кто-то облил его ноги соляной кислотой.

– Я из Аскунезии, ястреб ты в рясе. Из земель, что лежат на восток от Рейна, если тебе это ще-то говорит. Здесь, в Испании, у меня тьма всяких имен. Для кого я Педро, а для кого – Франко. Хайме, Хуан или еще кто угодно. Выбирай на свой вкус.

Токсиль потянулся за следующим куском каплуна и впился в него зубами. Он не сомневался, что сильно смутил этого молокососа, и не в последнюю очередь благодаря некоторым словечкам, которые искусно вплетал в свою речь, – это дело проверенное! Но пора самому перейти в атаку и кое-что у него выспросить.

– Ну, а тебя-то как зовут?

– Витус.

– Витус? Вот так имещко! – карлик снова впился зубами в мясо, отхватив большой кусок своими маленькими, но острыми, как иглы, зубами. – А сам че не шамаешь?

– Почему, я поем, – Витус старался особенно не шевелиться, чтобы опять не зазвенели монеты. Карлик же поглощал каплуна невообразимо быстро. Витус с натянутой улыбкой взялся за крыло. Каплун и на второй день после того, как был изжарен, оставался деликатесом. Что же странного в том, что карлик так и уплетал его?

Через несколько минут трапеза подошла к концу, причем львиная доля мяса досталась карлику. Он, ничуть не стесняясь, отрыгивал и вытирал жирные пальцы о полы куртки. Потом он вытянулся на траве и задрал в воздух обе свои маленькие руки. На ремне стали видны кожаные мешочки для воды. Отцепив один из них, карлик протянул его Витусу.

– Не нацедишь ли немного водицы? Там, за поворотом, есть ручеек. Только пока я на моих ходулях туда дойду...

«Этого мне только не хватало!» – подумал Витус, поднялся и пошел осторожненько, словно по битому стеклу.

– С удовольствием схожу!

– Спасибо, Витус, – медоточиво произнес карлик.

Его глазки внимательно следили за удалявшейся фигурой. «Провалиться мне на этом самом месте, если у него в накидке нет рыжих монеток», – захихикал он. Потянулся своими крохотными ручонками к ящику и открыл его.

– А-а-а, ну-ка, поглядим, где у нас тут за бутылощки подобрались! Красота, а не бутылощки, а?

Он доставал одну бутылочку за другой и внимательно разглядывал на свету. В первой был сильно ядовитый, густой отвар бледной поганки, во второй – настойка из цветов белладонны, в третьей – цикута, а в четвертой – обыкновенный гипс, который, попав в руки карлика, обретал смертоносное действие. Отравителю удавалось превратить его в крохотные шарики, которые он обматывал сырой куриной кожей. Хитрец продавал их на базаре, убеждая покупателей, что это чудодейственное средство от любой боли в желудке и вообще во внутренностях. Если удавалось продать, старался поскорее унести ноги, ибо тот, кто такое лекарство проглотил, поначалу действительно чувствовал, как внутри у него теплело, а потом внутри начинало давить так, будто туда свинца налили. Если кому-то удавалось избавиться от «согревающего шарика» естественным путем, мог считать, что ему несказанно повезло. Если же нет, иногда не удавалось избежать и самого худшего. А в пятой был мышьяк, белый порошок, действующий быстро и сильно. Карлик получал его собственноручно из мышьяковой руды. Ну, и так далее.

Токсиль разглядывал одну бутылочку за другой. Наконец, в руках карлика оказалась последняя из них – это был небольшой пузырек с зауживавшимся кверху горлышком. Он был запечатан красным сургучом. «Дурман», – удивленно пропищал он фистулой. Сняв сургуч, вынул пробочку и принюхался.

Примешь на острие ножа –
Только сознанье потеряешь,
Целую чайную ложку проглотишь –
И оно сожрет твою плоть.

Токсиль довольно улыбнулся.

– Ничего, не пожалеем и столовой ложещки.

Огляделся, не возвращается ли Витус, он положил несколько чайных ложечек в оставшийся мешочек. Там оставалось немного жидкости, и он все взболтал.

– На, держи, освежись, – вернувшийся Витус протянул ему полную воды кожаную фляжку.

– Спасибо, – горбун хотел показать себя с лучшей стороны. Он с шумом отхлебнул из фляжки. – Ты и сам промощи горлянку, – пропищал он, протягивая заранее приготовленное питье.

Витус сделал несколько глотков.

– Да это вино! – вырвалось у него. – Почему ты сам его не выпил?

– Что-то мне от этого пойла не по себе делается, – с простодушным видом объяснил он. – А тебе оно в самый раз пришлось, да?

– Пожалуй, что так, – Витус сделал еще один большой глоток. – Какое-то оно все-таки необычное...

– Уи, уи! Это вино не из здешних мест. Его чем больше пьешь, тем лущще оно на вкус. На-ка, вот! – Карлик чуть слышно икнул.

– Не привык я пить много вина, – Витус отложил фляжку с вином.

Плоское лицо карлика налилось кровью.

– Выпей, чего там!

Витус выпил еще. Вино было чересчур крепким, какими бывают дешевые вина – не то, что те, которые ему доводилось пробовать прежде. А может быть, все дело в том, что монахи знали толк в винах и всегда считали, что выпить доброго вина в меру отнюдь не грех.

– К сожалению, твое вино что-то горчит...

– Ну, еще глоток-другой, и я к тебе больше приставать не буду, клянусь святой Марией!

– Ну, если так настаиваешь, – Витус сделал еще глоток, и вдруг красная краска с лица карлика пропала, оно стало фиолетовым, а потом светло-зеленым. Оно донельзя сузилось, а потом вдруг расплылось, разделилось на части, которые разлетелись, как осколки. Словно из дальней дали он услышал голос:

– Они позовут тебя на большой совет при дворе, там тебя и припещатают: дергать будут, щипать, тискать, таскать за волосы...

Четыре маленьких колючих глаза вертелись на этом лице, приковывая к себе взгляд Витуса. Число этих глаз все время увеличивалось. Их все больше и больше! Бесчисленное количество ртов, напоминающих рот рыбы, открывались и закрывались попеременно:

– Тити-мити сюда, ястреб в сутане! Сюда, в ящик! – свистящим шепотом произносили они. – Спи сладко! Ты мой, ты в моих руках!..

Земля приподнялась, как будто кто-то складывал ее поперек, с шумом ударила его по лбу – и Витус провалился в бездонную пропасть...

МАГИСТР ГАРСИЯ

Может быть, я не из самых слабых, но всегда сочувствовал слабейшим.

На нем была накидка из сукна, которое не сгибалось, словно жестяное, и было облеплено золотыми эскудо. От этой накидки исходил сияющий свет, резавший глаза. Шел он донельзя медленно, потому что накидка на нем оказалась невероятно тяжелой. Камни под ногами были острыми и ребристыми, при каждом прикосновении к ним слышалось пренеприятное громыханье.

Две черные птицы пронзительно кричали в небе, потом они стрелой бросились вниз и вонзили свои клювы ему в бока. Подлетали все новые и новые птицы, клевали его там и сям и падали на землю в виде каплунов. Витус попытался скрыться от них, прибавить шагу. Но с каждым шагом уменьшался в росте. Ощущение такое, будто, идя по ровной земле, спускаешься по лестнице вниз. В конце концов он до того уменьшился, что, сделав следующий шаг, свободно мог бы выйти из накидки, оставив усыпанную золотыми монетами оболочку за спиной.

Он огляделся. В сторонке стояли отец Гаудек и отец Томас, равномерно покачивающие головами. Потом они отпрянули, потому что остановившаяся как бы сама по себе накидка вдруг с шумом рухнула, выпустив находившийся внутри него воздух и превратившись в итоге в пригоршню золотистой пыли. Из этой пыли выползла змея. Гаудек и Томас зашипели то ли на нее, то ли сами по себе. Змея плотоядно поводила языком, подползла к Витусу вплотную и ужалила его в запястье. Святые отцы опять зашипели. Змея укусила еще раз – в другое запястье. Потом стало ясно, что она обвила его тело неразрывным кольцом. Гаудек с Томасом подошли и старались это обруч разорвать...

– Эй, ты там! – заорал у него над самым ухом зычный мужской голос. – Ты еще жив?

Кто-то тряс его за плечи. Витус открыл глаза и увидел... Сначала он ничего не увидел. Он лежал в помещении, которое впору было назвать темницей. Голос, взывающий к нему, принадлежал человеку, контуры которого юноша воспринимал смутно. Голова его пылала, в желудке все переворачивалось. Острый запах испражнений не давал дышать по-людски.

– Пожалуйста, воды, – бессильно прошептал он. К его губам поднесли стакан с водой. Юноша сделал один-единственный глоток – и его сразу вырвало. Он повернулся на другой бок, чтобы своим видом не оскорблять присутствующих.

– Он жив, – с удовлетворением произнес твердый мужской голос.

– Где я? – спросил он.

Новая волна тошноты заставила его тело конвульсивно содрогаться. Витуса снова вырвало, еще обильнее, чем в первый раз.

Обладатель твердого голоса вытер тряпкой нечистоты с пола. Очевидно, вид Витуса его вовсе не смущал.

– Ты в тюремной камере. В городе, который называется Досвальдес. Тебя арестовала и доставила сюда инквизиция.

– Так точно, ты в заднице у церкви, – захихикал другой голос.

Волна воспоминаний накатывала на него, но медленно.

– Где мои вещи? И что с горбуном?

– Не тревожься, мальчик мой, – успокаивал его твердый голос. – Личные вещи арестованных регистрируются и сберегаются. Ни о каком горбуне мне ничего не известно. Если он был твоим другом, ему повезло, потому что, когда тебя арестовали, ты был один. И привезли сюда тебя одного.

Ранним утром следующего дня, когда свет проник в камеру сквозь три узкие прорези в стене, он увидел, что обладатель твердого голоса – невысокого роста мужчина. Витус прикинул: на вид ему лет тридцать. Черты лица правильные, прядки коротких каштановых волос спадают на высокий лоб, глаза умные, дружелюбные. Он то и дело прищуривался – значит, был близорук. Витусу он с самого начала понравился.

– Надеюсь, ты чувствуешь себя получше, – сказал незнакомец. – Я магистр права Рамиро Гарсия.

Он лежал справа от Витуса, совсем рядом, опираясь на локти. В руках он держал полоску полотна, которую повязывал на глаза, как ребенок, который собирается играть в прятки.

Витус тоже слегка приподнялся, чтобы получше наблюдать за тем, что тот собирается делать. Запястье саднило, но молодой человек не обращал на это внимания.

– Да вроде ничего.

– Вот и ладно! – кивнул тот, завязав глаза. – Чтобы предупредить вопрос, сразу объясню, зачем мне повязка на глазах. Тому есть две причины: одна физического свойства, а другая – метафизического. С какой начать?

– Я не понимаю...

– Начнем с физической, – маленький человек, наверное, был рад, что заполучил слушателя. – Ты не мог не заметить, что в камере невыносимо воняет человеческими испражнениями. Причина вон в той дыре, что справа от меня в углу. Я опасаюсь, что в вони этой содержатся миазмы, которые повредят моему зрению.

– Миазмы?.. – Витус знал, что так называют невидимые частицы, способные вызывать заразные болезни, в том числе чуму, и удивился.

– Именно они. Эта болезнетворная материя, проникающая в мозг через зрачки, становится причиной безумия.

О подобной опасности Витусу прежде слышать не приходилось.

– Почему бы тебе тогда просто не закрыть глаза?

– Кто же выдержит целый день с закрытыми глазами? Помимо всего прочего, – продолжал магистр, – пенька, а эта тряпица из пеньки, физически противостоит миазмам лучше, чем тонкая кожа человеческого века.

– А метафизическая причина?

– О-о, метафизическая причина – это картины, возникающие перед моим внутренним взором, благодаря этой повязке. Тюремные стены превращаются в каменистое побережье моей родины, а соломенный тюфяк, на котором я лежу, – в цветущий луг. Перепачканный в грязи и нечистотах узник обращается в соблазнительную девушку...

– Теперь я понимаю. Ты прибегаешь к помощи фантазии, чтобы, так сказать, освободиться...

– Да, в любое время дня и ночи, – кивнул магистр Гарсия. – Преимущество состоит в том, что я могу мечтать с открытыми глазами, а миазмы мне при этом навредить не могут! Но я установил еще кое-что...

– Что же?

– Что, когда глаза завязаны, наблюдательность обостряется. Лишь когда твои глаза закрыты, а тебе необходимо постичь и описать особенности людей или предметов, ты замечаешь, как мало внимания ты обращал на это прежде. Поэтому я теперь стараюсь попристальнее вглядываться во все, что меня окружает, чтобы впоследствии – если потребуется! – точно описать любой предмет.

Для пущей убедительности он несколько раз кивнул.

– Кроме того, это отличное упражнение, чтобы не тронуться умом здесь. Возьмем, к примеру, тебя. Тебя бросили в эту камеру прошлой ночью, ты был недвижим. Я не знал поначалу, жив ли ты, потому что ты не шевелился и дышал очень слабо. Потом я решил, что они вряд ли бросили бы в темницу мертвого. Выходит, ты был жив еще. Я занялся тобой, и оказалось, что ты жив.

– Как же мне было худо!

– Это я сразу заметил! Тебя выворачивало, как в приступе морской болезни, – магистр Гарсия усмехнулся. – А сегодня утром я пригляделся к тебе повнимательнее: ты молод, тебе лет двадцать, руки у тебя ухоженные, ногти на удивление чистые. Значит, физическим трудом ты не занимался. Может, ты из дворян, потому что под рубашкой у тебя кусок дорогой ткани с гербом на нем. Этот округлый герб мне незнаком, ты не из здешних мест, не из Ла Коруньи. Скажу больше: если это действительно твой герб, ты вообще не из Испании. Впрочем, версии, что ты дворянского происхождения, противоречит дешевое одеяние, которое на тебе. Капюшон от него отрезан, так что раньше это вполне могла быть ряса. Может, ты купил его у монаха? Но самое занятное, что подкладка этой накидки – или рясы? – взрезана. Предполагаю, что за подкладкой были зашиты монеты. Скорее всего, на тебя напали и похитили эти монеты. Единственное, что тебе оставили, – это два камня. Должен признаться, я так и не догадался, для чего они тебе.

Витус почувствовал, как оба кресала, которые сунул ему Эмилио, впечатываются ему в бедро, чувство знакомое и даже приятное. Ключик от рукописной книги «De morbis» тоже висел у него на шее.

– А посоха и кожаного короба ты не видел?

– Короба и посоха? Нет! – магистр снял повязку и прищурился. – А зачем они тебе?

– Долгая история, сейчас рассказывать не буду. – Витус огляделся по сторонам. Кроме них с магистром в карцере находились еще пять каких-то оборванцев. Каждый из них зарылся поглубже в сено, чтобы хоть немного согреться. Тесно прижавшись к стенам, они походили на живые снопы. В центре камеры соломы не было – лишь голый камень. Справа, у дальней стены, тесно прижавшись друг к другу, лежали двое молодых мужчин. Поймав на себе взгляд Витуса, они смутились. В одном из них молодой человек как будто опознал того, кто хихикал прошлой ночью.

В дальнем левом углу сидели на корточках три кареглазых молодых человека, не ответивших на его взгляд. Они словно бы старались держаться особняком – поразительно похожие друг на друга: у всех крупные носы, черные волосы и оливковый цвет лица.

Витус осмотрел себя самого. Оказалось, что он сидит на металлическом кольце, закрепленном в каменном полу. Оно было звеном цепи, состоявшей из девяти звеньев. Четыре слева и четыре справа были на двух металлических манжетах. А манжеты эти – на запястьях его рук.

Его заковали в цепи.

Теперь понятно, почему так саднит в запястьях. Когда его приковывали, сорвали кожу с рук. Молодого человека охватили ярость и отчаяние.

– Что это значит?! – вскричал он. – Я требую, чтобы с меня немедленно сняли эту цепь! – Он хотел было вскочить на ноги, но цепь крепко держала его на месте.

Некоторое время он лежал спокойно. Потом снова закричал:

– Эй, вы там! Я ни в чем не провинился! Все это ошибка! Выпустите меня отсюда! Я...

– Брось, – уговаривал его маленький магистр. – Кроме нас, тебя все равно никто не услышит.

– Но я действительно невиновен!

– Охотно верю, что ничего предосудительного ты не совершал. Все, кто в этой камере, то же самое утверждают о себе.

– Но я хочу знать, за что меня сюда бросили!

– Еще успеешь. Во время допроса в инквизиции, не раньше и не позже. Скорее всего, тебя обвинят в ереси, то есть в богохульстве. Это для них проще простого, потому что ересью можно объявить любой поступок, якобы не угодный Господу нашему. А что именно нашему Господу не угодно, можно толковать так и этак.

Витус понемногу успокаивался.

– А остальные здесь по каким причинам?

– Судя по тому, что рассказал Хабакук, младший из трех евреев, дело у них обстояло так... – Тщедушный человечек старался поглубже зарыться в солому, потому что утро выдалось на редкость холодным.

– Хабакук, Давид и Соломон – братья. Они из семьи Хеброн, еще в восьмидесятые годы прошлого века обосновавшейся в Мурсии[11]. Всех Хебронов по указу 1492 года насильно заставили принять христианство. Но втайне они продолжали придерживаться собственной веры. Их презрительно называли маранами, инквизиция преследовала их. Поэтому в том же году Хеброны бежали за море и поселились на острове Менорка.

Магистр умолк, убирая пучок соломы, царапавший ему спину.

– У Хабакука, Давида и Соломона была мастерская, в которой они изготавливали разные необходимые в дальнем плавании вещи и шили паруса. Их ошибка состояла в том, что весной этого года они вернулись по делам на Иберийский полуостров. Как тебе, наверное, известно, евреям в нашей стране запрещено торговать или заниматься ремеслом. Как бы там ни было, ищейки нашей матушки-церкви выследили их и бросили в тюрьму. Этих троих уже часто водили на допросы. Братья надеются, что влияния их семьи хватит, чтобы их выпустили на волю.

– А почему они не в цепях?

– Наверное, потому, что семья Хебронов поддержала инквизицию соответствующим вспомоществованием.

– А те двое, в другом углу?

– Феликс и Аманд. Они чувствуют себя сейчас лучше нас всех. Сначала их бросили в разные камеры, из-за чего они очень страдали. А потом этим двоим каким-то образом удалось добиться, чтобы их поместили вместе. Вот с тех пор они здесь.

Он нагнулся к Витусу, ибо то, что он собирался сказать ему, для чужих ушей не предназначалось.

– Они придают особую важность телесной чистоте. Это имеет несколько преувеличенные формы, как я нахожу, однако, по слухам, очень типично для мужчин, которые находятся э-э... в состоянии противоестественной любви... Они, как и все, стонут и проклинают здешние нравы и обстоятельства, однако по-своему даже счастливы. Ты сможешь убедиться, что Аманд – тот, что поменьше, – трогательно заботится о Феликсе. Он постоянно призывает его не тратить понапрасну силы, отдает ему часть своей еды, причем хлеб предварительно размягчает в супе, укрывает его потеплее в холодные ночи и так далее. Феликс же принимает это как положенное. Можно сказать, что Феликс – полновластный супруг в этой паре.

Витус поймал себя на том, что с любопытством поглядывает в сторону этой пары, хотя о порочной любви между мужчинами он и раньше слышал. В монастыре кое за кем водился грех содомии. Но юноше никогда не приходилось видеть, чтобы кто-то, подобно этим двоим, демонстрировал свою приверженность этому пороку.

– Их могут осудить за содомию, – прошептал он. – Подобного рода любовь – великий грех.

– Ты прав. Но Нуну сказал мне, что их вдобавок обвиняют в колдовстве.

– Сегодня кого только не обвиняют в колдовстве, – покачал головой Витус. – А кто это – Нуну?

– О, это колосс! Бык в облике человеческом, которого злая судьбина определила в надсмотрщики. Силы он необыкновенной, но глуп как пробка – не такое уж редкое сочетание качеств. Вдобавок он хром. Его подручный, которого все зовут Крысой, говорит, будто у Нину на одной ноге свищ – чуть-чуть повыше лодыжки дыра, которая никак не затягивается. Единственное, что Нуну говорит по этому поводу: «Ну-ну, ничего тут не поделаешь. Не зарастает, и все». Поэтому его и прозвали Нуну.

Тут магистр Гарсия скривился и зажал пальцами нос, потому что один из заключенных как раз испражнялся над дыркой.

Витус отвернулся, пытаясь пореже вдыхать воздух. Ситуация действительно из рук вон: рядом с ним задыхающийся магистр, а чуть поодаль препротивные звуки, сопровождающие опорожнение кишечника.

– Побудешь здесь несколько дней, – зашептал у него над ухом маленький ученый, – будешь относиться к этой вони как к чему-то ниспосланному свыше. А если кто-нибудь оставит камеру, мы сможем отодвинуться от этой премерзкой дыры подальше. – Его всего затрясло. – У нас ведь как заведено: новеньким и тем, кто послабее, место у отхожего места.

– Но ведь ты сидишь совсем рядом, хотя ты не из новеньких! И ты ведь не из самых слабых, правда?

Маленький ученый рассмеялся:

– Может быть. Но я всегда очень сочувствовал слабейшим.

Около полудня магистр неожиданно резко повернулся к двери.

– Шаркающие шаги! Это, наверное, Нуну! – объявил он.

В замке повернулся ключ, дверь со скрипом открылась, и в проеме ее появилась огромных размеров фигура.

Витус никогда еще не видел такого человека. Ноги у него как столбы, а туловище – будто огромных размеров куб. На туловище посажена крупная голова, на круглом лице – маленькие недоверчивые глазки, редкие волосы жирными прядями спадают на спину, рубашка с широким воротом вся в дырах, заношенные штаны с бахромой держатся на поясе с серебряной пряжкой. Все такое грязное, что можно было подумать, он сам просидел не один месяц в темнице.

– Вот ваша жратва! – голос Нуну был гулким, словно из пустой бочки.

Он поставил в центре камеры ведро с супом, два черпака с водой и деревянную миску с черствым хлебом, а затем не говоря больше ни слова, направился к двери.

– Постой! – воскликнул Витус.

Великан резко остановился, словно споткнулся.

– Меня зовут Витус. Я требую, чтобы меня немедленно отвели к начальнику тюрьмы!

– Заткнись!

Витус побелел от ярости.

– Ты не смеешь говорить со мной в таком тоне! Я...

– Заткнись, молокосос! – великан с поразительной быстротой развернулся и, рванув юношу за ворот облачения, попытался поднять его на ноги. Однако цепь ему помешала, и Витус клюнул его носом пониже пояса. Острый, вонючий запах мочи...

– Заткнись! – заорал великан в третий раз. И бросил заключенного на пол, словно мешок с луком. Несколько секунд спустя он исчез.

Витус заплакал.

Он плакал от злости, от стыда, от отчаяния. Старался всхлипывать потише, чтобы не потерять лица в присутствии остальных, но не получалось. Его плечи тряслись от рыданий.

Наконец Аманд, поднявшийся якобы затем, чтобы взять кусок сухого хлеба, остановился перед ним.

– Эй, парень!

Витус продолжал плакать. Аманд взял его за руку.

– Эй-эй! Видишь вот это? – он показал ему сухарь.

Витус против воли кивнул.

– Самый обыкновенный кусок хлеба. Сейчас я положу его на ладонь, вот видишь, так... Теперь ты возьми его, огляди со всех сторон и положи, где взял.

К чему все это? Ничего не понимая, Витус все же сделал, как было велено.

– Заметил ты что-нибудь в этом куске хлеба?

– Нет.

– Ладно, тогда смотри.

Аманд медленно поворачивал ладонь, пока большой палец не оказался на самом верху. К удивлению Витуса, сухарь не упал, а лежал, словно приклеенный. Его, правда, не было видно из-за тыльной стороны руки.

– Где он сейчас?

– У тебя на ладони, конечно!

Аманд молниеносно повернул руку – сухарь исчез. Он вытянул и другую руку – и на левой ладони ничего не было.

– Кто-то украл его! – с напускной досадой воскликнул Аманд. – По-моему, это сделал ты, Витус!

– Я? Я твоего сухаря не брал!

– Нет, взял, спорю, на что хочешь, – Аманд сладко улыбнулся, быстро наклонился, полез Витусу под ворот накидки – и сухарь снова оказался у него на ладони. – Вот, пожалуйста! – воскликнул он удовлетворенно. – Я был прав: ты как-то исхитрился украсть его у меня! Чудеса, да и только!

– Мое почтение! – Витус улыбнулся сквозь слезы. – И много ты таких фокусов знаешь?

– Хватит колдовать! – вмешался магистр Гарсия. – Раз хлеб нашли, давайте поедим!

Он взял большой черпак и принялся помешивать в ведре с супом.

– Мне не до еды, – покачал головой Витус. – Можешь мою порцию разделить между остальными.

– Об этом не может быть и речи! Возьми хотя бы хлеб с водой. Что толку, если ты лишишься последних сил?

– Ладно, будь, по-твоему: мне хлеб с водой, а суп мой – кому-нибудь другому.

– Предлагаю Аманду – он это своим представлением заслужил!

Аманд покраснел от смущения.

– Это очень любезно с твоей стороны, магистр. А я поделюсь с Феликсом, – он с нежностью посмотрел на приятеля, и тот ответил ему таким же нежным взглядом.

– Быть по сему, – заключил магистр Гарсия.

После того как каждый получил свою похлебку, маленький ученый снова присел рядом с Витусом и без лишних слов принялся за еду. Суп оказался жирным коричневого цвета варевом, в котором плавали ошметки капустных листьев, однако ученый ел с видимым удовольствием. Вдруг он перестал жевать.

– Ну, что я за осел вислоухий! Тебе-то я так ничего и не дал! Даже хлеба с водой... – и постарался побыстрее исправить свою ошибку.

– Спасибо.

Вода отстоялась, но в общем-то ничем подозрительным от нее не несло. Витус потянулся за своим ломтем хлеба, однако магистр удержал его.

– Лучше всего простучи им вот так – смотри... – он ударил куском хлеба два-три раза по полу, после чего из него вывалилось несколько белых червячков. Неожиданно изгнанные из своего жилища, они суетливо закопошились на каменном полу. – Забавно, правда?

– Хм-хм... – преодолев себя, Витус откусил кусок хлеба. Спасибо, что природа наградила его крепкими зубами: хлеб был как камень. Он с хрустом грыз его, разглядывая расписанные самыми неприличными сценками стены камеры. Магистр наблюдал за ним.

– Шелковые обои, конечно, красивее, – улыбнулся он. – Только убежище это мы не сами для себя выбрали. Главное – достойно скоротать время. Фокус с повязкой для глаз я тебе уже показывал...

Он умолк, не договорив до конца, потому что ему пришла в голову одна мысль:

– Держу пари, я знаю в этой камере каждый квадратный дюйм стены! Видишь, в правом дальнем углу седьмой снизу ряд каменной кладки?

– Да, конечно.

– И девятый камень справа отсчитаешь?

Витус поискал глазами и нашел этот камень.

– Видишь, что на нем нацарапано?

– Да.

– А на соседних?

– Тоже. Можно подумать, что целое поколение заключенных только тем и занималось, что увековечивало себя здесь в камне, – съязвил Витус.

– Вот видишь, выходит, и ты это понял, – магистр Гарсия соскреб с тарелки все, что на ней оставалось, и снова завязал себе глаза тряпкой. – Мой мозг нуждается в специальных упражнениях, не то он заржавеет. Ну, что пари?

– Допустим. А о чем и на что мы спорим?

– Ты называешь мне точное место на стене, а я тебе говорю, что на этом камне нацарапано.

– А что мне полагается, если ты не угадаешь?

– За каждый неверный ответ ты получишь от меня золотой дублон. А за правильный я имею дублон с тебя.

Витус криво улыбнулся.

– Ты, оказывается, богатый человек. У меня, к примеру, даже медяка при себе нету. Впрочем, это тебе уже известно.

Магистр расхохотался от души:

– Я так же беден, как и ты! Но, может быть, мы не до скончания века просидим в этой тюрьме. Ты еще вот что себе представь: ты на свободе, зато по уши в долгах. Хорошо бы тебе было?

Витус тоже невольно рассмеялся.

– И так плохо, и этак не хорошо! Ладно, начали!

Он обнаружил в противоположном конце камеры, над головами Феликса и Аманда, выцарапанную чем-то острым надпись:

16 августа anno 1575.

Прикинул, на каком месте стоит этот камень.

– Что нацарапано на стене напротив, в пятнадцатом ряду снизу на одиннадцатом камне справа?

Лицо магистра, частично прикрытое повязкой, замерло. Он сконцентрировался, а потом выдал:

– Это легко. Там написано «16 августа anno 1575». Но если ты приглядишься повнимательнее, то увидишь, что перед этим еще кое-что есть, а именно предлог in.

– Правильно, но почему ты назвал эту задачу легкой?

– Это тот самый день, в который я нашел убежище в этом благодатном приюте заблудших душ. Я и приписал это «в» к дате. Тогда я в камере был совсем один. Три или четыре недели я был прикован цепью к месту, где сейчас сидишь ты. А потом мне повезло: Нуну обманули на базаре в Порто-Мария, когда он покупал полсвиньи, и я дал ему хороший юридический совет. Он решил как-то отблагодарить меня и освободил от оков.

Магистр отогнал муху, пытавшуюся залезть под повязку.

– Для начала я решил установить контакт с другими заключенными. Я обстучал все стены в надежде, что мне ответят. И мне ответили... Это Нуну, поймавший меня за простукиванием стен, дал мне увесистую затрещину. Ну, как бы там ни было, оказалось, что этот камень сидит в стене непрочно. Если знаешь об этом, вытащить его легко.

Муха оказалась назойливой. Маленькому магистру пришлось еще раз прогнать ее, после чего его голос зазвучал почти торжественно:

– Я объявил для себя этот камень почти судьбоносным. Он для меня символ того, что у всякого предмета две стороны. Поэтому я и выцарапал на его внутренней стороне дату, когда меня бросили сюда.

– А дальше? – не совсем понял его мысль Витус.

– А на обратной стороне я когда-нибудь нацарапаю дату, когда меня выпустили, поставив перед этим предлог – ex. Таким образом будущие узники узнают, что в тюрьму не только попадают, но из нее, бывает, и выходят.

– Надеюсь, этот камень принесет тебе счастье.

– Поглядим. А теперь давай продолжим. Мне самому интересно, в каком состоянии моя зрительная память.

– Левая стена, третий ряд кладки сверху, четвертый камень слева.

– Mors non curat mukera. Латинская пословица, которая переводится примерно так: «Смерть деньгами не предотвратишь».

Некоторое время они продолжали эту игру. И всякий раз магистр Гарсия находил правильный ответ. В конце концов он с довольным видом откинулся назад:

– Видишь, память моя меня не подводит. Ты мне должен семнадцать золотых дублонов. Когда-нибудь в будущем расплатишься со мной...

Дни проходили с удручающей монотонностью. Каждое утро Витус процарапывал черточку на полу: на сегодняшний день их уже сорок три. Сорок три дня ожидания, надежды, обид и ругани...

И сорок три ночи...

Ночи одиночества, тоски и отчаянья. Часы тьмы, когда слышатся только храп спящих, приглушенный кашель и шепот Аманда и Феликса.

Он навсегда запомнил ночь, когда их любовный шепот прервал стук в дверь. Затем кто-то несколько раз пытался всунуть ключ в дверной замок. Шепот мгновенно стих, и у Витуса было такое ощущение, будто страх заполнил всю камеру. Наконец, шаги удалились по коридору.

Витус почесал спину, используя для этого черенок ложки, которым процарапывал риски на камне пола.

С ним-то что будет? Никто ему не говорит, за что он тут сидит. Никуда его не вызывали. О нем словно забыли. Вроде бы никакого Витуса из Камподиоса не было и нет.

Тягостное бытие действовало на нервы и магистру. Все заключенные давно и досконально изучили все привычки и особенности остальных сокамерников. Витус знал, как каждый из них ест-пьет, как спит, как разговаривает, смеется, ругается, плачет, молится. Даже то, как кто их них справляет нужду. Не потому, что он этим интересовался, а потому, что сидел так близко, что не видеть этого не мог. Особые неудобства это вызывало у Аманда и Феликса, поэтому Витус всякий раз подчеркнуто отворачивался. Но то, чего не видели его глаза, с особой чувствительностью воспринимали обоняние и слух.

За это время он успел подружиться с маленьким ученым...

Витус снова бросил взгляд на сорок три черточки у своих ног. Цепь зазвенела. Он безучастно раздавил клопа, который переползал его колено. Мог бы и не делать этого, потому что клопов в камере не счесть, их сотни, если не тысячи – они везде и всюду. В первые дни он ожесточенно почесывался после их укусов, но со временем это перестало его так сильно раздражать. Витус не без интереса отметил, что его тело почти не реагирует на эти укусы: как и во многих сходных ситуациях, начал срабатывать эффект привыкания.

Потом, в разгар лета, в камере появилось великое множество мух. И с каждым днем их становилось все больше. Наконец, их стало столько, что в камере стоял постоянный гул. Мухи, правда, не такие кусачие, как клопы, но они омерзительны по-своему: их словно какая-то невидимая сила тащила к дыре с фекалиями, которую они обсиживали, погружая в испражнения свои хоботки, а потом подлетали к лежащим у стен людям и садились им на руки или прямо на лицо. Поначалу узники с ними сражались, но потом сдались. Этой погани много, и уворачиваться она умеет.

И сегодня они гудели с утра, как пчелы в улье, но никто не обращал на них особого внимания. Каждый мысленно был на воле, где столько дел...

Витус видел, как в руке Аманда то появлялся, то исчезал кусок хлеба. Всякий раз, когда ломоть исчезал, Феликс доставал его из-под своей рубахи. И хотя Витус не упускал ни единого его движения, он никак не мог заметить, как ломоть туда попадает.

– Слушай, как у тебя это выходит? – спросил он.

Аманд игриво вытянул губы в трубочку и прищелкнул языком:

– Тю-тю-тю, так я тебе и объяснил! Считай, что это колдовство.

– К чему наводить тень на плетень?

– Ладно, смотри – может, и догадаешься, – примирительно улыбнулся фокусник. – Кто владеет разными трюками, никогда не раскроет, как они у него получаются. Волшебники и чудодеи с того и живут, что зрители не соображают, как и что у них получается.

– Ну да, а поскольку они никому своих секретов не выдают, кто-то из самых нетерпеливых и неуемно-любопытных, а то и завистливых может и впрямь решить, что тут не обошлось без колдовства, – вмешался в разговор магистр Гарсия.

– Если вдуматься, как раз в этом нас и обвиняют, – кивнул Феликс. Это был один из тех редких случаев, когда и он вступил в разговор. – Но надо быть последним дураком, чтобы всерьез подумать, будто не обошлось без темных сил, если за пазухой у кого-то пропадает сухарь.

– Я не из этих дураков, – согласился магистр. – Но вот за святую инквизицию не поручусь.

– Давайте, ребята, не будем спорить, – Аманд театрально поднял руки и развел их. – Витус, я с удовольствием показал бы тебе, в чем тут хитрость. Каждый может убедиться, что это никакого отношения к колдовству не имеет. К сожалению, у меня ничего не получится.

– Почему это?

Аманд некоторое время не произносил ни слова. Ему явно нравилось быть в центре всеобщего внимания.

– Валяй, выкладывай, – не отставал от него магистр.

– Ну, ладно. Я долгое время жонглировал шариками, этот номер зрители всегда очень хорошо принимали. – Аманд в который раз полез Феликсу за пазуху и достал, в который уже раз, оттуда кусок сухого хлеба. – Нужно упражняться день за днем, чтобы сохранить необходимую ловкость. Я под конец жонглировал пятью шариками одновременно. Жаль, что не могу показать вам этого.

Магистр недоверчиво заморгал, а потом заметил не без ехидства:

– А я умел жонглировать даже семью шариками. И мне тоже обидно, что я вам не могу этого показать!

– Ах, ты мне не веришь, подлый ты человек? – разгорячился Аманд. Он толкнул Феликса в бок. – Сделай что-нибудь! Ну, сделай же!

– Спокойствие! – воскликнул Витус, которому пришла в голову неплохая мысль. – Ты утверждаешь, будто умел жонглировать пятью шариками?

– Это такая же правда, как и то, что ты видишь меня сидящим перед тобой! – обиженно ответил Аманд.

И тогда Витус объяснил ему свою идею.

Две недели спустя Витус проснулся очень рано утром. Протерев глаза, он убедился в том, что сумерки только-только рассеиваются. Его взгляд упал на пять шариков из хлеба, лежавших на полу между ним и магистром. После успешного представления Аманда не проходило дня, чтобы кто-то из заключенных не пробовал повторить этот фокус. К удивлению Витуса, самым ловким оказался магистр.

Однако, как и все новое, со временем и жонглирование потеряло свою прелесть. Скука снова начала овладевать всеми. Витус решил, что пришло время довериться другу. Он потянул того за рукав.

– Эй, магистр!

Маленький человечек сладко спал, причмокивая губами во сне, и с большим трудом пришел в себя. Он еще долго зевал во весь рот.

– Что стряслось, Витус? Не вижу причины будить меня в такую рань. Разве что пробил час Страшного суда?

– Я все обдумал и хочу рассказать тебе все, что знаю о себе.

– О, извини, друг. Излагай, я весь внимание.

И Витус начал свою повесть. До предела понизив голос, он рассказывал о своей жизни в монастыре, о Гаудеке, Томасе, Куллусе и обо многих других монахах, об учебе и о том, что преподобный отец Гардинус был для него все равно что родным отцом. Он рассказал, как терпеливо отец Томас знакомил его со сложностями хирургии и объяснял, как применять лечебные травы. О том, как с годами его знания становились все более обширными.

Магистр оказался благодарным слушателем. Он прерывал Витуса крайне редко и лишь для того, чтобы уточнить что-то непонятное для себя.

– Выходит, все в монастыре было замечательно, – заметил он. – Тогда почему же ты ушел из Камподиоса?

– Не все было так радужно. Именно в последние месяцы тамошняя жизнь начала все больше и больше тяготить меня, хотя, будучи одним из pueri oblati, я пользовался большими привилегиями по сравнению с монахами.

– А разве монахи не свободны?

– Ну, в каком-то смысле нет. Большинство из них, единожды приняв монашество, остаются монахами до самой смерти. Это жизнь, полная ограничений. Один день до боли напоминает другой, смеяться запрещается, молчание вменяется в обязанность. Все, что ни делается, делается весьма серьезно. Взгляд должен быть обращен долу, руки – всегда скрыты под рукавами рясы, разве что ты молишься или выполняешь какой-либо особый вид работы.

Магистр хмыкнул, а Витус продолжал:

– Тридцать, сорок, а то и все пятьдесят лет только и делать, что молиться, помалкивать да заниматься самобичеванием, сидя за монастырскими стенами, – это не для меня.

– Понимаю. И поэтому ты в один прекрасный день взял да удрал.

– Вовсе нет. Я покинул монастырь с благословения аббата Гардинуса, который, умирая, советовал мне узнать, кто я и откуда родом, – Витус рассказал магистру, как отец-настоятель объяснил ему смысл вышитых на куске ткани символов, упомянул о зашитых под подкладку золотых эскудо, о кожаном коробе со спрятанной в нем книгой «De morbis» и о том, что он видел и с чем столкнулся по пути к побережью. Завершил он свой рассказ злосчастной встречей с карликом.

– Этот аббат Гардинус был, похоже, большого ума человек. Возможно, не все, что он сказал тебе о гербе и других вышитых знаках, истинно, но вероятность этого велика. Я лично тоже полагаю, что тебе нужно отправиться в Англию, если тебя, конечно, когда-нибудь выпустят отсюда. Надеюсь, к этому времени я смогу быть рядом с тобой, – он улыбнулся. – Как-никак ты задолжал мне порядочную сумму.

Он прищурился:

– Между прочим, коротышку этого я в какой-то мере могу понять. Ну, посуди сам: на что этому гному жить, если он не будет воровать? Нетерпимость нашего общества – вот что толкает его на этот путь.

– Ты что, оправдываешь его?

– Не то чтобы в полном смысле слова... Если подойти с чисто правовой точки зрения, за ним целый список преступлений: нанесение увечий, воровство, грабеж – это только для начала. Однако признай и то, что такому уроду, как он, особенно тяжело живется в этом мире. Работы ему никто не даст, да и ласки ждать не от кого. Никто него всерьез не принимает. Положа руку на сердце, ответь: разве ты сам вел себя с ним, как с равным?

– Честно говоря, нет. Я был ошеломлен его внешним видом. Эти маленькие колючие глазки, этот рыбий ротик... И потом этот ужасный горб! – Витус нарисовал в воздухе его размеры. – Я на него в обиде не столько за то, что он обокрал меня. Куда хуже, что по его вине я попал в руки инквизиции. Иногда мне кажется, встреть я его в неподходящий момент – убил бы.

– Не говори подобных вещей! – магистр Гарсия даже руки воздел к небу. – Это мне напоминает разговоры о справедливости, основанной на принципе «кровь за кровь». Мы в нашей стране этого насмотрелись. Полагаю, со временем выяснится вот что: скорее всего, этот карлик донес на тебя в инквизицию, обвинив в ереси. И вдобавок дал еще этим господам один или два золотых эскудо, объяснив, что нашел их у тебя в кармане. Остальные он, конечно, присвоил. Допускаю, что он намекнул, будто у тебя куда больше золота закопано в другом месте. Это как гарантия того, что бы они тебя отсюда подольше не выпускали, потому что всем известно – инквизиция будет мучить заключенного до тех пор, пока не выжмет из него последнюю пылинку золота! Преподлый, скажу я тебе, план, если только все так и было. Будем, однако, надеяться, что тебя вскорости выпустят, – он кивнул головой в сторону двери камеры.

И она, словно по волшебству, открылась.

Хромая, в камеру ввалился Нуну и сразу вызверился на них:

– А ну, преступники, собирайтесь на допрос!

Он схватил тщедушного магистра за шиворот, и не успел тот оглянуться, как оказался в коридоре. Лишь там бедный магистр вздумал сопротивляться этому чудищу: застучал ногами и замахал руками, как насекомое, которое шевелит всеми своими конечностями, когда его берут поперек туловища. Но сопротивление оказалось тщетным.

– Отпустите его! – закричал Витус. – Слышите, отпустите его!

– Не волнуйся за меня! – сдавленным голосом крикнул магистр ему в ответ. – Худое споро не сорвешь скоро!

Дверь с лязгом закрылась.

Тому, кого отдавали под суд, ни на что хорошее рассчитывать не приходилось. Наименьшим злом можно было считать сам допрос, так называемое «интеррогацио»: в течение нескольких часов человека хитроумно запутывали все больше и больше, утверждая о нем все, что на ум придет, и допуская, как возможные события, немыслимый вздор и несусветицу. Если инквизитору ничего не удавалось доказать, это можно было считать редкостным счастьем. Но и тогда подсудимый мог быть наказан: например, ему самому, членам его семьи, а также ближайшим родственникам воспрещалось сейчас и в обозримом будущем занимать государственные или судебные должности. А если ересь была «доказана», лучше было признать за собой вину и от ереси этой отречься. Но даже после этого подсудимый не мог быть уверенным, что все обойдется! Ибо если церковь считала, что дом или земельный участок обвиняемого представляют для нее интерес, его приговаривали к смерти или пожизненному тюремному заключению, чтобы завладеть его добром. Правда, и тут случались исключения. Если жертва принадлежала к богатой и влиятельной семье, иногда было выгоднее отпустить узника за соответствующую мзду. В конце концов грешника со временем можно арестовать вновь.

Но самое ужасное, что грозило узнику, – это пытки. К ним прибегали всякий раз, когда он упрямо отказывался признать свою вину. Этому признанию придавалось тем большее значение, что именно оно служило основой для обвинительного приговора. Признание служило доказательством. Не будь его, нечем было обосновывать обвинительный приговор. Поэтому многочасовые допросы тщательнейшим образом протоколировались церковниками. Записи эти должны были послужить материалом для будущих судебных процессов. И все это для того, чтобы добиться единственной цели – вырвать под пытками признание! «Да! – должен был, в конце концов, вскричать подсудимый. – Я еретик! Да, я грешен! Да, я вступил в союз с сатаной!..»

Что мучители намерены сделать с магистром Гарсия?

Время тянулось неимоверно долго. Никто не мог бы сказать точно, сколько времени им пришлось ждать, но вот дверь камеры вновь со скрежетом отворилась. На пороге появилась тщедушная фигура магистра. Шатаясь, он сделал несколько шагов – и рухнул посреди камеры на каменный пол. Несчастный дрожал всем телом.

– Это магистр! – испуганно воскликнул Аманд.

Дверь камеры вновь захлопнулась.

– А ну, тихо там! – Витус первым пришел в себя. Подозвал Давида с Хабакуком. – Положите его на спину и подтащите его поближе ко мне, чтобы я мог до него дотянуться.

Когда они присмотрелись к лицу ученого, у них перехватило дыхание. От переносицы до корней волос на лбу его тянулась рана – ожог, как клеймо, в форме креста.

Витус взял руку магистра, нащупал пульс – он был сильным, но прерывистым. Дурной знак. Затем осмотрел рану.

– На лбу она очень глубокая, – подытожил он. – Кое-где даже зияет лобная кость. Боль он испытал страшную. Почему они решили прежде всего изуродовать его?

– Потому что за моей лобной костью скрываются неугодные им мысли, – прошептал магистр Гарсия и криво усмехнулся. Свидетелям этого короткого разговора было не до улыбок.

– С этого момента я запрещаю тебе говорить, – решительно произнес Витус.

– Разговор как-никак отвлекает от боли.

– Ты врач или что-то в этом роде? – спросил Давид, вопреки своему имени самый рослый из братьев.

– Врач – это чересчур громко сказано. Но я знаю, как надо обращаться с магистром в его нынешнем состоянии.

– Что тебе сейчас необходимо?

Витус немного поразмыслил.

– Мне требуются лекарственные травы, жаропонижающие средства, материал для перевязки, свежая вода, прибор с горелкой, древесный уголь и еще много чего. А зачем тебе все это знать?

– А в какую сумму это, по-твоему, может обойтись?

– Понятия не имею. А если бы и знал, нам все равно этого не заполучить.

– Это как сказать... – Хабакук обменялся быстрым взглядом с Давидом. Тот в знак согласия опустил веки. Потом оба вопросительно посмотрели на Соломона. Все трое о чем-то быстро заговорили. И довольно быстро пришли к общему мнению.

– Извините нас! Мы скоро... – вежливо проговорил Хабакук.

Минуты две спустя он протянул Витусу монету в одну восьмую реала.

– Но где вы ее взяли? – вырвалось у юноши. Однако он тут же овладел собой. – Э-э... большое спасибо! Не знаю, что и сказать...

– Я думаю, сейчас самое время позвать Нуну. За деньги он готов достать что угодно... – мягко предложил Хабакук.

Некоторое время спустя хромой пришел.

– Чего вам? – проворчал он. – Жратву я вам уже приносил. – Он избегал смотреть в сторону магистра.

– Я хотел бы попросить вас принести нам лекарства, – вежливо сказал Витус. – Надо без промедлений помочь магистру Гарсия.

Нуну стоял посреди камеры, подбоченясь:

– Помощь заключенным оказывать запрещено. Разве что... с разрешения самого инквизитора!

Витус протянул ему монету.

– Это другое дело, – надсмотрщик поднял монету, чтобы лучше ее разглядеть. А потом сделал то, чего никто от него не ожидал: попробовал ее на зуб.

Они переглянулись, не веря глазам своим. А потом рассмеялись, сначала тихонько, толкая друг друга в бок, а потом уже, не стесняясь, начали покатываться от хохота.

– Pecunia non olet! – прошептал магистр.

Это понял один Витус и прыснул.

– А ну заткнитесь вы, свиньи! – колосс не понимал, над чем они смеются, но сообразил, что это связано с ним. Но самое важное Витус теперь знал.

– Для начала мне потребуется перо и лист бумаги, чтобы написать, что нужно. Городской аптекарь читать, конечно, умеет. И подберет все, о чем мы просим. А ты все эти снадобья и бинты принесешь сюда. Тогда посмотрим.

– И только-то? – скривил рот в ухмылке Нуну.

– Еще ты должен освободить меня от этого кольца в полу, а то я не смогу заняться больным.

– Это запрещено!

– Тогда все отменяется, отдавай монету обратно!

По лицу Нуну было видно, что он мучительно ищет выход. Денежку заполучить, конечно, хочется, но долг, долг!.. Победила жадность.

– Ну-ну, если по-другому ничего не выйдет, я тебя раскую. Только на время!

– Конечно, – согласился Витус.

На другой день Витус приступил к детальному осмотру магистра. Он был по-прежнему прикован к цепи, но мог вставать, делать несколько шагов в любую сторону и все проверить и пощупать, как говорится, собственными руками.

Магистр страдал от боли, но упорно просил, чтобы ему объясняли каждый шаг, предпринятый лекарем. Может быть, это отвлекало его от тягостных мыслей.

– Что это? – спросил он, когда Витус бросил в кипящую воду пригоршню семян.

– Льняное семя.

Магистр открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, однако Витус опередил его:

– Брось ты эти расспросы, магистр! Лучше тебе говорить поменьше! Я постараюсь объяснить, что к чему: рана у тебя на лбу – это сильнейший ожог. Иными словами, рана, в которой очень много жара. А жар, вызванный огнем, всегда таит в себе большую опасность. Из учения Галена о четырех соках следует, что жар лучше всего подавлять веществом, обладающим противоположным воздействием, в данном случае льняным семенем, потому что лен сам по себе представляет элемент тепла, но мягкого. Надо кипятить его в воде, а затем смочить полученной жидкостью платок. Этот платок следует положить на пышущую жаром рану, после чего лен вытянет из нее все ядовитые вещества и тем самым снимет жар.

– Звучит недурно, – кивнул больной. – Надеюсь, таким же окажется и воздействие компрессов, – и Витус с помощью Хабакука занялся израненным лицом магистра.

Семнадцать часов спустя, на рассвете другого дня, Витуса разбудил магистр.

– Мне кажется, дела идут на лад! – бодро воскликнул он.

– Надеюсь, ты не преувеличиваешь, – обрадовался Витус. Он взял больного за запястье. Некоторое время сосредоточенно молчал. Потом ощупал подмышки больного. Помрачнел. – Пульс у тебя учащенный, подмышки горячие. Боюсь, у тебя начинается жар.

– Но рана больше не болит так сильно.

– Это хорошо. Однако температуру надо сбить, не то ты очень ослабеешь.

– Делай все, что считаешь нужным. Кстати: мне до сих пор запрещено разговаривать?

– Ты все равно никаких правил не придерживаешься, – Витус слабо улыбнулся. – Вот, проглоти-ка сперва это!

– А что это такое?

– Успокоительная микстура, которая одновременно понижает температуру. Пока она подействует, можешь рассказать мне обо всем, что тебе довелось пережить.

Магистр выпил, зажмурил глаза, а потом ответил:

– Их не устраивает моя вера.

– Если это все, у них нет никакого права подвергать тебя таким зверским пыткам.

– Фу ты, ну ты! Право? Они называют правом только то, что их устраивает!

Магистр прикоснулся кончиками пальцев к ране, но тут все же отдернул их, испытав приступ пульсирующей боли.

– Пытки узаконены с тех пор, как его святейшество папа Иннокентий IV признал правомочность их применения. – Он произнес слова «его святейшество», будто сплюнул. – Это произошло в 1252 году, в самый черный день, с тех пор как Дева Мария подарила Господу Его Сына Единородного. Иннокентий, дьявол в облике человеческом, не только содержал на службе соглядатаев и шпионов, он даже заставлял судейских, которые вели следствие, выступать в роли священников-исповедников, чтобы из добровольных признаний несчастных свить веревку на их же шею. Но знаешь, Витус, что в этой истории самое страшное?

– Что?

– А то, что за триста лет ничего не изменилось.

– Да, мне уже приходилось слышать об этом – о пытках и разного рода истязаниях, которые церковь не только попускает, но и применяет сама. Слухи о том доходили и до Камподиоса, – Витус помолчал и продолжил: – Я не понимаю только одного: зачем церкви столько жертв? И почему они словно помешались на том, что, если человек не нищенствует, он непременно грешен. Ватикан же не страдает от бедности, у церкви богатств так много, что и вообразить трудно.

– Истина состоит в том, – начал магистр, постепенно успокаиваясь, – что изначально церковь действительно интересовали не земные блага, а чистота веры и ее проникновение в самые широкие слои народов разных стран. Именно поэтому западноевропейские рыцари в 1096 году отправились в Святую Землю, чтобы отвоевать у арабов Иерусалим. Сегодня мы называем эти события Первым крестовым походом...

Маленький ученый зевнул.

– Об остальном расскажешь мне завтра, – предложил Витус.

– Наверное, ты прав, – вопреки собственной привычке неожиданно легко согласился магистр.

Микстура свое действие оказала.

– Теперь он несколько часов проспит, – сказал Витус остальным. И вернулся к своим обязанностям. Поменял льняной компресс на лбу на корпию, которую ладонями разгладил так, что она крестообразно легла на рану магистра – и вдоль, и поперек лица. Потом взялся за иглу с ниткой и тщательно зашил края ран над корпией.

На вопросительный взгляд Хабакука ответил:

– Корпия обостряет процесс выделения гноя, что ускоряет выздоровление.

Магистр проспал до полудня. Витус приставил к его телу несколько пиявок, чтобы очистить кровь больного. Вечером они с Хабакуком нарубили много зеленого лука и обернули порубленную мелкую зелень в платок. Сменяя друг друга, изо всех сил прижимали влажную тряпицу к подошвам больного, чтобы сок лука по капельке проникал в тело магистра.

– А это еще зачем? – удивился проснувшийся больной.

– Сражаемся с твоей лихорадкой.

– Видать, не очень-то легкое это дело, – пробормотал маленький ученый. В первый раз за все это время голос его прозвучал жалобно.

На следующий день состояние здоровья магистра Гарсия резко ухудшилось. Несмотря на все усилия Витуса, температура повысилась, больной постоянно просил пить. Юноша старался сохранять спокойствие.

– А что вы, в сущности, от меня ожидали? – спросил он сокамерников. – Что он через три дня выздоровеет и встанет на ноги, как наш Спаситель? Он – человек, как и все мы, и ему для выздоровления требуется прежде всего время.

Большинство согласились, хотя не всех он убедил. Витус потихоньку спросил Соломона, не найдется у него еще одной монеты. Тот не стал спрашивать, зачем, и через полчаса, повозившись у отхожего места, как и в первый раз, между прочим – протянул ему серебряную монету.

Теперь Витус мог купить через Нуну недостающие лекарства и жемчужину, совсем крохотную. Попросил Аманда вынуть из стены камень с датой и с его помощью принялся растирать в пыль жемчужину. После этого мелко-мелко нарубил большие листья дикого щавеля и выжал из рубленой массы сок. Взял цветы огуречника и выварил их. В полученный кипяток подлил сока дикого щавеля, а под конец – истолченной жемчужной пыли.

– И это должно ему помочь? – спросил Соломон. По его виду было заметно, что ему было жаль пропавшей жемчужины.

– Это самое дорогое, но зато и самое действенное жаропонижающее средство из всех, известных науке.

– Мне известно еще одно, – встрял в разговор магистр. – Это интересная беседа.

– Что ты сказал?

– Давай я продолжу свой рассказ. Ну, хоть немного. Мне от этого станет лучше.

Витус вздохнул:

– Да ради Бога! Но сперва выпей-ка этого варева.

– Идет. Так на чем я остановился? – магистр потихоньку отхлебывал жидкость из кружки. – Ах, да, по-моему, на Первом крестовом походе. Я, например, считаю, что это был единственный честный крестовый поход изо всех, остальные преследовали надуманные цели и были вызваны жаждой обогащения. Грабежи – вот что влекло рыцарей-крестоносцев.

– Я слышал об этом. – История церкви не была для Витуса тайной за семью печатями.

– А впоследствии высшие иерархи церкви вошли во вкус: с высоко поднятыми крестами они убивали, занимались мародерством и вообще не останавливались ни перед чем, лишь бы награбить горы золота. Всякий раз, когда церкви перепадал порядочный куш, она отпускала все грехи.

– Похоже, так оно на самом деле и было.

– Ты, наверное, недоумеваешь: почему это я начинаю из такого далекого далека, но все очень просто: инквизиция – это тоже крестовый поход. Только крестовый поход, направленный не вовне, а внутрь. «Инквизиция», как тебе, скорее всего, известно, на латыни означает «допрос, дознание».

Витус кивнул.

– Так я и думал, ты же учился в монастырской школе. Иначе бы ты не засмеялся, когда я сказал по-латыни «Деньги не пахнут»... Ну, вот, завершу свою мысль о крестовом походе, направленном внутрь, против паствы: изначально и тут на первых порах руководствовались бескорыстной и благородной идеей – вернуть всех инакомыслящих на путь истинный. Однако довольно скоро церковь уяснила, насколько выгодно не наказывать или прощать подсудимого, а лишать его имущества.

Но почему же так вышло? А потому, что наша «богоспасаемая» церковь, которая выше всех и всяческих подозрений, вместе со своими вооруженными до зубов крестоносцами, при виде которых простой маленький человек бледнеет как мел, потому что считает, будто его коснулись лучи божественного солнца, да, эта «всемилостивейшая» матушка-церковь чудовищно греховна сама.

– Я не верю, что все крестоносцы – грешники и дурные люди, – возразил Витус. Ему вспомнились живущие в великой скромности смиренные братья-монахи из Камподиоса.

– А я думаю, что ты в этом деле ничего не смыслишь! – упрямо стоял на своем магистр. Он часто заморгал. – Но не будем спорить.

Следующий день оказался самым тяжелым. Что бы ни предпринимал Витус, все оказывалось бесполезным. После тщательного утреннего осмотра ему стало ясно: магистру Гарсия, скорее всего, осталось жить несколько часов. Жилка на правом виске ученого вздулась и покраснела, а в левой подмышке обозначился тугой узел. Вокруг креста с наложенными на него швами на коже появились пузыри. Сомнений не было: у магистра гангрена, вызванная опаснейшей паленой раной. Организм больного истощился до предела. Ученый лежал на спине без сил, в жесточайшей горячке. Он был не в состоянии произнести ни слова, что наводило на тягостные мысли.

Целый час сидел Витус рядом с ним, размышляя, что делать. И вот, наконец, он принял решение. Попросил евреев помочь ему раздеть магистра, удалить все повязки, снять все компрессы и примочки – словом, донага. Раз они не помогают, долой эти тряпки! И вот он лежит перед ними, щуплый, худой, без сознания. Он бредил, нес какую-то дичь и размахивал руками в воздухе. Дела его были совсем плохи...

Следовало удалить все, в том числе и корпию. Витус взял пинцет и принялся за торчащие кончики вытаскивать ее в конечных точках креста. И постепенно очистил рану от корпии, вытащив ее из-под швов. Вонь от раны сделалась более резкой. Но то, чего он добивался, сделано: гной удален.

Они завернули магистра в две накидки и принялись ждать.

После настойчивых просьб Витуса Нуну чуть за полдень принес мешок с красной красавкой. Витус взял листья, тщательно смочил их. Потом приложил их к узлу под мышкой и к воспалившейся жилке. Раз в час эти компрессы менял.

И снова им ничего, кроме томительного ожидания, не оставалось.

К вечеру температура не спала. Правда, узел под мышкой уменьшился в размерах. И жилка не была уже такой ярко-красной.

Ночь больной провел спокойно. Витус, Аманд, Феликс и братья-евреи поочередно сидели подле него. Они молили Бога продлить его жизнь, каждый на своем языке и на свой лад.

На другой утро температура оставалась пугающе высокой. Всем стало ясно: долго этот маленький, жилистый и очень терпеливый человек не протянет. Должно было случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы его жизнь продлилась. Сейчас только в одном было его спасение.

Витус громко позвал Нуну. Через некоторое время хромой появился.

– Ну-ну, что опять?

– Магистр умирает, ты должен нам еще раз помочь.

– Поднимаете шум из-за этого недоноска, будто он король, не меньше...

– Ладно, не в этом дело. Вторую серебряную монеты ты еще не отработал.

– А ну не наглей, лекарь-еретик! Еще одно слово, и я тебе, самозваному заступнику, шею сверну. И тогда вы все успокоитесь!

– Все, не будем. Для ссор и препирательств сейчас не время. То, о чем я тебя попрошу, тебе ничего не будет стоить. Мне нужно несколько ивовых веточек. С обычной ивы, каких везде полно. Срежь несколько и принеси. Только и всего.

– Это ничего, – Нуну заковылял прочь и довольно скоро вернулся. Срезанные ветки он связал и просунул их сквозь смотровую дыру в двери камеры. – Это в последний раз, больше меня ни о чем не просите, понятно?

Витус очистил ветки от коры, высушил ее тоненькие полоски над огнем, растолок их в порошок, растирая их все тем же камнем с датой. Работа эта была трудная, но он был доволен ею хотя бы потому, что она отвлекала его от других мыслей. Когда он таким образом истолок всю кору, то набрал целую пригоршню полученного таким образом порошка и бросил его в горшок с холодной водой. Медленно довел жидкость до кипения и некоторое время продолжал кипятить. А потом, когда отвар достаточно остыл, он, попеременно с Хабакуком, заставил магистра выпить несколько кружек подряд.

К полудню температура как будто немного упала. А поздним вечером уже не было никаких сомнений: она действительно упала! Они приободрились и удвоили свои усилия. Около полуночи магистр открыл глаза. Они все смотрели на него и втайне ликовали. Взгляд у него был осмысленным.

– Я выздоравливаю, – объявил он.

– Если только не накинешься на нас со своими бесконечными речами! – весело фыркнул Витус.

– Я по-другому не умею.

– А мы не станем тебя слушать!

– Пожалуйста, позвольте мне... Я точно знаю, что выздоравливаю. Я говорил об этом во сне с Конрадом Магнусом. Он умер, но я останусь жив.

– Опять ты выдумываешь!

– Нет, я в своем уме. Как никогда в жизни!

Витус колебался. Запретишь ему сейчас говорить – глядишь, беды будет больше, чем если позволишь.

– Ну, хорошо. Рассказывай.

– Сейчас начну! – магистр Гарсия заморгал и лег на бок: так ему было удобнее. Мимо пробежал таракан. Ни на что не отвлекаясь, он начал:

– Если мне не изменяет память, во время последнего разговора мы с тобой заспорили, когда ты попытался взять церковь под защиту. Должен объяснить тебе, что я потому так пылко возражал тебе, что все это время мысленно представлял себе моего великого друга Конрада Магнуса. Разрешите мне начать несколько издалека...

– Не раньше, чем ты выпьешь еще ивовой настойки.

– Да я не против, – магистр почти беззвучно допил протянутую ему кружку. – Черти окаянные, ну и горькая же это бурда!

И снова приступил к рассказу.

– Как ты знаешь, я родом из Ла Коруньи. Там же провел последние четырнадцать лет своей жизни: учился, преподавал юриспруденцию в одной из частных школ. Город этот в общем и целом тихий и благородный, если не принимать во внимание драки, которые время от времени затевают рыбаки и моряки. Жил я сравнительно безбедно, пока в один прекрасный день в нашем городе не появился человек, который изменил всю мою жизнь. Звали его Конрад Магнус. Он был из тех людей, которых считают алхимиками. В первый раз я повстречал его на побережье неподалеку от Геркулесова столпа – старого маяка, возведенного еще римлянами. Это было перед заходом солнца. Он в задумчивости смотрел на море, пропуская сквозь пальцы чистый песок.

«Странная вещь, – сказал он, обращаясь ко мне, когда я подошел поближе. – Возьми хоть песок, хоть море, возьми огонь или воздух – каждый из этих элементов в каждый из моментов находится в состоянии чисто случайном, не более того».

«Случайное состояние? Что это такое?» – не понял я.

«В основе всего лежит материя, – ответил он. – Она не обладает никаким первоначальным состоянием, она – бесформенное Ничто, которое мы называем Prima materia – первичная материя, и это Ничто способно изменяться в любой момент.

«Что-то сильно запахло философией», – сказал я недоверчиво.

«А так оно и есть, – кивнул Конрад Магнус. – Древнегреческие натурфилософы считали, что все превращения в природе проистекают исключительно с Божьей помощью, то есть рождаются они с небесного соизволения, чтобы обрести свое химическое состояние, если тебе так понятнее. Поскольку мы мысленно связываем превращения этого Ничто в Нечто с восхождением по ступеням совершенствования, в конце – или вверху – этой лестницы находится самое дорогое вещество – золото!»

«Если я вас правильно понял, – сказал я чуть погодя, потому что мне потребовалось некоторое время, чтобы разложить сказанное им по полочкам в собственном мозгу, – то море, которое мы видим перед собой, – это потенциальное золото?»

«Как и песок, воздух, огонь или любая смесь этих элементов», – ответил Конрад Магнус.

«Верится с трудом, – сказал я, поразмыслив. – Кто мне докажет, что из капли влаги можно получить пылинку золота?»

«Все тайна – в семени, которое следует извлечь из каждого из этих веществ, чтобы дать ему вызреть в другом веществе, ибо в теории только так и можно получить золото».

«Так почему же вы не воплотите ваши теоретические познания в жизнь?» – спросил я, потому что, будучи юристом, привык проверять теоретические предположения возможностью их практического применения.

«Этим и занимаются алхимики вот уже несколько веков, – улыбнулся он и снова поднял руку с песком, – поскольку то, что мы ищем, но не нашли по сей день, – это средство, чтобы запустить этот процесс. Мы называем его „философским камнем“.

«А не искушаете ли вы тем самым Господа нашего?»

«В принципе нет, потому что, если бы Господь пожелал, Ему ничего бы не стоило бы превратить песок в золото – или показать, как это делается, тому, кого он выберет».

«Ага, – сказал я. – Вы, значит, просто-напросто подглядываете за Господом нашим, стоя у Него за спиной. Хотите понять, как Он это делает. А не слишком ли вы к Нему приближаетесь?»

Когда я сказал это, он взглянул на меня с некоторым сомнением.

«Говорят, будто мы, алхимики, всегда стоим одной ногой в костре, – ответил он, – потому что многие люди считают наш научный поиск шарлатанством и отвергают его. Но изучение природы не может вестись с оглядкой на то, что кому-то кажется, будто наш путь познания не соответствует Божественным предначертаниям. Тому, кто боится подобных суждений, науку вперед не двинуть».

«Мне эти проблемы понятны, – кивнул я. – Ты не обижайся, что я переспрашиваю, но все это для меня все же ново. Пожалуйста, продолжай свой рассказ».

– М-да... – магистр зевнул, потирая глаза. – Вот так мы с ним и подружились.

– Но сейчас ты свой рассказ прервешь, – сказал Витус, – и выпьешь еще одну кружку с отваром ивы.

Однако выяснилось, что магистр уже заснул.

Проснулся он на другое утро и первым делом объявил, что желает продолжать рассказ. Витус не возражал. Внимательно обследовав магистра, он, к своей радости, отметил, что пациент явно на пути к полному выздоровлению.

– Прошло совсем немного времени, и мы с Конрадом Магнусом начали проводить вместе все вечера, – рассказывал магистр. – Мы часами вели дискуссии о Боге и мире; одновременно Конрад Магнус экспериментировал со своими пробирками, тиглями, колбами и другими сосудами из стекла или металла. Приятный он был человек и отменно вежливый, а знаниями обладал огромными. При этом держался скромно, в общении был мягок, он и мухи не обидел бы...

Однако некоторое время спустя люди стали судачить на его счет. Сначала втихомолку, у него за спиной, а потом нагло, в открытую, осуждать и бранить его. Конрад стал мишенью для разного рода насмешек и подвергался самым немыслимым оскорблениям, какие могут прийти в голову невеждам: «колдун», «пожиратель детей», «вампир», «еретик» и тому подобное – все это ему приходилось слышать и молча сносить. И это еще не самые страшные оскорбления в его адрес... А все потому, что он занимался опытами, для них непонятными. Особый гнев горожан он навлек на себя, когда однажды на площади перед ратушей пустился с горожанами в спор о том, какой формы Земля. Оглядываясь сегодня на события тех дней, я уверен, что его просто-напросто спровоцировали, но тогда мы с ним об этом не догадывались. Спокойно, как он вообще привык рассуждать, Конрад повторял, что, по данным ученых, не Солнце вращается вокруг Земли, а Земля, как одна планета из многих, вращается вокруг Солнца. В глазах толпы это было богохульством. Люди высмеивали его, требовали, чтобы он заткнулся. Я, конечно, вступился за него. В конце концов он говорил только то, что я уже знал давно и никакому сомнению не подвергал.

«Послушайте, люди! – взывал я к ним. – Будучи жителями нашего прекрасного города, вы, как и я, не раз и не два видели Геркулесов столп с моря, не так ли?»

«Ну, и что? – недоумевали они. – И что с того?»

«Тогда вы не могли не заметить, что даже в ясную погоду издалека видна только вершина этого маяка, а нижней его части не видно».

«Ну, и что? – опять недоумевали они. – Что с этого?»

«Да как же вы не сообразите! – крикнул я в ответ. – А то и означает, что наша Земля и в самом деле напоминает шар!»

В ответ люди расхохотались. Тут мой взгляд случайно упал на девочку, забавлявшуюся деревянным шариком. Я взял у нее шарик и левой рукой высоко поднял его.

«Вы видите, что я имею в виду! – воскликнул я и поднял над шаром кончик моего указательного пальца. – Так, как вы стоите, вы можете увидеть только кончик моего указательного пальца. А другая его часть от ваших глаз скрыта! Причина самая простая: форма шара скрывает большую часть моего пальца от ваших глаз. А вот будь у меня в руках не шар, а диск, вы видели бы и верхнюю, и нижнюю части пальца. – Я торжествующе оглядел толпу. – Точно то же самое мы видим и в случае с Геркулесовым столпом. С моря видна только верхняя часть маяка, потому что Земля – это шар!»

Я надеялся, я рассчитывал, что по крайней мере после этого меня поймут и поддержат. Но ответом мне было ледяное молчание.

А через некоторое время прямо-таки взорвался худощавый старик.

«Ты ничем от этого вот не отличаешься! – закричал он, злобно тыча скрюченным от подагры указательным пальцем в сторону Конрада. – Хочешь, чтобы у нас мозги свихнулись? Несешь всякую ерунду, а говоришь, что это наука, и еще сравниваешь при этом творение Господа с деревянным шаром! Еретики вы – что один, что другой!»

Сегодня я уверен, что кто-то из этой толпы и донес инквизиторам на моего друга, потому что на другой день его арестовали. Однако Конрад Магнус пользовался всеобщим уважением в ученой среде, поэтому для начала его подвергли домашнему аресту. За ним пришли следующей ночью, чтобы не вызывать пересуды. Незадолго до того – он находился еще под домашним арестом – у меня была еще одна, последняя, возможность повидаться с Конрадом Магнусом.

«Рамиро, – сказал он мне по своему обыкновению совершенно спокойно, – то, что мне теперь предстоит, я предвидел давно, и оно не свалилось на меня нежданно-негаданно. Я иду предопределенным мне путем. Но ты-то поостерегись. Постарайся сегодня же уехать из Ла Коруньи».

Как он был прав! Всего через несколько часов подручные инквизиции были уже перед моим домом. Я спросил их через дверь, в чем меня обвиняют. И в ответ услышал: «В ереси!» Только за то, что я пытался объяснить толпе несведущих людей, какова в действительности форма нашей планеты.

– Ну, – магистр самодовольно улыбнулся, – пока они стучали в мою входную дверь, я успел улизнуть через черный ход. Я хотел добраться до Сан-Себастьяна, где у моего отца было дело: он виноторговец».

Больной сделал короткую передышку и пожал плечами:

– Как вы понимаете, мне это не удалось. Они на преследовании еретиков собаку съели! Даже если это всего-навсего бедный юрист...

– Необычная история... – Витус был под сильным впечатлением от услышанного. – Однако он не дает ответа на вопрос, почему ты так уверен, что выживешь?

– Твоя правда, – кивнул магистр. – Но когда у меня был жар и я бредил, в какой-то момент перед моим внутренним взором возникла картина прощания с Конрадом в Ла Корунье, когда он дал мне совет бежать из города. В бреду эта сцена получила продолжение. Я видел все так ясно и отчетливо, будто так оно и было в действительности. «Рамиро! – воскликнул Конрад, когда я уже повернулся, было, к нему спиной, собираясь уйти. – Выслушай мое последнее напутствие и восприми мои слова как непреложную истину: через несколько дней меня обвинят в колдовстве. Нет, не перебивай меня! – сказал он неожиданно резко, когда я усомнился, было, в этом, – и я погибну в Ла Корунье на костре. Это так же верно, как и последнее „амен!“. Но так же верно и то, что тебе, Рамиро, предстоит долгая жизнь! И еще кое-что. Ты встретишь друга, который будет ценить и уважать тебя так же, как я. Что бы ни случилось, он тебя в беде не оставит! Так что не тревожься о своей участи, живи!»

Магистр посмотрел на Витуса долгим взглядом. Витус кивнул и молча пожал его маленькую руку.

– Пожалуй, в этом он не ошибся. Какова же его судьба?

– Все произошло именно так, как он и предвидел. Некоторое время назад мне передали записку, в которой сообщалось, что Конрад Магнус действительно погиб на костре. Я же живу покамест, хотя сил, чтобы вырваться отсюда, у меня нет, – магистр приподнялся на локтях. – А теперь – в виде исключения! – позволь и мне задать вопрос. Что тебя подвигло в тот момент, когда я уже готов был отправиться в лучший из миров, сделать ставку на настой из ивовой коры?

Витус улыбнулся:

– То, что однажды это снадобье помогло и мне.

НАЕМНИК МАРТИНЕС

Ты, дружище, спишь с открытыми глазами, не то бы заметил, что это моя еда. Закажи себе чего-нибудь.

15 июня того же года некий человек, тяжело ступая, шел по улице Сан-Антонио, которая с южной стороны прямиком вела в центр Досвальдеса. Было далеко за полдень, солнце вот уже больше часа немилосердно пекло, и на небе – ни облачка. Мужчина остановился, чтобы немного передохнуть. Последние сто пятьдесят миль он проделал пешком, устал и чувствовал себя вконец разбитым. Неподалеку от Гвадалахары его лошадь сломала переднюю ногу, и ее пришлось пристрелить. В последний раз путник принимал горячую пищу три дня назад в монастыре, где братья-цистерианцы накормили его досыта. Желудок давно урчал, что отнюдь не улучшало его настроения. На дороге пыль стояла столбом. Путник кашлял и отплевывался. В нескольких сотнях метров от дороги он увидел скромные домики – то была окраина Досвальдеса.

– Хотел бы я знать, что ожидает меня в этом захолустье! – громко проговорил он и, сняв берет, утер им пот со лба. Это был красивый берет из красного и зеленого шелка, который знавал и лучшие времена. Длинное перо цапли, весело покачивающееся на правой стороне берета, не могло скрыть, до чего он поношен.

– Самое время, чтобы Хуан Мартинес в очередной раз заглянул в таверну, съел бы что-нибудь подходящее и выпил бы, – снова заговорил он вслух сам с собой. Лихо нацепил берет и зашагал дальше.

Походка целеустремленная, внешний вид – молодцеватый, рот – узкогубый, мужественный, черты лица – резкие, соответствующие твердости его характера. Мартинесу уже стукнуло сорок, но выглядел он моложе. Многие женщины сочли бы его даже красивым, если бы не правый глаз. Хуан ничего им не видел, и это замечал каждый, потому что глаз напоминал очищенное вареное яйцо.

Зрение Мартинес потерял не в результате несчастного случая, а в силу своей профессии: он был наемным солдатом, и ему часто приходилось бывать в бою. Только сейчас весь его опыт оказался никому не нужен, потому что в эти дни не было спроса на твердую руку и верный клинок. Он невольно погладил свою старую шпагу. Ее выковали в Толедо, и сталь клинка была такой прочной и острой, что этой шпагой Мартинес мог бы разрубить кольчугу.

Он приближался к городку. Его подстегивала мысль о куске хорошо прожаренного мяса и стаканчике-другом выпивки. Дойдя до первых домов, он забросил узелок, который до того нес в руке, за плечи, и стал пытливо вглядываться в открытые окна домов, но нигде не видел ни души. «Что стряслось в этом захолустье? – подумал он. – Чума здесь прошла, что ли?» Медленно продолжая свой путь, он надумал воспользоваться моментом и оглядеть заброшенные дома...

Еще через полчаса Мартинес оказался в конце улицы Сан-Антонио и понял, почему дома пусты, а горожан словно ветром сдуло: на Пласа д'Иглесиа должны были сжечь преступника. Это зрелище притягивает людей так же, как мух сырое мясо. Были предприняты и обычные меры предосторожности: алебардщики перегородили выходы на площадь со всех сторон. Они приглядывались к Мартинесу, а тот принял самый невинный вид. Он сразу заметил, что на городских харчах все они раздобрели и словно обмякли. Его левый глаз внимательно ощупывал собравшихся на площади, которая была до того запружена народом, что казалась сплошной черной массой. Может, это и лучше: в толпе сделать так, чтобы чей-то кошелек поменял хозяина, большого труда не составит. Кроме жалких медяков и нескольких серебряных монеток – самых мелких, конечно, – у него в карманах было пусто.

«Голытьба все они!» – недобро подумал Мартинес. Нет у них ничего такого, ради чего стоило бы рисковать. Он решил, что просто посмотрит аутодафе, как все, а предпринимать ничего не будет. На площади в пятьдесят квадратных футов шла подготовка к казни Слева возвышалось здание церкви с отдельно стоявшей колокольней, а перед ним – небольшое здание о трех окнах. Скорее всего, дом священника. Справа, на самом краю площади, возвышалось покрашенное белой краской здание, на котором висела табличка с надписью: «АЛЬКАЛЬД». Прочесть этого слова Мартинес не мог, но причудливая готическая вязь букв и вид здания свидетельствовали, что в нем проживает кто-то из городского начальства, скорее всего, градоначальник.

А немного позади резиденции градоначальника стоял самый красивый дом на всей площади: внушительного вида особняк с тянувшимся вдоль него изумительным садом. Хозяин дома построил его в чисто мавританском стиле. Перед домом люди, как на естественном возвышении, стояли на мосту, переброшенном через речку Пахо. Остальных зевак алебардщики постоянно оттесняли, потому что поближе к помосту положено было находиться членам комиссии инквизиции. Здесь же был сооружен помост и установлен флагшток.

На небе появились первые тучки, которые принес с собой юго-западный ветер. Лениво заколыхался государственный флаг Кастилии. В двадцати шагах от флагштока в землю воткнули два деревянных столба, и перед каждым из них навалили целую кучу поленьев и хвороста – для костров.

Над площадью повис выжидательный гул толпы. Сквозь цепь часовых проскользнул шут, который тут же принялся кувыркаться перед вбитыми в землю столбами. Зеваки смеялись над ним, кое-кто из алебардщиков тоже. Воспользовавшись возможностью, разгорячившийся шут начал вышагивать парадным солдатским шагом перед самим помостом. Мартинеса это тоже позабавило. Наконец-то есть на что посмотреть! Алебардщики и не думали прогонять шута...

На Локалито был камзол с красной левой и желтой правой полами, а обтягивающее ноги трико повторяло это сочетание зеркально наоборот. Рукой он указывал на то место, где у людей – у некоторых! – бывает сердце: «Вот здесь я колдун... Втайне от всех!» А потом указал на правую часть груди: «А вот здесь я педераст... Как я влюблен!»

Зеваки хохотали и хлопали в ладоши. Шут начал быстро бить ладонями то по правой, то по левой ноге, подпрыгивать и в такт этим прыжкам выкрикивать:

Я то колдун,
А то педрило,
То еретик,
А то блудник, –
Я колдую и блужу,
Поколдую – поблужу...

Он перестал кричать и театрально раскланялся, громко говоря:

– И я, конечно, заслужил бы смертной казни... – он нарочито умолк перед эффектной концовкой, – ...не будь я шутом и дураком!

На какую-то долю секунды толпа затаила дыхание. А потом раздался громовой хохот.

Шут быстро снял свой колпак и начал обходить с ним толпу. Люди подавали щедро.

– Спасибо! Благодарю вас, люди добрые!

– Уберите шута! – прервал всеобщее веселье привыкший приказывать голос.

Незамеченный Мартинесом и толпой из церкви вышел инквизитор. За ним следовали священник и писцы.

– Аутодафе – это не шутка и не представление, – инквизитор поискал глазами кого-то. – Кто отвечает за охрану?

– Ваше преосвященство?.. – командир алебардщиков приблизился к нему, чеканя шаг.

– Вы лично будете отвечать за то, чтобы таких несуразиц больше не случалось до оглашения приговора. Церковь не любит, когда ее вышучивают.

– Слушаюсь, ваше преосвященство! – начальник охраны прищелкнул каблуками и ретировался, очень довольный тем, что выходка шута не возымела более неприятных для него последствий.

Инквизитор и его свита неспешно направились к деревянному помосту в центре площади. Там их ждали разодетые в пух и прах господа из ближайшего окружения мэра. Мартинес сразу решил про себя, что это светские хозяева города. Один из них, одетый чуть попроще, наверняка алькальд, – толстяк с лицом саламандры; другой, изнеженный и женственный в своих движениях, был, скорее всего, из дворян. Обе группы обменялись приветствиями. Его преосвященство осенил всех крестом и проговорил что-то, чего Мартинес не разобрал. Сам инквизитор был высокого роста, но на удивление костлявым, как старая кляча. Подобно большинству высокорослых людей, он слегка сутулился. На нем было пурпурно-красное одеяние из самого дорогого атласа. На груди покачивался сравнительно небольшой, с человеческую ладонь, золотой крест, осыпанный рубинами. Время от времени инквизитор запускал руку в карман, доставал что-то оттуда и отправлял в рот. Мартинес не видел, что это было, но ему тоже очень хотелось пожевать. В домах, куда он все же заглянул по дороге на площадь, Мартинес не нашел ничего, кроме нескольких пряников да пресной булки. Маловато для голодного дюжего молодца...

Пятеро мужчин поднялись на помост. Писец-секретарь поднял руку, призывая к тишине.

– Аутодафе разрешено начинать! – звучным голосом провозгласил он.

От здания тюрьмы, массивного строения, сложенного из горного камня, которое возвышалось на противоположной стороне площади, к ним приближалась небольшая группа людей. В середине шли двое мужчин, на которых натянули серые санбенито – балахоны без рукавов, с капюшонами, разрисованными языками пламени и черепом со скрещенными костями. Оба они тащили на спинах длинные лестницы. Каждые несколько шагов эти двое останавливались, чтобы передохнуть, приходили в себя и продолжали путь. Мартинес сразу понял, что они-то и есть осужденные. Оба наверняка прошли через пытки на дыбе – на этот счет у Мартинеса глаз был наметан.

Осужденных сопровождали палач и четверо его подручных. Они держали в руках толстые веревки и фитильные запалы. Мартинес обратил внимание, что по некоторым признакам меньший из двух заключенных, видимо, женщина. Сложения она была скорее хрупкого, и тащить на себе лестницу было для нее мукой мученической. Конвоировали эту группу шесть алебардщиков. Они, очевидно, отвечали за то, чтобы осужденные не сбежали. Мартинес презрительно кашлянул. Оба несчастных совсем выбились из сил, куда им бежать – догонят через несколько шагов!

Тем временем группа приблизилась к обоим кострам. Толпа затаила дыхание. Осужденным дали знать, чтобы они положили лестницы на землю, друг параллельно другу. Те подчинились.

– Палач, приступай к делу! – воскликнул священник. Голос у него был высокий, чистый, что никак не вязалось с его тучной фигурой.

– Ложитесь на лестницы, вдоль них! – хрипло прорычал палач. – Только не у самого конца. На пять футов пониже! – он прошелся между лежавшими лестницами и указал точное место, где лечь. – Ноги чтобы были вот тут!

Несчастные не сопротивлялись, но вдруг тот, что поменьше, с рыданием бросился на грудь того, что повыше. Высокий успокаивающе гладил его по спине и что-то шептал ему на ухо, но было заметно, что и он в отчаянии.

Палач оторвал одного от другого.

– Все, будет! Ложитесь, да поживее!

Те подчинились – а что им было делать?

– Привяжите их!

Четверо подручных палача выступили вперед и, привязав бедолаг к лестнице, стянули узлы у них на груди.

– Большого свяжите покрепче! Видите, какой он тяжелый? Сорвется еще, чего доброго! Вы головой отвечаете за то, чтобы такого не случилось! – Палач пожелал лично убедиться, достаточно ли крепко привязан осужденный.

– Так, а теперь поставьте их!

Подручные потащили лестницы и поставили их, прислонив к столбам. Оба осужденных висели теперь на одинаковой высоте над разложенными кострами.

Палач доложил священнику:

– Все готово, святой отец.

Священник кивнул и повернулся к писцу:

– Запишите, пожалуйста, что процедура была соблюдена.

– Слушаюсь, – секретарь сидел за маленьким столом и что-то писал в документе о производстве казни.

Священник посмотрел направо, потом налево.

– По-моему, все готово. Позвольте зачитать приговор? – обратился он к инквизитору.

– Прошу, – коротко ответил тот.

– Начинайте, – махнул рукой представитель дворянства.

– Приступаю к объявлению приговора! – провозгласил священник. Развернул пергаментный свиток и начал громко зачитывать:

Именем великой и всемогущей матери-церкви, представленной здесь его преосвященством Игнасио, который был посвящен орденом доминиканцев[12] и поставлен инквизитором его святейшеством папой Григорием XIII в Риме, а также мною, отцом Диего, священником Досвальдеса, равно как и отцом Диего (Алегрио), секретарем протокола, а также представляющим его всекатолическое величество короля Филиппа III графом Альваро де Лунетасом и доном Хайме де Варгасом, алькальдом Досвальдеса, объявляем перед Богом и людьми приговор суда инквизиции: признать Пабло Категун, называющего себя Амандом, виновным в сатанинской ереси, фальшивой магии и явлениях в виде призраков и привидений. Особо вменяется ему в вину то, что он не покаялся, как того от него ожидали, по собственной воле, а согласился признать свою ересь только после продолжительных пыток. Пабло Категун опаснейшая личность, преисполненная колдовской спеси, он заключил с дьяволом и демонами союз, в соглашении о котором сказано Буквально следующее: «Все колдовские дела обретают силу и воздействие в результате негласного, но обязательного для исполнения соглашения с самим дьяволом о том, что, если колдун когда вы то ни было возжелает совершить какое-нибудь деяние, он непременно должен снестись, с дьяволом, тайно или явно, и получит на то его сатанинское соизволение, а также всемерную поддержку».

Ибо, как сказано в Пятой книге Моисеевой, в главе 9, о предсказателях и пророках: «Не должно быть подле тебя ни предсказателя, ни толкователя знаков, ни заклинателя змей, ни колдуна, ибо противны для Господа нашего дела их...»

Это вселившийся в Пабло Категун сатана сделал его способным делать так, чтобы предметы пропадали, давы потом, странствуя неизвестным для нас образом, обнаружиться в другом месте. Для зрения нашего это неуловимо и для понимания недоступно. Подобно тому, как он делает невидимым для нас материю и предметы, он в состоянии извлекать с помощью колдовства из душ людей добро и любовь, а вместо них наполнять души ненавистью и вожделением, так что Бессмертная душа исчезает навек. Тому есть немало свидетелей и свидетельств...

– Не-е-е-ет! – возопил Аманд. – Я невиновен! Да поверьте же вы мне, во имя Матери Господа нашего!

Он отчаянно дергался, крепко связанный веревкой:

– Я могу доказать! Это всего-навсего ловкость рук! Эй, люди добрые, позвольте мне показать вам!..

Удар фитильным запалом успокоил его. Бормоча непонятные слова, он, дергаясь, повис на лестнице.

– Продолжаю зачитывать приговор, – невозмутимо произнес отец Диего.

Лонсо Арвос, именующий себя Феликсом, как показывали многочисленные свидетели, брал чистейший воск и деготь, смешивал их, взывая к Люциферу и повторяя при этом «Отче наш!», превращал их во втирание, которое в продолжение трех ночей наносил на тело Пабло Категун, что привело к тому, что Пабло Категун полностью подчинился его воле и изъявил готовность сожительствовать с ним повсеместно и в любое время. Он предавался распутству и разврату худшему, нежели тот, что описывает святой апостол Павел в своем послании «К римлянам»...

Собравшиеся на площади начали проявлять некоторое нетерпение. Они собрались здесь не для того, чтобы выслушивать долгие речи и нравоучения. Они желали видеть смерть и слезы. Им хотелось поглазеть на что-то особенное, они хотели испытать щекочущий нервы страх, возникающий всякий раз при виде людей, в муках испускающих дух.

– Ну, давайте, чего медлить-то! – выкрикнул кто-то.

– Поджигайте, наконец, колдуна! – заорал другой.

– Да пустите же красного петуха под дровишки! – заулюлюкал третий.

И еще чей-то особенно пронзительный голос:

– Да сгинут все содомиты и колдуны в аду! – это кричал не кто иной, как шут.

– Тихо, люди, тише! – урезонивал толпу палач. – Всему свое время. Вот дочитают приговор до конца...

Отец Диего передал свиток дону Хайме, как представителю светской власти, чтобы тот огласил меру наказания. Алькальд принял у него из рук пергамент и зычно начал:

После долгого обсуждения и обращения ко всемилостивейшему Господу нашему суд, состоящий из пяти вышеозначенных особ, единогласно пришел к следующему решению: Пабло Категун и Лонсо Арвос приговариваются к смерти через сожжение. Приговор должен быть приведен в исполнение вез промедления...

Дон Хайме поднял глаза от документа:

– Вы имеете право на последнее слово, – обратился он к осужденным.

Феликс не пошевелился. Он стоял, закрыв глаза.

– Если есть Бог на свете, да простит он вас, – тихо проговорил он. Потом повернулся к Аманду: – Будь храбрым, малыш, скоро мы встретимся вновь.

– Я люблю тебя, – всхлипнул Аманд. У него тоже были закрыты глаза. – Я люблю тебя, я тебя люблю!..

Отец Диего невозмутимо проговорил, обращаясь к отцу Алегрио:

– Пожалуйста, отметьте, что даже перед лицом смерти оба осужденных не раскаялись. Проставьте дату, место и время. И оставьте достаточно места, чтобы после свершения наказания его преосвященство, я, а также граф Альваро де Лунетас и дон Хайме скрепили факт свершения казни своими подписями.

Алькальд вернул свиток отцу Диего. Словно по сигналу, толпа опять взорвалась криками. «Так, наверное, все происходило и в Древнем Риме на арене большого цирка, – с отвращением подумал отец Диего. – Только эти два грешника не были святыми мучениками». Не суть важно, признают они за собой вину или нет. Заботу церкви о чистоте душевных помыслов толпа не разделяла ни в малейшей степени. «Быдло!» – подытожил он, сходя с помоста и направляясь к осужденным.

– Господь бесконечно милостив к вашим грешным душам! – громко воскликнул он и перекрестился. – Pater noster qui es in caelis, sanctificetur...

Гул толпы нарастал. Завершив молитву, отец Диего вопросительно взглянул на его преосвященство Игнасио. Тот кивнул алькальду.

– Делай, что положено! – велел тот палачу.

– Поджигай! – приказал палач, и подручные поднесли горящие фитили к хворосту.

Языки пламени быстро взметнулись вверх, они становились все больше и начали лизать ноги осужденных. Аманд и Феликс пытались поджимать ноги, но пламя неумолимо поднималось все выше. Глаза у обоих были плотно закрыты. От костра пошел дым, временами он окутывал тела несчастных. Мартинес заметил, что ветер усиливается. Это можно было заметить и по полотнищу флага, начавшего заметно трепетать. Оба костра разгорелись вовсю – сейчас они напоминали два огненных шара.

Только время от времени можно было различить в клубах дыма тела Аманда и Феликса. Зато их крики были хорошо слышны. Они напоминали крик крыс, замкнутых в охваченном пожаром пространстве, – тонкие, пронзительные, отчаянные.

А ветер все крепчал. Он дул со стороны церкви, со свистом вылетая из-за ее углов, завихрялся и раздувал огонь костров. Языки пламени, поначалу еще желтые, стали почти белыми. Одежда на Аманде и Феликсе уже давно тлела, и скоро от нее ничего не осталось – сгорела вконец. Оба вопили, но этого почти никто не слышал из-за треска разгоревшихся костров. Тяжелые облака дыма несло на противоположную сторону площади.

Многие в толпе кашляли. У других слезились глаза. Матери с детьми отходили в сторону. Старики начали понемножку расходиться с площади.

Аманд с Феликсом умолкли. Они висели на лестницах с открытыми ртами. Кожа на их лицах полопалась. Мартинес подумал, что они, наверное, потеряли сознание. А может быть, смерть уже сжалилась над ними. Тела их обгорели до черноты. Лестницы, веревки и столбы тоже пожирались огнем. Все больше людей переходило на другую сторону площади. Пятеро высокопоставленных лиц прикрывали платками рты и носы. И вот прозвучал резкий голос алькальда:

– Алебардщикам оставаться на своих местах до моего приказа!

Мартинес видел, как полопались обуглившиеся от огня веревки, и оба тела почти одновременно рухнули в догоравшие уже костры. Отец Диего осторожно приблизился к казненным. Они совершенно обуглились.

Изящного вида мужчина, до сих пор державшийся в стороне, присоединился к нему, держа в руках сундучок с медицинскими инструментами. «Наверное, лекарь», – подумал Мартинес. Тот внимательно осмотрел обуглившихся еретиков, потом обратился к отцу Диего. Тот кивнул. Вернулся к помосту и доложил об увиденном.

Алькальд громким голосом провозгласил:

– Аутодафе закончено! Еретики мертвы! Расходитесь по домам, люди!

Командир алебардщиков что-то отрывисто скомандовал и вместе со своими подчиненными покинул площадь.

Священнослужители удалились в церковь, а представители светских властей – в сторону дома алькальда.

Мартинес вдруг поймал себя на том, что стоит посреди площади один. Медленно направился он к догоравшим кострам. Трупы лежали животами вниз, от жара костра тела их выгнуло, словно арку моста. Мартинес, сам того не желая, положил ладонь на спину человека, которого когда-то звали Амандом.

Тело переломилось, как обугленная ветка дерева.

Прошла неделя, а Мартинес по-прежнему находился в Досвальдесе. Что-то не давало ему покинуть этот захолустный городок. Он сидел перед старым домом, в плане представлявшим собой треугольник. Хозяин дома содержал в его нижних комнатах таверну. Она – что вполне естественно – называлась «Три угла». Здесь Мартинес провел последние дни и ночи. До тех пор пока у него водились денежки, все были к нему внимательны, особенно шлюхи. Они строили ему глазки и притворялись, будто влюблены в него. Половой акт всегда был для него сделкой, но не более того: шлюхи отдавали ему свое тело, а он им – деньги. О любви тут не могло быть и речи. Мартинес не любил женщин, как и мужчин, впрочем. Чувство любви он испытывал только по отношению к себе и готов был сказать об этом всем и каждому. Это было для него проявлением инстинкта самосохранения, что пришлось очень кстати, особенно в последние дни, когда деньги иссякли.

Для начала он был вынужден заложить у ростовщика-еврея свою толедскую шпагу. То, что клинок старый и весь в зазубринах, старый стервятник заметил сразу. Не переставая кланяться, он в конце концов предложил Мартинесу за саблю смехотворно малую цену. И Мартинес, скрипнув зубами, согласился. Как-никак на пару выпивок хватит. Потом продал кому-то из собутыльников свой берет с пером цапли. Вырученных денег едва хватило, чтобы пообедать. А теперь он снова на мели.

С тяжелым чувством Мартинес огляделся. Таверна «Три угла» находилась на заднем дворе этого выдержанного в мавританском стиле строения и выходила окнами прямо на берег Пахо. В этом месте течение реки раздваивалось. Левый рукав тек дальше, в сторону Пласа д'Иглесиа, а правый – параллельно заднему двору, после чего оба рукава сливались вновь. Вот и выходило, что мавританского стиля здание с его прекрасным садом стояло как бы на островке.

Пахо весело плескалась, птицы радостно щебетали в саду, гости «Трех углов» распевали задорные песенки... и только у него, Мартинеса, было невесело и даже тягостно на душе. Каким угодно образом, но как можно скорее ему необходимо обзавестись деньжатами. А для начала нужно основательно подкрепиться. Вот возьмет и прямо сейчас спросит жирного хозяина таверны, не даст ли он ему обед в долг! Мартинес порывисто встал – и нос к носу столкнулся с крепко сбитым мужчиной, только-только переступившим порог таверны.

– Да ты, дружище, спишь с открытыми глазами, – сказал он, холодно смерив взглядом Мартинеса с головы до ног. Он был намного ниже бывшего наемника и весил, наверное, вдвое меньше, но преисполнен уверенности в себе, что вообще свойственно людям, привыкшим побеждать. Глаза у него были очень светлыми, взгляд – проницательным, приятной формы узкое лицо – почти без морщин. Зато на лбу и на щеках хватало шрамов.

«Этот парень не крестьянин и не торговец, – подумал Мартинес. – И вообще он не из здешних мест – уж больно стоптаны его сапоги. Может быть, он, как и я, наемный солдат. И наемный убийца вдобавок. Один из тех, для которых стычка – милое дело».

Незнакомец обратил внимание на слепой глаз Мартинеса.

– На войне ранили? – небрежно спросил он.

– Не твое собачье дело! – Мартинес был как раз в подходящем настроении для драки.

«Что он в самом деле о себе воображает? Лезет сразу с вопросами...» – Мартинес хотел броситься вслед за нашедшим себе место за пустым столом незнакомцем, но тут ему в голову пришла неплохая мысль. На его губах появилась улыбка. Для начала Мартинес сел на свое место и перевел дыхание. Этот тип, у которого, видать, язык без костей, сам того не подозревая, может оказать ему неоценимую помощь. И он, Мартинес, прихлопнет, как говорится, одним ударом несколько мух...

Некоторое время погодя Мартинес снова решительно поднялся – и сразу опять сел. Внутренний голос предостерег его: «Этот парень – крепкий орешек». Сколько стрел хитрости у него в колчане? И насколько он, вообще-то, силен? И сразу пускает в ход кулаки? Недооценивать противника – самое последнее дело. Но решения своего Мартинес менять не стал.

Он встал из-за стола, сделал несколько шагов до порога таверны, остановился и повернулся лицом к стойке, стараясь привыкнуть к тусклому свету в помещении. Оно, как и само здание, по форме напоминало треугольник. По обеим сторонам от входной двери, слева и справа, стояли длинные дубовые столы, за которыми сидело много гостей. У задней стены, составлявшей как бы гипотенузу треугольника, была открыта дверь, которая вела на кухню. Мартинес видел, как хозяин деловито возится у очага. Вровень с дверью висели оленьи рога. А справа, прямо перед ней, сидел тот самый человек, которому Мартинес собирался дать взбучку. По его лицу скользнула довольная улыбка. Все было так, как он и ожидал: незнакомец заказал себе обильный обед: толстые ломти прожаренной свинины плавали в чесночной подливке, рядом лежали большой кусок ароматного хлеба, сыр, зеленые оливки и стояла кружка с вином.

Мартинес подошел к его столу и сел. Незнакомец жевал, набив полный рот. Он не сразу поднял глаза на Мартинеса. А тот, как ни в чем не бывало, выбрал самый большой кусок свинины и с видимым удовольствием откусил от него порядочную толику.

– Ты, дружище, спишь с открытыми глазами, не то бы заметил, что это моя еда. Закажи себе чего-нибудь.

А Мартинес уже потянулся за следующим куском мяса. Незнакомцу было достаточно доли секунды, чтобы разгадать замысел Мартинеса.

– По-твоему не будет, – спокойно сказал он.

Все разговоры в таверне разом прекратились. Незнакомец оглянулся:

– Эй, хозяин, подтверди, что эту жратву заказал я!

Хозяин поспешил к столу, нервно вытирая руки о фартук.

– Да... Э-э... Нет, то есть... Вообще-то... Послушайте-ка меня, ребята, мне здесь ссоры ни к чему, я принесу сейчас еще одну порцию того же самого – и мир, да?

– Ничего не мир, – проворчал Мартинес с набитым ртом. Он только что отломил еще кусок сыра. – Этот проходимец хотел сожрать мой обед.

– Тебе, хозяин, лучше вернуться на кухню, – холодно заметил незнакомец. – А вы, ребята, не вмешивайтесь. Много времени это не займет.

– Это уж точно! – поддержал его Мартинес.

Незнакомец молниеносно выхватил кинжал и воткнул его в хлеб, за которым потянулся было Мартинес.

– Вызываю тебя на поединок!

– Так я и думал, – кивнул Мартинес. До сих пор все шло именно так, как он предполагал. Может быть, он сможет сказать это про себя и после схватки. Он встал:

– Тогда поднимай кулаки, и мы подеремся за твою еду, твои деньги и твой кинжал.

– Нет! – с холодной улыбкой ответил незнакомец. Он вытащил кинжал из хлеба и приставил его острием к горлу Мартинеса. – Это тебе придется посражаться за свою жизнь!

Оба отпрыгнули в стороны на свободном пространстве между столами. До того мирно выпивавшие посетители таверны образовали полукруг. Мартинес сорвал с себя рубашку и обмотал ею левую руку, чтобы защищаться от колющих ударов.

Незнакомец оказался бойцом очень быстрым и опытным. Он кружил вокруг Мартинеса и, словно играя, касался его кинжалом, но каждый раз ровно настолько, чтобы оставить на его теле царапину, не больше. У Мартинеса было такое чувство, что, стоит незнакомцу пожелать, и он нанесет ему серьезную, если не смертельную, рану.

– Ты сражаешься за свою жизнь! – повторил незнакомец.

– Как и ты! – ответил Мартинес, пуская в дело правый кулак. Но удар ушел в пустоту. Незнакомец начал снова пританцовывать вокруг него, заставляя кружить и Мартинеса, который напоминал самому себе ученого медведя из цирка. «Клянусь кровью Христовой, мне за этим ублюдком не угнаться!» Незнакомец сделал выпад и нанес удар. Мартинес едва успел подставить левую руку. «Ф-фу, обошлось в этот раз! Но не теряй головы! – приказал себе Мартинес. – Не впервые ты попал в переделку. Попытайся перехватить инициативу. Когда он опять начнет кружить вокруг тебя, прегради ему путь. Перехвати руку с кинжалом, тогда он проиграл: держи руку крепко, не отпускай, дерни его на себя и выбей у него кинжал из руки, как ты делал уже десятки раз. Ну же!»

И снова незнакомец пошел в атаку. С кошачьей ловкостью скользнул в сторону и выбросил руку с кинжалом вперед. Мартинес поднял левую руку для защиты, но и на этот раз не поспел за противником. Рука еще только поднималась, а тот уже полоснул его кинжалом по бедру. Мартинес ощутил обжигающую боль. Что-то теплое потекло под штанами. В глазах его противника был триумф.

Он снова пошел в атаку, только на этот раз Мартинес его опередил. Кинжал только скользнул по обвязанной рубашкой левой руке, зато Мартинес, изловчившись, изо всех сил ударил незнакомца кулаком в висок. Это произвело впечатление. Незнакомец замотал головой, чтобы ослабить эффект от удара.

«Погоди, ублюдок! – ругнул про себя Мартинес. – Пока что ты меня не слопал!» Он быстро отступил на шаг, схватил со стола кусок мяса и отправил его в рот.

– Твой обед мне все больше по вкусу, дурачина! – крикнул он.

Впервые за все время Мартинес увидел, что глаза незнакомца вспыхнули злостью. Он плюнул ему в лицо, чтобы разозлить еще больше. Но противник, похоже, опять овладел собой. И опять закружил вокруг Мартинеса. Хуан хотел этому воспрепятствовать и шагнул как бы навстречу ему. Он ударил незнакомца левой рукой в грудь, оттолкнув его к стене. Теперь тот стоял против света. Мартинес хотел воспользоваться этим преимуществом. «Что ты умеешь, я умею давно!» – с гордостью подумал он. Хуан сделал вид, будто собирается ударить незнакомца ногой в пах, и, когда тот на этот прием поймался, и отклонился в сторону, Мартинес опять пустил в дело правый кулак, только на этот раз недостаточно быстро. Незнакомец, как бы сжалившись над ним, улыбнулся:

– Где тебе за мной угнаться!

Сам он дышал почти ровно.

– А вот поглядим! – Мартинес бросился вперед, чтобы перехватить руку с кинжалом, но тот отклонил корпус назад, а руку с кинжалом выбросил вперед и полоснул Мартинеса чуть повыше ключицы. Удар оказался таким сильным, что лезвие пронзило мышцы.

Удар Мартинес ощутил, а боль – нет. Воспользовавшись порывом противника, ухватил его за туловище у подмышек, оторвал от пола, а затем изо всех сил швырнул в стену. Незнакомец налетел спиной на оленьи рога. Острие рога пробило его тело и вышло со стороны груди, словно жало гигантского насекомого. Одну-две секунды незнакомец провисел на рогах, потом каким-то образом высвободился и рухнул на пол.

Только теперь Мартинес почувствовал боль в плече. Он прижал к ране левую руку, чтобы хоть немного остановить кровотечение. Подошедший хозяин таверны протянул ему стакан вина. Мартинес с жадностью выпил. Потом подошел к противнику, который лежал на спине и стонал от боли. Кинжал выпал у него из рук. Мартинес вернул стакан хозяину:

– Сейчас же вели сбегать за врачом.

Вскоре появился тот самый изящного вида человек с кожаным сундучком в руках, которого Мартинес утром видел на площади во время аутодафе.

– Вы тот самый фельдшер, которого мы видели при сожжении еретиков? – пожелал все-таки удостовериться он.

– Да, – лекарь терпеть не мог долгих объяснений.

Он быстро опустился на колени рядом с раненым и его осмотрел. Потом встал, отряхнул колени.

– Лучше всего было бы отнести его ко мне домой. Там у меня есть все, что требуется для операции, – он повернулся к хозяину. – Обеспечите это?

– Думаю, да, – хозяин таверны почесал свой жирный живот. – Снимем дверь с петель и на ней отнесем его к вам домой.

– Благодарю. А я пока осмотрю... победителя, так сказать.

Врач бросил вопросительный взгляд на Мартинеса, который по-прежнему прижимал обвязанную рубашкой левую руку к кровоточащей ране.

– Видать, физической силой небо вас не обделило!

– Можно сказать и так, – кивнул Мартинес польщенно.

– Однако ваши умственные способности физическим явно уступают. Не то бы вы, безоружный, не вступили бы в поединок с человеком, у которого в руке кинжал. У вас-то у самого кинжал был?

– У меня никакого оружия не было. Это его кинжал.

– Вот как! Вы, видимо, были наемным солдатом, раз назвали меня фельдшером?

– Э-э... да. Моя фамилия Мартинес.

– А меня зовут Манутус Кортес. Я получил степень доктора медицины в Италии, в университете города Солерно. Ваше счастье, что я не фельдшер. Будь оно так, у вашего противника не было бы шансов выжить.

– Что, так худо?

– Может быть. А, может, и обойдется. Острие рога пробило ему левую лопатку, scapula. Отрадно, что пробита она достаточно высоко, между третьим и четвертым ребрами, так что легкое, возможно, не сильно пострадало. По крайней мере, у раненого не течет кровь изо рта. Выходное отверстие находится на три пальца выше соска. Многое будет зависеть от того, насколько серьезны повреждения в грудной клетке. Однако перейдем к вам: опустите руку, чтоб я мог осмотреть вашу рану.

Мартинес так и сделал. Маленький доктор осмотрел рану, которая еще сильно кровоточила, со всей возможной тщательностью.

– Боль от раны сильнее, чем ее опасность, – сказал он наконец. – Вам невероятно повезло, что не задета arteria subclavia – подключичная артерия. Кинжал едва не перерезал musculus trapecius – трапециевидную мышцу, если вам так понятнее. Как любое повреждение мускулатуры, это вызвало сильное кровотечение. Вы правильно сделали, что зажали рану. Я наложу на нее тампон. Это, с одной стороны, уменьшит кровотечение, а с другой – будет иметь эффект дренажа, если рана загноится. Несколько дней вам придется носить руку на повязке. Такие раны заживают долго.

– А почему вы не применяете корпию? – спросил Мартинес.

Маленький врач поморщился:

– Я и забыл, что вам довольно часто приходилось иметь дело с фельдшерами. Так вот, знайте: я не очень-то верю в силу корпии. Она состоит из волокон, которые часто бывают не вполне чистыми и вызывают тем самым – по крайней мере, согласно моим предположениям – это самое нагноение. Я не придерживаюсь мнения, что выделения гноя вообще нельзя допускать. Отток его приводит к тому, что он не смешивается с телесными соками, и рана быстро заживает. Я перевязываю раны только недавно прокипяченными льняными повязками.

Дело у него шло споро, движения были быстрыми и ловкими. Мартинес сцепил зубы, чтобы не показать, как ему больно. Когда доктор закончил перевязку, его взгляд упал на левую ногу наемника, у которой натекла лужица крови.

– Что это? Еще одна рана?

– Да, здесь, на бедре, – Мартинес показал где.

Врач снова внимательнейшим образом осмотрел рану:

– Царапина, причем не очень-то глубокая. Приложу к ней компресс.

Когда вскоре и с этим было покончено, маленький доктор выпрямился.

– Пожалуй, мне пора. Операция вашему противнику должна быть проведена без промедления. Молитесь Богу, чтобы моего искусства хватило для спасения его жизни. В противном случае и вам не поздоровится. Судейские в этом городе с людьми вроде вас не церемонятся. Кстати, как насчет оплаты моих трудов? Я не привык работать за доброе слово.

– У меня денег нет, – запальчиво проговорил Мартинес. – Зато у него наверняка найдутся. Посмотрите в его карманах.

Прошла еще одна неделя, а Мартинесу так и не удалось вырваться из Досвальдеса. Рана на плече заживала, боль его не терзала. Вот уже два дня, как он ходил без повязки. Но и полностью выздоровевшим он себя считать не мог. Однако Мартинесу все-таки очень повезло, причем вдвойне: его противник тоже выздоравливал. Маленький доктор провел операцию успешно, и за больным хорошо ухаживали. Наверное, у незнакомца был туго набитый кошелек. Мартинес криво усмехнулся. Знает он одного человека, которому ох как пригодились бы денежки...

Утро выдалось чудесное, в такую погоду просто срам предаваться тягостным мыслям. Прислонившись поудобнее к выступу городской стены неподалеку от здания в мавританском стиле, он без всякой задней мысли достал кинжал. С тех пор как он завладел этим оружием, он ни разу так и не рассмотрел его хорошенько. А сейчас понял, что в руки ему попала ценная вещь. На лезвии – гравировка, рукоятка – серебряная. Мартинес гадал, сколько ему удастся выторговать у скупердяя-ростовщика, как вдруг по лезвию звучно клюнул камешек. Мартинес испуганно огляделся.

Перед ним посреди улицы стояли трое мальчишек-оборванцев, самый высокий из которых прямиком направлялся к нему.

– Извините, сеньор, можно, мы заберем нашу вишневую косточку? – и протянул свою давно не знавшую ни воды, ни тем более мыла руку.

Только сейчас Мартинес заметил, что в лезвие попал вовсе не камешек. Не веря глазам своим, он поднял с земли круглую косточку и стал ее разглядывать. И действительно – безобидная вишневая косточка. Побелевшая уже и словно отшлифованная, немножко влажная. Мартинес вернул ее оборванцу.

– Спасибо, сеньор! – словно не ожидавший от Мартинеса ничего другого, он сунул косточку в рот и поспешил вернуться к своим приятелям. Занял позицию за проведенной через пыльную улицу чертой и взял на прицел старый, с множеством вмятин котел, стоявший метрах в пятнадцати дальше по улице.

– Сейчас опять моя очередь! – крикнул он и изо всех сил выплюнул косточку в сторону котла. Косточка ударилась о стенку дома метрах в двух от котла и откатилась в сторону. И опять оказалась совсем близко от Мартинеса. Оборванцы не знали, как им быть. Никто из них не отважился снова беспокоить одноглазого, стоявшего с мрачным видом в двух шагах от косточки. Один из тех двух, что были пониже ростом, достал из кармана кусок белого хлеба и хотел было уже запустить в него зубы.

Тут Мартинесу пришла в голову забавная мысль.

– Погодите! – крикнул он. – Во что играете?

Трое оборванцев не знали, что ответить. Тот, у кого был кусок белого хлеба, оказался посмелее.

– Играем в плевки вишневой косточкой, сеньор. Кто первым попадет в котел, тот и выиграл.

Мартинес, который так и подумал, продолжал допытываться:

– А победителю что полагается?

– Победителю? Э-э, ничего...

– Ничего?

– А у нас ничего и нет, сеньор!

– Тут вы правы, – Мартинес всем своим видом показывал, что ни в чем таком не заинтересован. – Однако, я вижу, у вас есть хлеб. Ничего особенного, но лучше, чем ничего. – Он прищелкнул пальцами, будто только что придумал: – Я вам предлагаю: хлеб мой, если мне удастся попасть косточкой в котел с места, где я стою.

Эти трое принялись толкать друг друга в бок, сочтя его слова пустым бахвальством.

– А нам что достанется, если у вас не получится? – хитро спросил старший из них.

Мартинес достал свой кинжал, лезвие которого так и заблестело на солнце.

– Этот кинжал мне вручил его величество король Филипп II собственной персоной. За особую храбрость!

– Сам король Филипп II?!

– Ох, и красивый же кинжал! Нет, правда, вы получили его из рук его величества? – спросил тот, что поменьше.

– Не сойти мне с этого места! – Мартинесу захотелось выколотить из этого случая побольше. – Конечно, этот кинжал в сотни раз дороже вашего куска хлеба, не знаю даже, почему я хочу поставить его на кон...

– У меня есть еще серебряная монета, – вырвалось у того, что был повыше остальных. Он с решительным видом достал из кармана маленькую, сильно истертую серебряную монету. Одному небу известно, как она к нему попала.

– Покажи-ка, – Мартинес взял монету и сильно чиркнул ею по стене. Серебро в месте зазубринки заблестело.

– Идет! – кивнул он. – Мой кинжал против этой монеты и куска хлеба.

– Договорились, сеньор! – быстро крикнул в ответ старший. Он не скрывал своей радости при мысли о том, что вот-вот кинжал окажется в их собственности.

Мартинес подождал, пока ему принесут косточку, бросил на нее быстрый взгляд, сунул в рот, в последний раз смерил взглядом расстояние и со смачным звуком послал вишневую косточку в путь.

Косточка попала в самую середину котла.

– Вы выиграли хлеб и монету, сеньор! – проговорил тот, что повыше, явно разочарованный. – Вы должны были предупредить нас, что вы самый главный в плевках на расстояние!

– Да? Должен был? – поддел его Мартинес.

– Мне никогда не приходилось видеть человека, который плевал бы так метко, – сказал один из тех, кто поменьше ростом.

– И мне тоже! – неожиданно поддержал его женский голос. Он донесся с другой стороны речки. Мартинес быстро оглянулся и увидел в окне дома в мавританском стиле резко очерченное женское лицо. Какого она возраста, сразу сказать было трудно. В волосах цвета воронова крыла кое-где заметны были седые прядки. Ей, конечно, далеко не двадцать, но и тридцати пяти ей тоже нет – слишком нежная и гладкая у нее кожа, без единой морщинки. В узких губах она держала заколку, которой скрепляла пышный узел волос на затылке.

– Я Эльвира, хозяйка здешнего борделя. Может, ты мне пригодишься, – она оглядела свою прическу в дорогом овальном зеркале, которое держала в руках. – Но для этого ты должен зайти ко мне.

Мартинес не заставил ее повторять эти слова дважды.

– Иду, иду! – воскликнул он, взял из рук оборванца то, что ему принадлежало, и со всех ног бросился к дому в мавританском стиле. Пробежав через внутренний дворик, взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Оказавшись наверху, бросился, было, к хозяйке борделя, но та остановила его жестом руки. Мартинес уставился на ее длинные ногти, подкрашенные зеленоватой краской.

– К чему такой пыл? Я не на службе, а ты не из моих постоянных гостей. Да и будь ты одним из них, я бы тебя в таком виде к себе не подпустила бы. – Она погладила ладонью обтягивающее черное шелковое платье.

Мартинес стоял, словно вкопанный. Он не привык к тому, чтобы шлюхи так с ним обращались.

– К вашим услугам, милостивая госпожа, – выдавил он, недоумевая, что же ей все-таки от него потребовалось.

– Ты всегда так ловко плюешься, друг мой? – Эльвира отошла в угол, где лежали сложенные одна на другую подушки, некоторые вышитые бисером, и грациозно опустилась на них.

– Садись и ты рядом.

– Покорно благодарю, – Мартинес все еще был под впечатлением ее холодного приема.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Ах, вот что, – Мартинес сел на достаточно почтительном от нее расстоянии. – Вишневой косточкой или чем другим – пулей или стрелой, копьем или ножом, – я мимо цели никогда не промахнусь!

Она вдруг рассмеялась, обнажив два ряда крупных белых зубов.

– Да и тела на оленьи рога ты, по слухам, умело подвешиваешь, не так ли? – и, помолчав немного, добавила: – Ведь это было твоих рук дело?

– Точно. Я – Хуан Мартинес, – бывший наемник почувствовал, что гордость опять просыпается в нем.

– Вариант с плевком мог бы меня при случае заинтересовать, – хозяйка борделя указала ему на кувшин с вином. – Угощайся!

– Благодарю вас, – Мартинес налил себе и поднес бокал к губам. – О-о, прошу прощения, я совсем забыл наполнить ваш бокал...

Хозяйка только рукой махнула:

– Я никогда не пью вина днем. Но ты не смущайся...

– Здравы будем! – Мартинес сделал большой глоток. Вино оказалось крепким и сладким на вкус. Он чувствовал, как внутри у него потеплело. – Чем могу служить вам?

– Ты должен помочь мне одержать победу в невидимом для остальных бою.

– Разумеется. Буду рад! – Мартинес не понял ни полслова из сказанного.

Эльвира, словно догадавшись об этом, решила все расставить на свои места:

– Еще несколько недель назад это заведение было одним из самых процветающих в Кастилии. Доходы мои были чрезвычайно высоки. А потом случилось так, что целая группа наших завсегдатаев, причем тех, которых обслуживала я лично, отказалась оплачивать любовные услуги, уже оказанные. Эти господа просто поднимали меня на смех и удалялись восвояси. Не один или двое из них, а все!

Она взяла засахаренную вишню и вонзила в нее свои крепкие белые зубы.

– Я уверена, что они предварительно сговорились.

– Но почему?

– Зависть и недоброжелательность – вот в чем причина! А что же еще? Все, что ты здесь видишь, принадлежит мне. И куплено на деньги наших гостей. Но какой ценой они нам достаются? Продажные женщины все время балансируют между властью и бессилием. Влечение одного пола к другому, самая большая сила в мире, бросает мужчин в мои объятия. Они готовы выполнить любое желание, которое прочтут в моих глазах. Обещают мне златые горы. Если пожелаю, достанут с неба любую звезду. Но все это до определенного момента. И, когда наступает этот момент и похоть их удовлетворена, все выглядит совершенно иначе, потому что приходит время расплачиваться. Вот тут-то шлюха теряет всю свою власть. Что она может сделать в том случае, если кто-то отказывается ей платить? Ничего!

– Да, невыгодное дельце, – в задумчивости протянул Мартинес. И поймал себя на мысли о том, что и сам иногда отказывался платить. Но это были дешевые девки, которые вместе с обозом тащились вслед за солдатами по дорогам войны. Он отпил еще вина.

– А почему бы вам вовсе не отказаться э-э... от услуг этим господам?

– Я не могу себе этого позволить. Мои гости из числа хозяев этого города или уважаемых людей. Откажи я им, меня ожидали бы неприятности куда посерьезнее, чем неоплаченные любовные утехи. Представь себе, как быстро может сгореть такой дом, как мой. И сколько времени протянется расследование дела о поджоге, если судейские вообще примут его к рассмотрению. В конце концов все равно все уйдет в песок...

Она взяла искусно расписанный пергаментный веер и принялась им обмахиваться.

– В одной вещи я ничуть не сомневаюсь: ни одна замужняя женщина в этом городке и слезинки не прольет, если меня постигнет такое несчастье.

– Однако у вас есть план? – Мартинес вспомнил, что Эльвира упомянула о каком-то применении его сил.

– Да, план у меня есть. Уж если мне не платят за мои услуги, я должна по крайней мере иметь право отомстить за это. А состоять эта месть должна в унижении моих несостоятельных по собственной забывчивости клиентов. Я чего хочу? Хорошо продуманного и тщательно взвешенного унижения этих голубчиков. Только унижение это ни в коем случае не должно быть гласным, а то они возьмут и лишат меня всего, что я нажила, – всего моего имущества. Но, с другой стороны, оно должно быть достаточно весомым, чтобы моя ярость поутихла.

– Вы желаете, чтобы унижение это произошло в вашем доме? – спросил Мартинес, успевший к тому времени осушить кувшин с вином. Он рад был бы выпить еще стакан-другой, но не осмеливался попросить об этом.

– Ты угадал, – хозяйка борделя взяла пустой кувшин и демонстративно отставила его в сторону. – В этом доме и в совершенно определенном месте. Следуй за мной!..

Мартинес шел за ней следом, сам себе напоминая послушную комнатную собачонку.

Он испытал восхищение при виде множества изящных предметов и вещиц, которыми были увешаны стены и обставлены комнаты этого дома. Эльвира была из тех шлюх, что обладали художественным вкусом. В конце концов они оказались в не слишком большой по размерам комнате. Хозяйка борделя остановилась перед разделявшим комнату на две части черным пологом.

– Это здесь, – сказала Эльвира. – Смотри внимательно! – она потянула за одну из толстых грушевидных кистей, и полог разошелся.

– Клянусь грудями Афродиты! – вырвалось у Мартинеса.

Такого ложа ему не приходилось видеть никогда прежде. Оно было огромным, и на нем валялось множество пестрых подушек и подушечек. Черные пологи обрамляли ложе, скрывая его от непрошеных взглядов. «До чего же это заманчиво!» – подумал Мартинес и сразу представил себя самого, возлежащего на этом ложе с Эльвирой. Его глаз сразу заприметил слева от ложа золотой поднос, на котором стояли два хрустальных бокала, а рядом графин, который, как он сразу заметил, был доверху полон. А еще на тарелке лежал жареный кролик, а в плетеной коробке – хлеб, ветчина, буженина и овечий сыр. Тут же стояла ваза с засахаренными фруктами.

– Не пялься ты так!

– Слушаюсь, хозяйка! – послушно откликнулся Мартинес.

– Есть у меня один поклонник, который по определенным причинам всегда навещает меня в послеобеденное время. Он появится здесь примерно через час. Я подарю ему небесные радости. А ты, одетый во все черное, позаботишься о еще одном незабываемом для него событии.

– Что мне придется делать? – нетерпеливо спросил Мартинес.

– Не то, о чем ты, наверное, подумал. Слушай меня внимательно.

И она посвятила его в свой план.

Мартинес стоял за пологом и подглядывал в маленькую дырочку, проделанную в одной из складок. Он, если смотреть от двери, стоял справа от ложа, а дырка была примерно на уровне глаз.

Конечно, Эльвира велела ему просто находиться в комнате за пологом, а вовсе не подглядывать в то время, как она со своим гостем будет предаваться любовным утехам.

– Ты спрячешься там еще до его приезда! – объяснила она.

Ложе с пестрыми подушками слабо освещалось тремя свечками в канделябре. Эльвира сидела к нему лицом, распуская волосы. Она успела раздеться донага. Мартинес с трудом удержался, чтобы не присвистнуть в знак полного восторга. У хозяйки борделя было гибкое тело восемнадцатилетней девушки. Груди не обвисли и не были разной величины, как отметил Хуан, считавший себя знатоком женской красоты. Безукоризненная стать! Что за женщина! Его сексуальный аппетит разгорелся, и от волнения он чуть не сорвал полог. Пришлось даже отступить на полшага.

Волосы хозяйки борделя водопадом упали с плеч и до половины скрыли ее грудь. Она откинулась удобства ради на спину, открыв взору Мартинеса свои бедра. Он увидел блестящий черный треугольник коротких вьющихся волос, разделенный розовой складкой. «Мерзкое ты насекомое! – молча ругнулся он. – Ты запретила мне подглядывать, ничуть не сомневаясь, что я не подчинюсь! А теперь возбуждаешь меня, как олениха оленя во время течки, точно зная, что я и с места не сдвинусь!»

Эльвира легла на подушки. Мартинес скрипел зубами от вожделения.

Тут постучали.

К удивлению Мартинеса, Эльвира не ответила. Вместо этого подложила под ягодицы подушку, отчего ее лоно стало выглядеть еще соблазнительнее. Мартинесу пришлось сделать над собой усилие, чтобы не бросится к ней, позабыв обо всем на свете...

Снова постучали. Ритмично, с паузами. Наверное, это был их условный знак.

– Тук-тук... тук... тук-тук... тук.

Но Эльвира молчала.

«Хочет помариновать этого красавца! – подумал Мартинес. – Как и меня, только по-другому!»

– Тук-тук... тук... тук-тук... тук, – послышалось вновь, на этот раз настойчиво, требовательно. И Эльвира снизошла до ответа.

– Входи же?!

Шаги все ближе, и вот порог переступил... Его преосвященство Игнасио?!

Мартинесу потребовалось некоторое время, чтобы переварить то, что он увидел своим единственным глазом.

– Что-то ты поздно, – промурлыкала Эльвира и потянулась.

– Было много дел. И вообще, не обязательно всем и каждому видеть, что я захожу в твой дом, – голос его преосвященства звучал уверенно, по-хозяйски. Он скользнул взглядом по телу Эльвиры, и в его глазах зажглось вожделение. Сняв свой золотой крест, он с невозмутимым видом швырнул его на пол.

– Ты самая красивая шлюха в христианском мире!

– Я знаю, – в ее голосе звучали сонливые нотки. – Ты это каждый раз говоришь. Разоблачайся.

Его преосвященство Игнасио нагнулся, взялся обеими руками за подол своей неприметной сутаны и одним рывком снял ее через голову. Мартинес увидел, что под сутаной на нем ничего не было. Игнасио сделал шаг вперед и собирался, было, уже опуститься на ложе, но Эльвира удержала его.

– Подожди, мой милый! Сегодня мне хочется рассмотреть тебя всего-всего. Сверху донизу. А то я только твое потное лицо и вижу, да еще подрагивающие ягодицы. Побудь так!

– Зачем это? – проворчал Игнасио. – Мы здесь не на рынке, где торгуют рабами...

– Какой ты статный, – медленно проговорила она, – какая у тебя широкая кость, какие мускулы, ты не такой изнеженный, как большинство моих ухажеров, – она неожиданно перегнулась к нему и одобрительно похлопала его ладонью по левому бедру.

«Она разговаривает с ним, как с верховой лошадью, – подумал Мартинес. – Впрочем, это сравнение уместно. Крупом и статью природа его не обделила!» Мартинес, не без оснований гордившийся своими мужскими достоинствами, все же почувствовал что-то похожее на зависть.

– Возьми меня! – голосом повелительницы проговорила Эльвира.

– О, Господи, ты видел, как я противился этому! – воскликнул Игнасио и бросился пылко целовать ее тело. – Но плотская страсть опять оказалась сильнее меня! – Он тискал ее грудь. – Как часто взывал я к Всевышнему, чтобы он придал мне силы, дабы я мог противостоять искушению!

– Возьми меня! – снова проговорила она.

– Я слаб, я слаб, я слаб – несмотря на все мои молитвы!

– Возьми же меня, наконец! – она потянула его на себя.

– Всевышний... – прошептал он.

Но вот тела их сплелись, и он овладел ею.

– О Боже, прости меня! – воскликнул он, а потом каждое движение у него сопровождалось глубоким придыханием: – О, Бо-же-про-сти-ме-ня! О Бо-же-про-сти-ме-ня, о Бо-же-про-сти-ме-ня! О Бо-же...

Его преосвященство Игнасио испустил душераздирающий вопль и задрожал всем телом в момент семяизвержения. А потом сполз с Эльвиры и стал жадно хватать ртом воздух, будто выброшенная на сушу рыба. Мартинес, стоявший за пологом, тоже часто-часто дышал. Он видел, как Эльвира освободилась из объятий Игнасио и отодвинулась от него.

– На сегодня довольно, – сказала она.

Игнасио понемногу приходил в себя. Глаза его посоловели:

– Поиграй со мной, – потребовал он – Тогда я прочту тебе еще одну проповедь!

– Нет, – заупрямилась она. – Я что-то устала.

Она сначала приподнялась на ложе, а потом отползла на самый его конец, где надела на себя шелковую рубашку, – такого дорогого белья Мартинес прежде и не видел.

– Лучше подкрепись, – она указала на лакомые угощения на подносе. – Поедим, выпьем вина. И не забудь, как в прошлый раз, со мной расплатиться.

– Мне платить тебе? – Игнасио сделал вид, будто задумался над ее словами. А потом пренебрежительно улыбнулся. До сих пор он был как бы во власти шлюхи, ее чар. Но теперь, когда он получил, что хотел, – она в его власти!

– Считай за счастье, что ты даром оказала церкви важную услугу.

– Заплати мне. Прямо сейчас!

– Скорее верблюд проскользнет через игольное ушко...

Эльвира, только что стоявшая перед подносом с угощением, сделала несколько шагов в сторону того места, где за пологом стоял Мартинес. Игнасио, наблюдавший за ней, повернул голову, так что теперь Мартинес видел только его профиль.

– Выходит, ты оказываешься оплатить мои услуги? – холодно спросила она.

– Ты мне тоже кое в чем отказала. Я не получил и половины того, за что стоило заплатить, – его преосвященство продолжал улыбаться с видом победителя.

Эльвира смерила его долгим холодным взглядом и подчеркнуто медленно произнесла:

– Тогда прочь отсюда, и чтобы я никогда тебя здесь не видела, церковный ты ДЬЯВОЛ!

ДЬЯВОЛ! Этого условного слова Мартинес только и ждал. Он едва не пропустил его мимо ушей, до того его увлекла сама перепалка. Он набрал полную грудь воздуха, вытянул губы и изо всех сил плюнул в дырку в пологе. Пролетев по крутой траектории через всю комнату, плевок шмякнул Игнасио прямо в левый глаз. Лицо церковного сановника окаменело. Эльвира истерично расхохоталась.

– Вот тебе святая вода, дьявол! Вижу, не нравится тебе? А теперь исчезни, пока я не велела вышвырнуть тебя вон!

– Это богохульство! Ты об этом еще пожалеешь! – прошипел Игнасио и посмотрел в ту сторону, откуда в него плюнули. – Кто это сделал? – он сделал вид, будто сейчас вот возьмет и заглянет за полог.

– Не смей, если дорожишь своей жизнью! – холодно предостерегла его Эльвира. – У меня с недавних пор появились друзья не менее влиятельные, чем твои. А может быть, они и поважнее твоих будут. И один из них стоит за пологом!

Игнасио испуганно остановился. На лице его сейчас ярость сменилась растерянностью и недоумением. Натянув на себя поскорее сутану, он привел себя в порядок. Уходя, инквизитор бросил Эльвире через плечо:

– Трижды проклинаю тебя и умоляю Господа нашего, чтобы он отправил тебя в ад!

– Крест не забудь, святой ты наш! – напомнила Эльвира.

Следующим отказавшимся платить поклонником оказался богатый суконщик. Он появился на другой вечер «в очередной раз выразить свое уважение моей приятельнице Эльвире», как он выразился. И на этот раз Мартинес не выполнил от точки до точки полученный от Эльвиры приказ. Сквозь дырку в пологе он увидел низкорослого, толстого, в пух и прах разодетого господина, который первым делом положил на ложе розгу.

– Вижу, ты опять пришел со своей игрушкой, – сказала Эльвира, которая, как и накануне, потягивалась в свете свечей, раздевшись на своем ложе.

– О, Эльвира, великолепная моя! Я только пощекочу и пощиплю тебя слегка! Тебе лучше всех известно, до чего пресен обычный акт любви. Нет, мы его приперчим, мы друг друга чуть-чуть разогреем, подстегнем, воспламеним, пока удержу нам не будет, и мы подарим себя друг другу!

Он умолк и начал суетливо расстегивать пуговицы на своем камзоле.

– Прошу, помоги мне раздеться!

Эльвира, уже совершенно обнаженная, поднялась с ложа, чтобы прийти на помощь тучному поклоннику. С помощью ее ловких рук суконщик разоблачился очень быстро. На пол полетели пышное жабо, золотая цепочка, на которой был аметист величиной с куриное яйцо, атласный камзол, рубашка из брюссельских кружев, широкий пояс с кожаным кошельком, отороченные кружевами стеганые панталоны из тяжелой парчи с разрезами, узкие шелковые чулки и, наконец, пара красивых кожаных сапог от лучшего мастера. «Так чистят луковицу!» – ухмыльнулся Мартинес.

– Наконец-то, любимая! – восторженно воскликнул суконщик. – Наконец-то я стою перед тобой таким, каким меня создал Господь! – он стал одной ногой на ложе и взял розгу. Мартинес обратил внимание на то, что не только его грудь и плечи, но и вся спина и похожий на барабан живот густо поросли волосами.

– Я сильно сомневаюсь, мой дорогой Фадрике, – сухо возразила ему Эльвира, – чтобы Бог сотворил тебя таким, каков ты сейчас. Ладно, давай начнем...

«Выходит, эту жирную жабу зовут Фадрике», – запомнил Мартинес.

– Ода, красавица моя! – воскликнул суконщик. – Я жду не дождусь твоих ласк! – он вскарабкался на ложе, разлегся на нем во весь свой рост и одновременно протянул Эльвире розги. Это были крепкие стебли камыша, собранные на одном конце красивым серебряным кольцом.

– Начинай же! – взмолился он.

Эльвира размахнулась, но не очень сильно ударила его розгами между лопаток.

– Вот так, хорошо. Но посильнее!

Эльвира постаралась выполнить его желание, розга так и свистела в воздухе, удары хлестали по телу так, что после каждого удара плоть суконщика словно глухо постанывала.

– Не переставай! – проквакал Фадрике. – Ради Пресвятой Матери Господней, не переставай, продолжай сколько есть сил!

«У тебя, похоже, времени куда больше, чем у его преосвященства!» – подумал Мартинес, ухмыляясь за пологом. Эльвира объяснила ему, что Игнасио всегда наносит свои визиты сразу после обеда, чтобы вовремя поспеть к вечерней мессе.

Эльвира продолжала настегивать Фадрике. Мартинес видел, что кожа, поросшая волосами, сделалась темно-багрового цвета.

– Теперь довольно, – сказала она, откладывая розги в сторону.

– Пожалуйста, еще! Я уже почти расслабился! Ну, еще хоть немного!

– Будь по-твоему, – и она опять стала похлестывать его по спине. Но вот наконец, маленький толстяк испустил радостный вопль:

– Во-от тта-а-а-кк! – завопил он и заелозил на ложе, опрокинувшись навзничь. И все кругами, как юла.

– У меня времени в обрез, мой маленький бычок! После тебя придет еще один мой ухажер. Я живу на широкую ногу, как тебе известно, а это стоит больших денег. Ты в последнее время что-то мою кассу пополнять перестал, хотя к услугам моим прибегал неоднократно. Ты задолжал мне три золотых дублона.

– Три золотых дублона?! За что?! – Фадрике мгновенно вышел из роли готового на все ради получения удовольствий поклонника, став тем, кем он всегда и был, – прижимистым торгашом. – Много ли я видел от тебя радостей? Если хорошенько подумать, ты только и делала, что мучила меня, заставляя каждую мелочь вымаливать. Ты даже упомянула что-то о том, что собираешься выдоить меня, как корову! Я-то понял это совсем иначе, а ты вот о чем!.. И за это три золотых дублона? Не может быть и речи!

– Я настаиваю на этом.

– Тьфу, – Фадрике презрительно махнул рукой. – Я деловой человек, а времена сейчас трудные. Не думаешь же ты в самом деле, что я ношу при себе такие деньги.

Эльвира стояла у ложа перед кучей пестрых вещей, которые сбросил с себя этот скупердяй.

– Если ты отказываешься расплатиться со мной, я возьму себе то, что посчитаю нужным, – и потянула на себя золотую цепочку с крупным аметистом.

– Ее я оставляю у себя. А ты давай одевайся и не заявляйся сюда, прежде чем вернешь, что должен.

– Не-ет! Этот камень – мой талисман! – толстяк с неожиданной для человека его сложения прытью пополз к краю ложа.

– А теперь он будет у меня, – Эльвира нагнулась и задула свечи. Сразу стало так темно, что собственной ладони не увидишь, если руку вытянешь. Фадрике не на шутку испугался и не произносил ни звука.

Мартинес, для которого погасший свет был сигналом к действию, стоял на том же месте, что и вчера. Он точно представлял себе, где находится толстяк. Хуан рывком раздвинул полог и в один прыжок оказался у ложа – как раз там, где стоял, словно окаменев, суконщик. Мартинес схватил обеими руками его маленькую круглую голову, опустился на колени и потянул торговца за волосы на себя, пока не, зажал его голову между своими ногами. Руками тот беспомощно сучил в воздухе. Мартинес изо всех сил сжал колени. Суконщик глухо взвыл. Он тщетно пытался освободиться из тисков. А Мартинес все никак не мог нащупать в темноте брошенные на ложе розги. Но вот они у него в руке, он размахнулся и стеганул что было мочи. Послышался пренеприятнейший чавкающий звук, как будто они погрузились в рыхлое тело. Суконщик глухо завыл. Он снова попытался оттолкнуть своего невидимого мучителя, но опять у него ничего не вышло. Фадрике завизжал теперь, словно его сажали на кол.

– Надеюсь, ты получаешь теперь большое удовольствие, – с издевкой проговорила Эльвира.

– Кто это тут? – визжал Фадрике. – Кто это лупит меня? – Он дергался изо всех сил, но Мартинес крепко сжимал его голову своими бедрами, как стальными тисками. – Прошу вас, пощадите!

– Но почему же? – холодно спросила хозяйка борделя. – Ты у меня двадцать раз испытаешь свое высшее наслаждение!

Мартинес опять хлестнул его изо всех сил.

– Раз! – отсчитывала Эльвира.

– Пожалуйста, отпустите меня! – глухо стонал Фадрике. А Мартинес снова стеганул его.

– Два! – считала Эльвира.

После двадцатого удара Мартинес слышал только слабые всхлипывания. Он отшвырнул розгу и пнул суконщика коленом. Между пальцами он почувствовал что-то клейкое. Кровь! Он отступил на несколько шагов в сторону и исчез за пологом. Эльвира тем временем снова зажгла свечи. Своим единственным глазом Мартинес увидел через дырку, что Фадрике лежит на спине, оставляя кровавые следы на простыне.

– Я думаю, что теперь ты получил полное удовольствие, мой маленький бычок. – У хозяйки борделя был очень довольный вид. – А теперь тебе пора идти.

Суконщик медленно отодвигался на край ложа. Эльвира успела тем временем набросить на себя халат. На груди у нее блестел аметист.

– Одеться тебе как-нибудь придется самому. А если тебе когда-то вздумается поприсутствовать еще на одной лекции о любви, не забывай, что за вход надо платить дублонами или золотыми эскудо.

Она повернулась к нему спиной и исчезла за пологом. Мартинес ретировался из спальни.

В последующие вечера нечто подобное происходило и с другими именитыми гражданами Досвальдеса: аптекарем, ювелиром, архитектором и еще кое с кем.

В конце недели к Эльвире наведался сам алькальд. Его, как и остальных перед ним, Эльвира ублажала без всякого внешнего пыла. Однако перед уходом он расплатился.

– Кто это был? – спросил Мартинес несколько погодя. – Что-то я его толком не разглядел.

– Алькальд, – ответила она.

– А он что, раньше тоже не платил?

– Да, – и она рассмеялась, обнажив свои крупные белые зубы. – По-моему, этой крепостью мы с тобой овладели!

Утром Эльвира передала через слугу, что будет ждать Мартинеса в гостиной.

Когда он вскоре появился, она сидела за столом с картами таро в руках. Что еще ей от него нужно? И почему она сидит за таким столом? Он знал, что в игорных столах, как правило, есть потайной ящик. В нем обычно хранят большие деньги. Он не сомневался, что и в данном случае это так. В прошедшие дни Мартинеса не раз и не два так подмывало проверить, как этот, к примеру, стол устроен. Может быть, сейчас представится возможность увидеть это воочию.

– Чем могу служить, госпожа? – спросил он.

– Больше ты ничего для меня сделать не можешь, Мартинес, – открыто и прямо, как привыкла разговаривать со всеми, кто стоял ниже ее, ответила Эльвира. – То, чего я добивалась, я добилась благодаря твоей помощи. Мои гости опять исправно платят, и дело мое процветает.

Она посмотрела на него с нескрываемой благодарностью, что его сильно удивило.

– Я из тех людей, кто хорошо платит за хорошую работу, а те услуги, что ты мне оказал, и впрямь на вес золота. Поэтому ты получишь от меня десять эскудо. – Она отложила игральные карты в сторону и вручила Мартинесу маленький кожаный мешочек. – Благодарю тебя.

– Э-т-то я б-благодарю вас, госпожа, – выдавил из себя Мартинес. Он совсем иначе представлял себе расставание с этим домом и его хозяйкой. – Вы считаете, что ни в каких других моих услугах не нуждаетесь?

– Да, Мартинес, я так считаю. С этого дня наши пути расходятся. Я терпеть не могу, когда мужчины подолгу задерживаются под крышей моего дома.

– Я рад, что пригодился вам, госпожа, – Мартинес взвешивал мешочек в руке, мучительно пытаясь найти повод, чтобы задержаться в этом доме подольше. Его взгляд упал на аметист, который и сегодня был на груди Эльвиры. У него появилась одна мысль:

– Прежде чем откланяться, позвольте мне задать вам вопрос, госпожа? – проговорил он с как можно более невинным видом.

– Конечно.

– Этот камень, что на вас, он, если я не ошибаюсь, принадлежал прежде Фадрике. Когда он отказался заплатить вам и вы поэтому отняли у него этот камень, он прогнусавил что-то вроде: «Нет, это мой счастливый камень». Вы, госпожа, поняли, что он этим хотел сказать?

– Да, – откинулась на спинку кресла Эльвира. – Я немного в драгоценностях разбираюсь, такая уж у меня профессия. И в том, что с ними связано...

– А что люди подразумевают, когда говорят о «счастливых камнях»? – продолжал допытываться Мартинес. Он смотрел сейчас не на поверхность стола, а на маленькие выдвинутые ящички, в которых лежали колоды игральных и гадальных карт и игральные кости. Он понимал, что потайной ящик просто так не выдвигается и с виду он на другие не похож.

– Есть драгоценные камни, которые соответствуют разным знакам зодиака, – объяснила Эльвира.

– Знаки зодиака? – удивился Мартинес. С той стороны, где сидел он, в столе находился целый ряд плоских ящиков, на каждом из которых была прибита бронзовая планочка с отверстием для ключа и кольцом, чтобы можно было потянуть ящик на себя. То, что с его стороны никакого потайного ящика нет, это ясно.

– Каждый человек рождается под каким-то знаком зодиака. Тот месяц, когда ты появился на свет, этот знак и определяет. Или, наоборот, ему соответствует. Кто, например, явился на белый свет в марте, родился под знаком Рыб. Драгоценный камень для Рыб – аметист. Все Рыбы имеют право считать аметист своим счастливым камнем. Точно так же, как горный хрусталь – камень Львов, а кроваво-красный карнеол – Скорпионов. Счастливым камням приписывают свойство оберегать жизнь тех, кто их носит.

– Выходит, Фадрике родился в марте? – спросил Мартинес. В двух боковых сторонах столика он не увидел ничего примечательного. Оставалось предположить, что перед потайным ящиком сидит сама Эльвира. Ну, конечно! Ведь это оттуда она достала мешочек с деньгами!

– Да, мне случайно известно, что Фадрике родился в марте. Но и я сама родилась под знаком Рыб, и мне этот камень тоже подходит. Может, он сослужит мне лучшую службу, чем Фадрике.

«Да, – подумал Мартинес, – вполне возможно. А может, и нет. Все зависит от того, будет ли у меня возможность добраться до потайного ящика».

– Донья Эльвира, донья Эльвира! – раздался в этот момент крик снаружи. – Вы меня слышите? Это я, зеленщик Альберто. Я доставил заказанный вами товар и сложил все на кухне. Но вашей поварихи нет, и со мной некому расплатиться. Донья Эльвира, вы меня слышите?

– Да, конечно! – проворчала Эльвира, поднимаясь. – У поварихи сегодня выходной, все служанки собрались к кому-то на свадьбу. А мои девицы спят, конечно. Единственный человек, который всегда на месте, – это я! – Она подошла к окну и выглянула. – Не беспокойся, Альберто, я сейчас спущусь, и ты получишь свои деньги.

– Благодарю, донья Эльвира!

– Подожди меня, Мартинес, я сейчас вернусь. Есть еще одна вещь, которую я хотела бы тебе сказать.

– С удовольствием подожду, хозяйка, – Мартинес был сам не свой от счастья. Только Эльвира вышла, он обошел вокруг стола и внимательнейшим образом осмотрел столик с противоположной стороны. «Потайной ящик – размышлял он, – сразу не заметишь, он должен находиться именно там, где на дереве нет никаких надрезов, щелей и зазоров». Он внимательнейшим образом разглядывал каждое пятнышко на дереве.

– Вот! – вдруг вырвалось у него.

Он обнаружил два тончайших древесных шва толщиной с паутинку. Вот там, наверное, прячется потайной ящик. Он нажимал пальцами вдоль и поперек этих паутинок, пытался, прижав пальцы к дереву, тихонько потянуть планку на себя. Вдруг послышался очень тихий, царапающий слух звук, и часть деревянной окантовки отползла в сторону. В небольшом ящике Мартинес увидел вышитый матерчатый кошель, туго-туго набитый. Он достал его и взвесил на ладони. Глаз его засверкал: в кошеле монеты – их там несколько десятков. Какое будущее открывается перед ним! Он быстро задвинул ящик на место и прикрыл его планкой, вернув ее на место тем же движением, что и сдвинул.

А теперь пора убираться отсюда, да поскорее!

Мартинес, крепко прижимая кошелек к груди, быстрыми шагами пересек внутренний дворик перед зданием в мавританском стиле. Вот и ворота. Он оглянулся, но никто его не преследовал. Он осторожно толкнул от себя ворота – и нос к носу столкнулся с Эльвирой.

Хозяйка борделя недовольно наморщила лоб.

– Я ведь сказала, что хочу обсудить с тобой одну важную вещь. Почему это ты взял и ушел?

– Важную вещь? – Мартинес притворился, будто совсем забыл об этом. – Я думал, мы уже попрощались? – он сделал шаг навстречу Эльвире и выжал из себя улыбку. – Тут какое-то недоразумение, госпожа! Если у вас что-то наболело, скажите мне прямо здесь!

– А почему бы и нет. Значит, слушай: я хочу, чтобы никто-никто не узнал, чем ты занимался и что ты видел в моем доме. Ни сегодня, ни когда-нибудь еще, да продлит Господь дни наши! Никогда!

– Можете положиться на меня, госпожа, – Мартинес опустил глаза. – Клянусь Пресвятой Матерью Божьей!

– Хорошо, – на лице Эльвиры появилась хитрая улыбка. – На тот случай, если память тебе изменит: наш город все равно, что большая деревня. Здесь новости распространяются со скоростью огня в степи. И если некоторым господам станет известно, кто был тот незнакомец, что издевался над ними в моей спальне, я за жизнь этого незнакомца и гроша ломаного не дам. Это понятно?

– Еще бы, госпожа! – Мартинес и в самом деле испугался не на шутку. С этой стороны он свои поступки пока не рассматривал. Но, если он будет держать язык за зубами, ничего особенного и не произойдет. Тем более, что слуги и служанки Эльвиры и понятия не имели о том, что он прятался за пологом в спальне хозяйки борделя, когда та принимала своих «гостей». Оставалась еще сама Эльвира. Проговорится ли она, чтобы насолить ему? Вряд ли. Если только в ближайшие часы не хватится пропавшего из потайного ящика кошеля... Надо бы смыться, да поскорее...

– Лучше всего будет, если ты исчезнешь из Досвальдеса еще сегодня! – сказала Эльвира.

– В этом можете на меня положиться, хозяйка, – ухмыльнулся Мартинес.

На узком мостике, переброшенном через Пахо со стороны заднего двора здания борделя, во второй половине дня было много пешеходов. Жители восточного предместья проходили по нему, огибали живописный сад перед домом Эльвиры, наслаждаясь при этом видом редких растений и пышных цветов, и направлялись к шестичасовой вечерней проповеди.

Мартинес, у которого не шел из головы разговор с Эльвирой, тоже прошел по этому мосту, но в противоположном направлении. Ему хотелось побыстрее покинуть город, не появляясь при этом на его главной площади. На другой стороне реки, по правую сторону от моста, находилась таверна «Три угла», но сейчас у него не было желания напиться. Почва в Досвальдесе начинала гореть у него под ногами, это он ощущал всем своим естеством. Поэтому он свернул налево и ускорил шаги. Двое мальчишек бежали за ним следом и хихикали, а иногда что-то шептали друг другу на ухо, однако Мартинес был слишком занят своими мыслями, чтобы обратить на них внимание.

– Привет, сеньор, вот мы опять встретились с вами! – Услышал он вдруг.

Мартинес поднял глаза. Перед ним стоял долговязый паренек, у которого он в споре на точность плевка выиграл серебряную монету. Он стоял на том самом месте, где потерпел поражение. Это был угол каменной стены, справа за которым начинался небольшой переулок. Тому, кто поворачивал за угол, приходилось быть внимательным, чтобы не налететь на выходящего оттуда. Только сейчас Мартинес сообразил, что он знает обоих мальчишек, следовавших за ним по пятам. Они были тогда вместе с этим долговязым.

– Что тебе нужно? – грубо спросил Мартинес.

– Мы хотим предложить вам новое пари, сеньор. Правда, задача на этот раз такая трудная, что никто с ней не справится. Мои дружки вот считают, что у вас это получиться может, а я говорю, что и у вас это не получится никогда! – он смотрел на Мартинеса с вызовом.

– Чего вы хотите, о чем спор? – спросил Мартинес для ясности. Этот долговязый начал его раздражать.

Подросток показал ему ладонь, на которой лежало много серебряных монет. Черт его знает, как они ему достались. Мартинес поймал себя на том, что ему страсть как хочется заполучить эти монеты.

– И что я должен сделать?

– Попасть в старый котел с закрытыми глазами! – ответ последовал незамедлительно. – Но и это еще не все. Я подниму котел, так что плевок должен попасть в него сверху. Только тогда вы выиграете пари. Если вы считаете, что вы этого не сможете, так и скажите.

– Это я сделаю трижды подряд, если нужно будет! Ты только не хитри и во время плевка не относи котел в сторону.

– Нет, я этого не сделаю, клянусь! – уверил долговязый.

«Хм, а почему это мальчишки ничего не требуют от него на тот случай, если он проиграет?» – Внутренний голос подсказывал Мартинесу, что эти деньги ему ни к чему и что не стоит впутываться в эту историю. Но он не хотел терять лицо перед сорванцами. И, кроме того, был уверен, что в котел попадет.

– Давайте сюда вашу паршивую вишневую косточку.

– А вот в этом и вся сложность, – сказал долговязый. – В этот раз никакой косточки не будет, в котел должен попасть сам плевок. И каждая капелька слюны вообще!

Мартинес снова хмыкнул. Вот это действительно потруднее будет... Но терять ему нечего, так что можно и за дело приниматься. Он положил на землю свой узелок.

– Начнем.

– Хорошо, сеньор. Видите, я держу котел на уровне своих глаз. И стою здесь, прямо на углу улицы. Я с места не тронусь и котел не опущу, и в сторону не отставлю, обещаю.

– Ладно уж. Чем мне прикрыть глаза?

– Вот этим, сеньор, – меньший из двоих малышей полез за пазуху, достал что-то и протянул ему.

Это была маска черта. Она и впрямь внушала страх. Все «лицо» в шрамах и набухших шишках, над головой возвышались острые, как у козла, рога. Глазницы были заклеены, так что черт был еще и безглазым. Открыта была только дырка для дыхания – через нее Мартинес и должен был плюнуть.

– Я не удивлюсь, если вы передумаете, сеньор, – с невинным видом проговорил долговязый.

– И не подумаю! – Мартинес обрел былую уверенность в себе.

– Тем лучше, сеньор. Как только я крикну «сейчас!», вы сразу и плюйте. Все понятно?

– Я не дурак, мне дважды повторять не надо! – Мартинес глубоко вдохнул воздух и послал плевок в путь... Шлеп! Он попал. Послышался оглушительный смех. Это хохотал долговязый. А потом раздались такие звуки... как будто кто-то быстро убегал. Мартинес сорвал с себя маску.

Мальчишек и след простыл.

А там, где только что был долговязый подросток с котлом в руках, как громом пораженный, стоял мужчина. Он, скорее всего, только-только появился из-за угла. Мартинес догадался, что его «подловили». И заметил, что плевок попал-таки в цель: прямо в лоб мужчине, и теперь свисал на левый глаз и щеку. У Мартинеса даже дыхание перехватило: он узнал этого человека. Это был не кто иной, как сам инквизитор, которого он видел на Пласа д'Иглесиа во время сожжения еретиков.

Его преосвященство Игнасио вытер большим платком плевок с лица, не сводя взгляда с Мартинеса и что-то при этом обдумывая.

Наконец он понял! Лицо его исказилось от ярости и ненависти.

– За это ты сгниешь у меня в подземелье! – прошипел он.

ИНКВИЗИТОР ИГНАСИО

Скажите просто: «Да, я клянусь, что нечистый вселился в меня и овладел мною, и да поможет мне Бог!»

Магистр – это прозвище так и закрепилось за Рамиро Гарсия, став вторым именем, – легонько толкнул Витуса в бок:

– Слышишь? Ну, эти шаркающие шаги? Столь уважаемый нами смотритель тюремных камер снова являет нам свой лик.

Он снова прислушался.

– Только на этот раз он не один. Вот сейчас мы и узнаем, добровольно тот его сопровождает или по принуждению.

Ключ заскрежетал в дверном замке. Дверь открыли. Заключенные увидели перед собой человека с перекошенным от ужаса лицом. Он был почти одного роста с Нуну, только, конечно, не такой раскормленный. При хорошем к нему отношении лицо незнакомца можно было назвать даже приятным, не будь у него безжизненно застывшего глаза. Витус предположил, что когда-то ему этот глаз повредили в стычке. Яблоко мертвого глаза поражало своей отталкивающей белизной.

Незнакомец вдруг вздрогнул. Нуну дал ему порядочного тумака.

– Не спи стоя, – проворчал колосс. – Вот здесь, рядом с отхожим местом, для тебя подстелили солому, – он криво ухмыльнулся.

Новичок подозрительно оглядел указанное ему место.

– Не бойся, солома довольно чистая, – доброжелательно проговорил Магистр. – Совсем недавно там лежали два... э-э... приятеля. Когда их увели, потому что... ну, это к делу не относится... Значит, после того как их увели, мы разбросали солому по полу, чтобы она проветрилась. Но эти двое были очень чистоплотными...

– Жопочниками они были, вот что, – объяснил Нуну новому узнику. – Так что для тебя это самое подходящее место, – мерзко расхохотавшись, он собрался уходить.

– Тупая скотина! – проворчал одноглазый.

Все узники в камере и вздохнуть боялись.

Никто и никогда еще не осмеливался оскорбить Нуну. Магистр прошептал на ухо Витусу:

– За что бы этого парня ни посадили, в мужестве ему не откажешь.

– А ну, повтори!

Тот посмотрел Нуну прямо в глаза. Губы его скривились в презрительной улыбке. Подчеркнуто медленно он проговорил:

– Тупая скоти...

Но договорить до конца ему не удалось. С резкостью, которой от него никто не ожидал, Нуну ударил его локтем под дых. Тот отлетел в сторону и так сильно шмякнулся о стену камеры, что воздух со свистом вырвался из его легких. Одноглазый обмяк и шлепнулся на задницу – как раз между Витусом и Магистром.

– Повтори еще раз, – сказал Нуну.

Тот только головой покачал.

– Запомни раз и навсегда: с Нуну лучше не ссориться! – и колосс, хромая, вышел из камеры.

– Добро пожаловать в наш круг, – сказал Магистр, когда новый узник отдышался. Он, видать, калач тертый.

Ничего не ответив, тот застонал, но поднялся на ноги. Магистр, Витус и евреи молча наблюдали за тем, как новичок разглядывает узкие, забранные решетками окна, напоминающие крепостные бойницы, под которыми лежали Витус и Магистр. С тех пор как Аманда и Феликса увели из камеры, все ее узники сдвинулись по часовой стрелке, так что место рядом с нужником освободилось.

Незнакомец встал на цыпочки, чтобы выглянуть, но при всем своем завидном росте так ничего и не увидел. Он ощупал ладонями подоконник и раму с решеткой.

– Узкая, сволочь, в такую и кошка не проскользнет.

Одноглазый сделал шаг назад, наступив при этом на руку Магистру. Маленький ученый так и взвыл.

– Ой-ей-ей!

– Не притворяйся, – новый узник повернулся к Витусу. – Тебя заковали в цепи – выходит, ты особенно опасный преступник?

– Я и сам не знаю, почему меня таким считают, – сдержано проговорил Витус. Он не испытывал ни малейшего желания вступать в продолжительный разговор с новым сокамерником. Впрочем тот, скорее всего, отнюдь не был заинтересован в продолжении беседы, потому что, не дождавшись ответа, сразу направился к отхожему месту.

– Толчок у вас куда ни шло, – оценивающе проговорил он. – Вы, видать, редко ходите мимо.

Когда ответа не последовало, начал тщательно простукивать стену возле своего места.

– Ничего, – пробормотал он некоторое время спустя. – Посмотрим-ка, как насчет двери. – И несколько раз крепко ударил по ней кулаком. – М-да... Крепкие дубовые доски на железной решетке, – подвел он итог. – Такую не выломаешь.

Наконец одноглазый обратился к тому месту в камере, где еще недавно лежали Феликс с Амандом и куда теперь перебрались евреи. Он внимательнейшим образом простучал и эту стену.

– Оп-ля! – воскликнул он вдруг. – Здесь один камень сидит непрочно! – Новичок высоко поднял камень Магистра, который вытащил из стены так ловко, будто только этим каждый день и занимался.

– Это мой камень с датами! – воскликнул Магистр.

– Как это – твой камень?

Маленький ученый объяснил историю с этим камнем. Потом он поднялся и подошел к новому узнику.

– Думаю, нам самое время познакомиться: этих вот людей зовут Хабакук, Давид и Соломон. Они, будучи евреями, собирались заняться на Иберийском полуострове торговлей – вот поэтому и попали сюда.

Братья кивнули новому узнику.

– Вон там, под окном, – продолжал Магистр, – лежит мой друг Витус. Он прежде обучался в монастырской школе. Почему его бросили в это подземелье, нам неизвестно. Мое имя Рамиро Гарсия, но меня чаще зовут просто Магистр. Я ученый-юрист и не в ладах с церковью, – он изобразил нечто вроде поклона. – Могу я спросить, кто ты и что тебя, так сказать, привело сюда?

– Я Мартинес, – ответил тот, – а за что я попал сюда, какая тебе, на хрен, разница!

– Зачем же так грубо, друг мой? – Магистр озадаченно заморгал.

– Я тебе не друг! – огрызнулся Мартинес. – Я ничей не друг. И уж меньше всего – судейского кляузника! Заруби это себе на носу, если собираешься впредь иметь дело со мной.

Он сунул камень с датой в его нишу.

– И монастырских выкормышей у меня в друзьях не водилось. А о евреях я и говорить не желаю. Они нас всех уделывают, где только могут.

– Мы – честные торговцы, – возмутился Хабакук. – Мы никогда никому предпочтения не отдавали, для нас все покупатели были равны – хоть кого спроси! Господь нам свидетель!

– Вы, евреи, Христа убили, вы все! – для Мартинеса этот вопрос был решен раз и навсегда. Люди, с которыми ему предстояло находиться в одной камере, его разочаровали: с такими побега не совершишь. Тряпки и продажные торговые душонки! Рассчитывать он мог только на себя. Если кто и может помочь, то, пожалуй, один только этот жирный боров. Он знал, что все надсмотрщики до одного – взяточники. Одно плохо: у него нет при себе ничего! Мартинес заскрипел зубами, вспомнив, как у него отняли кинжал и кошель с монетами.

– Твое поведение не только неуместно, но и в высшей степени несправедливо, – услышал он слова Магистра. – Как ты можешь обвинять евреев, живущих в одно время с нами, в том, что якобы сделали много веков назад их предки! Вот я приведу тебе пример для сравнения: представь себе, что лет пятьдесят назад твой дед убил кого-то, а сегодня представитель закона запретит тебе заниматься своим делом – предположим, продавать древесину? Чтобы ты на это сказал?

У Мартинеса не было никакого желания спорить с Магистром. Но во взгляде маленького ученого светилась такая убежденность, что не ответить ему он не мог.

– Черт побери, я сказал бы, что у одного с другим нет ничего общего, судейская ты змея!

На губах Магистра появилась улыбка:

– А как насчет евреев? Положим, их предки убили Христа, но разве по этой причине Хабакук, Давид и Соломон должны быть лишены права вести торговлю? И почему им запрещают заниматься другими уважаемыми видами труда? Ты должен признать, что тут уж тем более одно с другим не вяжется.

«Евреи – ростовщики и лихоимцы! Они наживаются на нашей нужде», – скажешь ты. Но они берут вещи в залог и дают в долг под большие проценты, потому что им не позволяют заниматься другим ремеслом! Их просто толкают на этот путь! Ты бы лучше злился на тех, кто такие законы принимает и проводит в жизнь.

– Если еврей берет у меня шпагу в залог, почему он дает мне за нее сущие гроши? – Мартинесу вспомнилась его замечательный толедский клинок. – Именно в этом весь расчет ростовщиков: давать за ценные вещи пустяки! Они надеются, что их вовремя не выкупят и тогда они останутся с большим барышом.

– У кого из евреев ты заложил свою саблю?

– У здешнего ростовщика. В Досвальдесе этом самом, будь он проклят!

– Паршивые овцы встречаются повсюду, – попытался урезонить его Магистр. – В каждой стране, среди людей любой национальности и любой профессии. Нельзя же всех стричь под одну гребенку!

– Плевал я на это! – не успокаивался Мартинес. – Если эти трое такие уж честные и справедливые, как ты говоришь, пусть они позаботятся о том, чтобы мне потом этот клинок вернули.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Остров у южной оконечности Британии. До колониальной эпохи, когда границы страны значительно расширились, считался самой южной точкой владений английских монархов. Момент, когда Скилли оставался за кормой, британские моряки считали началом дальнего плавания. – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

«Громовержец».

Вернуться

3

«Наука любви».

Вернуться

4

Pueri oblati (лат.) – в монастырях подростки, разносившие во время богослужения просвиры и облатки.

Вернуться

5

Цистерианцы – члены католического монашеского ордена, основанного в 1098 году. Первый монастырь ордена находился во Франции около Дижона, в городке Цистерциуме. С XII века, после реорганизации ордена Бернаром Клервосским, они стали называться также бернардинцами. В XII веке орден имел в Европе около 700 монастырей, мужских и женских.

Вернуться

6

Campodios (лат.) – дословно: Божий дом.

Вернуться

7

«De morbis» (лат.) – «О болезнях».

Вернуться

8

Браге Тихо (1546-1601) – датский астроном, реформатор практической астрономии. На построенной им в 1576 году обсерватории «Ураниборг» свыше 20 лет определял с наивысшей для того времени точностью положение светил. Доказал, что кометы – небесные тела. Составил каталог звезд, таблицы рефракции и т.д. На основании его наблюдений Марса И. Кеплер вывел законы движения планет.

Вернуться

9

Дословно – «свободные искусства». В Древнем Риме так назывались вообще занятия наукой и искусством, не связанные с профессиональной деятельностью, то есть умственный труд, которым могли заниматься только свободнорожденные граждане. В Средние века и эпоху Возрождения в число «свободных искусств» входили грамматика, риторика, диалектика, арифметика, геометрия, астрономия и музыка.

Вернуться

10

Фалес (ок. 625 – ок. 547 года до н.э.) – древнегреческий философ, родоначальник античной философии. Основатель милетской школы. Возводил все многообразие явлений и вещей к единой первостихии – воде.

Вернуться

11

Мурсия – историческая область на юго-востоке Испании, у Средиземного моря. Территория – 26,2 тыс. кв. км. Население в разные времена – около 1 млн. чел. Состоит из провинций Мурсия и Альбасенте.

Вернуться

12

Доминиканцы – члены нищенствующего ордена, основанного в 1215 году монахом Домиником. В 1232 году папа передал доминиканцам функции инквизиции. После основания ордена иезуитов (XII век) влияние доминиканцев уменьшилось. Сейчас в ордене около 15 тысяч монахов и монахинь.

Вернуться