Мерил Сойер
Не целуйтесь с незнакомцем

Любить – значит сознавать возможность потери.

Г.-К. Честертон

Пролог

Мальта, 1941

Кому придет в голову пробиваться на военном самолете в зону боевых действий?

– Репортеру, – ответил на вопрос Пифани Кранделл старший радист, вместе с которым она ждала в кромешной тьме радиопереговоров противника. – Он выдал себя за офицера разведки.

Пифани поправила наушники, вслушиваясь в эфир, полный разнообразных шумов. Так и не обнаружив ничего, что могло бы ее заинтересовать, она, решив отвлечься, произнесла:

– Он, наверное, сумасшедший, этот репортер.

– Не больше, чем девчонка, проводящая жизнь в подземельях и занимающаяся шпионажем, – раздался откуда-то сбоку незнакомый мужской голос.

Пифани увидела на стене огромную тень в отблесках мерцающей свечи, которую пришедший принес с собой. Одно дуновение – и тень пропала. Во вновь наступившей темноте по явному шотландскому акценту обратившегося к ней человека Пифани догадалась, что это и есть тот самый репортер. Она с ним никогда не встречалась, но вся Мальта была полна разговоров о нем.

– Мне восемнадцать лет, какая же я девчонка?

– Вот как?

Его голос звучал как-то вызывающе. Ей очень хотелось разглядеть говорившего, но в подземном бункере по-прежнему царил мрак. Ради экономии горючего Пифани зажигала лампу, только когда записывала перехваченное сообщение. – Как вы сюда попали? Это особо засекреченный участок.

– Ему разрешили взять у вас интервью, Пифани, – объяснил радист. – Можете с ним поговорить. Я вам сообщу, если в эфире что-то появится.

Репортер подошел ближе и, нащупав в темноте скамейку, перенесенную сюда из церкви, уселся. Пифани сняла наушники, оставив их висеть на шее. Он сидел так близко, что становилось ясно – огромная тень на стене вовсе не преувеличивала размеры его весьма крупного тела.

– Йен Макшейн из «Дейли миррор», – представился он.

– Пифани Кранделл.

– Сколькими языками вы владеете? – Он обращался к ней скорее по-свойски, а не с той, свойственной всем журналистам, профессиональной интонацией, настораживающей собеседника.

– Итальянским, немецким, немного французским. – Она полагала, не надо объяснять, что на Мальте все говорят, помимо официального английского, на мальтийском – семитском языке, существующем только здесь. Не дождавшись ответа, она добавила: – По-немецки я говорю лучше всего, недаром училась в Швейцарии. Поэтому я здесь и оказалась.

– Вы все время проводите вот так, в темноте, дожидаясь, когда кто-нибудь выйдет в эфир?

– Да. Из-за блокады на острове нехватка горючего и, – у нее немедленно засосало под ложечкой, – еды. Но мы будем держаться, пока есть топливо для защищающей нас британской авиации.

– Понятно, – ответил он. Она очень сомневалась, способен ли он и впрямь понять, что значит жить под постоянной угрозой вторжения Муссолини и под носом у баз немецкого люфтваффе на Сицилии.

– Приступы клаустрофобии не возникают из-за длительного пребывания под землей?

– Нет. Я стараюсь не предаваться пустым размышлениям, развлекаюсь, пытаясь расшифровывать услышанное. Держу пари, сегодняшнее кодированное послание генерала Роммеля означает, что сюда направляется очередной конвой с припасами для его Африканского корпуса.

Йен Макшейн придвинулся еще ближе. Любопытно, сколько ему лет? Судя по басу и принимая во внимание, что он участвовал в войне в качестве репортера, а не военного, пожалуй, лет сорок.

– Нечего меня дурачить, – сказал он. – Мне известно, что мы выкрали немецкую кодирующую машину под названием «Энигма». В соседнем тоннеле стоит дешифровальный аппарат, щелкающий немецкие радиограммы с их якобы стопроцентно надежным кодом как орешки. Мы знаем о них все раньше самого германского Генерального штаба.

– Как вы об этом пронюхали? – всплеснула руками Пифани. Она готова была дать голову на отсечение, что девяносто процентов населения Мальты находится в неведении относительно этого сверхсекретного аппарата.

– У меня надежные источники и отменный нюх на новости.

Темнота наполнилась душераздирающим ревом пикирующих самолетов: очередной налет. Здесь, под землей, им ничего не угрожало, однако подразделение спецсвязи дислоцировалось слишком близко к Большой гавани – главной вражеской мишени. Всякий раз, когда немецкая авиация бомбила британские суда, стоящие в гавани, доставалось и радистам.

– Проклятие! – выругался Макшейн.

– Радары заранее предупреждают нас о налете, – сказала она. Островитяне не доверяли новому изобретению, но позже поняли, что именно ему обязаны жизнью.

Сначала пещера задрожала от воя самолетов первой волны – «Юнкерсов-88». Во второй волне шли тяжелы бомбардировщики, сбрасывавшие более мощный смертоносный груз. К их гулу прибавились залпы береговой зенитной артиллерии и бортовых орудий на судах порту.

Воспользовавшись кромешной темнотой, Иен покровительственно переместил руку со спинки церковной скамьи на плечо Пифани. Она хотела было отодвинуться, но его присутствие действовало на нее так успокаивающе. Стены бункера вибрировали, потолок осыпался, затхлый воздух подземелья наполнился пылью.

В следующее мгновение Пифани очутилась в объятиях репортера – удивительно могучих, учитывая его возраст, правда, определенный немного поспешно. В защите подобного рода не было никакой нужды: подразделение связи пережило без особых последствий уже полсотни прямых попаданий. Однако ее неодолимо влекло к этому, в сущности незнакомому, мужчине, чье лицо по-прежнему оставалось невидимым.

Когда разрывы бомб сменил перезвон церковных колоколов, означавший отбой воздушной тревоги, Йен и не подумал убрать руку, а Пифани решила оставить все, как есть. Он заговорил о блокаде, и беседа продлилась до самого конца смены. Наконец, хватаясь за вмонтированный в стену стальной поручень, они выбрались из катакомб, вырубленных много веков тому назад мальтийскими рыцарями в качестве жилища для рабов. Оказавшись на солнцепеке, Пифани, не разжимая век, нашарила сумочку. После десятичасового пребывания в подземелье ей требовались темные очки. Но и в них у нее еще несколько часов раскалывалась голова.

Йен быстро надел ей солнечные очки британского летчика.

– Значит, вот вы какая, Ас.

– Ас? – Она опасливо взглянула сквозь ресницы. На нее в упор смотрели восхитительные голубые глаза, обладателю которых ничего не стоило бы за час сбыть с рук несколько тысяч облигаций военного займа. На лице его сияла чарующая улыбка, отчего на щеке образовалась ямочка. Пифани, забыв про головную боль и резь в глазах, изумленно вглядывалась в нового знакомого. Йену Макшейну на самом деле было еще очень далеко до сорока лет. Она дала бы ему никак не больше двадцати пяти.

Она поблагодарила небо за то, что удосужилась причесаться перед сменой, хотя какое это имеет значение? С какой стати такому красавчику проявлять интерес к низкорослой девушке с волосами цвета дорожной пыли и с глазами неопределенного – то ли серого, то ли зеленого – оттенка.

– Ас. – Ямочка пустилась в путешествие по небритой щеке. – Так вас прозвали в Лондоне. От вас идут самые безупречные радиограммы в Англию и на базу в Александрии.

Пифани смутилась и отчего-то решила осмотреть свои туфли, не зная, чем объяснить подступившие слезы: то ли ярким солнечным светом, то ли гордостью из-за того, что ее оценили. Ас!

Йен взял ее за руку и повел мимо куч щебня, бывших когда-то домами. Вдали блестело на солнце Средиземное море, волны неторопливо накатывались на изрытый воронками пляж.

– Вы только взгляните! – Она указала на руины, оставшиеся от чудесной средневековой постройки. – На этот раз нацисты угодили в палаццо Феррериа.

– Жаль. – Йен стиснул зубы, а потом сказал: – Мне нравится Валлетта. Она напоминает мне город из легенды о короле Артуре. Того и гляди, по этой узкой улочке проскачет рыцарь в доспехах.

Пифани улыбнулась. Она не ожидала, что репортер видит Мальту теми же глазами, что она. Валлетта, столица Мальты, выросла на полуострове. Гордая крепость, окруженная средневековыми бастионами, высоко вознеслась над глубоководной гаванью. Британский королевский флот пользовался теперь причалами и слева, и справа, отчего море вокруг Валлетты имело вполне современный вид, однако сам город оставался верен древним традициям. Слишком узкие для проезда машин улочки, мощенные булыжником, разделялись постройками, обязанными своим появлением мальтийским рыцарям, обосновавшимся здесь в эпоху Крестовых походов. Ребенком Пифани играла здесь, мечтая, что вот-вот появится рыцарь в сверкающих доспехах верхом на белом коне и увезет ее в неведомую даль...

Пока они понуро оглядывали ущерб, причиненный городу очередным налетом, она заметила, что Йен прихрамывает, и решила, что этим объясняется его штатское положение.

– Как насчет совместного ужина? – спросил он.

Она расхохоталась.

– Куда бы мы пошли? Тут все на строгом учете, вплоть до последней хлебной крошки.

– Один английский военный летчик дал мне буханку свежего хлеба и круг колбасы.

– Энтони Бредфорд? – резко спросила она, не сумев скрыть неприязни. Энтони неоднократно приглашал ее с ним отужинать. У него каким-то образом всегда водились лишние неучтенные продукты.

– А что, у вас нелады с?..

– Нет. – Пифани меньше всего хотелось полоскать на людях грязное мальтийское белье. Война несет с собой всяческие нехватки, следом за которыми расцветает черный рынок. Она подозревала Энтони Бредфорда в том, что он, в отличие от однополчан-пилотов, делает денежки на стороне путем спекуляции.

Вечером Йен действительно явился с провизией в руины, именовавшиеся ее домом. Пифани и ее отец были, конечно, рады неожиданному пиру. Обычно по карточкам каждому полагалось по четверть буханки хлеба в день. Колбасы мальтийцы вообще не видели уже много месяцев.

Пифани подозревала, что тем ее встречи с Йеном Макшейном и завершатся. Но она ошиблась. На следующий день он вновь дожидался конца ее смены.

– Я подумал, – непринужденно сообщил он девушке, пытавшейся скрыть удивление за преувеличенным вниманием к защите глаз от яркого света, – что вы, возможно, согласитесь уделить мне какое-то время.

– Зачем? – без обиняков спросила она, ни секунды не сомневаясь, что он намерен выманить у нее не подлежащие разглашению сведения.

– Мне хотелось бы побольше узнать о мальтийских рыцарях. Это пригодится для статьи. Наверное, вы много знаете, во всяком случае, мне так показалось, – в его голосе звучала обескураживающая искренность.

– Во-первых, правильнее будет называть их – Рыцари Ордена святого Иоанна Иерусалимского. Они обосновались здесь, когда мусульмане вытеснили их со Святой Земли. – Она отвечала конспективно, не особенно задумываясь, многое оставляя за скобками – в частности, тот факт, что рыцари потерпели неудачу в попытках закрепиться в нескольких странах, прежде чем осесть на Мальте. Зачем пускаться в пространные объяснения, когда все это лишь для отвода глаз.

Йен взял ее за руку и повел вниз по улице. Он улыбался, и на щеке появилась та самая невообразимая ямочка.

– В каком году это произошло?

– В конце тринадцатого века, – ответила она, не желая быть подкупленной его улыбкой. Он мог расспросить о том же самом не один десяток других, куда более привлекательных женщин; раз он выбрал ее, то за этим наверняка что-то кроется.

– Что они делали во время Крестовых походов? – Судя по его тону, его действительно разбирало любопытство, но по этому ли поводу?

– Мальта служила базой рыцарям, пришедшим из Европы с целью отобрать Святую Землю у мусульман. У каждой европейской страны был здесь свой штаб.

– То есть у французов один, у англичан другой?

– Да. Рыцари принадлежали к самым состоятельным европейским родам, поэтому на Мальту рекой хлынули деньги. Красивейшие здания Валлетты были построены именно в тот период. Скажем... – Она осеклась, решив, что ему вряд ли будут интересны подробности.

– Продолжайте же! – Он определенно заинтересовался.

– Скажем, система улиц Валлетты была первой в своем роде. Это стало настоящей революцией в те времена, когда города росли просто сами по себе.

Они с трудом пробирались среди развалин, в которые превратились в результате бомбежек улицы города. Йен несколько раз обнимал ее за талию, чтобы помочь преодолеть особенно трудные участки. В такие моменты она заливалась краской, представляя, как замечательно все могло бы у них сложиться. Но она прекрасно понимала, что ей нечем привлечь столь красивого мужчину, однако все равно продолжала о нем грезить. Впрочем, сейчас она была уверена, что он просто эксплуатирует ее и, пустив в ход свое мужское обаяние, надеется выведать у нее секретную информацию. Это вызывало у Пифани едва сдерживаемый гнев. Но, твердо помня о традициях непререкаемой учтивости, она не спешила высказаться начистоту по поводу его тактики.

– Когда ваши предки поселились на Мальте? – спросил ее Йен.

– Сразу после того, как британцы отняли остров у Наполеона и он стал колонией. У нас, как у многих мальтийцев, есть родня в Англии. – Она умолкла, вспоминая младшую сестру и молясь о ее безопасности. – Моя сестра, Одри, живет в Кенте, у друзей. – Она не стала объяснять, что «друзья» – это семейство графа Лифорта, чтобы он не уличил ее в хвастовстве. Граф был одним из самых зажиточных и влиятельных людей Англии.

– По крайней мере, она не в Лондоне, – сказал Йен. – Нацисты бомбят его почти также интенсивно, как Мальту.

Пифани не хотелось думать о судьбе Одри в случае немецкого вторжения на Альбион. Она была на десять лет старше Одри, однако сестры были очень близки. Когда Пифани училась в школе, они писали друг дружке письма чуть ли не по три раза на неделе, но потом война сделала столь интенсивную переписку невозможной. Теперь корреспонденция шла на Мальту по несколько месяцев.

– Не тревожьтесь за нее, – сказал Йен, снова обнимая Пифани. Казалось, он не упускает ни одного предлога, лишь бы до нее дотронуться.

Она отпрянула.

– Пусть мне всего восемнадцать лет, но я серьезно отношусь к своей работе и никогда не разглашаю закрытую информацию.

Черные брови Йена взлетели на лоб.

– У меня и в мыслях не было, что вы станете что-то разглашать!

В искренности его тона и выражения лица не приходилось сомневаться. Либо он был законченным лгуном, либо действительно не охотился за секретами.

– Давайте заключим соглашение: вы не спрашиваете меня о моих источниках и о том, что я напишу в статье, а я не буду выведывать у вас ничего конфиденциального. Ну как, идет?

Пифани кивнула и промямлила:

– Но в таком случае чего же вам от меня надо?

От улыбки на его лице опять появилась та самая невозможная ямочка. Он обнял ее и привлек к себе.

– Мне нужны вы. Вы сами, Ас.

Прежде чем она успела отстраниться, их губы встретились. Его поцелуй был нежен, теплые ладони властно скользили по ее телу, все сильнее сжимая объятия. Пифани приходилось целоваться со сверстниками, ноте мимолетные поцелуи были не в счет. Сейчас она чувствовала, что имеет дело с опытным мужчиной. Она тоже обняла его, больше не питая сомнений насчет его мотивов.

* * *

К июню, когда Гитлер вторгся в Россию, Пифани уже была окончательно и бесповоротно влюблена в голубые глаза Йена Макшейна и в его улыбку с ямочкой на щеке. Он был до неприличия красив, однако, казалось, вовсе не замечал, с каким вожделением смотрят на него все до одной женщины на острове. Они, несомненно, недоумевали, зачем ему понадобилась невзрачная любительница книг по имени Пифани Кранделл.

«Репортажи с Мальты», еженедельно транслировавшиеся мальтийским радио в Лондон, превратили его из репортера, каких много, в видного военного корреспондента. Ни одному журналисту, кроме него, не удалось добраться до осажденного острова. Успеху сопутствовала слава, но Йен как будто не обращал на это внимания.

Когда Пифани бывала свободна от дежурства, они проводили время вместе. Совершенно естественным образом их поцелуи и пылкие объятия однажды завершились в постели. Судя по поведению Йена, Пифани была ему далеко не безразлична, но она никак не могла дождаться от него трех заветных слов.

Как-то вечером они сидели вдвоем на каменном бастионе Валлетты. Они часто приходили сюда, к высоким стенам, воздвигнутым рыцарями в эпоху Крестовых походов. Иногда они устраивались со стороны Большой гавани и наблюдали за поспешным ремонтом кораблей в промежутках между налетами. Однако в этот вечер они предпочли северную сторону, откуда был хорошо виден остров Манол. До войны на этом островке размещался шикарный яхт-клуб, где и у отца Пифани была яхта. Теперь это место использовалось под базу подводных лодок. Впрочем, при свете полной луны – излюбленный момент для бомбометания – волны искрились серебром, и красота окрестностей заставляла забыть о войне.

– Йен... – тихо произнесла она. В ответ он улыбнулся своей неторопливой улыбкой, которую она обожала. Она не удержалась и поцеловала ямочку у него на щеке. – Я люблю тебя.

Ямочка исчезла.

– Не надо. – Это прозвучало слишком резко и неожиданно.

У Пифани пересохло в горле. Как она могла так сглупить? Разумеется, он ее совсем не любит. Она для него всего лишь временное развлечение. Пифани спрыгнула на землю и что было сил побежала по булыжной улице. После войны Йен возвратится в Англию знаменитостью. К его услугам будет легион пленительных женщин.

– Пифани! – До ее слуха донеслись его тяжелые шаги по булыжнику. Она не собиралась останавливаться, но он поймал ее, схватил за плечи, развернул.

– Я тоже люблю тебя. – Он заглянул ей в глаза и покачал головой. – Только из этого ничего не выйдет.

Слово «люблю» позволило ей облегченно перевести дух.

– Почему ничего не выйдет? Мы любим друг друга, что же еще нужно?

– Неужели ты полагаешь, что сэр Найджел позволит тебе стать женой парня из эдинбургских трущоб, который не знает даже имени собственного отца?

Пифани знала, что отец не одобряет ее встреч с Йеном. Она напрасно доказывала, что идет война и надо жить сегодняшним днем – завтра может не наступить никогда.

– Думаешь, ты сможешь счастливо жить на зарплату журналиста?

– Конечно, потому что рядом будешь ты, – честно ответила она.

Йен взял ее за подбородок своей большой рукой.

– Совсем скоро тебе станет со мной скучно. Я ведь не знаю ни цитат из Китса, ни дат Крымской войны.

Пифани никогда не приходило в голову, что Йен стесняется прорех в своем образовании. Она посмотрела прямо в синие глаза, которые собиралась любить вечно.

– Иногда школа тумаков приносит куда больше пользы, чем оксфордское образование. Ты – самый умный человек из всех, кого я знала или могла надеяться узнать. Я хочу родить от тебя детей – двух девочек и трех мальчиков.

У него на щеке снова появилась ямочка, и лицо засияло от удовольствия.

– Ты уже все распланировала?

– А как же!

* * *

На протяжении всего лета они увлеченно строили планы на будущее, слишком занятые своей любовью, чтобы позволить голоду, берущему остров в тиски, омрачить их счастье. У Мальты, окруженной кольцом подводных мин и итальянским флотом, живущей постоянно в грохоте взрывов бомб, не было достаточного количества припасов, чтобы продержаться зиму. Стойкие мальтийцы мужественно переносили страдания, но теперь они пребывали в страхе за свой любимый остров, который вот-вот мог оказаться в руках нацистов, поскольку в самом большом дефиците было теперь горючее для британской авиации. Когда английские самолеты потеряют возможность защищать остров, нацисты высадят войска, и все будет кончено.

Потом прошел слух о приближающемся к Мальте английском конвое. Люди затаили дыхание. Неужели этому каравану судов повезет там, где другие пошли ко дну? В день, когда корабли должны были войти в порт, Йен встретил Пифани бодрой улыбкой и показал на небо.

– Кслокк! – вскричала она, переходя на радостях на родной мальтийский. Небо заволокли низкие облака, скорее типичные для осени, чем для мая. Зарождаясь в африканской пустыне как пыльный сирокко, ураган, пересекая море, насыщался влагой и над Мальтой превращался в пыльное марево, колышимое теплым ветром. Это и называли на острове «кслокк». Немцы не рискнут устроить налет при таких метеоусловиях, а итальянский флот, не имеющий радаров, не выйдет в море.

– Быстрее! – торопил ее Йен. – Все уже на пристани.

Пифани знала, что, даже если ей доведется дожить до ста лет, этого момента она не забудет никогда. Йен крепко обнимал ее в толпе, состоявшей, казалось, из всего населения острова. Сначала из тумана появился первый сторожевой корабль, разрисованный камуфляжной краской. Оркестры грянули «Правь, Британия!», толпа взорвалась ликующими возгласами, люди не стеснялись слез. Пифани поцеловала Йена, сама удивляясь, что в разгар военных невзгод обрела свою любовь.

Оторвавшись от губ Йена, Пифани поймала неприязненный взгляд Энтони Бредфорда, находившегося здесь же, в шеренге летчиков. Смутная догадка заставила ее спросить Йена:

– Ты случайно не пишешь статью о Тони Бредфорде?

– Нет, но, добравшись до Египта, непременно доложу о его занятиях начальству.

Пифани не стала уточнять содержание доклада. Она никогда не спрашивала Йена, о чем он пишет в статьях, так же как и он ее – о сверхсекретной информации, которой она располагала. Такая у них была договоренность. Однако она знала, что такой наблюдательный журналист, как Йен, не оставит без внимания многочисленные пропажи ценной утвари их мальтийских соборов, всегда совпадающих с ежедневными налетами.

В частности, исчез кубок Клеопатры, одно из главных сокровищ острова. Корабль, на котором святой Павел направлялся в Рим, где апостолу предстояло предстать перед судом императора, потерпел крушение у берегов Мальты. Спасших его островитян Павел обратил в христианство. Перед тем как проститься с новообращенными, он подарил им кубок, заказанный у местного серебряных дел мастера. Его назвали «кубком Клеопатры», ибо египетская царица слыла красивейшей женщиной всех времен и народов.

Йен отвел Пифани в сторону от столпотворения.

– Ты ведь знаешь, скатерть-самобранка сворачивается мгновенно.

Пифани кивнула. Конвой, именуемый на острове «скатертью-самобранкой», всегда торопился покинуть порт Валлетты. Как только рассеется марево, немцы немедленно нанесут по Большой гавани бомбовый удар. В открытом море у кораблей было больше шансов уцелеть.

Йен посмотрел на корабли, потом на Пифани. Его взгляд сделался печальным.

– Я уплываю вместе с ними.

Пифани с трудом подавила рыдание. Она всегда знала, что этот день рано или поздно наступит. Йен мечтал передавать репортажи с африканского театра боевых действий.

– Ты будешь меня ждать? – спросил он, словно сам не знал, каким будет ответ.

– Я буду ждать вечность, если потребуется.

– Помни наше заветное слово – «сокол».

Как она могла его забыть? Отныне слово «сокол», звучащее в любой радиограмме союзников, будет означать, что Йен находится на данном корабле или в данном подразделении. Так она всегда будет знать, где он.

– У меня есть кое-что для тебя. – С этими словами он надел серебряное кольцо на средний палец ее левой руки. Потом показал собственную руку, на пальце которой красовалось такое же кольцо.

Она поняла, что Йен искренне намерен вернуться к ней. Слезы, которые она до этой минуты изо всех сил сдерживала, задрожали у нее на ресницах. Она провела пальцем по широкой серебряной полоске с мальтийским крестом, символом отваги и верности. Он сжал руку Пифани, и его кольцо, более широкое и массивное, как и подобает мужскому кольцу, совсем скрыло изящный подарок на тонком пальце девушки. Она стиснула зубы. Если бы она открыла рот, то он услышал бы мольбу остаться.

– Это тоже тебе. – Он сунул ей в руку маленький дамский револьвер.

– Зачем?

Его взгляд был напряжен и серьезен, как никогда.

– Чтобы покончить с собой, когда не будет другого выхода.

– Нет! Я никогда не смогу.

Йен взял ее за хрупкие плечи.

– Давай будем до конца честными друг с другом. Благодаря «Энигме» союзники имеют доступ ко всем переговорам стран Оси. Мы знаем об их намерениях до того, как они что-либо предпримут. Но разве это хоть в чем-то помогло?

– Нет, – согласилась она. Она никогда никому не рассказывала о том, что знала: британцы заранее предупреждали Сталина о готовящемся гитлеровском вторжении. Однако это не предотвратило нацистского броска на Россию.

– Нацисты не могут позволить, чтобы самый стратегически значимый порт Средиземноморья оставался в руках Великобритании. Не думай, что люфтваффе не обращает внимания на радиомаяки, торчащие по всему острову. Им отлично известно, что здесь развернут главный пункт прослушивания.

– Ты прав: они обязательно попытаются захватить остров. Но о нас позаботилась матушка-природа, – Пифани имела в виду обрывистые берега, делающие причаливание даже небольших судов слишком опасным. Немногочисленные песчаные пляжи были защищены скалами. Как убедились на собственном опыте в Дюнкерке англичане, высадка с моря часто бывает чревата неудачей. – Вот если они сбросят парашютистов...

– Это вряд ли, – покачал головой Йен. – Вблизи порта нет ни одного плоского участка. Клочки обрабатываемой земли ощетинились каменными изгородями. Их десантники просто поломают себе ноги.

– Тогда чего беспокоиться?

– Вполне возможно, они войдут прямо в Большую гавань. Ты считаешь, что береговая охрана и британские военно-воздушные силы смогут долго отбиваться?

– Мы пережили Сулеймана! – гордо парировала она. Островитяне частенько подбадривали себя воспоминаниями о Сулеймане Великолепном, который в свое время послал против Мальты целый флот. Несмотря на огромную силу Оттоманской империи, переживавшей тогда период расцвета, христиане не пали духом и выстояли.

– Когда это было? – осведомился он насмешливым тоном.

– В одна тысяча пятьсот шестьдесят пятом году. – «Дела давно минувших дней», – подумала она, косясь на свое серебряное кольцо. – Зачем же тогда это кольцо, раз ты считаешь, что немцы так или иначе все равно окажутся здесь и мне придется наложить на себя руки?

Он прижал ее к себе.

– Я вернусь, и мы нарожаем пятерых детишек. Но с револьвером на всякий случай не расставайся. Если немцы высадятся, ты станешь самой лакомой их добычей. Не позволяй им тебя схватить. Не забывай, как они поступили с участниками французского Сопротивления.

– Револьвер будет постоянно при мне, – пообещала Пифани.

Они провели вместе последние несколько часов, потребовавшиеся для разгрузки судов. Они любили друг друга в пустом бомбоубежище и строили планы на будущее. Ей очень хотелось зачать прямо сейчас, на всякий случай, но его привычка пользоваться презервативом вынудила ее смириться с реальностью: детей придется заводить после войны. Если вооб1це придется.

– Помни, Ас, – сказал ей Йен на прощание, – я обязательно вернусь.

Она сидела на каменном бастионе и провожала взглядом корабль, уносивший Йена из ее жизни. Со смесью радости и горечи вспоминала она его объятия, смех, ямочку на щеке, улыбку. Его поцелуи. Как она сможет часами просиживать в темных катакомбах с мыслью, что он больше не ждет ее на поверхности? Она знача, что в ее силах было удержать его. Но до того, как он появился в ее жизни, любовь была ей неведома. Теперь она слишком любила Йена, чтобы препятствовать ему на путях судьбы, даже если в этой судьбе не было места для нее.

Часть I
ДОБРЫХ ПОДСТЕРЕГАЕТ СМЕРТЬ
50 лет спустя 1991 г.

1

1991 Токио. Япония. Полдень.

В городке Копыто Мула, штат Техас, мулов отродясь не водилось. И уж конечно, никому на этом продуваемом всеми ветрами перекрестке дорог никогда не пришло бы в голову ни с того ни с сего начать есть золото, в каком бы виде его ни подавали. Ник Дженсен пришел к выводу, что старожилы его городка когда-то обознались и приняли за мула неизвестно какую тварь. Хотя не исключено, что однажды темной ночью через поселение и впрямь проковылял мул, направляясь в еще более гиблые места – скажем, в Нью-Мексико. Но в чем Ник был готов поклясться – так это в том, что никто из его земляков никогда в жизни не ел золота и впредь не собирался. Тамошний люд слишком практичен и трудолюбив, чтобы есть то, что надлежит носить на себе и тратить. Тогда чем намерен заняться он, черт возьми? Начать есть золото! Ни больше ни меньше.

– Мистер Эйвери явится с минуты на минуту, – неуверенно сообщил Ник, поглядывая на свои часы «Сейко». Куда он запропастился? Скотт Эйвери не имел привычки опаздывать.

– Уверен, он скоро появится, – успокоительно отозвался Хито Танака.

Оба компаньона Танаки дружно кивнули в знак согласия. Три пары глаз пристально следили за руками шеф-повара, который колдовал над канапе суши с помощью собольей кисточки, опускаемой время от времени в золотую пыль. Потом шеф-повар посыпал свое изделие «куро гома» – черными семенами кунжута – и разместил сияющие золотом суши на красном лакированном подносе.

В тени наигрывали на традиционных сямисэн музыканты, прикасаясь к струнам особыми палочками. Место, где повар демонстрировал искусство приготовления суши, было освещено специальной потолочной подвеской. Светлым островком была и алебастровая стойка, табуреты перед которой были низковаты для длинноногого Ника. В полумраке остального пространства сновали бесшумные, как тени, гейши. Повар с глубоким поклоном подал свое творение четырем клиентам. Танака указал на Ника – почетного гостя, которому принадлежало право угощаться первым.

– Давайте подождем еще несколько минут, – предложил Ник, уповая на скорое появление Скотта.

Эйвери сумеет парой учтивых слов взять игру на себя, заставив партнеров из «Хонсю» забыть о Нике. Может быть, таким образом удастся избавиться от необходимости потреблять суши. Дело было не в его особой ненависти к этому блюду, а в том, что он категорически отказывался есть золото, подобно своим землякам из городка Копыто Мула.

«Доверься волне, не противься потоку», – одернул он себя. Что сказала бы сейчас Аманда Джейн? Высмеяла бы его за неуклюжесть. Ник представлял ее себе готовящей макароны с сыром, смеющейся и довольной жизнью. Жизнью с ним, разумеется.

Ник ослепил японцев спасительной техасской улыбкой. Лицо Танаки осталось по-прежнему невозмутимым, но Ник догадывался, что у него на уме. Японцы были чрезмерно пунктуальны и являлись на встречи загодя.

Когда Хито Танака, исполнительный вице-президент «Хонсю», крупнейшей в Японии компании по рекламе, приглашал Ника и Скотта на ленч, он не упомянул, что их будет ждать «золотая» кухня – последний, самый дорогостоящий писк японской кулинарии. Столь высокой чести обычно удостаивались высокопоставленные японцы, а вовсе не менеджеры среднего звена из американских компаний, подобных «Империал-Кола».

«Ушам своим не верю, чтоб мне пусто было! – Так отреагировал Скотт на приглашение Танаки. – Нам везет, что старик Нолан успел вернуться в Штаты. Теперь мы сами познакомимся с шишками из «Хонсю».

Ник сразу смекнул, что везение здесь ни при чем.

«Видимо, Танака в курсе, что Марка сейчас нет, недаром он его ни разу не упомянул».

«Ты прав, – согласился Скотт. – Похоже, Танака хочет разговаривать именно с нами. С чего бы это?»

Спустя два дня, сидя в баснословно дорогом суши-баре в районе Гинза, Ник по-прежнему ломал голову, зачем Танака пригласил их на ленч.

– С чем эти суши? – задал он вопрос, чтобы заполнить неловкую паузу. Опоздание Скотта наносило удар по престижу Танаки. Вышестоящие никогда не ждут нижестоящих – особенно в Японии.

– Тунцовая печень.

Только этого не хватало! Сырая рыбья печень, посыпанная золотом. В желудке Ника произошел двойной спазм. Выстрелив в Танаку очередной умиротворяющей улыбкой, Ник потянулся за саке. Однако радужная пленка на поверхности жидкости заставила его насторожиться.

Черт, и здесь золото! Даже не думай, велел он себе и поставил чашку. К саке он и без того относился с подозрением. Прожив несколько лет в Японии, он научился правильно произносить это слово – «сах-кей», но потреблять напиток избегал, памятуя, что название «саке» восходит к древним временам и означает «жевать во рту». Напиток появился на рисовых чеках, где крестьяне жевали рис и выплевывали его в общую бадью, где он бродил благодаря слюне. Лучше бы всего этого не знать. Снова спазм в желудке.

Лучшая саке – а именно ее и подавали сегодня – называлась «бижиншу» – «саке красавицы». Самураи пили только саке, образовавшуюся из риса, побывавшего во рту у девственниц. В наши дни столь экзотические способы, слава богу, не применяются, брожение достигается при помощи химии, чему Ник был весьма рад. Он сомневался, хватит ли в Японии девственниц, чтобы обеспечить должным количеством саке хотя бы этот традиционный ленч заправил «Хонсю». Однако, вопреки разуму, он не мог заставить себя заглянуть в «саказу-ки» – так именовалась чашка для саке, потому что в голове сразу появлялась неприятная картина: бадья со слюной, в которой бродит рис.

– Прощу прощения за опоздание! – выпалил запыхавшийся Скотт Эйвери. – У меня умер... близкий родственник.

Ник недурно умел распознавать беспардонную ложь, однако представители «Хонсю», видимо, не владели этим искусством. Они склонили головы и принесли свои соболезнования; опоздание Скотта было, разумеется, немедленно прощено. Ник отдал должное догадливости Скотта: извинением ему действительно могла служить только смерть близкого человека – лишь в этом случае не страдал престиж Танаки.

Скот уселся рядом с Ником и взял первое суши. Трое японцев, устав от ожидания, последовали его примеру. Потянулся к подносу и Ник. Скотт болтал без умолку, развлекая японцев, чего Ник и ожидал. Он тем временем налил в свою миску с соевым соусом смертельную дозу васаби и обмакнул туда суши с целью смыть золотой налет. Пленка драгоценного металла осталась на темно-бурой поверхности. Обваляв тунцовую печень в рисе и завернув ее в водоросли, он распотрошил ее палочками из слоновой кости, притворяясь, что не владеет искусством обходиться без вилки.

Его манипуляции ни у кого не вызвали интереса. Всеобщее внимание вновь привлек шеф-повар, готовивший второй поднос с суши. На сей раз это был рис и морской угорь «анаго», поданные на тончайших листках из чистого золота.

– Не желаете ли чего-нибудь еще, мистер Дженсен? – спросил Танака.

Ник, надеявшийся, что о нем забыли, оказался застигнутым врасплох.

– Пиво, пожалуйста, – пробормотал он.

Гейши мгновенно обнесли посетителей пивом «Саппоро». Японцы потянулись за кошельками, и Ник выругался про себя. Он хотел всего лишь пива «Лоун Стар», но вышло так, что из-за него началась специфическая игра суши-баров – «японские дерби». Японцы дождались, пока Танака положит под свою рюмку пять тысяч йен, после чего тоже сделали ставки. Гейши, опустив головы, гуськом проследовали за стойку. Из гнездышек размером с наперсток были извлечены «удама» – свежие яйца фараоновой перепелки.

Шеф-повар издал крик и взмахнул ножом, словно это был самурайский меч. По этому сигналу гейши разбили яйца и вылили желтки в стаканы. Шарики желтка размером с монетку, хорошо различимые в янтарной жидкости, опустились на дно стаканов. Это и было началом яичной гонки. Тот, в чьем стакане желток поднимется на поверхность пенящегося пива раньше, чем у остальных, будет провозглашен победителем.

Ник не надеялся на выигрыш. Все пять лет, проведенных в Японии, его преследовало проклятие – тихоходные желтки.

– Где ты был, черт тебя возьми? – шепотом спросил он Скотта.

Тот не отрывал взгляда от своего стакана, хотя его желтку еще только предстояло оторваться от дна, тогда как желток Танаки уже неумолимо приближался к финишу.

– Позже расскажу, – отмахнулся он.

Ник расплатился с победителем – Танакой, по-прежнему недоумевая, зачем одно из ведущих лиц «Хонсю» пригласило их со Скоттом. Он вертел в руках суши, умудряясь брать только по одному канапе из каждой дюжины и так же ловко обходясь без льющейся рекой саке. Скотт тем временем без умолку нес отъявленную чушь.

Ник давно пришел к выводу, что ни одна нация в мире не относится с таким почтением к ярлыкам, как японцы. Для них главное – громкое название, имя. Скотт Эйвери закончил несколько престижных учебных заведений: Чоэйт, Йель, Уортон. Зато об альма-матер Ника, колледже Хиллкрест-Сити, в Токио не знала ни одна живая душа.

Когда трапеза наконец-то стала подходить к завершению, Хито Танака поднял свою чашку с саке и провозгласил, обращаясь к Нику:

– За плодотворное сотрудничество и новый напиток, подобный вашему «Алабамскому кофе со льдом»!

– Банзай! – отозвался Ник, по-прежнему ловко манипулируя извечной техасской улыбкой до ушей. Наконец-то до него дошло, в чем заключался смысл приглашения на ленч с золотом. Он поднес свою саке к губам, но пить не стал.

После положенной череды тостов и восхвалений в адрес шеф-повара Ник и Скотт поблагодарили Танаку и сели в такси.

– Ну и по какому поводу весь этот сыр-бор? – спросил Скотт по дороге в офис, состоявшей из сплошных пробок.

– Марк Нолан получил повышение, мы тоже. Теперь мы будем главами отдела маркетинга.

Скотт поджал губы. В кои-то веки он не находил слов. Наконец он спросил:

– Вместе?

– Иначе Танака пригласил бы одного, главного.

– Ты прав. Но как они узнали об этом раньше нас?

– Разведка не дремлет. – Да, стало быть, и в Уортоне учат далеко не всему. Ведь прекрасно известно, что японские компании ведут подробнейшие досье на своих служащих. Бесчисленные частные дознаватели раскапывали подробности их личной жизни. Не приходится сомневаться, что еще более пристальное внимание они уделяют клиентам. «Империал-Кола» была крупнейшим партнером «Хонсю», значит, прямой обязанностью японской компании было отслеживать мельчайшие события в «Империал». За время пребывания в Японии Ник четко усвоил правило: что-что, а свои интересы японцы свято блюдут! Так что, если немного подумать, все становится ясно.

– При чем тут «Алабамский кофе со льдом»? – рассеянно спросил Скотт. Ник решил, что он мысленно привыкает к новой должности и раздумывает, как объяснить друзьям совместное пребывание на ней с выпускником какого-то заштатного колледжа Хиллкрест-Сити.

– «Алабамский кофе со льдом» придумал я.

– Ничего подобного! – тут же встрепенулся Скотт, хотя в его тоне не было обычной самоуверенности. – Этот продукт был детищем Марка Нолана.

– Верно. Получив от меня идею, он проделал самую трудную работу: провел ее по всем этажам корпорации и проконтролировал технологию.

– Значит, в обмен на это он и привез тебя в Японию. – Видимо, Скотт усматривал в этом подходящее объяснение тому, каким образом Ник, миновав сложную иерархию, сразу очутился в самом доходном отделе «Империал-Кола».

Ник воздержался от ответа. Он предвидел, что после пяти лет в одном кресле со Скоттом Эйвери перейдет на еще более высокую, уже самостоятельную должность с неизлечимым геморроем.

– Кстати, почему ты опоздал? – осведомился он, резко меняя тему. – Впрочем, надо признать, ты здорово ввернул насчет чьей-то смерти!

Скотт буквально побелел, чему не смог помешать отменный загар, приобретенный им в прошлом месяце во время отпуска на острове Бали.

– Прежде чем я выскочил из офиса, тебе звонили из Техаса.

– С моей матерью все в порядке?

– Мать в порядке. Звонивший сообщил о смерти Трейвиса Прескотта.

Ник окаменел. Трейвису было тридцать четыре года, на три года меньше, чем Нику. Умер? Это невозможно!

– Как это случилось?

– Сердечный приступ.

– Совершенно исключено. Он был троеборцем с безупречным здоровьем.

– Это бывает, – сказал Скотт и перечислил нескольких известных спортсменов, скончавшихся как раз от инфаркта. – Тело будет доставлено самолетом с Мальты в Хьюстон. Похороны назначены на субботу. Ты, наверное, пошлешь цветы?

– Нет, я полечу сам.

– Сейчас, когда вот-вот объявят о повышении? Да ты в уме?!

– Если бы не Трейвис Прескотт, я бы до сих пор торчал на складе и возил продукцию «Империал» на тележке, вместо того чтобы сбывать ее крупными партиями.

* * *

...Техасское солнце клонилось к закату. В небе над кладбищем Вудлоун почти не было облаков. Ник стоял рядом с отцом Трейвиса, Остином Прескоттом, и смотрел на гроб, в выборе которого успел принять участие. Гробовщики, обладавшие своеобразным юмором, назвали этот простой сосновый ящик «Чайной розой».

Тоскливый гудок поезда, мчащегося в западном направлении где-то за эвкалиптами и зарослями мимозы, отвлек Ника от слов священника. Он чувствовал на себе взгляды всех пришедших проводить Трейвиса в последний путь и догадывался, что они удивлены его присутствием. Прошло пять долгих лет с того дня, как он стоял здесь же, неподалеку, в последний раз.

Ник не сводил взгляд с крышки соснового гроба и пытался представить себе, как выглядит сейчас Трейвис. Из этого ничего не получилось. Зато на память пришла его первая встреча с этим человеком. Произошло это в обстоятельствах, не располагающих к близким отношениям, но, видно, им суждено было стать друзьями. Трейвис входил в группу лучших студентов колледжа, которых направили на хьюстонский склад «Империал-Кола» в рамках учебно-практической программы «Снизу вверх». Ник работал на этом складе уже четыре года, с тех пор как окончил школу. Раз в год рядом появлялись амбициозные молодчики из колледжа, не скрывавшие, что для них это лишь временный плацдарм на пути вверх по корпоративной лестнице.

Трейвиса дали в подручные Нику, и тот сознательно взвалил на него самую тяжелую работу – загрузку машин, обслуживающих торговые автоматы. Когда Трейвис в конце первой недели предстал перед Ником, тот не сомневался, что сейчас последует просьба о переводе на более легкую операцию.

«Как насчет пивка? – начал Трейвис. – Я угощаю».

«Нет». Нику вовсе не улыбалось принимать взятку от хлыща из колледжа. Он поспешил к своему автомобилю. Трейвис нагнал его.

«Тогда, может, поужинаем как-нибудь вечерком?»

«Слушай, давай-ка разберемся. – Ник ткнул Трейвиса в плечо указательным пальцем. – Тебе захотелось работенку полегче? Заруби себе на носу: этим занимается отдел кадров».

«Да нет, я не жалуюсь на свою работу. Просто я хочу познакомить тебя с моей сестрой».

Ник едва не прыснул, представив себе, какова должна быть сестрица Трейвиса. Наверное, страшна, как смертный грех, иначе не стала бы прибегать к такой помощи.

«Она кажется немного заносчивой, но на самом деле она не такая. Просто она застенчивая. Она видела тебя на складе, но ты никогда...»

«Кто твоя сестра, черт возьми?»

«Секретарь мистера Робинсона, Аманда Джейн».

Вот те на!

«Чем вы кормите на ужин?»

Заупокойная служба кончилась, и Ник повел старого Прескотта, сильно ослабевшего от рака простаты, к машине, чтобы в молчании совершить обратный путь к дому, где Остин, вдовец, в одиночку вырастил Трейвиса и Аманду Джейн. Ник трепетал при мысли, что Остин останется один в пустых, навсегда умолкнувших комнатах, когда скорбящие разъедутся, а он, Ник, улетит обратно в Японию.

Остин споткнулся перед домом, где друзья приготовили стол с напитками и закусками. Держа Прескотта за руку, Ник не сомневался, что не пройдет и года, как старика зароют в землю рядом с женой, дочерью и сыном.

– Ник! – окликнула его одна из подруг Аманды Джейн. – Позволь, я положу тебе чего-нибудь поесть.

За небольшим обеденным столом в дальнем конце гостиной в свое время радостно смеялись люди. Сейчас здесь бродили малоизвестные ему личности, накладывавшие себе картошку, амброзию, холодную курятину, фасоль. В углу стоял карточный столик, уставленный бутылками и пластиковыми стаканчиками, там же лежали салфетки, оставшиеся еще с Нового года.

Ник вынул из холодильника под столиком бутылочку пива, потом еще и еще. Он умял несколько тарелок добротной еды, ведь, покинув Техас, ему ни разу не пришлось толком поесть.

После наступления темноты гости разъехались. Ник проводил Остина Прескотта в кухню. Старик вынул из буфета бутылку текилы и соус «табаско». Смешав то и другое поровну и добавив льда, он протянул один стакан Нику, другой взял себе. Ник сомневался, выдержит ли его растренированный желудок эту убийственную смесь под названием «бушуокер», но не стал отказываться, зная, что Остин помнит, как они сиживали с Трейвисом на заднем крыльце, потягивая такой же коктейль и жаря барбекю.

Остин вывел его на лужайку, где упал в садовое кресло и проговорил:

– Давай сменим тему. Как твоя мать?

Ник едва не ответил «по-прежнему», но в последний момент передумал:

– Неплохо. Я заеду в Копыто Мула навестить ее, прежде чем лететь обратно.

Остин несколько минут разглядывал тополя, разделявшие дворик на отсеки.

– Жизнь слишком коротка, – проговорил он.

– Это точно. – Ник глотнул коктейль и едва не поперхнулся.

– Трейвис оставил все тебе.

Трейвис и без того много для него сделал. Он был ему не просто другом, а почти братом. Даже больше чем братом. Почему Ник вовремя не помирился с ним? Просто потому, что никак не ожидал, что все так нелепо закончится. Ник полагал, что гнев Трейвиса понемногу утихнет и они спокойно устранят возникшие разногласия. Теперь было слишком поздно.

– Он оставил тебе «Альфа-Ромео», катер и акции строящегося на Мальте отеля.

Тяжесть, разом придавившая Ника в ту минуту, когда он узнал о смерти Трейвиса Прескотта, все росла. Теперь она грозила его раздавить. Дом, воспоминания, пустота...

– Когда меня не станет, все это, – Остин обвел рукой дом, – станет твоим, сынок.

Ник закинул голову. Какого черта ему понадобилось на другой стороне земного шара, когда люди, по-настоящему его любящие, всегда оставались здесь?

После длительного молчания Ник перевел разговор в другое русло:

– Мне не нравится жить в Японии.

– Почему?

– Страна маленькая, тесная, невероятная дороговизна. – Это ли главное? Подумав, он добавил: – Полная противоположность Техасу. Мы здесь все независимы и своенравны.

– Ты прав. И чертовски горды собой.

– А в Японии индивидуализм – почти что преступление. Человек принадлежит своей компании. Твоя жизнь определяется компанией и местом, которое ты в ней занимаешь. Конечно, «Империал-Кола» тоже проводит свою политику, но мы, по крайней мере, не боимся высказываться начистоту. – Послушав какое-то время стрекот кузнечиков, он собрался с духом и облек в словесную форму решение, которое принял еще на похоронах: – Я туда не вернусь.

– А как же твое повышение?

– Жизнь и так коротка. Я хочу жить там, где мне хорошо.

Ник встал, вернулся в дом и позвонил в Токио Марку Нолану.

– Это невозможно! – Эхо, сопутствующее спутниковой связи, не могло скрыть гнев Марка. Ник терпеливо выслушал человека, который не забыл его идею о сбыте кофе со льдом в Японии. Дело пошло столь удачно, что Нолан был обязан этому карьерой и в ответ постарался, чтобы Ника перевели в отдел маркетинга. Когда пять лет назад Нику потребовалось покинуть Техас, Марк Нолан снова помог ему, организовав его назначение в Японию.

– Я очень ценю все, что вы для меня сделали. Но я не вернусь.

Ник повесил трубку, расстроенный тем, что вынужден был разочаровать человека, оказавшего ему неоценимую помощь. Но уверенность в правильности принятого решения была непоколебима. Чувствуя, что Остину надо побыть одному, он поднялся на второй этаж, где задержался перед дверью в комнату Аманды Джейн. Рывок – и дверь распахнута. Можно было подумать, что он ожидал застать хозяйку в комнате... Он включил свет. Все было пусто, стены голы. Фотографии с туалетного столика исчезли. Единственным напоминанием об Аманде Джейн было льняное покрывало. Ник мысленно перевел стрелку часов назад и припомнил приобретение этого покрывала у переезжавших соседей...

Он поспешно выключил свет, чтобы не захлебнуться в пучине воспоминаний. Перейдя в старую спальню Трейвиса, Ник рухнул на кровать. Утомление было слишком велико, раздеваться не хотелось. Он тщетно уповал на то, что из-за смены часовых поясов быстро погрузится в сон, этого не произошло. Пришлось поставить кассету с текстом книги «Прямая и явная угроза», которую Ник слушал в самолете.

Однако сосредоточиться не удалось. Его взгляд шарил по стене, по потолку. Много лет назад Трейвис набрал на компьютере большую надпись: «Доверься волне, не противься потоку». Смерть друга казалась Нику совершенно противоестественной. Он вышел на крыльцо и обнаружил Остина в обнимку с коктейлем.

– Тебе бы надо съездить на Мальту, чтобы продать машину и катер, – неторопливо сказал Остин и отпил немного из стакана. – В ящике стола ты найдешь фотографии. Пойди взгляни.

Ник принес фотографии Остину. Катер оказался не просто катером, а дорогим «Донци». На одном из снимков Трейвис был запечатлен с брюнеткой в бикини из рыболовной сети. Парочка была сфотографирована на пляже какого-то тропического острова, хотя это наверняка была все та же Мальта. Ник оценил пейзаж взглядом профессионала и понял, что перед ним готовая рекламная картинка.

Он внимательнее пригляделся к женщине. Ее черные волосы достигали плеч, глаза имели миндалевидную форму. На вкус Ника, особа была слишком знойной и злоупотребляла тушью для ресниц, однако он не мог не признать, что от нее трудно отвести взгляд.

Следующий снимок заставил его прищуриться и даже подойти ближе к фонарю. На фотографии красовались совершенно голый Трейвис и та же особа уже без бикини, оседлавшая Трейвиса и сладострастно запрокинувшая голову. Она либо только что достигла любовного пароксизма, либо приближалась к нему ускоренными темпами.

Очень странно. Трейвис ни за что не стал бы присылать такое фото отцу. Следующая мысль Ника была еще тревожнее: кто сделал этот снимок? Не исключено, конечно, что сам Трейвис установил фотоаппарат на катере, но Ник был склонен отклонить это предположение. Крупное зерно свидетельствовало о том, что снимок был сделан с помощью мощной оптики, значит, издалека. В таком случае как он попал к Трейвису и зачем он прислал его домой?

– Держу пари, эта картинка попала ко мне по ошибке, – проговорил Остин, качая головой.

Ник смотрел на налитые груди брюнетки, покрытые таким ровным загаром, что на них почти не выделялись соски, на сладострастный изгиб ее нагого бедра.

– Как ее зовут?

– Понятия не имею. Трейвис никогда о ней не писал. Фотографии пришли уже после его смерти. – Остин с трудом поднялся из кресла. – Наверное, в ней было что-то выдающееся. После развода Трейвис нечасто встречался с женщинами.

На протяжении последних нескольких лет Ник и Трейвис не разговаривали, однако причин сомневаться в словах Остина у Ника не было. Трейвис действительно полностью ушел в себя, после того как у него начались нелады с женой.

– Никак не могу поверить, что его уже нет в живых. Господи, в какие-то тридцать четыре года! – произнес старик.

Ник кивнул, рассматривая семейные фотографии на камине. С первой минуты его мучил жестокий вопрос, который он наконец решился задать:

– Как умер Трейвис?

– Он квартировал у женщины, владеющей на Мальте несколькими отелями. Они как раз ужинали, когда у Трейвиса начались боли в груди, нарушилось дыхание. – Остин говорил срывающимся голосом. – Миссис Кранстон – нет, Кранделл, Пифани Кранделл – вызвала «Скорую помощь», но, пока врачи приехали, мой мальчик уже умер.

– Они делали вскрытие? – спросил Ник.

– Делали. Но я не доверяю заграничным докторам.

– Мальта – не какое-нибудь захолустье. Она больше ста лет была британской колонией. Уверен, местные врачи получают образование в Англии, и...

– Я все равно велел произвести повторное вскрытие здесь. Образцы тканей отправили в клинику Майо.

Примерно через неделю мне сообщат результаты. – Остин заговорил менее воинственным тоном: – Сам знаешь, Прескотты мрут от рака, а не от сердца.

«Еще как знаю!» – подумал Ник, но ничего не ответил. Копаться в прошлом сейчас было невыносимо, но Остин думал только о Трейвисе. Судя по всему, он не мог поверить, что его сын умер своей смертью.

– Когда окажешься на Мальте, проверь, кто такая эта Пифани Кранделл и что за девка на фотографии. Не причастны ли они к смерти Трепвиса. Есели не я, так хотя бы ты узнай, от чего погиб мой сын.

Нику хотелось сказать Остину, что он еще поживет, однако у них не было принято обманывать друг друга – ни раньше, ни теперь.

* * *

Краснохвостые коршуны низко парили над утонувшим в пыли прерий поселком Копыто Мула, когда Ник достиг его окраины. Солнце должно было вот-вот скрыться за горизонт. Бескрайнее, ровное, как блин, пространство было залито коралловым светом. Изумрудные заросли амаранта возвышались во всем великолепии. Пройдет еще пара месяцев – и по темной земле прерии станут носиться без цели и смысла шары перекати-поля.

Вдали Ник разглядел журавлиный клин. Птицы зимовали неподалеку отсюда. Зрелище открытого пространства и свист ветра так контрастировали с обычной скученностью и многолюдностью Токио, что решение Ника еще более окрепло. Вечно перегруженное токийское метро и однокомнатная квартирка в бетонном бункере – разве это годится для техасца? Ник не знал, что будет с ним теперь, но накопленные средства и наследство, полученное от Трейвиса, должны были помочь ему как-то существовать и заботиться о матери.

Ник свернул на грунтовую дорогу, пересекавшую ручей. Ручей был, как водится, сух – вода появлялась в нем только в паводок; на камнях нежились ящерицы и рогатые жабы. Двое мальчишек расстреливали из духового ружья пивные банки. Ник улыбнулся, вспомнив, как часами палил со старшим братом Коди по бутылкам.

Он остановил машину перед старым фермерским домом. Ему было трудно поверить, что когда-то и он обитал здесь. Перекинув сумку через плечо, он зашагал по тропинке к тому жилищу, в котором провел восемнадцать лет – от рождения до окончательного отъезда.

Войдя, он произнес:

– Здравствуй, мама.

Мать вскочила с выгоревшего цветастого дивана, где сидела, внимая вечернему телепрогнозу погоды, и, привстав на цыпочки, крепко обняла сына.

– Провалиться мне на этом месте! – проговорила она, отступая и оглядывая его с головы до ног. – Ты теперь совсем взрослый. Это же надо!

Он уже давно превратился из мальчика во взрослого мужчину, но мать не переставала этому удивляться.

– Ты хорошо выглядишь, мама.

Ник сказал это совершенно искренне. В черных волосах матери не было и намека на седину, глаза по-прежнему оставались лавандово-голубыми – сочетание, благодаря которому ее часто сравнивали с Элизабет Тейлор.

Она широко улыбнулась и подтолкнула его к ванной.

– Иди вымой руки. Наверняка проголодался. Ужин готов.

По дороге в ванную Ник оглянулся, желая определить, приобрела ли мать что-нибудь новенькое на присылаемые им деньги, но ничего не обнаружил. Впрочем, что это он – иного ожидать не приходилось.

Она подала ему сосиску с жареной картошкой и высокий стакан молока. Стакан пришел на смену его старой чашке с Микки Маусом, которая хранилась в буфете, рядом с чашкой Коди. Ник по-свойски обмакнул сосиску в горчицу. Дорога из Хьюстона в Копыто Мула была не близкой, из Токио в Хьюстон – и того дальше.

Мать порезала свою сосиску на кусочки.

– Это любимое блюдо Коди.

Коди умер двенадцатилетним. Если бы он выжил, то, возможно, полюбил бы суши. Ник покосился на часы. По дороге домой он загадал, что не пробудет дома и пяти минут, как мать вспомнит Коди. Так и вышло.

Он был готов поклясться, что мать по-прежнему ежедневно просматривает табель успеваемости Коди.

Он молча ел, пока на стене не зазвонил телефон. Мать жестом предложила ему снять трубку, объяснив:

– Это, наверное, тебя. Мне никогда никто не звонит.

Звонили бы, если бы она перестала жить в прошлом.

– Алло? – Эхо подсказало, что звонят из-за океана.

– Это ты, Ник? – спросил Марк Нолан.

– Я. – Ник внутренне приготовился к спору. Он твердо решил, что никто не сумеет уговорить его вернуться в Японию. Слишком много народу, слишком дорого, невыносимое одиночество...

– У меня появилась идея, – сказал Нолан. – Что, если организовать тебе перевод?

– Куда?

– На Мальту. Ты бы мог временно продолжить там дела Трейвиса Прескотта... – Дальнейшее заглушили помехи.

– Ты откуда?

– Из метро, из телефона-автомата.

Ник подумал, что это неспроста. Записи переговоров в их офисе каким-то образом попадали в руки японцев. Нолан явно хотел, чтобы этот разговор остался в тайне.

– Сейчас слышно? – крикнул Марк.

– Как же я буду руководить производством? – Ник гадал, на какие кнопки пришлось надавить Нолану. Маркетинг и производство представляли собой совершенно разные миры. А у него не было ни малейшего производственного опыта, если не считать программу «Снизу вверх», но она была, конечно, не в счет.

– Об этом не беспокойся. Мальтийский филиал – это так, мелочь. К тому же это ненадолго, – таков был ответ Нолана.

– Вот оно что! – Ник оглянулся на мать и, прикрыв ладонью трубку, сказал ей: – Я уже поел.

Мать принялась убирать со стола.

– Меня повысили, – сообщил Нолан, подтверждая то, что Нику было уже известно. Если бы Марк Нолан не шагнул вверх по корпоративной лестнице, оставив пустой свою прежнюю ступеньку, не продвинули бы и Скотта с Ником.

– Я буду работать теперь в штаб-квартире в Атланте над одним сверхсекретным проектом, – продолжал откровенничать Марк.

– «Кофе со льдом» для внутреннего рынка.

– Откуда ты знаешь?!

– Представь себе, догадался. В Японии продукт идет на «ура», неплохо продается и в Европе. Почему бы не попробовать в Штатах?

– Ты нужен мне в команде, но пока что мой перевод не состоялся. Оказавшись в Атланте, я подберу тебе местечко по твоим талантам. – Очередная лавина шума – прибывший на платформу поезд. – С Мальтой все устроено. Продержись там немного, пока я тебя не вызову. Это займет месяцев шесть, максимум восемь.

От одной мысли, сколько всего придется прочесть, чтобы заняться производством, – заказы, отправка продукции, цены, – у Ника сразу разболелась голова. Впрочем, надо быть совсем уж болваном, чтобы так за здорово живешь отмахнуться от подобной возможности. Аманда Джейн всегда твердила, что его место в штабе корпорации. Конечно, Атланта не Техас, но Ник полагал, что там ему понравится. Куда угодно, только не в Японию.

– Отлично! – Ник постарался придать голосу должный энтузиазм, но похороны и возвращение домой слишком его удручили. – Спасибо.

Узнав кое-какие подробности. Ник повесил трубку и отправился в гостиную, где мать, занявшись вязанием, наблюдала за Вандой Уайт, ведущей программы «Колесо удачи». На Ванде была последняя модель платья, поступившая во все универмаги, что не могло пройти мимо внимания матери. Когда на экране появилась реклама, мать обернулась к сыну.

– Меня переводят на Мальту, – неохотно сообщил Ник.

– Очень хорошо, – отреагировала она, впрочем, вполне равнодушно. – Мальта – это в Мексике?

– Нет, мам, это остров к югу от Сицилии, недалеко от Италии.

– Разве ты говоришь по-итальянски?

– Там в ходу английский. Раньше это была британская колония.

– Вот оно что! – Реклама кончилась, и она снова прилипла к экрану. – Это не там работал младший Прескотт?

– У него было имя – Трейвис. Ты много раз его видела. Именно там.

Она опять обернулась.

– Как жаль, что он умер – такой молоденький! – Она посмотрела любящим взглядом на щит с табелем Коди. На свеженакрахмаленной салфетке стояла фотография Коди в спортивной форме. Рядом была открытка похоронного бюро с надписью: «Ваш друг – Иисус».

– Правду говорят, – мать мученически вздохнула, – добрых подстерегает смерть.

2

Лондон, 5 часов

– Ты уверен, что Шадоу не сказала твоей сестре, кто отец ее ребенка?

– Совершенно уверен. Джанна ничего не знает.

Уоррен Атертон смотрел на блюдо с закусками, а вовсе не на Шадоу Ханникатт. Подумав, он остановил свой выбор на паштете из свиных ножек и устрицах с сухой икрой «боттарга».

– С кем это Шадоу? – спросил у Уоррена приятель, толкая его локтем.

Уоррен пожал плечами и прислонился спиной к огромной статуе Гога, стоявшей в старом зале, где проходил прием под лозунгом «Спасем джунгли!». Сквозь древний витраж проникал свет, равно падавший и на золотую статую загадочного Гога, и на пепельно-светлые волосы самого Уоррена, и на его плечи в смокинге. Глаза, полученные Уоренном в наследство вместе с титулами, не все из которых он помнил наизусть, были в свое время названы королевой Елизаветой I, пожаловавшей титул первому графу Лифорту, «глазами атертоновской синевы».

Уоррен не сводил своих прославленных глаз с приятеля, чтобы не глядеть на Шадоу Ханникатт. Черное платье с низким вырезом, облегающее ее тело, демонстрировало верх груди, позволяя воображению дорисовать остальное. Впрочем, Уоррену как раз не требовалось полагаться на воображение. Ему доводилось лицезреть эту роковую рыжеволосую особу в куда более легких облачениях.

– Лорд Лифорт! – окликнул его кто-то из гостей. – Передайте мои наилучшие пожелания графу.

– Непременно, – безразлично отозвался Уоррен. Четыреста лет браков по расчету обеспечили ему не только кристально-голубые глаза. Он уже много месяцев не виделся с отцом.

Внезапно кто-то крикнул:

– Леди и джентльмены!

Откуда ни возьмись появилась фаланга полицейских, готовых к подавлению самого разнузданного бунта.

– Нам очень неприятно прерывать ваш праздник, но вам придется немедленно покинуть помещение. Пожалуйста, как можно скорее следуйте к ближайшему выходу!

Уоррен устремился к двери.

– ИРА, – предположила какая-то дама. – Но они не посмеют.

– Неужели вы считаете, что Гилдхолл для них – святое место?

Вопрос был риторическим. На воздух уже взлетел «Карлтон-клаб», оплот консерваторов. Не довольствуясь этим, террористы подложили смертоносную бомбу в машину члена парламента Йена Гау, а затем устроили пожар в доме 10 по Даунинг-стрит. Гилдхолл – ратуша лондонского Сити, финансового сердца Англии, имел богатейшую историю, восходившую к средневековью и знаменитому лорду-мэру, соперничавшему в могуществе с правящими монархами. На протяжении веков король, пожелавший въехать в Сити, сперва испрашивал разрешения. Даже в наши дни королеве Англии полагалось обратиться с формальным запросом, прежде чем пересечь воображаемую границу.

Толпа хлынула на булыжный двор, не обращая внимания на морось. Полицейские торопили людей, заставляя перебежать на противоположную сторону улицы. Уоррен перевел дух только за специальным ограждением. Случилось так, что его смокинг соприкоснулся с обнаженным плечом Шадоу Ханникатт.

– Хэлло, Уоррен. – Ее рыжие кудри развевались на ветерке, она смотрела на него приветливыми карими глазами.

Он любовался каплями дождя, поблескивающими у нее на плечах и грозящими устремиться в расщелину между ее безупречными грудями, где висел на серебряной цепочке кулон-талисман. Это был камень странной формы с древними письменами, совершенно не сочетавшийся с ее шелковым платьем. Впрочем, Шадоу вообще отличалась интригующей оригинальностью.

– Тебе, наверное, холодно. – Он снял смокинг, накинул его ей на плечи и промямлил что-то нейтральное, насчет ИРА. Потом он притворился, что сильно заинтересован манипуляциями полицейских. Главное было – не разговаривать с Шадоу. Он вовремя вспомнил предупреждение отца, которое к тридцати пяти годам вполне можно было забыть, но которое никак не шло у Уоррена из головы: «Она не нашего круга».

Так оно и было. Отец Шадоу был мелким английским аристократом, взявшим в жены актрису-итальянку. Вскоре после рождения Шадоу ее мать решила, что сельская жизнь не для нее. Она оставила дитя в Дербишире и возвратилась в Италию, чтобы сниматься в кинофильмах определенного сорта, где полагалось разоблачаться при первом крике режиссера «Мотор!». Несмотря на хорошее английское образование и обучение в лучших школах, Шадоу завоевала репутацию необузданной особы, еще не достигнув шестнадцатилетнего возраста.

В двадцать лет Шадоу вышла замуж за итальянского графа. Свадебная церемония началась с проплывания по венецианскому каналу целой флотилии гондол; в роли подружки невесты выступила сестра Уоррена.

Джанна. Бракосочетание состоялось в базилике Сан-Пьетро, при свечах; Уоррен сидел на задней скамье и не лез никому на глаза. Брак продержался три года. Следующим супругом Шадоу был американец, с которым она сочеталась гражданским браком; на церемонии присутствовала только Джанна. После развода с янки, последовавшего спустя полгода, Шадоу, слегка унявшись, долго не выходила замуж. Наконец, пять лет тому назад, в день своего тридцатилетия, она прислала Джанне телеграмму, в которой сообщала, что стала женой какого-то никому не ведомого француза. Их встреча состоялась среди прибоя на крохотном атолле среди просторов южной акватории Тихого океана. Через два дня Шадоу подала на развод.

После неудачи очередного супружества она решила заняться делом и открыла в лондонском Найтсбридже магазинчик «Белье по Фрейду», торговавший эротическим нижним бельем. В следующие два года амурные похождения отступили на задний план, уступив место блестящей карьере. Она добилась успеха: прежняя лавчонка превратилась в процветающую торговую фирму, обслуживающую клиентов по почте. Достижения Шадоу Ханникатт нисколько не удивляли Уоррена. У нее был талант, а также гораздо более светлая голова, чем у тех, кто упражнялся в злословии на ее счет.

Она была слишком умна и независима, чтобы беспокоиться о том, какие слухи о ней ходят. Так продолжалось до тех пор, пока она не стала матерью. Она защищала дочь, отказываясь назвать отца не только ей, но и Джанне, своей ближайшей подруге.

– Джанна уехала в Париж? – спросила она Уоррена хорошо ему знакомым шепотом.

– Разумеется. – Его сестра всегда сопровождала мать на показы модных коллекций одежды. – А что?

– У нее вышла сильная ссора с Коллисом. Я подумала, что, раз он улетел на несколько дней в Америку, она останется дома. Гороскоп не советует ей путешествовать.

Уоррену было давно известно о чрезмерном пристрастии Шадоу к астрологии, поэтому он и ухом не повел. Его заботило другое: врожденная неприязнь к обсуждению с посторонними личных проблем мешала ему ответить ей откровенно. Впрочем, подумал он, Шадоу слишком проницательна, чтобы не догадываться, что брак Джанны вот-вот рухнет.

– Они все время то ссорятся, то мирятся. Это вошло у них в привычку.

– Он губит ей жизнь. – Шадоу произнесла это так тихо, что Уоррену пришлось, вопреки его намерениям, наклониться к ней, чтобы расслышать сказанное. – Джанна несчастна.

– Это ее личное дело, – ответил он, хотя был полностью согласен с прозвучавшим приговором. Муж мучил его сестру. – Мы ничем не можем им помочь.

– Лорд Лифорт! – окликнул его мужской голос. Оглянувшись, Уоррен увидел полицейского, проталкивающегося к нему сквозь толпу. – Срочно позвоните вот по этому номеру. Речь идет о графе.

Уоррен оставил Шадоу и заторопился за полицейским, недоумевая, что все это значит. Номер телефона на клочке бумаги ничего ему не говорил. Ни резиденция Атертонов, ни Вест-Энд... Полицейский провел его в отделение банка, в котором был развернут командный пункт.

– Звонили в Большой зал, – услыхал Уоррен. – Мы фиксируем все звонки, поступающие в Гилдхолл.

Ему указали на телефон, и он набрал странный номер. Трубку снял молодой человек. Уоррен назвал себя.

– Приезжайте быстрее! – Молодой человек был близок к истерике. – Реджи звал вас.

Реджи? Никто не называл так Реджинальда Атертона, восьмого графа Лифорта, даже его супруга. Уоррен заподозрил розыгрыш.

– Не знаю, чего вы хотите, но...

– Прошу вас! – На том конце провода всхлипнули. – Кажется, он умер.

Париж, полночь

Джанна Атертон Пемброк улыбнулась барону, исполнявшему за ужином роль ее кавалера, и отложила серебряную вилку, сверкнувшую в отблеске свечей.

О том, чтобы проглотить еще хоть кусочек, не могло быть и речи. Bratilles de canard aux lentilles последовали за щедрой порцией жареного кролика в оливковом соусе с маринованной тыквой.

– Графиня год от года хорошеет, – сообщил барон, глядя через длинный стол на мать Джанны, Одри Кранделл Атертон. Музыкант за клавесином заиграл новую мелодию и запел.

Джанна кивнула. В детстве казалось, что она унаследует патрицианский профиль матери, ее светло-пепельные волосы и темно-зеленые глаза. Этого не произошло. Глаза Джанны остались скорее серыми, чем зелеными, а волосы больше всего походили цветом на влажный песок. В свои тридцать четыре года она перестала завидовать яркой красоте матери. Она смирилась с тем, что пошла внешностью в менее заметных женщин рода Кранделлов, например, в тетушку Пиф. Во всяком случае, умом и душевной стойкостью она сильно напоминала свою тетю, которую вряд ли можно было назвать заурядной.

Сидевшая за тем же столом Пифани Кранделл с видом заговорщика подмигнула Джанне.

– Мы все кушаем?

Джанна кивнула, борясь с желанием расхохотаться. Благослови бог тетушку Пиф! Она всегда умела развеселить племянницу, каким бы дурным ни было у той настроение. Джанна всегда была более близка со старшей сестрой своей матери, чем с самой матерью. Тетя Пиф всегда чувствовала, о чем думает Джанна, тогда как Одри Атертон никогда не понимала собственную дочь.

– Изумительная женщина! – молвил барон, имея в виду уже тетю Пиф. – Насколько я понимаю, вы помогаете ей с новым отелем?

Джанна неохотно кивнула, не желая обсуждать деловые вопросы, из-за которых, собственно, и произошла ее последняя ссора с мужем. Коллису хотелось и впредь читать лекции в Лондонской школе экономики, и он ожидал от Джанны, что та будет довольствоваться ролью преподавательницы. У нее же были иные планы. С давних пор существовала договоренность, что в один прекрасный день она возьмет на себя управление гостиничной сетью на Мальте, находившейся в собственности Пифани Кранделл. Коллис знал об этом, когда женился на Джанне. Однако он предпочел предать это забвению и попытаться привязать ее к колледжу навсегда. Из этого ничего не вышло, и супруги напрасно терзали друг друга, не умея достичь согласия.

Джанна извинилась и зашагала по мраморному коридору, гулко стуча каблучками. Этот особняк на рю де Варенн, что на левом берегу Сены, был построен еще в конце XVI века. Джанне он напоминал принадлежавший ее родителям дом на Белграв-сквер в Лондоне. Сен-Жерменское предместье снова, как столетия назад, превратилось в шикарное место, подобно тому району Лондона, где проживали родители Джанны. И во Франции, и в Англии в этих, обретших новое великолепие районах, размещались теперь министерства и иностранные посольства. Здесь жили также те немногочисленные аристократы, которым удалось приспособиться к меняющимся временам и сохранить на пороге XXI века титулы и состояния.

Проще было украсть драгоценности Короны, чем добиться приглашения в особняк в этом районе с узкими улочками и высокими стенами, скрывающими от посторонних взглядов роскошные сады. Большинство восхищалось бульварами и громадными деревьями Шестнадцатого округа Парижа, но Джанна предпочитала Предместье. Оно казалось ей отмеченным возрожденным величием XVIII века: манила возможность совершить путешествие во времени. Она и ее лучшая подруга Шадоу обожали этот район и нередко воображали, будто уже жили здесь в эпоху Марии-Антуанетты. Они бродили вдвоем по этим узким улицам, вслушиваясь в дружелюбные приветствия, с которыми к ним обращались тени прошлого.

Предместье было для Джанны таким же родным домом, как родительский особняк на Белграв-сквер и Лифорт-Холл в Кенте. Как дома она чувствовала себя и в мальтийской резиденции тети Пиф, носившей странное название «Соколиное логово». Джанна училась в Сорбонне и потом несколько лет посвятила диссертации. Все это время она жила в апартаментах тети Пиф в «Отель де Суед». Сколько часов она провела за письменным столом в стиле Людовика XV, перед окном, вы ходившим в парк позади «Отель де Матиньон», резиденции французского премьер-министра!

Пройдя через холл, Джанна обнаружила за резной панелью телефонный аппарат в стиле начала века. Прежде чем набрать номер, она немного постояла в нерешительности. В самом деле, зачем тратить время на звонки мужу? Скорее всего ее, как всегда, выслушает автоответчик. Она тем не менее набрала номер и терпеливо переждала записанное на кассету сообщение на случай отсутствия хозяев.

– Коллис, это я. Возьми трубку, дорогой. Пожалуйста! Мне нужно с тобой поговорить. Прошу тебя...

Ответа не последовало. Она положила трубку на рычаг, не сомневаясь, что Коллис сидит дома. Скоро должна была начаться его поездка с лекциями по Соединенным Штатам. Несколько дней перед отъездом он, как водится, посвящал репетициям в ванной комнате, среди многочисленных зеркал, проверяя, как смотрится его пленительный профиль с разных углов.

Она закрыла телефонный аппарат панелью, представляя себе, как Коллис мокнет в ванне, репетируя свое выступление по проблемам мировой экономики. Ну его к черту! Она вернулась к столу, думая о том, как хорошо было бы немедленно отправиться самолетом домой и разом покончить со всем этим. Однако такой возможности не представлялось. На следующий день должно было состояться дефиле «Ланвена» с моделями Клода Монтана. Банк «Бритиш Мидландс», принадлежащий Атертонам, приобрел дом моделей «Ланвен» несколько лет тому назад. В обязанности Джанны входило сопровождать мать на показ моделей.

Она села в свое кресло. К этому времени был подан десерт – mille-feuille au chocolat. Она принялась как ни в чем не бывало ковырять десерт вилочкой, ведя учтивую застольную беседу.

Пифани, обратив внимание на удрученный вид Джанны, про себя крепко выругала Коллиса Пемброка, Иногда Джанна становилась очень похожей на нее, свою тетку: она тоже не улавливала момента, когда следует дать мужчине отставку.

На противоположном конце стола младшая сестра Пифани увлеченно беседовала с соседом. Пифани подумала, что Одри унаследовала цвет глаз от их отца. Отца она вспоминала с любовью и печалью. С тех пор как Пифани, стоя на пристани, махала на прощанье рукой лодке, увозившей отца на остров Гоцо, минуло больше полувека, однако она по-прежнему помнила его нахмуренное лицо. «Позаботься об Одри!» – наказал он ей. Пифани постаралась сделать все, что считала нужным. Как только закончилась война, Пифани немедленно полетела в Англию.

Одри она нашла уже не той привязчивой малышкой, какой она была до войны. Младшей сестре исполнилось тринадцать лет, она взрослела на глазах; всякому было видно, что из нее вырастет красавица. По сравнению с сестрой Пифани казалась самой себе невзрачной, истерзанной войной, которой так долго не было конца. Она сказала Одри, что отец погиб на войне, несколько погрешив против истины. Сообщение вызвало у Одри приступ истерических рыданий, за которым последовала глубокая депрессия. Потом Реджинальд Атертон, графский сын, которого Одри боготворила, открыл ей правду. У Пифани не хватило духу признаться сестре, что их отец, приплыв на Гоцо, вскоре покончил с собой.

Слыша через стол смех Джанны, Пифани догадывалась, что племянница веселится через силу. Сославшись на мигрень, она попросила Джанну проводить ее домой. Одри пожелала остаться у барона, своего давнего приятеля, который обещал позднее доставить ее домой лично.

– Ты хочешь об этом разговаривать? – спросила Пифани, прекрасно зная, что Джанна огорчена из-за Коллиса.

Джанна задумчиво покачала головой. Пифани очень любила Джанну, но в данном случае ничем не могла помочь. Ее радовало, однако, что племянница нашла в себе силы восстать против Коллиса Пемброка. В противном случае пришлось бы мучиться, повинуясь мужу вопреки собственной воле. Супруг Джанны был неисправимым снобом, совсем как Реджинальд Атертон. Оба жаждали денег, но ни тот ни другой не хотели, чтобы их видели за зарабатыванием звонкой монеты. Пифани считала такой подход сильно устаревшим.

Следствием семейной традиции было то, что Уоррен Атертон, старший брат Джанны, мучился бездельем, дожидаясь наследственного титула. Граф Лифорт держал всех окружающих в страхе. На Уоррена, наследника титула, он обращал все же какое-то внимание, Джанну же полностью игнорировал.

Небольшое расстояние до «Отель де Суед» они преодолели пешком. У входа их приветствовал портье, сообщивший, что дам ожидает гость – лорд Лифорт.

– Зачем ему было прилетать из Лондона? – удивилась Джанна. – Я думала, что он участвует в сборе средств на спасение джунглей.

В апартаментах было совершенно темно. Джанна включила свет. Пифани увидела племянника. Он сидел на диване, откинув на подушку голову. Его светлые волосы, обыкновенно очень чистые, сейчас неопрятно свисали на лоб. Племянник был одет вполне корректно, но отсутствовал смокинг, что выглядело необычно.

Джанна кинулась к брату.

– Что случилось, Уоррен?

– Отец... – горестно пробормотал он. – Он умер.

– Нет! – крикнули Джанна и Пифани в один голос. – От чего?

– Сердечный приступ.

Пифани упала на диван рядом с Уорреном. Реджинальду Атертону было пятьдесят восемь лет, он был на десять лет моложе ее. Умирать ему было, безусловно, рано.

– Не может быть... – прошептала Джанна, готовая расплакаться.

У Пифани сжалось сердце – от жалости к ней, а вовсе не к Реджинальду Атертону. Всю жизнь Джанна любила отца и старалась сделать ему приятное, но тщетно. Он неизменно отталкивал ее, отдавая предпочтение сыну. Уоррен обнял сестру. Пифани утешалась тем, что брат и сестра искренне любят друг друга.

Но кто утешит Одри? Всю войну она прожила у Атертонов, боготворила Реджинальда и в конце концов стала его женой. Красавчик граф и одна из красивейших женщин страны: великолепный брак, заключенный не без содействия небес, решили все. Одна Пифани придерживалась иного мнения. Она считала Реджинальда холодным эгоистом, имея на это все основания; впрочем, ее сестра оказалась преданной женой. Пифани молилась сейчас только об одном, чтобы Одри хватило душевных сил снести удар судьбы.

– Я прилетел сюда на отцовском реактивном самолете, – сказал Уоррен, еще не осознавший, что самолет является теперь его собственностью. – Пилот ждет сигнала, чтобы, забрав нас всех, лететь обратно в Англию. Я сам сообщу о случившемся матери.

– Она еще на приеме, – сказала Джанна. – Может, лучше нам всем пойти к ней?..

– Нет! – Уоррен вскочил на ноги. – Я сам. Но сначала мне надо поговорить с вами. – Он засунул руки в карманы и, прежде чем начать, набрал в легкие побольше воздуху. – Мне позвонил истеричный молодой человек, сказавший, что отец был с ним, когда умер. Я принял это за розыгрыш, но голос звучал так искренне, что я помчался по указанному адресу, в Хаммерсмит.

– Хаммерсмит?! – Пифани и подумать не могла, что Реджинальд способен пересечь рубеж Вест-Энда. Рабочие районы всегда были для него запретной зоной. – Что там могло понадобиться вашему отцу?

– Он... – Уоррен покраснел характерным для него образом: сначала краска залила ему шею, а потом и все лицо, до самых корней волос. – У него была любовная связь.

– Нет! – крикнула Джанна со страдальческим выражением лица.

Пифани услышанное не удивило. С первой же встречи с Реджинальдом она чувствовала, что его отчужденность коренится не в традиционной британской сдержанности, а в чем-то совсем ином. С точки зрения Пифани, проблемы сестры усугублял брак без любви. Одно было несомненно: скандал, вызванный смертью мужа в доме любовницы, уничтожит Одри.

– Придется об этом умолчать, – решительно произнесла Пифани. – Нельзя, чтобы Одри узнала о другой женщине.

Какое-то время Уоррен не отрывал глаз от носков своих ботинок. Наконец его встревоженный взгляд встретился со взглядом тети, и, сокрушенно вздохнув, Уоррен сообщил:

– У него была любовная связь, но не с женщиной, а с мужчиной около тридцати лет от роду.

– Неправда! Боже, это неправда! – Джанна вскочила и схватила брата за руку. – Как ты можешь говорить такое о родном отце?

Пифани и тут поняла, что Уоррен, конечно, не лжет. Реджинальд был одиночкой, не имел друзей и не одаривал любовью семью. Вся его энергия уходила на то, чтобы сохранять видимость безупречного джентльмена, в то время как у него существовала другая, тайная жизнь. Пифани тоже встала, обняла Джанну и велела Уоррену продолжать.

– Я не мог оставить отца там. Представляю, как смаковала бы этот скандал пресса! Мать была бы унижена на всю жизнь. Я увез тело отца домой, уложил в кровать. Потом я вызвал доктора Осгуда, который засвидетельствовал, что у отца было неладно с сердцем. В прошлом году он пережил несильный сердечный приступ. Он принимал...

– Неладно с сердцем? Ты знал об этом? – перебила брата Джанна.

– По словам доктора Осгуда, отец отказывался сообщать об этом близким.

– Будет произведено вскрытие, чтобы уточнить причину смерти, – сказала Пифани, напряженно размышляя, что бы можно было предпринять для защиты Одри.

– Да, и оно покажет, что отец умер гораздо раньше. Полагаю, что при более пристрастном отношении выяснится, что тело перемещали.

Джанна обняла брата.

– Слава богу, что ты его перевез, что подумал о матери.

– Наша семья до сих пор обходилась без скандалов. Если поползут слухи, мать не выдержит.

– Может быть, попробуем уговорить доктора Осгуда провести обычное вскрытие в маленьком морге в Пилдаун-Кроссинг, а не отправлять тело в Лондон? – предложила Пифани. Она очень сомневалась, что хрупкое душевное равновесие Одри останется непоколебленным, если начнется серьезное расследование. – Осгуд очень хорошо относится к вашей матери. Если помните, он ежедневно навещал ее, когда она попала в больницу. – Пифани не стала добавлять, что Реджинальд бывал в палате жены гораздо реже, главным образом чтобы лишний раз убедиться, что никто не пронюхал, что у его безупречной супруги случился нервный приступ. – Я попытаюсь уговорить его поспешить со вскрытием, используя в качестве довода состояние здоровья Одри.

– Если их цель будет заключаться всего лишь в том, чтобы подтвердить факт сердечного приступа, – сказала Джанна, – они не заметят, что ты перевозил тело.

– Мы поторопимся с похоронами, – решила Пифани. – Тогда они не смогут тянуть со вскрытием, ненужной тщательности мы не допустим, и Одри будет спасена от длительных терзаний.

– Возможно, – согласился Уоррен. – Но может возникнуть и проблема похуже – шантаж.

Пифани внезапно почувствовала себя гораздо старше своих шестидесяти восьми лет.

– Тот человек, с которым он... был... Что он собой представляет?

– Смазливый итальянец. Его зовут Джиан Паоло. Как я понял, отец с ним... познакомился на одну ночь. Но все равно он был встревожен не на шутку. Это он предложил, чтобы я увез отца домой. Он был так искренен, а я находился в шоке. Там я не успел задуматься о его мотивах. Только на пути в Лифорт-Холл я спохватился. Вдруг он себе на уме? Вдруг собрался в дальнейшем меня шантажировать? Увезя тело, я наверняка нарушил какой-нибудь закон.

– Ты совершенно уверен, что никто из слуг не видел, как ты нес отца наверх?

– Абсолютно.

– Тогда успокойся, – подбодрила его Джанна. – Если этот итальянец и заговорит, его слова никто не сможет подтвердить.

* * *

...К четырем часам утра самое тягостное осталось позади: Одри была сообщена страшная весть о том, что ее супруг скончался в собственной постели, потом вся семья села в самолет и вернулась в Лондон, Джанна доверила Уоррену и Пифани доставить почти лишившуюся чувств Одри в Лифорт-Холл в лимузине, сама же помчалась на такси домой. Едва узнав о смерти отца, она почувствовала необходимость побыть рядом с Коллисом.

Улица Минера-Мьюз была пуста, и Джанна, отпустив такси, не спеша зашагала домой, чтобы не поднимать спозаранок шума и не будить соседей. Проезды позади домов здесь были когда-то застроены конюшнями и помещениями для слуг. Со временем повсюду в этих местах выросли элегантные особняки, цены на которые соперничали с ценами на здешние старые дома, хотя стояли они теснее, чем сигары в коробке. Джанна неслышным шагом вошла в дом и оставила вещи в кладовой.

Поднимаясь по лестнице в спальню, она услышала голос Коллиса. Неужели он и в этот час лежит в ванне, репетируя свое выступление? Она решила, что перед лекцией в Институте экономики он волнуется больше, чем готов признать. В этом не было ничего удивительного: от вопросов вашингтонских умников у кого угодно волосы встанут дыбом.

Джанна с улыбкой вспомнила тот вечер, когда впервые повстречала Коллиса Пемброка. Она выступала с сообщением на семинаре в Лондонской школе экономики. «Подлинная цена Французской революции» – такова была тема ее диссертации. На подготовку ушло несколько лет, и теперь Джанна находилась на седьмом небе от энтузиазма аудитории, с которым был встречен ее труд. Работу печатало издательство «Кембридж Пресс», а также несколько университетских издательств США и Европы.

Закончив выступление, Джанна вернулась на свое место, радуясь, что испытание осталось позади. На трибуну поднялся главный оратор семинара, Коллис Пемброк. Красивые мужчины обычно оставляли ее равнодушной, поскольку ум у них обычно сильно уступал внешности. Но Коллис, почти не заглядывая в захваченный с собой на трибуну единственный листок, подверг глубокому анализу будущее Общего рынка, заворожив всех, в том числе Джанну. На последовавшем затем приеме их представили друг другу.

«Отличная работа, – похвалил Коллис. – Первоклассное исследование».

«Благодарю вас», – несмело ответила она, скрывая свое удивление. Коллис Пемброк был не только блестящим оратором, но и непревзойденным знатоком финансов.

«Знаете, – продолжил он, приглаживая свои и без того гладко причесанные темные волосы, – вы интеллектуально одарены, у вас редкий талант к анализу финансовых нюансов... – Он обвел умными голубыми глазами людный зал. – Давайте уединимся и рассмотрим ваши выводы».

Занималась заря, а они по-прежнему обсуждали экономику Франции XVIII века. В отличие от других мужчин, с которыми Джанне приходилось встречаться, Коллиса не отпугнул ее ум. Не вызвала у него трепета и громкая фамилия, поскольку Пемброки из Нортумберленда тоже были знатным родом, хотя от их земель давно ничего не осталось. В их владении находился теперь только небольшой замок. Коллис зарабатывал на жизнь преподавательской деятельностью и консультациями по тенденциям в мировой экономике.

Сейчас, поднимаясь по лестнице в ванную, Джанна думала о том, как сильно будет опечален Коллис вестью о кончине ее отца. С той минуты, когда она впервые привела его в родительский дом пять лет тому назад, между отцом и Коллисом установилась тесная связь. Шагая к зеркальной ванной, Джанна стала придумывать, как объяснить скандальные обстоятельства отцовской смерти.

Наконец перед ней возникло одно из зеркал, а в нем – отражение профиля, который неизменно вызывал интерес у женщин. Она помедлила. Коллис часто ее расстраивал, но она по-прежнему любила его. Удар, каким стала смерть отца, лишний раз показал, насколько она нуждается в муже. Ей следовало находиться здесь, с ним, а не на Мальте, с тетей Пиф. Она уже открыла рот, чтобы признаться, что была не права, как вдруг обнаружила в одной с Коллисом ванне еще одно тело.

– Так что ты говорил? – спрашивала юная красотка, приподнимая одной рукой светлые волосы над головой и демонстрируя крупные груди, аппетитно смотревшиеся над пузырьками мыльной пены.

Коллис, разумеется, мигом забыл все, что только что говорил. Впрочем, с Аннабел Свортмор слова были ни к чему. Его рука скользнула под водой по ее бедру. Она послушно развела ноги. Даже под водой ее готовность не вызывала сомнений – совершенно ненасытная особа!

Она отпустила волосы, и мокрые пряди оказались в воде, куда ушла и ее грудь, вытеснив немалый объем. Девица решительно подалась вперед, охотно разместив оба своих достоинства на груди Кодлиса, и притянула его лицо к себе. Он разинул рот, и она поспешно просунула туда свой бесстыдный язык. В довершение всего, Коллис ввел меж ее широко раздвинутых ног два пальца и стал орудовать ими в такт движениям ее языка.

– Так что ты говорил? – умудрилась она повторить свой вопрос, несмотря на жар поцелуя.

– Что у тебя редкий талант к... финансам. – Ее рука ласкала его член; движения становились все более размашистыми и «целеустремленными. – Интеллектуальная одаренность, понимание нюансов международного маркетинга.

* * *

– Дорогая вещь – вот что ты для него. – С этими словами Джанна обратилась к совсем другому высокому зеркалу. За это время она успела бегом преодолеть расстояние от Минера-Мьюз до родительского дома и спряталась от всего света в своей старой спальне. Тяжело дыша и из последних сил сдерживая слезы при мысли о предательстве и оскорблении, она смотрела на себя в то самое зеркало, которое видело ее разумным не по годам ребенком, потом пытливым подростком, потом взрослой женщиной. Она прикоснулась к холодному стеклу в том месте, где отражался ее нос. Зеркало сразу запотело.

– Ты знаешь, что внешне ничего особенного собой не представляешь? – спросила она свое отражение.

– Очень средненько, – ответила она самой себе. – Но для Коллиса ты – «дорогая вещь»!

Она никогда не обращала внимания на жаргон завсегдатаев Слоун-сквер. У нее не было ничего общего с дебютантами Вест-Энда, осаждавшими здешние дорогие магазины. Желая сделать приятное матери, она раскланивалась с ними, и только. Едва показавшись в свете, она посвятила несколько лет путешествиям, изучению археологии и искусства, после чего поступила в Сорбонну.

Для завсегдатаев Слоун-сквер она была «дорогой вещью» – лакомой девушкой на выданье, обладательницей титула и немалого капитала. Сама она никогда не думала об этом. Она была готова выйти замуж за того, кого полюбит, невзирая на его происхождение и средства.

– Ты должна была вовремя разобраться в Коллисе, – прошептала она, вновь обращаясь к своему безмолвному собеседнику.

Тысячи маленьких подсказок должны были надоумить ее, что для Коллиса главное – деньги. Теперь их у нее оставалось совсем немного – только небольшое наследство от дальнего родственника. Зато тетя Пиф всегда говорила, что Джанне достанется ее состояние. Один инцидент особенно запомнился ей, и только сейчас она поняла все его значение. Невзирая на ее возражения, Коллис в свое время настоял, чтобы они продали акции, полученные от тети Пиф в качестве свадебного подарка, и купили на вырученные деньги дом на Минера-Мьюз. «Это для тебя», – утверждал он, постепенно оборудуя жилище, сообразуясь лишь со своими вкусами. Чего стоила одна ванная с зеркалами, где он репетировал свои лекции! У нее в доме был единственный уголок, который она могла назвать своим, – ее шкаф.

– Он манипулировал тобой. А ты покорно позволяла ему делать это.

Она резко отвернулась от зеркала, сознавая невосполнимость потери. За одну ночь она лишилась двоих горячо любимых людей: отца и мужа.

Впрочем, ни тот ни другой никогда не отвечали ей взаимностью.

* * *

Реджинальд Атертон, восьмой граф Лифорт, был предан земле солнечным апрельским утром спустя три дня после безвременной кончины. Если кто-то и задавался вопросом, почему семья так поспешила с похоронами, то объяснение было под рукой: никуда не годные нервы вдовы. Женщины явились на похороны в угольно-серых костюмах и широкополых шляпах с вуалями; Уоррен Атертон хоронил отца в темно-синем костюме. Главным признаком траурной церемонии были строго поджатые губы. Более явная демонстрация печали была бы расценена как проявление дурного вкуса.

Джанна смотрела невидящими глазами на закрытый крышкой гроб, не замечая полутьмы семейной часовни и бесчисленных венков и букетов у стен. Она просто не могла представить себе отца в гробу. С той минуты, когда брат сообщил ей о его смерти, она все время твердила себе: «Здесь какая-то ошибка. Он не мог умереть». Эта мысль не давала ей покоя, пока она не настояла, чтобы ее пустили в морг и показали тело.

Служитель небольшой похоронной конторы в Пилдаун-Кроссинг провел ее в заднее помещение, где тело отца, торопясь, готовили к погребению. Тетя Пиф уговорила доктора Осгуда ограничиться вскрытием на месте. Оно подтвердило коронерское заключение: смерть от сердечного приступа. Похороны были назначены на следующее утро.

Тело отца было уже обряжено. Джанна любовно всматривалась в мертвое лицо, ожидая рассмотреть хоть какие-то любимые черточки, памятные с детства. Но это было уже не лицо, а череп, обтянутый кожей. Работник морга объяснил, что вид трупа объясняется вскрытием. Она так и не взяла в толк, что он имеет в виду.

Дотронувшись до мертвой руки, она прошептала:

– Папа, мы тебя совсем не знали! Ты не позволял нам понять тебя. Но мы все равно тебя любили.

Сейчас, сидя на семейной скамье, она видела не гроб из древесины грецкого ореха. У нее перед глазами стояло сморщенное лицо, лишенное прежней величественности. Уоррен прикоснулся к ее затянутой в перчатку руке, давая понять, что пора уходить из церкви. Атертоны возглавили траурную процессию, двинувшуюся к соседнему кладбищу, где были похоронены все семеро прежних графов. Гроб везли на катафалке, влекомом парой гнедых, накрытых волочащимися по земле черными попонами.

Джанна пыталась сосредоточиться на заупокойной службе у могилы, но ничего не получалось. Ее по-прежнему не оставляли мысли о тайной жизни отца, а теперь еще и Коллиса.

Гроб опустили в могилу. Одри сделала шаг к яме, поддерживаемая под руки сестрой и сыном. Джанна вынула из длинной, обшитой бархатом коробочки белую розу и подала ее матери. Рука Одри задрожала, она посмотрела на дочь. Вуаль на лице не могла скрыть заплаканных глаз матери. Джанна горько улыбнулась и сжала ей руку. Мать прикоснулась губами к розе и бросила ее на крышку гроба.

Джанна сменила Уоррена, взяв мать под руку. Теперь девятый граф Лифорт вонзил серебряную лопатку в землю, специально принесенную в серебряном ведерке. Влажный ком отвалился от лопаты и плюхнулся на гроб, придавив розу.

Кортеж проследовал за «Даймлером» Атертонов через деревню Пилдаун-Кроссинг, где из уважения к покойному были задернуты все занавески, а у дверей лежали самодельные венки из живых цветов. Процессия по извилистому проселку медленно достигла Лифорт-Холла.

Джанна делала все необходимое, приветствовала знатных гостей, но никак не могла избавиться от одной навязчивой мысли: все мы любили его, но никто из нас не знал его по-настоящему.

* * *

Коллис Пемброк мчался в машине, спешно взятой напрокат в аэропорту Хитроу, по узкой дороге, ведущей в имение Атертонов. Лифорт-Холл напоминал чистящего перышки лебедя, расположившегося на образцовом газоне, среди могучих дубов. Всякий раз, когда глазам Коллиса представал этот старый каменный дом, его трубы, увитые плющом, и поблескивающие на солнце окна, он вспоминал Ремсфорд-парк – запущенный дом своих родителей в Нортумберленде. Теперь, как когда-то в далеком прошлом, английская финансовая мощь концентрировалась на юге острова. Коллис был свято убежден, что к закату Пемброков привело не генетическое вырождение, а особенности географии. Впрочем, лично для него с закатом было уже покончено.

Со смертью Реджинальда Атертона состояние Джанны увеличится настолько заметно, что на него не повлияют даже расходы на похороны. Коллис предвкушал покупку загородного дома, виллы в Марбелье, «Ягуара». Однако значительность денежных поступлений не шла ни в какое сравнение с ростом могущества. Реджинальд уважал Коллиса и ценил его мнение гораздо больше, чем мнение членов своей семьи, включая родного сына. Коллису принадлежало авторство речей, с которыми граф выступал в палате лордов, он же давал ему рекомендации в области финансов.

Теперь Коллис готовился взять под свой контроль все состояние Атертонов. Уоррену это явно не по плечу. Джанна и брат очень близки, Уоррен прислушается к сестре, а та сделает все, что ей велит Коллис. Он не сомневался, что выбрал в отношениях с ней верный тон, когда ей вдруг вздумалось заняться бизнесом этой старой коровы Пифани. Он прослушал жалобные призывы Джанны, записанные на автоответчик. Она, безусловно, на пороге капитуляции.

Коллис бросил машину посреди заставленной автомобилями аллеи и помчался по каменным ступеням в Лифорт-Холл, кляня себя зато, что не поспел к похоронам. Сочиняя на ходу алиби, он приказал себе принять горестный вид. Он так ушел в подготовку американского турне, что перестал читать газеты и включать телевизор! Вот что такое занятость! Он улыбнулся собственному отражению в дверном стекле. Да, он был крайне занят. В самую последнюю минуту он выскользнул из жарких объятий Аннабел, чтобы поспеть к вашингтонскому рейсу. Он бы летел сейчас через океан, если бы по дороге в терминал не взял со стойки «Таймс».

Прочитав статью, Коллис удивился той быстроте, с которой был объявлен день похорон. Реджинальд скончался вечером в пятницу, а уже в понедельник его предавали земле. Странно было не только это, но и то, что никто из атертоновских слуг не явился к Коллису домой, чтобы лично оповестить его о случившемся, раз телефон не отвечает. Он решил, что семья была уверена, что он уже в Вашингтоне, так как он не назвал Джанне дату своего вылета.

В большой гостиной он увидел бесчисленных скорбящих. Они, как водится в таких случаях, поглощали неимоверное количество пищи и ударными темпами уничтожали запасы из винных погребов незабвенного усопшего.

Коллис не нашел Джанну, зато заметил Шадоу Ханникатт, ее ближайшую подругу. Та стояла одна, и Коллис направился к ней.

– Где Джанна?

– В саду, с семьей.

Коллис отвернулся. Он отрицательно относился к дружбе Джанны с этой огненно-рыжей особой. Она пальцем не шевелила, не погадав на картах и не выяснив, не руководят ли ее поступками события ее прежних жизней.

Втайне он уважал ее за ум и деловую смекалку. Он приводил ее как пример делового чутья на семинарах по малому бизнесу, когда объяснял, как умный предприниматель может обнаружить в рынке нишу, которую никто до него не замечал.

Коллис вышел в просторный сад, поддерживаемый в завидном состоянии целой армией садовников под руководством дипломированного специалиста. Он в очередной раз проклял бедность своей семьи, но утешился тем, что, по крайней мере, они своим титулом владели на законных основаниях. Чего нельзя было сказать о первом графе Лифорте, обязанном титулом королеве Елизавете, оценившей его постельные достоинства, – таковы были, по крайней мере, слухи, пережившие века. Предки Коллиса, напротив, были вознаграждены за достижения на поле брани.

Он кинулся к Джанне, беседовавшей с тетей Пиф.

– Дорогая, я...

Джанна резко отвернулась от него, пряча враждебный взгляд. На его лбу выступил пот – он-то знал, насколько виноват перед ней. Впрочем, он тут же одернул себя, она никак не может знать правды, просто убита смертью отца. Пифани скользнула мимо Коллиса, не расщедрившись даже на словечко. Он всегда ненавидел эту старую склочницу, главным образом за ее близость к Джанне, однако терпел, зная о ее решении оставить состояние, и немалое, его жене. Джанна медленно побрела к елизаветинскому саду с изящно разбитыми клумбами, он поспешил за ней.

– Дорогая, я так скорблю! Я ничего не знал о смерти твоего отца. Представь, мне не сообщили. Я писал свои выступления, не поднимая головы, не слушал новостей и не читал газет.

Она сняла с головы шляпу и взглянула на него с отстраненной холодностью, какой он еще никогда не встречал в ее глазах. Душа у него ушла в пятки.

– Ты знаешь, насколько я поглощен работой, – нерешительно повторил Коллис.

– Ты... репетировал выступления?

– Да. – У него немного отлегло от сердца.

– Ты не слышал моих сообщений?

– Ты знаешь, как это со мной бывает. – Он прибег к привычно покаянному тону. – Работы выше головы.

– Ты был занят? Настолько, что не мог ответить на звонок? – Он кивнул. – Настолько, что совершенно забросил газеты? – Он кивнул, изображая полное раскаяние. – Настолько, что не включал телевизор?

– Ну ты же знаешь, я так увлекаюсь...

– Да, ты увлекся. Грудастой девкой, обладающей редким талантом к нюансам маркетинга.

Коллис впал в оцепенение. Состояние его было близко к тому, когда и впрямь пора опуститься под землю на глубину шести футов, но это продолжалось недолго. Черт, видимо, Джанна побывала дома и засекла его с Аннабел. Надо же было оказаться таким идиотом, чтобы привести любовницу домой! Пожалуй, отпираться нет смысла.

– Она ничего для меня не значит, – заверил он Джанну. – Я так предан тебе. Ты отлично это знаешь. Ну, минутная слабость...

– Я уже много месяцев чувствовала неладное. Но ты упорствовал во вранье. Ты твердил: «Ты с ума сошла, Джанна. Оставь свои подозрения, Джанна. У тебя разыгралось воображение, Джанна». Из-за тебя я уже сомневалась, в своем ли я уме.

Коллис понял, что совершил крупную тактическую ошибку. Смерть отца должна была подкосить Джанну, тут-то и понадобилось бы надежное плечо супруга. Он сумел бы склонить ее к чему угодно, если бы она не поймала его с поличным. Надо было срочно искать выход.

– Прости. Я был страшным болваном. Ты же знаешь, что женщины сами на меня кидаются. – Он провел, ладонью по своей смазливой физиономии. – При такой внешности... Я долго был равнодушен, но она постоянно донимала меня, и в конце концов...

– Завтра утром я подаю на развод.

Он попытался ее обнять.

– Дорогая, не делай этого! Не решай ничего сгоряча.

Она отпрянула.

– Оставь свои нежности. Хватит мне быть дурой.

Коллис смотрел ей вслед. Да, он потерпел серьезное поражение, но считал его временным. Он знал, что с Джанной лучше не спорить, когда она в гневе. Ничего, он еще найдет способ заставить ее вернуться к нему. Так было всегда, повторится и теперь. Он не собирался так легко отказываться от состояния Атертонов.

3

Вечером на следующий день после похорон отца Уоррен сидел в библиотеке Лифорт-Холла. Полки из дерева грецкого ореха, занимавшие все стены от пола до потолка, были уставлены лучшими образчиками английской словесности, от первых изданий с золотым тиснением до переплетенных подшивок «Панча». Окна библиотеки выходили в сад, по другой стене красовался каменный камин с гербом Атертонов. Сполохи медленно тлеющего дубового полена освещали абиссинский ковер, утративший былую расцветку за столетия, на протяжении которых по нему подходили к письменному столу восемь графов Лифортов, каждый в свое время. В этой семье традиционно предпочитали библиотеку тесному кабинету. Девятый граф не отличался в этом от предыдущих.

Уоррен сидел в кожаном кресле, откинув голову.

Боже, час от часу не легче! Он полагал, что со страхами покончено, когда тетя Пиф уговорила доктора Осгуда обойтись простым вскрытием, чтобы бедняжка Одри не томилась в ожидании похорон; траурная церемония прошла без нареканий. Что еще важнее, Джиан Паоло не давал о себе знать. И вот теперь – ЭТО!

На столе зазвонил телефон. Судя по лампочке, Уоррена вызывали по внутренней связи. Он снял трубку, надеясь, что не услышит ничего неприятного.

– Сэр, – начал дворецкий, – пожаловала мисс Ханникатт. У нее дело к графине.

Уоррен сомневался, что мать способна сейчас принимать посетителей. Она перенесла траурную церемонию только благодаря лекарствам доктора Осгуда.

– Пригласите мисс Ханникатт ко мне.

Уоррен поправил галстук и убрал волосы за уши. Неплохо бы постричься! Дверь распахнулась. Перед ним предстала Шадоу. На ней были чересчур облегающие стираные джинсы, свитер под цвет волос и мужская жокейская куртка.

Он приветливо улыбнулся ей и сказал:

– Мать никого не принимает.

– У меня для нее подарок, полагаю, он будет кстати.

Шадоу вынула из-под куртки что-то белое, похожее на перьевую метелку для пыли, если бы не черные глаза и уши. Длинные пряди шерсти были завязаны на голове в узелок, напоминавший бархотку для пудры.

– Мальтийская собачка?

– Да. Твоей матери всегда хотелось такую.

Уоррен устыдился, что не вспомнил об этом сам.

Мать долгие годы твердила, что хочет завести собачку той же породы, что у тети Пиф, но отец презирал любых животных, если с их помощью нельзя было охотиться на лис.

– Давай отнесем ее наверх.

Они медленно поднялись к покоям матери. Уоррен постучал, ему отворила горничная. Мать возлежала на горе шелковых подушечек с лентами. Ее волосы длиной до подбородка были аккуратно причесаны «под пажа» – эту прическу она носила столько лет, сколько Уоррен себя помнил. На ней был шелковый халат с кружевами, подобранный под цвет ее глаз.

– Где доктор Осгуд? – осведомилась она слабым голосом.

Уоррен посмотрел на часы. Врач навещал Одри трижды на дню.

– Будет с минуты на минуту. Зато Шадоу, – он взял Шадоу за руку, – принесла тебе кое-что очень необычное. Взгляни.

Нежные пальцы Шадоу обвили его пальцы.

– Это Фон Роммель, – сказала она, передавая Одри собачонку.

Комок шерсти прижался к груди Одри и сонно зевнул, показав розовый язычок размером с ноготь.

Одри улыбнулась. После смерти отца Уоррен впервые видел ее улыбающейся.

– Какая прелесть! Огромное спасибо. – Она прижала собачонку к груди. – Только сегодня утром я попросила у Пиф щенка. Ее мальтийская сука принесла приплод. Но поскольку это произошло за пределами нашей страны, несчастному созданию пришлось бы провести на карантине шесть месяцев, прежде чем власти впустили бы его к нам!

– Я рада, что он вам понравился. Вам придется о нем заботиться. Без вас Фон Роммель не проживет.

– Не беспокойся, – заверила Одри Шадоу, – я стану сама его причесывать и выводить на прогулки. Когда я буду ходить за покупками в «Харродс», то буду оставлять Ромми там в специальном помещении с подушечкой и миской.

Раздались голоса горничной и доктора Осгуда. Уоррен взглянул краем глаза на Шадоу, которая ласково улыбалась его матери. Шадоу была самой чуткой женщиной из всех, кого он знал, умевшей без малейших усилий настраиваться на чужую волну.

– Взгляните, Эллис! – Мать показала Осгуду мирно спящую собачонку.

– О! Как я погляжу, вам стало лучше.

– Да, гораздо. – Мать покачивала Ромми у груди и целовала его в мохнатую головенку, поглядывая на врача.

Шадоу потянула Уоррена за руку, и они, выскользнув из спальни, спустились по лестнице к задней двери, где стоял ее видавший виды «Остин»-мини.

– Было очень мило с твоей стороны сделать матери такой подарок. Я тебе очень благодарен.

Она посмотрела на него светящимися в сгущающихся сумерках глазами. Ее взгляд был таким завораживающим, что он задрожат и поспешно сунул руки в карманы, чтобы тут же не заключить ее в объятия.

– Теперь ты нужен Джанне больше, чем когда-либо, – сказала она на прощание и села в машину.

Уоррен проводил взглядом автомобиль, растаявший в полутьме. Он полагался на феноменальную интуицию Шадоу: пускай сама догадается, что он чувствует по отношению к ней. Впрочем, надо признать, на него ее интуиция до сих пор не распространялась.

Он с горечью вспомнил новость, обрушившуюся на него как раз перед появлением Шадоу. Он по-прежнему отказывался ей верить. Однако Пейтон Джиффорд продемонстрировал ему неопровержимые вещественные доказательства. Последнее было совсем необязательно: Уоррен был готов поверить ему на слово. Еще с донаполеоновских времен представители семейства Джиффорд были юристами Атертонов. В отличие от большинства своих коллег, исходивших слюной при одной мысли о хорошей тяжбе, способной принести баснословный барыш, фирма «Джиффорд, Джиффорд энд Кевендиш» блюла чистоту. Она славилась своей честностью, преданностью и, главное, умением соблюдать конфиденциальность, что едва ли не важнее всего.

Уоррен поднялся наверх, в музыкальный салон, в котором провела весь день Джанна. Держась за полированную колонну винтовой лестницы, он задумался, не следует ли передоверить этот разговор тете Пиф. Он знал от Джиффорда, что тете не было равных, если требовалось уговорить его отца. Многие годы тетя Пиф оставалась становым хребтом семейства. Она металась с Мальты в Англию и назад, всегда оказываясь рядом, когда в этом возникала необходимость. Но это не будет продолжаться вечно...

Придется ему самому выложить все Джанне. Ведь он теперь глава семьи. Пора привыкать.

Уоррен распахнул дверь. Джанна слушала последний компакт-диск ансамбля «Ю-Ю-Ма». Звуки виолончели наполняли комнату, в которой на протяжении нескольких поколений наслаждались игрой клавесина и фортепьяно. Теперь эти инструменты пылились на чердаке. Им на смену пришло высококлассное оборудование «Макинтош». Уоррен взял со столика пульт дистанционного управления и нажал кнопку.

Музыка умолкла. Джанна вопросительно посмотрела на брата, усевшегося в кресло рядом с ней. Его красивое лицо было утомленным и бледным. Она почувствовала, что ее ждет неприятное известие.

– К тебе обратился тот... человек? – решила она прийти на помощь.

– Нет. – Шею Уоррена залила краска, как происходило всегда, когда он чувствовал смущение. Это было единственным изъяном в его патрицианских доспехах. – Пейтон Джиффорд уехал от меня час назад.

– Он что, уже успел приготовить для меня бумаги на развод? Я обратилась к нему только сегодня утром.

– Он говорил со мной о завещании. – Уоррен произнес это каким-то странным тоном. – Ему понадобилось посоветоваться со мной перед официальным зачтением документа.

– О! – Смерть отца и измена Коллиса оставили в душе Джанны зияющую пустоту. То и другое казалось леденящим кошмаром, а саму себя она ощущала угодившей в западню в каком-то чуждом ей мире. Какое значение имеет теперь завещание? Деньги не могут воскресить мертвого или купить любовь.

Слишком затянувшееся молчание брата было тревожнее любых слов. Джанна подумала, что речь пойдет о затруднительном финансовом положении семьи, но тотчас отбросила эту мысль. Недаром советником отца выступал Коллис.

– Ты знаешь, как я тебя люблю, – нарушил затянувшееся молчание Уоррен. – Я никогда ни с кем не был так близок, как с тобой.

Мысли о Коллисе отошли на задний план и сменились нешуточной тревогой. Брат никогда прежде не использовал слово «любовь». Они и вправду искренне любили друг друга, но признаться в этом вслух значило попытаться смягчить надвигающуюся беду.

– Что случилось? Прошу тебя, не молчи.

Он со страдальческим выражением свел на переносице брови.

– Отец отказал тебе в наследстве.

Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала услышанное.

– Отказал?! То есть он мне ничего не оставил? Совсем ничего?

– Да. Но ты не волнуйся. Я немедленно займусь этим. Ему следовало оставить тебе по крайней мере акции нового отеля тети Пиф, – закончил он сердитой скороговоркой.

– Нет, – ответила она оскорбленным голосом. – Я не возьму того, что для меня не предназначено.

Она тщетно пыталась сообразить, как это могло произойти. Отец владел крупным состоянием, которое в отличие от прочих аристократов сумел не уменьшить с течением времени. Он, несомненно, упомянул в завещании многочисленных слуг, старых партнеров семьи – тех же юристов; наверное, не забыл и про благотворительность. Она всегда считала, что он сделает своей наследницей и ее, заботясь о ее будущем. Это было бы так естественно.

Но отец не оставил ей ни пенса! Внезапно ее осенило.

– Наверное, отец решил, что с меня довольно роли единственной наследницы тети Пиф. – Пифани давно поставила семью в известность о том, что Джанне достанется состояние, вполне сопоставимое с наследством Уоррена, ставшее плодом усилий Пифани на послевоенных руинах. Такое объяснение выглядело разумным, но Джанна все равно дрожала от недоброго предчувствия.

– Дело не в этом, – ответил ей Уоррен нетвердым голосом, сильно покраснев. Снова выдержав томительную паузу, он добавил: – Ты не его дочь.

«Не его дочь, не его дочь, не его дочь!» Эти слова звучали у нее в голове как проклятие, она отказывалась понимать их смысл.

– Выходит, мать и какой-то другой... мужчина? Никогда не поверю!

Уоррен взял ее за обе руки. Скорее всего на глазах у него появились слезы, но в полутемной комнате их было трудно разглядеть.

– Одри тут ни при чем. Тебя удочерили.

– Удочерили? Ты шутишь! Взгляни на меня. Все твердят, что я похожа на тетю Пифани. – Она поперхнулась. – Или это неправда? Ну, говори же!

– Похожа. – Он стиснул ее ладонь. – Самую малость. Люди всегда принимают желаемое за действительное. В семье всегда говорили, что ты пошла в тетю Пиф. Мы верили этому.

Ком в горле мешал ей говорить. Наконец она выдавила:

– Ты знаешь, кто мои настоящие родители?

– Женщина с Мальты и офицер американского флота, служивший там на базе НАТО.

– Так я АМЕРИКАНКА?

– Знаешь, это совсем не ругательное слово.

– Неужели? – саркастически откликнулась она. Реджинальд Атертон всегда считал американцев недочеловеками. – Мои родители живы?

– Этого Джиффорд не знает, – взволнованно ответил Уоррен. – Возможно, тетя Пиф ознакомит тебя с какими-то подробностями. Это она организовала удочерение.

– Зачем отец удочерил меня, раз у него уже был ты? Это было сделано по всем правилам?

– Да. Я видел бумаги.

– Но ведь никого нельзя было ввести в заблуждение. Все знали, что мама – Одри – даже не была беременна.

– Никто ничего не знал – все ограничивалось семьей и ее юристами. Мать была нездорова на протяжении нескольких лет после моего рождения. У нее была длительная послеродовая депрессия. Она месяцами не выходила из дому. По словам Джиффорда, твое появление ни у кого не вызвало вопросов.

Однако она никак не могла прийти в себя.

– Все равно не могу себе представить, как это отец меня удочерил. Видимо, он сделал это не по своей воле. – Она в отчаянии зажмурилась. Истина состояла в том, что отец никогда ее не любил, всегда отвергал ее попытки показать, как она к нему привязана. Наконец причина такого отношения выяснилась: она просто не была ему дочерью. Да, очень просто!

– Джиффорд говорит, что его уговорила сделать это тетя Пиф.

Она заглянула в атертоновские голубые глаза брата, которые любила всю сознательную жизнь. Она только что сделала новое открытие, еще более болезненное, чем предательство Коллиса и даже новость о лишении ее наследства.

– Я тебе не сестра.

Уоррен встал, заставил подняться ее, обнял, стал гладить по волосам, совсем как в детстве, когда она, шестилетняя дурочка, упала с пони; совсем как в тот раз, когда она, догоняя в Сент-Морице Бентли Хоргата, едва не свернула себе шею. Он был так же нежен с ней, когда она явилась в Лифорт-Холл на похороны одна, без Коллиса.

– Можешь мне поверить, – взволнованно прошептал он, – я тебя люблю. Ты моя сестра. Между нами все останется по-прежнему, что бы ни случилось.

* * *

«Уйма денег», – подумала Пифани, вешая трубку. Ей только что сообщили цену на систему безопасности для «Соколиного логова», ее мальтийской резиденции. Крупный, но неизбежный расход. За два дня до того, как она присоединилась в Париже к Одри и Джанне на показе мод, Трейвиса Прескотта настиг в ее доме сердечный приступ, стоивший ему жизни. Вернувшись из больницы, где ей уже не удалось застать Трейвиса живым, она обнаружила, что на вилле побывали незваные гости. Провозившись на пару с экономкой Кларой не один день, они констатировали, что ничего не пропало. Они уделили должное внимание и имуществу Трейвиса, хотя и терялись в догадках, польстились ли воры на что-либо из его пожитков. Впрочем, похоже, что ценные предметы и деньги не вызвали у них интереса. Загадочное происшествие оставило у Пифани неприятный осадок.

Она была вынуждена признать, что Мальта перестала быть тем сонным островком, каким была в годы ее юности. В местном университете училось много ливийцев и алжирцев. Существовали неопровержимые доказательства, связывавшие Мальту со взрывом авиалайнера «Пан-Ам» над шотландским городком Локерби. Остров стал транзитным пунктом для английских нефтяников, работающих в Ливии, – расхристанной, беспокойной братии. Хуже всего, на взгляд Пифани, было то, что пляжи острова оккупировали немецкие туристы, напрочь забывшие о том, как их страна обрушивала смерть на остров полвека назад.

Коренные мальтийцы узнавали друг друга издалека. Благодаря небольшим размерам острова и бракам местные жители давно породнились. Однако времена изменились. Ограбления, о которых прежде не слыхивали, стали обычным делом. Это не могло не огорчать Пифани, но она не унывала, так как прошла через худшие испытания.

Громкий стук в дверь заставил ее встрепенуться.

– Что случилось, Джанна?

Синее шерстяное платье, в котором предстала перед ней племянница, очень шло к ее глазам, приобретшим сейчас какой-то враждебно-зеленый отблеск.

– Реджинальд отказал мне в наследстве: я не его дочь. Почему ты скрывала от меня это?

– А как же акции «Голубого грота»? Он мне обещал... – растерянно произнесла Пифани.

– Почему ты не говорила мне, что меня удочерили?

Вот и наступил момент, которого Пифани боялась столько лет, с тех пор, как взяла на руки крошку Джанну, появившуюся на свет несколько минут тому назад.

– Я много раз хотела тебе все рассказать, но меня удерживала клятва хранить тайну.

– Ты знаешь, кто мои родители? – Джанна кипела от возмущения.

Пифани так и подмывало разом выложить всю правду, но она опасалась, что Джанна не поверит ей. Хуже того, она, чего доброго, будет считать виноватой ее, Пифани. Она не могла рисковать любовью Джанны. Сейчас она гораздо больше нуждалась в неизменной поддержке Пифани. Измена Коллиса и завещание Реджинальда так ужасно совпали, что оставили бедняжку совсем беззащитной. Позже, когда Джанна освоится со своим новым положением, Пифани все ей расскажет. Сейчас же она намеревалась начать неспешную подготовку, излагая ей лишь тщательно отобранные факты.

– Да, я знала твоих родителей.

– Знала. – Джанна рухнула на диван. – Значит, их нет в живых?

– Да. Твой отец был офицером военно-морского флота США с мальтийской базы НАТО. Он погиб в результате дурацкого несчастного случая в ходе маневров. Поэтому он не успел жениться на твоей матери. Она умерла от болезни печени несколько лет тому назад.

– А я так и не видела их, – проговорила Джанна с холодным отчаянием. Впервые с тех пор, как она узнала о смерти Реджинальда Атертона и об измене Коллиса, из ее глаз полились слезы. – У моих родителей должна была быть какая-то родня. У меня должны быть двоюродные братья и сестры или по крайней мере...

Пифани присела с ней рядом и обняла ее – единственного человека в целом свете, ради которого она, не колеблясь, пошла бы даже на убийство.

– Вся семья твоей матери, Глории Эттард, погибла во время войны. Она выросла в монастыре кармелиток в Валлетте. Твой отец был единственным ребенком в семье. Его родители, наверное, давно в могиле. Мы, конечно, можем это уточнить. – Пифани очень обдуманно подбирала слова. – Но, скорее всего, у тебя нет никакой родни, кроме разве что очень дальней. Все это было тщательно проверено к моменту удочерения. Реджинальд потребовал гарантий, что никто не заявит на тебя права и не поставит его в неудобное положение.

– Почему же от меня отказалась родная мать?

Жалобный тон Джанны окончательно добил Пифани: она тоже разрыдалась.

– Глория не могла вырастить тебя в таких хороших условиях, как Атертоны. И, вспомни, твой отец не успел на ней жениться.

– Для меня это не имело бы значения. – Джанна боролась со слезами. – Она когда-нибудь спрашивала обо мне?

– Она покинула Мальту сразу после твоего рождения, – уклончиво ответила Пифани, сознательно избегая прямого ответа на вопрос. – О ее смерти я узнала от монахинь-кармелиток, с которыми она кое-как поддерживала связь. Насколько я понимаю, она так и не вышла замуж.

Джанна чувствовала себя чудовищно одинокой. Одна, одна в целом свете! На самом деле она благополучно прожила в этом одиночестве всю жизнь, просто не замечала этого. Через некоторое время она спросила:

– Как ты убедила Атертонов удочерить меня?

– Одри согласилась сразу. Она с таким трудом зачала Уоррена. Для этого ей пришлось отправиться в Швейцарию. Я знала, что она больше не сможет родить, а ей очень хотелось иметь дочь.

– А Реджинальд?

– Я уговорила его, настаивая на том, что так будет лучше для Одри. Понимаешь, Одри пошла в нашего отца, страдавшего хронической депрессией. В те времена мы даже не понимали, что это такое, тем более не умели с этим бороться. – Пифани взяла Джанну за руки. – Я скрывала от Одри, что наш отец покончил жизнь самоубийством. Когда я поняла, что она часто пребывает в том же состоянии – склонность к депрессии часто передается по наследству, – то настояла на постоянном медицинском наблюдении. Я старалась, чтобы Одри была счастлива. Ей безумно хотелось дочку.

– Мы всю жизнь только тем и занимались, что заботились о счастье ма... Одри, – проговорила Джанна с ноткой сожаления в голосе.

– Не суди ее слишком строго. Теперь, когда нам стало известно о тайной жизни Реджинальда, мы понимаем, что ее брак никак не мог быть счастливым. Она старалась быть для тебя хорошей матерью, разве нет?

– Да. Она выбивалась из сил, но я все равно больше тянулась к тебе. – Немного поколебавшись, Джанна спросила: – Если бы меня не удочерила Одри, это сделала бы ты?

– Конечно! – вскричала Пифани и заставила себя задать щекотливый вопрос: – Тебе бы этого хотелось?

– Да, – чуть слышно ответила Джанна. – Когда я навещала тебя, то твердила себе, что вернулась домой и больше никогда не уеду. С Атертонами мне всегда было не по себе, хотя Уоррен искренне старался облегчить мне жизнь.

Пифани зажмурилась. Слова Джанны переворачивали ей душу.

– Тогда уедем отсюда. Я так хочу жить вместе с тобой! В «Соколином логове» достаточно места. Пора обучить тебя моему ремеслу, чтобы ты смогла меня когда-нибудь заменить.

– У меня нет на это никакого права. Я ведь тебе не племянница.

У Пифани защемило сердце, но ее ответ прозвучал невозмутимо:

– В свое время я хотела выйти замуж, но война нарушила мои планы. Спустя пятнадцать лет родилась ты. Ты всегда занимала в моем сердце особое место. Свои отели я строила ради тебя. Я всегда знала, что в один прекрасный день ты станешь наследницей всего моего дела. Ты мне как дочь, и не будем больше об этом.

4

Что за нелепость! В Копыте Мула дело кончилось бы паводком, который бушевал бы не более десяти минут. Здесь, на Мальте, все было по-другому: истосковавшийся по влаге известняк, из которого, собственно, и состоял остров, впитывал воду, но происходило это так медленно, что наводнение затянулось. Как назло, уже два часа не подавали электричества.

Ник снял наушники, дослушав кассету с «Прямой и явной угрозой», и решил, что настало время заглянуть к Миллисенте и трем ее мальтийским щенкам. Наручные часы с подсветкой показывали 10.30. Пифани просила Ника выпустить Миллисенту в десять, поскольку сама она вернется домой только после полуночи.

Он медленно, на ощупь пересек гостиную – за три дня трудно было освоиться с гостевым домиком, где до него обитал Трейвис, – и оказался прямо перед застекленной дверью, выходившей на главный дом. Впрочем, это был не просто дом. «Соколиное логово» выглядело куда внушительнее самого крупного сооружения в Копыте Мула – похоронной конторы Хенсли.

Ночь была безлунной, по стеклу хлестал дождь, зловеще завывал ветер. Ник знал, что где-то между домиком для гостей и «Соколиным логовом» расположен бассейн, но сейчас не мог его разглядеть. Жаль, что у него нет фонаря! С его вечным невезением он того и гляди свалится туда по пути.

Надо было спросить мисс Кранделл, где у нее лежит фонарь. Днем, когда она прощалась с ним, отправляясь на соревнование по бриджу, Ник загорал после купания. В небе не было ни облачка. Все две недели, что он успел провести на Мальте, стояла типичная, как ему говорили, погода: солнечные дни и теплые ночи. Однако чувствовалось, что приближается ливень. Почему он не догадался спросить о фонаре?

Мальта напоминала Нику какое-то другое место, но он пока не мог определить, какое именно. Возможно, картинку из книжки про короля Артура и его рыцарей, прочитанную в детстве, – или что-то другое? Едва очутившись на острове, он почувствовал себя как дома. У него вызвали восхищение манящие пляжи, создающие резкие контрасты с окрестными деревнями, как будто оставшимися в далеком прошлом с их узкими булыжными улочками и сказочными домиками, сохранившимися со средневековья.

Ник решил, что дальше ждать бессмысленно. Ливень и не собирался утихать. Собака томилась взаперти уже несколько часов. Накрыв голову плащом, Ник запрыгал по двору, описав большую дугу, чтобы не рухнуть в бассейн. Дождь не давал открыть глаз, поэтому, споткнувшись о какой-то корень, он чуть было не растянулся и не врезался головой в угол дома. Опираясь одной рукой на известковую стену, а другой удерживая над головой плащ, он медленно двинулся дальше наугад, боясь, что проскочил мимо двери, ведущей в помещение для слуг и дальше в кухню. Через мгновение он угодил в лужу и промочил ноги.

– Черт!

Вот и дверь. Он долго не попадал ключом в скважину. Как только дверь распахнулась, Миллисента стремительно бросилась под дождь. Затворяя дверь, он надеялся, что у собаки хватит ума вернуться, завершив свои дела. Он бросил на кафельный пол плащ, разулся и стянул носки. Зачем растаскивать грязь по дому?

Неподалеку повизгивали щенки. Он двинулся на звук. Он был здесь, в подсобке, только один раз, когда Пифани учила его ухаживать за щенками. Запах говорил о том, что они где-то поблизости. За пять с лишним часов три щенка могли с успехом превратить комнату в минное поле.

Он благополучно достиг кухни и стал обшаривать полки в поисках фонаря, но ничего не нашел. Миллисента благоразумно возвратилась, что подтверждало упорное царапанье в дверь. Ник добрался до двери и приоткрыл ее. Собаке хватило щелки, чтобы мигом оказаться под крышей. Благодаря ее белоснежной шерсти ее было легче разглядеть в темноте, чем что-либо еще. Он поднял ее с пола, намереваясь чем-нибудь вытереть. Собачка встряхнулась, обдав его лицо брызгами, и, вырвавшись, бросилась на кухню.

Черт! Надо было закрыть дверь! Пифани предупреждала его, что Миллисента воспользуется малейшим шансом, чтобы спрятаться от своего потомства. Она отбыла при щенках шесть недель. Теперь, когда они больше не сосали молоко, она стремилась поскорее проститься с материнскими обязанностями. Для этого существовал один способ: удрать и спрятаться. Что теперь делать? Обыскивать весь дом в кромешной тьме?

Чертыхаясь на каждом шагу, Ник ощупью добрел до столовой. Там он уже разинул рот, чтобы крикнуть: «Печенье, печенье!» – это был единственный надежный способ вернуть зловредное животное, когда раздался звон разбиваемого стекла. Ну и везет ему! Наверняка Миллисента сбросила со столика в гостиной что-то хрустальное.

Понадеявшись на память, подсказывающую, что виллы в средиземноморском стиле отличаются просторными холлами, где за отсутствием мебели не за что зацепиться в темноте, Ник поспешил в гостиную, но вскоре остановился – примерно там, где, как он помнил, то ли две, то ли три ступеньки вели вниз.

Он снова приготовился подманивать собачонку ложными посулами, но слово «печенье» застряло у него в горле. Впереди он заметил движение. По темной комнате скользила какая-то тень. И это была, безусловно, тень человека, а не собаки.

В окно с раздвинутыми шторами просачивалось слабое подобие света. Ник догадался, что грабитель разбил стеклянную дверь и, проникнув в дом, раздвинул шторы, которые обычно держали плотно задернутыми, опасаясь безжалостного средиземноморского солнца.

Ник прижался к стене, уверенный, что остался незамеченным, но разглядеть в такой темноте грабителя тоже не представлялось возможным.

Он ждал, что предпримет чужак, вспоминая рассказ Пифани о проникновении в дом, случившемся в ночь смерти Трейвиса. Главный дом был просто обыскан, зато в домике для гостей, где обитал Трейвис, все было перевернуто вверх дном. Собирая вещи друга для отправки в Остин, Ник кое-чего недосчитался, в частности, фотоаппарата. Мальта – небольшой остров, и Ник полагал, что в «Соколиное логово» наведался тот же самый человек. Ничего, теперь ему не уйти.

Он внимательно следил за человеком в плаще, в низко надвинутой шляпе. В руке у него было что-то длинное – то ли нож, то ли револьвер с длинным стволом, но никак не фонарь. Фонарь он наверняка держал в другой руке. Скоро он включит его, и безоружный Ник окажется беззащитным. На решение оставались доли секунды.

Ник одним прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от незнакомца, и сбил его с ног. Они упали на пол. Преимущество внезапности было на стороне Ника, поэтому ему удалось усесться на противника верхом. Оружие покатилось по полу со стальным звоном.

Ник схватил незнакомца за запястье, намереваясь заломить ему руку за спину, после чего заставить встать. Однако в возне он задел что-то подозрительно мягкое и присмотрелся.

Неужто женщина? Нет!

Да! Вот черт!

Она стонала от боли. Ник поспешно убрал руки от ее груди, борясь с желанием принести извинения. Впрочем, зачем это ей понадобилось вламываться в «Соколиное логово»? Женщины вполне способны быть столь же опасны, как и мужчины. Эта к тому же явилась незваной и вооруженной.

Она извивалась, стараясь освободиться, но он крепко прижал ее к полу своим телом. В его ухо, находившееся в нескольких дюймах от ее рта, ворвался крик, который наверняка услыхали в двухстах милях к югу, в знойной Ливии.

– Бросьте, сударыня!

Она хотела было ударить его по лицу, но он вовремя отшатнулся в сторону, поэтому ее ногти царапнули ему только шею под ухом.

Полегче! Их носы едва не соприкасались кончиками. Как она ни мотала головой из стороны в сторону, он успел увидеть, что она бледна от страха. Внезапно она неожиданно сильно вцепилась ему в волосы. Он в ответ охватил ее за горло с целью припугнуть.

– Не заставляйте меня причинять вам боль, – попытался он образумить незнакомку.

Она укусила его за руку. Почувствовав острую боль, он, не поддаваясь слабости, продолжал сдавливать горло вырывающейся женщины. Внезапно она обмякла. Он тут же убрал руку. Неужели он ее убил? Ведь он действовал вполсилы, нет, в четверть силы, от этого не умирают. Ему стало нехорошо. На его счету была до сих пор одна смерть – гремучей змеи в сухом русле неподалеку от родного дома. Ник вскочил на ноги, моля бога, чтоб не стать убийцей, и ушиб ногу об некстати подвернувшийся стол.

«Умершая» мгновенно метнулась в направлении двери, но он оказался проворней. Он настиг ее, схватил за плечи и рывком остановил. Снова ударившись, на сей раз о диван, он потерял равновесие и плюхнулся на мягкие подушки, увлекая ее за собой. Теперь роли переменились: она сидела на нем верхом.

– П-прошу вас, не трогайте меня! – взмолилась она, несмотря на свое преимущественное положение. Акцент был стопроцентно британский. – Я отдам вам все, что захотите, только не убивайте меня!

– Убить вас? – Он снял ее с себя, но отпускать пока не собирался. – Я не причиню вам вреда, если вы спокойно подождете, пока я вызову полицию.

– ВЫ вызовете полицию?

– Послушайте, сударыня, вы вломились в чужой дом! – Он потащил ее за собой, собираясь воспользоваться кухонным телефоном.

– Я здесь не чужая. Я...

Он остановился.

– Как это «не чужая»? Что за чушь? Вы разбили стекло и тайно проникли сюда!

– Я звонила, но на звонок никто не отвечал, – ответила она дрожащим голосом. – Я думала, что застану дома тетю Пиф или Клару.

Тетя Пиф... Кларой звалась экономка, уплывшая на выходной на Гоцо, к дочери. Судя по всему, он крепко помял родственницу Пифани. Он отпустил ее и недоверчиво спросил:

– А как насчет вашего оружия?

– Оружие? – Несмотря на испуг, в ее тоне звучало искреннее удивление. – Вы говорите о кочерге? Я разбила ею окно, чтобы попасть в дом. В такой дождь я побоялась ехать с холма, когда не горит уличное освещение. Тетя Пиф только похвалила бы меня за то, что я не осталась ночевать в машине.

– Кто вы такая?

– Леди Джанна Атертон Пемброк. Пифани Кранделл – моя тетка. – Голос ее был уже не таким испуганным. – А вот вы кто? Что вы делаете в доме тети Пиф?

– Ник Дженсен. Я снимаю домик для гостей. Ваша тетя уехала играть в бридж и попросила меня присмотреть за Миллисентой и ее щенками.

– Вы всегда набрасываетесь на ни в чем не повинных женщин?

– Я принял вас за вора. Тетя рассказывала вам об ограблении?

– Рассказывала, но...

– Откуда мне было знать, что вы не грабительница?

– Наверное, вы правы. Тетя Пиф ждала меня позже. Видимо, она не сообщила вам о моем приезде. Теперь, если у вас больше нет вопросов, я удаляюсь в свои покои, – нахально закончила она разговор.

* * *

Несмотря на темноту, Джанна без труда нашла лестницу и стала подниматься. Она столько раз бывала в «Соколином логове», что ориентировалась здесь, как у себя дома. Однако сейчас она цеплялась за перила, стараясь идти быстрее, сердце билось о ребра, как бешеное. Она не сомневалась, что этот человек прикончит ее. Он так ее напугал, что она назвала себя «леди Джанна», чего обычно избегала.

Преодолев половину лестницы, она все же остановилась, чтобы хоть немного унять сердцебиение. Она все еще ощущала придавившую ее к полу тяжесть тела Ника Дженсена, представляла его физиономию – наверняка уродливую. Она видела ее, вернее, то была тень, нависшая над ней, когда она уже прощалась с жизнью.

Она достигла своих «покоев» – нескольких комнат, принадлежавших ей всегда. Страх не только не покидай ее, но и становился все сильнее с каждой секундой. Ник Дженсен был совсем рядом, на первом этаже. Она миновала гостиную и вошла в спальню. Она убеждала себя, что этот человек не опасен. Случившееся было просто ошибкой. Тем не менее Джанна предпочла запереться.

Отбросив плащ, она, не раздеваясь, рухнула на постель, чувствуя смертельную усталость. Пощупав ноющий затылок, она обнаружила набитую при падении на пол шишку.

Ее мысли метались в широком диапазоне между яростью и благоразумием. С одной стороны, она не держала на него зла, понимая, что сама дала повод для нападения, с другой, она еще никогда не подвергалась такому бесцеремонному обращению. Она продолжала чувствовать прикосновение его рук к своей груди и невыносимую тяжесть его тела. В ее ушах до сих пор звучал его резкий голос, за которым должен был последовать выстрел или по меньшей мере лязг наручников.

Дождь наконец-то перестал, но с листьев крупными каплями стекала вода. Эти звуки навевали сон. Она закрыла глаза, надеясь немного успокоиться после не очень удачного приземления самолета и страшного происшествия в темной гостиной. Незаметно для себя она забылась. Ее разбудило что-то мокрое, устроившееся у нее на груди и увлеченно лизавшее ее в нос. Она едва не вскрикнула, но вовремя опомнилась.

– Милли?

Бедная собачка совершенно вымокла, что было опасно для ее хрупкого здоровья. Джанна встала, прижимая к себе мокрое животное, и направилась в ванную, чтобы насухо вытереть Милли. И все же что, собственно, делает в этом доме Ник Дженсен? Похоже, что до Милли ему нет никакого дела. Может, он просто наводчик? Ей было хорошо известно, что в «Соколином логове» собрано немало ценных предметов искусства и живописи.

Она вытерла Милли и завернула ее в сухую махровую простыню. Возвратившись в спальню, она услышала внизу знакомый голос, повторявший:

– Печенье, печенье, печенье!

Джанна отперла дверь.

– Тетя Пиф, я здесь. Милли у меня.

– Вот не ожидала! – Джанна не сомневалась, что тетя рада ее появлению, хотя рассмотреть выражение лица в такой темноте было невозможно.

– Я покончила со всеми делами. Теперь я хочу начать работать с тобой. – В Лондоне ее уже ничего не удерживало.

Тетя Пиф вошла к ней с зажженным фонарем.

– Бедненькая! – вскричала она, протягивая руки к Милли и вручая Джанне фонарь. – Как ты умудрилась так вымокнуть?

Джанна опустилась на диван и горестно вздохнула, она вдруг почувствовала невероятное облегчение.

– Наверное, этот Дженсен ее выпустил, а потом забыл о ней.

Тетя Пиф села с ней рядом, лаская собачку.

– Скорее Милли сама от него удрала.

Джанна поспешила красочно описать тете происшествие в гостиной, закончив рассказ словами:

– Я ему не доверяю.

– Это недоразумение, только и всего, хотя, думаю, тебе пришлось туго. Ник думал, что защищает мое имущество.

– Но он чуть меня не придушил! Тебе не кажется, что это слишком суровая мера? – Снисходительность тети Пиф была ей непонятна. Раньше Джанна бежала к ней с малейшей царапиной, мельчайшим синяком, пустяковейшей обидой и всегда могла надеяться на утешение. – Я не смогу чувствовать себя в безопасности, пока он живет в домике для гостей. Я его боюсь.

Этим дело не ограничивалось. С первой же секунды ее не покидало странное ощущение совсем иного свойства, нежели страх. Не встречались ли они прежде? Нет, невозможно, она бы узнала его своеобразный акцент. Однако ощущение, что она видела его не впервые, не проходило.

– Он такой... огромный. И... уродливый.

– Уродливый? – Тетя Пиф снисходительно улыбнулась. – Внешность – она, знаешь ли, от бога. Однако по существу он добрый малый. Для этого нужна душа, а она у него есть.

Джанна восприняла это замечание как критику в адрес Коллиса Пемброка. Тетя Пиф всегда его недолюбливала. Джанна чувствовала это с самого начала. Но она польстилась на Коллиса не из-за его внешности, а потому, что вообразила, будто он любит ее так же сильно, как и она его.

– Советую тебе не отталкивать Ника Дженсена. Он нам понадобится.

– Для чего?

– Ты давно разговаривала с Уорреном?

– Давно. – Выражение лица тети ей не понравилось, хотя она могла лишь смутно разглядеть его в полутьме. – Джиан Паоло? – предположила она. Впрочем, какое отношение может иметь этот итальянец к сверхбдительному техасцу, поселившемуся в «Соколином логове»?

– Он исчез.

– Господь внял нашим молитвам.

Тетя Пиф пригладила шерсть уснувшей Милли и посмотрела сперва на Джанну, потом на измученную собачонку.

– При официальном зачтении завещания Реджинальда обнаружилось, что он оставил Джиану кое-какие ценности.

Джанне стало нехорошо.

– Почему юристы не предупредили Уоррена раньше? Когда речь шла обо мне, они поспешили поставить его в известность.

– Они не сразу обратили на это внимание. В завещании Реджинальда было слишком много пунктов.

На Джанну нахлынули горькие воспоминания, но она напомнила себе, что теперь надо думать только о будущем. Прошлое осталось в прошлом.

– Что именно он ему предназначил?

– Тридцать пять процентов доли в отелях «Кранделл». Я продала Реджинальду солидный пакет, чтобы собрать денег на строительство «Голубого грота». – Тетушка нахмурилась. – В мои планы входило вскоре выкупить акции назад. Не могла же я подумать, что он умрет столь скоропостижно. Но даже если бы он и был при смерти, я, разумеется, рассчитывала на то, что он оставит эти акции тебе.

– Я сама их выкуплю, – решила Джанна. – Уоррен ссудит мне денег.

– Для начала необходимо отыскать Джиана. А пока что будь обходительна с Ником Дженсеном. Ему принадлежат двадцать процентов акций компании.

– Зачем было продавать акции ему?

Тетя Пиф выпрямилась на диване.

– Мне было нелегко собрать деньги на «Голубой грот». Бредфорды убедили здешние банки, что это слишком рискованное предприятие. Я попросила денег у Реджинальда. Остальные двадцать процентов купил Трейвис Прескотт. Ник Дженсен – его наследник.

Джанне пока не доводилось встречаться с Энтони Бредфордом, Большим Тони, как его называли. Но сколько она себя помнила, он всегда слыл тетиным соперником. Это был владелец многих предприятий на Мальте, в том числе и отелей, конкурировавших с принадлежащими Пифани.

– Выходит, ты опасаешься, что Энтони Бредфорд выкупит долю у обоих и получит контрольный пакет на твои отели?

Тетя Пиф сурово кивнула головой.

– Он подключил к делам своего сына, Kepта. Это семейство дает понять, что не успокоится, пока у них под контролем не окажутся все отели Мальты. Я не могу этого допустить. Я посвятила своему бизнесу всю жизнь.

– Не беспокойся. Уоррен найдет итальянца и убедит его расстаться с акциями. А я тем временем займусь долей Ника Дженсена.

* * *

...В «Соколином логове» загорелся свет, значит, электричество наконец починено. Ник направился в ванную и внимательно изучил царапину у себя на шее и укус на кисти. Великолепно! Завтра все его сослуживцы будут гадать, что за безумствам он предавался в выходные. Левая нога Ника онемела после удара коленом об пол в схватке с ее высокородной светлостью по имени леди Джанна. Откуда ему было знать, что она не простая воровка?

Он вспомнил, что мисс Кранделл однажды обмолвилась о племяннице, которой предстояло заняться вместе с ней гостиничным бизнесом. Она называла ее просто «Джанной», без «леди» и двуствольной фамилии. Экая важность! Голос с таким же акцентом преследовал его в кошмарных снах: подъем в конце фразы, рваный ритм. «Я удаляюсь в свои покои!» Ну надо же!

Работая в Японии, он сторонился женщин из британского посольства. Обликом они не отличались от американок, но стоило им открыть рот, как он тут же вспоминал свою учительницу шестого класса, миссис Мут. Проницательная была бестия – этого у нее не отнимешь. Она с первого же дня раскусила Ника. Сколько он ни улыбался, она мучила его на протяжении самого длинного года в его жизни. Напоследок она вызвала в школу его мать, чем окончательно его добила. Он до сих пор не воспрянул из пепла.

Лучше привыкай к здешнему говору, дружок. Тебе придется проторчать здесь не меньше полугода. Что поделать, если весь остров говорит с английским акцентом.

В гостиной зазвонил телефон. Он снял трубку, полагая, что в столь поздний час кто-то неверно набрал номер.

– Алло!

– Ник!

– Остин! Как дела?

– Пока не жалуюсь. – Несмотря на превосходную связь, голос звучал глухо.

– Значит, так. Я пока не смог обнаружить подружку Трейвиса. В офисе о ней никто ничего не знает. Хозяйка, Пифани Кранделл, тоже в неведении. Но я...

– Я получил отчет о вскрытии.

Шестое чувство подсказало Нику, что сейчас прогремит гром.

– Это был не сердечный приступ?

– Нет, яд.

Боль, не проходившая с того дня, когда он узнал о смерти друга, стала еще острее.

– Что вы сказали?

– Они утверждают, что он отравился цветками олеандра, а может, ветками или листьями – в общем, не в этом дело...

– Трейвис не сумасшедший, он не стал бы есть олеандр. – Услышанное показалось Нику бессмыслицей. Умереть от олеандра? Это выглядело как эпизод из третьеразрядного детектива. – Почему же здешний коронер зафиксировал смерть от сердечного приступа?

– Те же симптомы: боль в груди, затрудненное дыхание...

– Должно существовать какое-то... – Он хотел сказать «разумное объяснение», но они с Остином никогда не лгали друг другу – ни в прошлом, ни сейчас.

– Как насчет этой Кранделл? Вдруг она...

Об этом можно забыть, подумал Ник. Он привык доверять своему инстинкту. В следующее мгновение он вдруг вспомнил странное поведение Пифани Кранделл при встрече с ним. Ее чуть не хватил инфаркт, и стоило ей узнать, что он будет руководить местным разливочным предприятием, как она настояла – сопротивляться ей было совершенно невозможно, – чтобы он переехал в домик для гостей, который прежде снимал Трейвис.

– Зачем Пифани Кранделл стала бы убивать Трейвиса?

5

Ник хмурился, взгляд его был суров.

– Чем вы накормили Трейвиса вечером накануне его смерти?

– Один раз я уже ответила вам на этот вопрос, как только вы приехали. – Пифани отнюдь не выглядела смущенной. – С тех пор ничего не изменилось.

– Повторите еще раз. Вдруг вы тогда что-то упустили.

– Трейвис был приглашен на вечерний чай, а не на ужин, но он явился поздно, что было на него не похоже. Он, как обычно, принес мне подарок. У него были прекрасные манеры. В тот раз это был горшочек с медом.

Это не удивило Ника. Трейвис просто обожал мед и каждое утро помногу намазывал его на свои тосты. Сколько ни дразнила его Аманда Джейн, предрекая неминуемое ожирение, он не собирался отказываться от своей привычки.

– Он выпил стакан чаю и съел булочку с медом.

– Что это был за чай? – Нику было любопытно, прозвучит ли тот же ответ, что в первый раз.

– С лепестками орхидеи. Он перепробовал все мои сорта чая, но предпочитал этот.

Ответ был тот же, Ник услышал его и в первый раз, когда, едва появившись в ее доме, начал подробно расспрашивать о гибели друга.

– Мы ждали Клару с сандвичами и десертом, когда Трейвис почувствовал первый приступ боли. Он...

– Ничего другого он не ел? – перебил ее Ник. Подробности предсмертных мук друга были для него невыносимы. Знал ли он, что отравлен? Знал ли, что сейчас умрет?

– Нет, не ел. – Во взгляде Пифани появилось недоумение. – А почему вы спрашиваете? У вас есть какие-то новые сведения?

– Да, он умер не от сердечного приступа. – Ник помолчал, рассчитывая, что Пифани проявит волнение, но так ничего и не дождался. – Это было отравление олеандром.

Пифани окаменела. Ее изумление было совершенно искренним.

– Не могу в это поверить! Как же это могло произойти?

– Я надеялся услышать об этом от вас. Он не говорил, где побывал?

– Нет, но я решила, что он наведывался на свой катер. По субботам он обычно посещал яхт-клуб.

– Он не называл имен, ничего не рассказывал?

Думая о последних минутах жизни своего друга, Ник старался не закрывать глаза, чтобы не навоображать невесть чего.

– Нет, – тихо ответила Пифани. – Он твердил, что боль пройдет. Уверена, он и не подозревал, что доживает последние минуты. Внезапно он потерял сознание. Тут же произошла остановка сердца. Мы с Кларой пытались привести его в чувство, но...

«Где же был ты, когда Трейвис так в тебе нуждался?» – не впервые задал себе вопрос Ник.

Пифани крутила на пальце кольцо с мальтийским крестом, отражающее утренний свет.

– Трейвис был удивительным человеком. Он рассказывал вам, как мы с ним встретились? Это случилось на приеме в «Оберж де Кастиль», резиденции премьер-министра. Он сжалился надо мной, старушкой, и пригласил на танец. Мы разговорились, и я узнала, что он ищет жилье. Я предложила ему снять мой домик для гостей.

Ник не удивился, что Трейвис пригласил танцевать Пифани Кранделл. Он всегда спешил на выручку людям. Чем больше человек нуждался в нем, тем преданнее становилась дружба Трейвиса. Никто не знал этого лучше, чем Ник.

* * *

За полчаса до делового ленча Ник прошел по сходням Королевского яхт-клуба на Маноле, озираясь в поисках причала номер 666, у которого была пришвартована яхта Трейвиса. Переговорив с Пифани, он сначала отправился в полицейскую префектуру. Префект, Альберт Аттард, уже получил факс от властей Хьюстона и возобновил следствие по делу об обстоятельствах гибели Трейвиса Прескотта. Оттуда Ник поспешил в яхт-клуб, где спросил, не виделся ли кто-либо с Трейвисом в день его кончины. Один официант сказал, что как будто видел Трейвиса в баре «Корсар», но не смог вспомнить, было ли это в тот самый день или раньше. Остальные члены клуба, к которым обращался Ник, знали имя, которое он называл, но не более того.

Ничего удивительного Ник в этом не усматривал. Трейвис, в отличие от своей сестры, не был хорош собой. Такие, как он, тихие, непритязательные люди редко когда могут похвастаться большим количеством друзей. Зато в друзьях у него ходили самые завидные личности.

Ник спохватился: а не был ли Трейвис все четыре года, которые он провел на Мальте, так же одинок, как Ник в Японии? Им следовало бы переписываться, как-то встречаться, звонить друг другу...

Ник глядел на цепочку яхт и заставлял себя восхищаться ими. У причала 664 стояла яхта под названием «Скромница». Ничего скромного в ней на самом деле не было – она превышала размерами дом матери Ника в Копыте Мула. Следующая яхта имела в длину больше пятидесяти футов. Целый матросский десант находился на борту, усердно полируя медные части. На Мальте определенно водились денежки, и немалые.

Для того чтобы узнать яхту Трейвиса, Нику не пришлось сверяться с номером на борту. Название заставило его замереть: «Аманда Джейн».

Превосходное название! Как еще назвать столь грациозную яхту, если не именем самого совершенства? Он провел рукой по полированной обшивке, вспоминая старый катер, приобретенный им и Трейвисом на озере Хауленд для буксировки водных лыжников. Они сами написали на его транце «Мокрушка». Аманда Джейн была в ужасе, но они дразнили ее, говоря, что у них были на примете гораздо более двусмысленные названия. Забыв о матросах, Ник рассмеялся. Он вновь вспомнил счастливые времена и свою любовь.

И, временно отмахнувшись от горестного воспоминания, он ступил на палубу. «Аманда Джейн» была скромнее соседних яхт, однако и она представляла собой дорогое гоночное судно в итальянском стиле. У него появился соблазн опробовать приборную панель – вне всякого сомнения, тут были использованы все те новейшие приспособления, о которых они когда-то грезили; однако вместо этого Ник поднялся в капитанскую рубку, чтобы заглянуть в судовой журнал. Никакого журнала он там не обнаружил.

Из журнала он надеялся почерпнуть, кто и когда поднимался на борт «Аманды Джейн». Вдруг всплыло бы имя загадочной женщины с фотографии? Может быть, именно она прихватила с яхты журнал, чтобы затруднить работу сыщикам? Ник упал в капитанское кресло и уставился поверх, темно-синей воды на желтый полуостров, окруженный еще в эпоху Крестовых походов каменными бастионами. Впрочем, сейчас ему было не до любования красотами Валлетты.

В голове Ника гвоздем застрял вопрос, кто же отравил Трейвиса. Местная полиция не слишком продвинулась в расследовании, зато она связалась с медицинским экспертом, рассказавшим о быстродействии олеандрового яда. Видимо, Трейвис принял яд во время трапезы в яхт-клубе или позже, прямо в «Соколином логове».

Чутье подсказывало Нику, что Пифани Кранделл винить не в чем, однако пока все улики указывали на нее...

– Нет! – пробормотал Ник.

Пожилая дама искренне симпатизировала Трейвису. Почему он не принимает во внимание возможность несчастного случая? Вдруг Трейвис на пути в «Соколиное логово» остановился где-то, чтобы перекусить, и отравился? Очень маловероятно. Зачем ему было где-то перекусывать, раз его ждали к столу, практически к ужину, хоть это и носило другое название? К тому же Трейвис никогда никуда не опаздывал. Никогда, кроме вечера своей смерти...

Ник не знал, сколько времени он вот так просидел в кресле, размышляя о загадочной смерти друга. Внезапно яхта покачнулась от волны, поднятой пролетавшим мимо катером, и Ник встрепенулся. Морское такси, подобно местным рыбацким лодкам, было разрисовано ярко-зелеными, желтыми и красными мазками, с вкраплениями голубого. Нику эти посудины напоминали гондолы, но Пифани утверждала, что эти деревянные лодки восходят по конструкции к финикийской модели, принесенной на остров ранними поселенцами. На носу лодки, слева и справа, красовалось по свирепому человеческому глазу. То были глаза Осириса – защита от злого духа. Ник буквально физически ощущал чувство потери, как громадную тяжесть, давившую на плечи. Он с трудом поднялся. Где был Осирис, когда в нем так нуждался Трейвис?

Посмотрев на часы, Ник спохватился, что опаздывает на ленч с Кертом Бредфордом. Он кинулся на пристань, где стояли шлюпки, принадлежавшие крупным яхтам. Его терпеливо ожидала шлюпка с «Песни сирены», превосходившая по размеру его «Мокрушку». Моряк в белой форме поспешно отчалил.

Ник печально смотрел на «Аманду Джейн», слегка покачивающуюся на волнах в глубине бухты Марсамксетт. Приглашение на ленч с Кертом Бредфордом вызывало у него недоумение. По информации, которой снабдила его компания, семейство Бредфорд принадлежало к числу богатейших на острове. Помимо сети отелей, они владели кое-какими предприятиями, в частности, разливочным – совместно с «Империал-Кола». Разливочные мощности функционировали в соответствии с долгосрочным контрактом, не вызывавшим никаких вопросов. Странно, зачем Керту Бредфорду понадобилось так срочно встретиться с ним. Ник, подумав, решил, что его подозрительность – наследие Японии, где каждый шаг должен был соотноситься с деловыми интересами.

Пробыв на острове менее двух недель, Ник успел заметить легкомыслие мальтийцев. Их отношение ко времени в Техасе назвали бы «мексиканским»: вам крупно повезет, если то, что должно было быть сделано вчера, будет сделано «manana» – завтра. После Японии Нику нелегко было приспособиться к этой расслабленной атмосфере.

Когда шлюпка причалила к «Песне сирены», Ник негромко присвистнул. На палубе яхты красовался окруженный креслами и столиками голубой бассейн с изображением русалки на дне. Двое моряков проводили Ника в столовую над бассейном и предложили подождать.

За стеклянным обеденным столом могли бы разместиться и две дюжины гостей. Все прозрачное великолепие держалось на единственной ножке в виде позолоченной русалки. Накрыто было на две персоны. Края фарфоровых тарелок украшали изображения русалочек. На каждом предмете сервировки было начертано золотыми буквами: «Песня сирены». Стеклянная стенка тоже была сплошь покрыта все теми же морскими красотками.

Ник минут десять наблюдал, как матросы тщательно чистят дно бассейна. Уж не намеренно ли его заставляют ждать? Нет, он явно слишком засиделся в Японии. Надо расслабиться. Он подошел к бару и смешал себе в бокале с надписью «Песня сирены» коктейль «бушуокер» из текилы и соуса «табаско», потратив весь соус из маленькой бутылочки.

– Извините, что я заставил вас ждать, – раздалось сзади. – У меня была телефонная конференция с Парижем, Веной, Нью-Йорком, Лондоном и Гонконгом.

Ник обернулся и увидел темноволосого мужчину лет тридцати пяти, то есть несколько моложе его самого. Видимо, на протяжении всего ленча этот тип будет хвастаться своими знакомствами и связями.

– Ничего, я как раз успел освоиться, – отозвался Ник.

– Керт Бредфорд. – Хозяин яхты протянул руку, рассматривая Ника.

– Ник Дженсен, – представился гость, пожимая протянутую руку.

Женщины в один голос признали бы Керта красивым мужчиной. Однако Нику его внешность показалась слишком вылизанной, что произвело на него неблагоприятное впечатление. Ему всегда бывало не по себе в обществе мужчин, одетых как манекены. На столь изнеженного субъекта нельзя положиться в трудную минуту. Керт подтвердил подозрения Ника: он налил себе белого вина и посмотрел на свое отражение в зеркале.

– Вас впервые назначили на производство? – спросил Керт, приступая к еде.

– Да, – ответил Ник, сразу насторожившись, несмотря на кажущуюся невинность вопроса. Керт достаточно имел дело с менеджерами «Империал-Кола», чтобы знать, что в компании принято сначала испробовать сотрудника на данном типе задания в Штатах, а уж потом посылать его за границу. Зачем же он задал этот дурацкий вопрос? А может, не дурацкий, а здравый? Может быть, Бредфорд удивлен, что Ника, не руководившего производством в Штатах, прислали на Мальту?

Керт кивком позволил слуге разлить вино.

– «Марсовин» особой выдержки, произведено в виноградниках Бредфордов к западу отсюда.

Ник попробовал вино и сказал:

– Восхитительно!

– Вы занимаетесь парусным спортом? – Ник отрицательно покачал головой, и Керт продолжал: – Тем не менее приглашаю вас в напарники. Я быстро вас обучу. У меня есть пятидесятифутовая гоночная яхта «Смертельное оружие». Я тренируюсь к регате, которая состоится в следующем месяце.

– Великолепно, – ответил Ник, хотя его уже изрядно раздражал покровительственный тон Керта. – Отличное предложение.

Глядя на слуг, подкативших к столу тележку с блюдом, накрытым серебряной крышкой, Ник решил, что Керту Бредфорду непременно что-то от него нужно. Иначе его гостеприимство переходило всякие границы. Зачем, к примеру, давать уроки плавания под парусами человеку, заведомо не принадлежащему к его кругу? Гонки яхт пожирали больше денег, чем Ник мог надеяться заработать за всю свою жизнь. Судя по чванливому Королевскому яхт-клубу, в котором состояли члены европейских королевских династий, греческие богатеи и немецкие промышленники, Керт Бредфорд не должен был испытывать недостатка в напарниках. К его услугам были истинные мореходы, а не хвастуны-техасцы, которым самое место в моторной лодке.

– Кассуле из фенека и фагиоли, – пояснил Керт, когда слуга стал наполнять тарелку Ника. – Наше национальное блюдо.

– Тогда почему вы зовете его «кассуле» – на французский манер?

Керт невозмутимо посмотрел на гостя и ответил:

– В меню это блюдо обычно значится как рагу.

Ник отважно попробовал, надеясь, что не нанес Керту оскорбления. Придется научиться держать язык за зубами. Компания наставляла своих служащих не высовываться, перенимать местную культуру, участвовать в местной жизни наравне с аборигенами, забыв, что они американцы.

– Не так важно название, как вкус. – Ник попробовал еще и одобрительно кивнул: – Очень недурно. А что такое «фенек» и фаг... фаг?..

– Фагиоли – мальтийская фасоль, фенек – кролик.

Ник перестал жевать. Только не это!

– В следующую субботу мы отмечаем у нас в Мдине день святого Кристофора. Я был бы рад, если бы вы посетили праздник и познакомились с моим отцом.

– Прекрасно, с радостью. – Ник возобновил еду: теперь он незаметно выбирал фасоль и овощи, откладывая в сторонку мясо.

– Насколько я понимаю, вы и Трейвис Прескотт были близкими друзьями. – Керт покачал головой. – Какая трагедия – умереть таким молодым!

Инстинкт в очередной раз не подвел Ника. Раз Керт знает о дружбе Ника и Трейвиса, значит, он гораздо осведомленнее, чем хочет казаться.

– Вы были хорошо знакомы с Трейвисом?

– Не настолько, насколько хотелось бы. Но я был спонсором его членства в Королевском яхт-клубе на Маноле. Ему пришлось бы ждать своей очереди несколько лет, а мне удалось сократить этот срок до полугода.

Ник недоумевал, зачем Бредфорду понадобилось оказывать такую услугу малознакомому человеку.

– Вы знали его подружку?

Керт посмотрел на свое смазливое отражение в зеркале и ответил:

– Нет, а что?

– Ничего, просто я слышал, что у него здесь был; девушка, но не смог ее найти.

– А зачем вам понадобилось ее искать?

– Причина смерти Трейвиса, как выяснилось, вовсе не сердечный приступ. Его отравили. – Ник пристально смотрел на Керта. – Ядом послужил олеандр. Думаю, это убийство. Если бы я нашел эту девушку, смог бы кое о чем расспросить ее.

– Убийство? – Керт смотрел то в зеркало, то на Ника. – Сомневаюсь. Скорее несчастный случай.

– Съесть олеандр случайно нельзя.

– Что верно, то верно, но я просто не могу себе представить, чтобы кто-то поставил себе целью убить Трейвиса Прескотта.

Керт поманил слуг, которые поспешно убрали со стола.

Судя по всему, ему нет до этого никакого дела. Ник наблюдал, как Керт пробует поданное на десерт шоколадное мороженое. Ник вонзил ложечку в прихотливую фигурку на тарелочке, но есть не стал. Он справедливо полагал, что Керт Бредфорд знает больше, чем позволяет себе говорить.

Керт доел десерт и провел по губам салфеткой, испачкав шоколадом хвост русалки.

– Знаете, незадолго до смерти Трейвиса мы с ним заключили частную сделку.

Ник подобрался. Наконец-то он понял, зачем его пригласили на ленч. В сценариях, которые он мысленно проигрывал, направляясь сюда, Трейвис не фигурировал.

– Вот как?

– Он дал согласие продать мне свою долю в корпорации «Голубой грот».

Чутье в очередной раз подсказывало Нику, что Керт лжет.

– Вы подписали какие-нибудь бумаги?

– Нет, – признался Керт. – Это было джентльменское соглашение.

Вранье! Никаких сомнений!

– У меня не было планов продавать акции.

Бредфорд пожал плечами, давая понять, что сделка ему не так уж важна.

– Я предлагал ему больше трех миллионов мальтийских лир. Это примерно миллион американских долларов.

В свое время такая сумма произвела бы на Ника впечатление, но теперь он стал другим человеком.

– Вам я готов предложить больше, – вкрадчиво заметил Керт. – Скажем, процентов на десять.

– Дайте мне время на размышление.

– Я заплачу вам больше, чем кто-либо. Держите меня в курсе дела.

Ник достаточно много времени провел в волнах большого бизнеса, чтобы знать, как выглядят спинные плавники, и издалека отличить акулу от дельфина.

* * *

Керт стоял на палубе, провожая взглядом лодку, на которой отплыл к берегу Ник Дженсен. Проклятый техасец хочет больше. Старая стерва Пифани Кранделл перебьет предложение Керта, и война возобновится. Вернувшись в салон, он сказал:

– Я говорил Большому Тони, что из этого ничего не выйдет. Дженсен был бы дураком, если бы не принял во внимание предложение Пифани Кранделл.

– Не беспокойся, – ответила Ронда, встряхивая головой, отчего ее Темные волосы рассыпались по плечам. – Это был всего лишь первый раунд. – Она закрыла дверь.

Керт плюхнулся на диван. Любой идиот заранее предсказал бы, что техасец на первый раз, конечно, отвергнет предложение, но Керт все равно боялся предстать перед Большим Тони. Отцу хватит одного испепеляющего взгляда, чтобы сделать из него мокрое место, но экзекуция продлится не один час: отец будет снова клеймить его за то, что он – никчемный плейбой, непригодный для управления империей Бредфордов.

– Что ты скажешь о Нике Дженсене? – спросил он усевшуюся рядом с ним Ронду. Она обняла его за шею и уже трепала мочку его уха.

– Мужик что надо, – прошептала она, хотя они были совершенно одни. – Глядя на его длинные ноги, я представляла себе, как хорошо было бы, если бы от переплелись с моими...

– Ты, кажется, распалилась? – Прошло уже несколько лет с тех пор, как они выяснили, что подглядывание друг за другом через зеркальную стенку, установленную Большим Тони для шпионских целей, являетется для обоих сильнейшим средством, стимулирующим желание.

– Еще как! – Она провела кончиком языка по кран его уха и, схватив его руку, стремительным движение» сунула ее себе под юбку.

Он сознательно не спешил подчиняться ей и пока что довольствовался поглаживанием ее бедра. Он знал, что скоро обнаружит, что на ней нет трусов – скоре всего ей вообще неизвестен такой предмет туалета. Он заблаговременно участила дыхание, закинула голову. Керт поцеловал ее в изогнутую шею, ближе к ключице – самому чувствительному местечку, и жадно втянул юсом пряный запах ее духов.

Он сам пришел в сильное возбуждение и с радостью вскарабкался бы на нее прямо сейчас, но она была слишком требовательной любовницей, чтобы одобрить такой бесхитростный вариант. Она ценила искусство предварительной любовной игры и высокое мастерство. Почти не отрывая губ от ее загорелой кожи, он снова спросил:

– Ну, что ты еще скажешь о Дженсене?

Она засмеялась – вернее, захихикала по своему обыкновению.

– Не беспокойся. Акции будут твоими.

Он благодарно продвинул руку дальше, заставив ее прикусить губу. Его пальцы одаривали ее умелой лаской. Она издала стон наслаждения.

– Не беспокойся. – Она любовно посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. – Так и быть, я им займусь.

* * *

Джанна остановилась на лестнице, собираясь с мыслями, прежде чем появиться в столовой. До нее доносился характерный говор техасца. Она прислушалась и с удивлением призналась себе, что этот голос ей хорошо знаком, хотя среди ее знакомых никогда не было техасцев.

В следующую секунду она вспомнила, как он расплющил ее всем своим весом, как сжимал ее горло, как над ней маячила его уродливая – вернее, никакая в темноте – физиономия. Джанна набрала в легкие побольше воздуху и в очередной раз напомнила себе, что это было всего лишь недоразумением. Она вломилась в дом, а он проявил излишнюю бдительность. Сейчас было важно одно: заполучить акции.

Она спустилась по лестнице, намереваясь очаровать за ужином Ника Дженсена. Доля итальянца была слишком велика, поэтому для укрепления своего положения тетя Пифани остро нуждалась в акциях Дженсена. Одарив присутствующих улыбкой приветливой хозяйки, она вышла к столу.

Ник Дженсен учтиво привстал. Он был выше Джанны на целую голову.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер. – На нее смотрели самые пленительные голубые глаза из всех, которые ей доводилось видеть. Эта была такая насыщенная голубизна, что на расстоянии его глаза можно было счесть очень темными. Прямые черные волосы, уже несколько недель требовавшие стрижки, обрамляли лицо, обладатель которого способствовал бы продаже мужского лосьона миллионами флаконов, если бы на него обратили внимание создатели телерекламы.

– Я страшно извиняюсь за вчерашнее. Я не сделал вам больно?

Она покачала головой. У него на шее красовалась свежая царапина. Неужели это ее работа? Он улыбнулся – улыбка была такой же неотразимой, как и серьезное выражение его лица. На щеке у него появилась одна-единственная ямочка – разве им не положено образовываться попарно? Она присмотрелась и убедилась, что не ошиблась – ямочка действительно была всего одна.

– А вы простите меня за то, что я вас поцарапала. Это я с испугу.

Она зашагала к стойке. Непонятно, как он мог показаться ей уродом. Конечно, там было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, но как подвело ее женское чутье? Она вернулась со стаканом джина с тоником и села на диван рядом с тетей Пиф.

Пока Пифани распространялась насчет тонкостей охранной системы, которую установят на следующей неделе и которая надежно предотвратит недоразумения, подобные вчерашнему, Ник внимательно рассматривал Джанну. Маловата ростом, решил он, но мила: точь-в-точь приветливая соседская девушка. Красивее всего на ее лице были зеленоватые глаза. Она смутно напоминала ему кого-то. Ну, конечно: ее собственную тетю, Пифани! Джанна была вылитой Пифани Кранделл в молодости, а это означало, что она надолго сохранит привлекательность. Ее фигурка будет всегда оставаться ладной, песочные волосы постепенно подернутся серебром...

Однако поведение Джанны не смогло обмануть Ника. Он сразу понял, что не приглянулся ей. Она смотрела на него так, словно ожидала увидеть кошмарное детище Франкенштейна. Его коронная улыбка, к которой он прибегал лишь изредка, так как не любил понапрасну обнадеживать женщин, не сломала льда. Он делал над собой усилие, чтобы не провести аналогию между Джанной и еще одной женщиной – одной-единственной, – которая с ходу прониклась к нему неприязнью, миссис Мут, учительницей шестого класса. Столь давние события не должны приниматься в расчет – это было бы ребячеством.

Клара позвала их к столу. Глядя на Ника, Джанна вспоминала, что однажды уже испытала сильное влечение к красавцу – Коллису Пемброку. Следствием стала только головная боль. Поэтому влюбленность в Ника Дженсена ей не грозила. У нее было к нему конкретное дело – его акции.

– Холодный бычий язык, – объяснила Джанна Нику, подозрительно рассматривавшему первое блюдо. – Кусочками тоньше бумаги, с зеленым перечным соусом. Фирменное блюдо нашего острова. Попробуйте – вам наверняка понравится.

Ник съел кусочек размером с расщепленную горошину и сказал:

– Насколько я понимаю, вы будете теперь управлять компанией Пифани. Одна или вместе с супругом?

– Мне не нужна его помощь. Я... – Она осеклась, поняв, что выставляет себя сварливой ведьмой. В ее намерения не входило уведомлять кого-либо на Мальте о предстоящем разводе. Когда Одри оправится после смерти супруга, Джанна раскроет свою тайну. Но одно лишь упоминание о Коллисе вызывало у нее приступ обиды и ярости такой силы, что скрыть его было бы затруднительно.

– Коллис занят – он преподает в Лондоне. А я нужна тете Пиф здесь.

Ник ковырял на тарелке бычий язык, думая о том, что брак Джанны вряд ли относится к числу счастливых.

– Мне нужны и ты, и Ник, – сказала Пифани. – Я приняла решение немедленно уйти на покой. Я уже много лет мечтаю демонстрировать моих собачек, но все дела, дела... Одри – мать Джанны, – с улыбкой пояснила она Нику, – поедет со мной. Ей тоже хочется показать своего новообретенного мальтийца. Я отбываю через несколько дней.

– Так быстро, не дождавшись открытия отеля? – Джанна не верила своим ушам. План создания «Голубого грота» вызревал не один год. Тетя Пиф вложила всю себя в этот отель. Как она может делать такое серьезное заявление, не обговорив все детали предварительно с Джанной?

– Он почти готов. Ты, – Пифани улыбнулась техасцу, – и Ник вполне справитесь. Основной персонал уже набран. Осталось только закончить отделку и организовать рекламную кампанию. Нам повезло, что именно Нику достались по наследству эти акции. Представляешь, он – специалист по рекламе!

Джанна ничего такого себе не представляла. Ник ее совершенно не интересовал. Сообщение тети Пиф было для нее как гром среди ясного неба. Довериться этому, в сущности незнакомому человеку было неслыханной глупостью. Тете Пиф следовало сделать ему совсем другое предложение – дать отступного. Пока Клара обносила всех троих главным блюдом, Джанна, поразмыслив, пришла к выводу, что тетя Пиф не так проста. Наверное, все это – хитрый план, призванный заставить Ника продать им свою долю.

Ник изображал энтузиазм по поводу телятины, появившейся у него на тарелке. Он и вправду был удивлен, что Пифани не предложила ему избавиться от акций. После ленча у Керта Бредфорда он изучил ситуацию и обнаружил, что эти два семейства – заклятые враги. Пифани вынашивала какой-то план, но он пока мог лишь гадать, что конкретно у нее на уме.

– Каким это образом специалист по рекламе оказался во главе производственного филиала? – поинтересовалась Джанна.

Ник услышал в ее тоне вызов. Судя по всему, Пифани не обсудила с Джанной свое решение просить Ника помочь ей, а прямо поставила ту перед фактом. Любопытно!

– Я здесь для того, чтобы набраться практического опыта.

– А чем вы занимались в Японии?

– Маркетингом. – Ник не стал развивать эту тему, так как понимал, что она таким образом отвергает его помощь. Тон Джанны уже раздражал его. Стихийно проявляя свои чувства, она не достигнет в бизнесе особых высот. Акула, подобная Керту Бредфорду, проглотит ее с потрохами.

– Насколько я понимаю, у вас большой опыт в области бизнеса? – перешел он в наступление.

– Не слишком, – созналась она. – Я вела компьютерные курсы для женщин-руководительниц. Но мы с братом много лет занимались инвестициями. До нападения Ирака на Кувейт мы хорошо зарабатывали благодаря компании, продававшей шейхам материал велкро для седел. С его помощью наездники не падают на скачках со своих верблюдов.

Ник едва не счел это розыгрышем, но безусловно честное выражение ее лица и довольная ухмылка ее тетки свидетельствовали, что все сказанное – чистая правда.

– Сейчас, – продолжала Джанна, – мы являемся совладельцами небольшой компании, изготовляющей пластмассовые пробки. Как вам известно, монополия на пробковом рынке принадлежит португальцам. Они так взвинтили цену, что мелкие виноделы, особенно во Франции, уже не в состоянии покупать их продукцию. А тут мы со своей пластмассой!

Ник был полон сарказма. Два раза вложила деньги в какую-то ерунду – и уже претендует на то, чтобы управлять тремя отелями, одновременно открывая четвертый? Уж не впала ли тетушка в старческий маразм?

– Джанна провела исследование по финансам, получившее хороший отклик, – вмешалась Пифани. – Она посвятила этому три года, работала с первичной информацией. У меня есть экземпляр ее труда. Хотите почитать?

– Тетя Пиф, я уверена, что Ника не заинтересует истинная стоимость Французской революции.

Что верно, то верно. Ник привычно воспользовался широкой простодушной улыбкой, которая всегда помогала ему выходить из затруднительных ситуаций. Он никогда ничего не читал, если только без какого-то чтения совершенно нельзя было обойтись, и, уж конечно, ни за что не взялся бы за скучную премудрость насчет Французской революции. У его собеседниц явно не хватало карт в колоде. Если бы не его симпатия к Пифани, он бы согласился на предложение Керта Бредфорда. Джанна совершенно не разбиралась в бизнесе, и под ее управлением компанию ждала плачевная судьба.

Кофе и десерт были поданы по-английски – не за столом, а в гостиной. Ник решил упомянуть Бредфордов, чтобы проверить, как они на это прореагируют.

– Керт Бредфорд пригласил меня на праздник, который устраивает его семья в этот выходной.

– Обязательно поезжайте, – с воодушевлением рекомендовала Пифани. – Это один из лучших праздников в году. Они устраивают его в своем дворце в Мдине. Джанна тоже поедет, но меня в городе не будет.

Ник покосился на Джанну. Если у той и были претензии к Бредфордам, то виду она не показывала.

– Вам неплохо бы отправиться туда вместе. В Мдине будет такое столпотворение...

– Тетя Пиф, я уверена, что Ник найдет кого пригласить. – Джанна повернулась к Нику. – Мдина – древний город, заложенный еще при римлянах, поэтому улочки там узкие, припарковаться совершенно невозможно. Я...

– Мне как раз некого было пригласить, – перебил ее Ник, обезоруживающе улыбаясь. – Давайте поедем вместе. Вы покажете мне дорогу. Без карты я здесь как слепой котенок. Почему-то на острове я всегда путаю, в каком направлении находится то или иное место, и непременно еду в противоположном.

– Неужели? Ну-ка расскажите! – оживилась Пифани.

Ник пожал плечами, сожалея, что завел этот разговор.

– У меня была встреча в Мосте. Я поехал от своего офиса в Валлетте на север.

– А надо было, конечно, на юг, – сказала Джанна. – Вы разве не видели знаки?

– Когда увидел, развернулся. – Он не стал уточнять подробности, заключавшиеся в том, что ему трудно читать мальтийские слова с их экономией на гласных. Слава богу, на островке длиной всего в четыре мили было нелегко по-настоящему заблудиться.

– Ник, – обратилась к нему Пифани, – где, по-вашему, расположена Мдина?

– На юге, около аэропорта.

Пифани удовлетворенно улыбнулась.

– Да нет же, – сказала Джанка. – Это, наоборот, к северу.

– В общем, лучше вам поехать туда вместе, – заключила Пифани. – Допивайте кофе. Я устала. Не могли бы вы заняться Милли и щенками?

– Непременно. В этот раз я учту свои ошибки и закрою кухонную дверь, – сказал Ник и добавил: – Спасибо за ужин.

Пифани одарила его не просто учтивой улыбкой, а той, какую она предназначала только для родни. Джанна решительно не понимала тетку. На тетю Пиф никогда не производили впечатления красавчики. Она так и не прониклась теплым чувством к Коллису, и, как выснилось, не зря.

Джанна допила кофе, чувствуя некоторое смущение наедине с Ником. Рядом с ним Коллис выглядел бы невзрачным. Ей пришлось напомнить себе, что в Коллисе Пемброке ее привлекла не смазливая внешность, а незаурядный ум, близкий, как ей тогда показалось, к гениальности. Что касается Ника Дженсена, то он явно не обладал выдающимися умственными способностями.

Посмотрев на него, она обнаружила, что он не отрывает от нее своих волнующих синих глаз. Он снова улыбнулся той самой невозможной улыбкой, при которой на щеке появлялась одна-единственная ямочка. Она решила, что он непоколебимо уверен в себе и во впечатлении, которое производит на женщин. Она заставила себя улыбнуться в ответ. Пускай воображает, будто она очарована им, главное – заполучить акции. Она предпочла бы попросить у него акции немедленно, но удержалась. Видимо, тетя Пиф что-то задумала, если обратилась к малознакомому человеку с предложением помочь Джанне в управлении компанией.

– Я сама займусь Милли, – сказала Джанна, ставя на столик чашку. – Можете отдыхать.

Ник мгновенно вскочил на ноги.

– Что вы, что вы, не беспокойтесь!

Он последовал за ней в кухню, аккуратно затворив дверь, и дальше в кладовку, где помещалась Милли со щенками. Милли отделяла от потомства металлическая сетка. Щенки видели мать и чувствовали себя спокойно в ее присутствии, но не имели возможности ее донимать. Они уже не питались материнским молоком, но с удовольствием возобновили бы это занятие, появись у них такая возможность. Увидев людей, Милли заскулила от радости и запрыгала, как кенгуру. Джанна вынула ее из манежа.

Оказалось, что Милли обрадовалась вовсе не Джанне. Вместо того чтобы по обыкновению лизнуть ее в лицо, она стала барахтаться у нее на руках и изо всех сил тянуться к Нику.

– Отдайте-ка ее мне, Коротышка. – Ник забрал собачку у Джанны.

– Коротышка? – она задохнулась от возмущения.

Ник усмехнулся, демонстрируя ямочку на щеке.

– Я смотрю на вас сверху вниз. Меня так и подмывает назвать вас Коротышкой.

Джанна спокойно относилась к тому, что ее в отличие от Одри нельзя было назвать красавицей, но свою низкорослость ненавидела. Она многое отдала бы, чтобы иметь такие же, как у Шадоу, длиннющие ноги. Однако она не собиралась посвящать Ника в тревоги, обуревавшие ее, когда она была подростком, и потому проигнорировала его выходку. Она выбрала среди трех повизгивающих щенков одного – свою собственность.

– Таксила, – сообщила она Нику, терпеливо сносившему вольности Милли, лизавшей ему физиономию.

– Такси! – позвал Ник щенка. – Ничего себе имя!

– Таксилой, – объяснила она, не обращая внимания на его издевательский тон, – называются буддистские развалины в Пакистане. – Техасец совершенно не смыслил в археологии.

Он погладил ее щенка.

– Мне ты совершенно не кажешься развалиной.

– Так называют щенков, непригодных к выставкам из-за несоответствия племенным стандартам.

Ник приподнял заднюю лапку Таксилы и, взглянув на его хозяйство, заметил:

– По-моему, там все в норме.

Джанна хотела было отчитать техасца за его грубый юмор, но сдержалась, помня об акциях, находящихся пока в его руках, и заставила себя улыбнуться.

* * *

Ник лежал на спине и, глядя в потолок, думал о Джанне. Коротышка. Это прозвище ей очень подходит, но как она ощетинилась, когда услышала его! Надо было назвать ее Ворчуньей: ни малейшего чувства юмора!

Видимо, Джанна Атертон Пемброк отличается интеллектуальным снобизмом. Три года корпеть над диссертацией о стоимости Французской революции? Боже! А назвать щенка в честь пакистанских развалин? Какой головой надо для этого обладать? Он был вынужден признать, что заинтригован. Пока он не мог разобраться, что именно в Джанне вызывает у него интерес. Возможно, ее антипатия к нему, которую она старается не показывать, так как нацелилась на его акции.

Ситуация с его долей была рискованной, но интересной. Впервые за пять лет он искренне забавлялся. В Японии он просто тянул лямку. В том обществе, приоткрывавшемся для чужаков только с делового края, он мучился одиночеством. На Мальте все было по-другому. Здесь Ник ощущал комфорт и по части языка, и по части человеческого общения. Это было даже больше, чем комфорт. Он чувствовал себя здесь совсем как дома, в Техасе.

Стук в дверь домика для гостей заставил Ника вскочить. Он бросился в гостиную и распахнул дверь. Перед ним стояла Пифани Кранделл.

– Я принесла вам диссертацию Джанны. – Она вручила ему переплетенный том, страниц в котором хватило бы, чтобы засыпать бумажным конфетти длинную улицу.

– Благодарю, – пробурчал Ник.

Пифани глянула через его плечо на освещенное окно второго этажа. Ник сообразил, что там, видимо, живет Джанна. Это были лучшие комнаты главного дома, выходившие окнами на бассейн.

– Можно войти?

Ник не мог отказать Пифани, полноправной хозяйке. Он посторонился, и она уселась в кресло напротив плетеного диванчика, на котором, в свою очередь, устроился Ник.

– Я насчет акций, которые завещал вам Трейвис Прескотт.

Ник не сомневался, что ее предложение превысит предложение Керта Бредфорда как минимум на десять процентов.

– Я намерена платить вам за то, чтобы вы не расставались со своей долей, пока компания не переведет вас в Атланту.

Атланта? О его договоренности с Ноланом никто не должен был знать. Господи, после вечной японской слежки – Керт Бредфорд, определенно прибегший к услугам частного детектива, а теперь еще Пифани Кранделл! Он занялся не самым выгодным делом: надо было податься в сыщики – вот где золотая жила!

– Зачем это вам?

– Я продала акции Трейвису Прескотту, потому что он планировал поселиться на Мальте. Вы знали об этом? – Наверное, у Ника был достаточно потрясенный вид, потому что она сказала: – Вы в последнее время не часто с ним беседовали, да?

Не в силах вымолвить ни слова, Ник покачал головой. Она совершенно права, осуждая его. Знает ли Пифани, что послужило причиной отчуждения между ним и Трейвисом?

– Мы перестали быть такими близкими друзьями, какими были раньше.

– Трейвис прожил здесь больше четырех лет. Мы ужинали вдвоем по два-три раза в неделю.

Ник догадался, что Пифани Кранделл страдает от одиночества. Весь день она была занята делами, но по вечерам в таком большом доме ее охватывала тоска.

– Мне очень нравился Трейвис. Он хорошо зарабатывал на фондовом рынке, поэтому я ответила согласием на его предложение приобрести часть акций моей компании. Я и подумать не могла, что его скоро не станет. – Она в непритворном горе закрыла глаза. – Мне его очень не хватает.

Всякий сказал бы, что разница в возрасте между Пифани и Трейвисом должна была стать непреодолимой преградой, но Ник понимал их дружбу. Пифани Кранделл вызывала симпатию и у него. Этому весьма способствовало и то, что она дружила с Трейвисом.

– Мне нужна ваша помощь в завершении «Голубого грота». Это мой самый любимый проект.

– Зачем же вам отходить от дел? Дождитесь хотя бы, пока отель достроят.

– Джанна стала бы обращаться ко мне с любой мелочью. Ей надо научиться самостоятельности. – Она помолчала и, с улыбкой глядя на Ника, добавила: – В качестве совладельца вы бы помогали ей, а она бы к вам прислушивалась.

– В случае непослушания я бы грозил ей, что уступлю свою долю Бредфорду?

– Совершенно верно. Не правда ли, неплохо задумано? Вы мне поможете? – Ник кивнул, и она предупредила: – Прошу вас, Джанне о нашем соглашении ни слова.

6

Палата лордов была исчерпывающим доказательством существования жизни после смерти. Эту мысль высказал лет двадцать назад лидер либералов Джереми Торп; Уоррен Атертон был с ним совершенно согласен. Формально он присутствовал на дебатах и на прошлой неделе, но сейчас впервые реально участвовал в работе сессии. Он рассматривал седовласых людей, многие из которых прибегали к помощи слуховых аппаратов; немало было клюющих носом. Уоррен удивлялся, что он потерял в этом изысканном зале с помостом и пустым троном, занимаемым королевой по случаю очень уж значительных церемоний.

За несколько недель, прошедших со времени смерти отца, Уоррен так и не смог примириться с обстоятельствами, приведшими того к сердечному приступу. Он снова и снова представлял себе сцену с участием Джиана Паоло; как недавно выяснилось, его связь с отцом была длительной. Отец, на которого он всю жизнь смотрел снизу вверх и с которым хотел по глупости соперничать, оказался холодным и чужим человеком, вычеркнувшим из завещания Джанну, но осыпавшим милостями любовника-гомосексуалиста!

Занять место отца в палате лордов означало начать новую жизнь. В тени отца ему всегда было холодно. Теперь графом Лифортом стал он сам.

Здесь было занято лишь около четверти мест – типичная картина. Уоррен зашагал по проходу с решительной улыбкой, предназначенной лорду-канцлеру, председательствующему в секторе, отведенном церковникам. Здесь восседало несколько англиканских епископов и главный раввин Эммануил Якобовиц. Католиков Уоррен не обнаружил: минуло около пяти столетий с тех пор, как в палате в последний раз заседал предводитель католиков, поплатившийся за это головой.

С одной стороны зала стояли скамьи консерваторов, с другой – лейбористов. Министры кабинета, «переднескамеечники», обычно занимали первые ряды, «заднескамеечники» помещались у них за спиной согласно названиям. У Уоррена был соблазн проявить независимость, покинуть родовую скамью и перейти к лейбористам. Все ожидали, что граф Лифорт проявит себя заядлым тори. Он провел всю жизнь в консервативных кругах и никогда не соглашался с политикой лейбористов. Отвечая на приветственные улыбки отцовских друзей, он все же уселся позади барона Колвина. Бывший лидер рок-группы и один из самых молодых депутатов палаты, он получил титул пожизненно. В отличие от Уоррена, титул Колвина не перейдет к его сыну. Однако новоиспеченный граф Лифорт чувствовал себя спокойнее с Колвином, прославившимся склонностью к независимым суждениям.

Как только начались дебаты, Уоррен стал думать о своем. Он скучал по Джанне и полагал, что и она скучает по нему. Он пообещал сестре, что найдет Джиана Паоло и выкупит его долю акций, но пока что частный детектив не напал на его след.

Дебаты были посвящены вопросу, следует ли правительству соглашаться на частичную передачу японцам прав собственности на завод в испытывающем экономические трудности районе Манчестера. Уоррен следил за решением этой спорной проблемы по газетам. Он уже советовался с друзьями, занимающимися бизнесом, и пришел к определенному мнению. Слушая пэров, он все больше убеждался, что они говорят совсем не о том, однако с выступлением не спешил. Ведь это был его первый парламентский день.

Он сам удивился себе, когда попросил слова. Не глядя на пэров и избегая объективов телекамер, фиксирующих, как обычно, ход дебатов, Уоррен заявил:

– Зачем правительству Ее Величества финансировать экономический империализм Японии? Разве это помощь безработным Мидленда? Конечно, нет. Японцам нужны базы во всех европейских странах, чтобы выиграть мировую промышленную войну. Они опасаются, что когда Англия войдет в Европейское сообщество, оно ограничит свой импорт из Японии. Но когда японцы, – он помедлил для вящего драматизма, – разместят здесь свои производственные мощности, как мы сможем преградить им путь? Никак. Финансисты весовой категории борцов сумо потащат на площадку чахлую английскую промышленность – они уже нацелились на американское телевидение и копировальную индустрию – и сделают все, чтобы расправиться с конкурентами.

Пэры сидели разинув рты; некоторые поспешно настраивали слуховые аппараты; струйки зевак на галерее для посетителей слились во внушительный поток.

– Дамы и господа, – продолжал Уоррен, улыбаясь баронессе Эллиот и писательнице Филис Дороти Джеймс – единственным женщинам, присутствующим на дебатах, – я полагаю, что наша моральная обязанность заключается в том, чтобы проголосовать против. В противном случае мы обрекаем нашу промышленность на уничтожение ради краткосрочного выигрыша.

Уоррен понимал, что не добьется своим выступлением популярности. Кое-кто даже обвинит его в японофобии. Зато он облегчил душу. Преимущество палаты лордов в том и состоит, что здесь можно говорить что вздумается, не опасаясь политических последствий. Титул Уоррена всегда будет при нем.

Голосование показало, что палата солидным большинством отказала правительственному плану в поддержке. Уоррен знал, что это пустячное препятствие: последнее слово принадлежит палате общин. Поскольку главной задачей на данном этапе была борьба с безработицей, то в окончательном решении сомневаться не приходилось.

Уоррен покинул парламент и вышел на стоянку для депутатов, к своему «Ягуару». На телефоне мигала красная лампочка. Ему надлежало позвонить в детективное агентство «Шерлоке». Трубку поднял агент, занятый розыском Джиана Паоло.

– Он живет в Шерифс-Ленч и работает там помощником шеф-повара.

– Прекрасно! – отозвался Уоррен. – Дальше я буду действовать сам.

На него опять нахлынули вопросы, касавшиеся отца и его тайной жизни. Вместе с вопросами вернулась ярость. Первой же мыслью было убить итальяшку. Но Джанне этим не поможешь. Теперь, когда Пифани поручила ей управление своими отелями, Уоррен был полон еще большей решимости оказать ей всю возможную помощь. Поэтому ему особенно не хотелось, чтобы Паоло продал свои акции на сторону. Если о его доле узнают Бредфорды, может случиться все, что угодно.

Уоррен понимал, что и ему нужна помощь. Дело требовало деликатности. Лучше, чтобы с ним был человек, посвященный в семейные тайны. Сначала он подумал о своем юристе, Пейтоне Джиффорде, но потом отвел эту кандидатуру по причине ее чрезмерной напыщенности. Джиан Паоло – почти что мальчишка; здесь требуется кто-то, с кем он пойдет на личный контакт. И Уоррен тотчас подумал о Шадоу Ханникатт.

* * *

Аннабел сосала большой палец правой ноги Коллиса, отчего до самого паха пробегала сладострастная судорога. Она поглядывала на него своими карими глазами, помахивая длиннющими ресницами; светлые волосы струились по груди, но не закрывали сосков. Коллис поманил ее, и она повела вверх по его коже мокрым кончиком языка, пока не добралась до коленки, в которую уперлась своей упругой грудью.

Он был уже совершенно готов к решительным действиям.

– Скорее!

Аннабел не требовались дальнейшие поощрения. Восставшая плоть Коллиса исчезла в ее жадном рту, а уж в этом она обладала большим мастерством. Он стонал и поминутно напоминал себе, что дышать следует помедленнее, иначе все закончится, не начавшись. Наконец она сжалилась, выпустила добычу и, приподнявшись на руках, нависла над партнером. Ее нельзя было назвать красивой женщиной. Пройдет совсем немного лет – и груди обвиснут, молочная свежесть превратится в тучность. Впрочем, ему не было до этого никакого дела. Когда он бывал с ней, он жил только сегодняшним днем. С него хватало ощущений, которые он испытывал благодаря ей.

Она слегка отстранилась и медленно провела ладонью по его груди, дожидаясь, чтобы у него восстановилось дыхание. Потом она взгромоздилась на него, вобрала его в себя, встретив жаром и влагой. Выпрямившись, она стала прыгать на нем; ее груди мотались из стороны в сторону, ляжки ритмично двигались. Это походило на объездку скакуна чистых кровей и доставляло ему массу удовольствия.

«Я и есть чистокровный скакун», – убежденно подумал Коллис, кляня Атертонов. Он сжал зубы, приняв отважное решение не кончать раньше времени, чтобы не разочаровать Аннабел. Для этого он сосредоточился на своих предках, которых не одобрял за недостаточное предвидение будущего, помешавшее им вовремя пожалеть отрубленную коронованную голову, в отличие от первого графа Лифорта и многих других аристократов. Ведь по крайней мере четверо из живущих сегодня герцогов являлись потомками бастардов Карла Второго. Коллис вполне мог находиться в их числе, он же представлял обнищавший род Пемброков.

Он не собирался умирать в нищете. В его силах было вернуть Джанну. Он вспомнил свое состоявшееся сегодня, но чуть раньше посещение Лифорт-Холла – и настоящее вместе с неутомимой Аннабел на время померкло.

* * *

...Коллис без приглашения явился на чай к Одри. Это было бы сочтено непростительной бестактностью, если бы Коллис пока еще не оставался членом этой семьи. После похорон Уоррен отвел Коллиса в сторонку и предупредил, что Одри слишком слаба здоровьем, чтобы немедленно ставить ее в известность о разводе. Это отлично укладывалось в план, разработанный Коллисом. Поскольку Одри, насколько он помнил, всегда поддерживала мнение Реджинальда по любому поводу, Коллис решил вернуть Джанну с ее помощью.

– Вы считаете, что Джанне прилично управлять отелем? – спросил Коллис тещу за чаем. – По-моему, это неподобающее занятие для леди:

– Вы полагаете? – Одри не сводила глаз с лохматой собачонки размером с крысу. Мерзкая тварь притащила бесценный молитвенный коврик, который Реджинальд держал в своем кабинете перед камином, и теперь жевала его шелковый уголок.

Коллис потянулся через столик, заставленный грузинским чайным сервизом, и дотронулся до руки Одри, чтобы завладеть ее вниманием.

– Джанне пора родить ребенка. Вам не кажется?

– Ребенка? Мне бы хотелось стать бабушкой.

Коллис понуро усмехнулся. Лично он терпеть не мог малышню со всеми этими прелестями в виде сопливых носов и мокрых пеленок. Всякий раз, когда Джанна заговаривала о ребенке, он только отмахивался. Но теперь он был согласен на все. Взяв тещу за руку, он доверительно продолжал:

– Знаю, вы никому не передадите то, что сейчас услышите. У нас с Джанной вышла небольшая размолвка. Ничего серьезного: она, знаете ли, предпочитает карьеру материнству. Но вам лучше знать, не правда ли? Реджинальд никогда бы не согласился, чтобы его дочь работала, забыв о своем происхождении.

Одри смотрела на него отсутствующим взглядом, с помощью которого она, по его мнению, успешно скрывала свои истинные чувства.

– Реджинальд?

– Поверьте мне, мы с Реджинальдом были друзьями. Вы ведь знаете, я писал все его речи. Он никогда и мысли не допускал, чтобы его дети занимались столь низкими предметами. – Он придал своему тону проникновенности. – Почему бы вам не поговорить на эту тему с Джанной и не убедить ее вернуться домой и родить?

– Только не это! – вдруг заявила его теща. Она наконец заметила, чем занимается ее мерзкое животное. На молитвенном коврике образовалось мокрое пятно. Одри схватила собачонку. – Нет, нет! – Она чмокнула крысоподобное существо в носик. – Нельзя, Ромми!

– Вы ведь поговорите с Джанной, как я прошу, Одри? Да? – Он задал свой вопрос вкрадчиво, зная, как залезть в душу.

– Да. Я буду на Мальте в субботу. – Она встала, прижимая к груди свою недовольную драгоценность. – А теперь мне пора. С минуты на минуту появится Эллис с лекарствами...

* * *

– Пощади меня! По-ща-дииии! – простонала Аннабел Коллису в самое ухо, возвращая его к реальности.

Он даже не сразу сообразил, что находится не в Лифорт-Холле, а в постели с Аннабел. Его эрекция могла соперничать внушительностью с Иглой Клеопатры. Этот египетский обелиск, высящийся на набережной Виктории, всегда казался ему фаллическим символом. Сейчас его член не уступал в твердости каменному столпу, приводя Аннабел в неистовство.

Ее груди перекрыли ему кислород.

– Соси! – потребовала она, двигаясь во все более стремительном темпе.

Коллис повиновался, беспокоясь, долго ли еще сможет оттягивать кульминацию. Хотелось продержаться еще немного, и он вновь прибегнул к тому же способу. Одна часть его естества сосредоточилась на Аннабел и даруемом ею чувстве восторга, другая вернулась в Лифорт-Холл, где после ухода Одри ему предстояло узнать кое-что важное.

* * *

...Довольный результатом переговоров, Коллис побрел в восточное крыло, где располагались его с Джанной покои, и столкнулся со старым слугой Реджинальда. Тот явно не знал, куда деться после смерти хозяина в этом замке, где прожил три с лишним десятка лет.

Коллис остановился с мыслью о том, что в один прекрасный день и ему может понадобится надежный слуга.

– Я скорблю о вашей утрате, – произнес он подобающим случаю тоном.

Старик повесил лысеющую голову, пряча мудрые, печальные глаза.

– Такой молодой!..

– Вы были с ним до самого конца?

– Нет, с ним был только его сын.

Странно! Реджинальд не разговаривал с Уорреном уже много месяцев – с тех самых пор, как узнал от Коллиса, что сын и дочь вложили средства в пластмассовые пробки – ничего себе выбор! В день смерти графа Коллис обговаривал с ним его предстоящую речь. Граф обмолвился, что собирается ужинать с другом. О поездке в Лифорт-Холл речи не было.

– Я не знал, что его сиятельство здесь, пока не прибыл доктор Осгуд. – Слуга еще больше сгорбился и покачал головой. – О приезде лорда Уоррена я тоже не знал. За несколько часов до этого его спрашивали, но тогда его совершенно точно не было. Я посоветовал звонившему попробовать поискать его в Гилдхолле. Я был уверен, что он там.

Еще более странно! Что за неожиданное примирение отца и сына?! Как это понять?..

* * *

– Ты убиваешь меня! Я сейчас умру! – завопила Аннабел, снова возвращая его к настоящему.

Стоило ему понять, где он сейчас находится, как он кончил, что принесло немалое облегчение всем мышцам изнывшего тела. Как он умудрился продержаться столько времени? Аннабел в изнеможении рухнула на него.

– Ты был великолепен! – простонала она. – Я знала, что будет лучше, если я тебя свяжу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.