Поль Феваль
Роковое наследство

Часть первая
УДИВИТЕЛЬНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ВИНСЕНТА КАРПАНТЬЕ

I
БОЛЕЗНЬ ВИНСЕНТА

В начале царствования Луи-Филиппа[1] в Париже, сотрясаемом заговорами республиканцев и легитимистов, существовал один дом, покойный и строгий, точно монастырь. Шум и суета большого города подступали к нему со всех сторон, поскольку расположен он был неподалеку от Пале-Рояля, в нескольких шагах от пассажа Шуазель, где в одном и том же помещении беззаботные водевилисты собирались на пирушки, а члены одного из самых знаменитых тайных обществ – на заседания. Но ни отголоски речей, ни мотивы куплетов не достигали той тихой, почитаемой едва ли не за святыню обители, которую безлюдье улицы Терезы оберегало от любых отзвуков человеческой комедии, будь то гневный протест или громогласное ликование.

Ах, какой славой пользовался тогда чубчик короля-гражданина! А его серая шляпа! А его зонтик! Вряд ли существовал когда-либо монарх, более популярный, чем Луи-Филипп Орлеанский. Его портреты красовались во всех иллюстрированных журналах и на всех городских стенах, на каждом из этих портретов была изображена величественная груша с английскими бакенбардами, обладавшая поразительным сходством с оригиналом.

Над душкой-королем шутили ласково, беззлобно, по-свойски; его величали «господином Вещью», «господином Некто», «Лучшей из республик»; его старшего сына никто не называл иначе, как «Цыпленочком», сестре его приписывали слабость к спиртному, все дружески похлопывали его по животу и обвиняли в том, что он обворовывает Тюильри и что однажды темной ночью он повесил на оконном шпингалете в Сен-Ле своего престарелого дядю, последнего Бурбона-Конде, дабы обеспечить будущность маленького герцога Омальского, – впрочем, очаровательного и умненького ребенка.

Славное было время. Владельцы «Моды», «Шаривари», «Карикатуры» и других иллюстрированных изданий наживали бешеные деньги; зимой мальчишки лепили из снега тыквы, разумеется, тоже похожие на короля, и снабжали их пресловутой надписью: «Толстый, жирный, глупый».

Куда уж популярнее?

Лишь один человек в Париже был обласкан больше и обруган сильнее, чем король. Мы говорим о филантропе по прозвищу «Синее пальтецо», над которым от души потешались на всех перекрестках только из-за того, что он раздавал в районе Центрального рынка бесплатный суп беднякам.

Не знаю, считается ли раздача супа занятием преступным или просто неприличным, однако дающие всегда кажутся подозрительными и бывают оболганными, а в конечном счете и уничтоженными теми, кто подобной благотворительностью не занимается.

Причина проста.

Последние составляют громадное, подавляющее большинство. Между тем мы с вами можем стать свидетелями торжества истинно высокой добродетели: тихий дом на улице Терезы принадлежал святому человеку, делавшему много больше, чем раздача супа. Имея немалое состояние, этот господин на собственные средства учредил благотворительное заведение типа государственного приюта.

И можете мне поверить, что функционировало оно намного лучше казенного.

Со временем к старику присоединилось несколько знатных особ, предпочитавших держать свои имена в тайне, и эти люди образовали вместе достойное восхищения коммандитное товарищество[2] помощи бедным.

Дело было поставлено по всем правилам: заведение посещали всевозможные инспекции, служащие принимали посетителей и сортировали заявки.

С утра до вечера здесь кипела работа, направленная на то, чтобы больше дать, подобно тому, как в других местах стремятся побольше взять.

Делалось это без помпы и показухи, однако открыто и у всех на глазах.

Так вот к чести парижан, они не только не преследовали полковника Боццо-Корона, хозяина того примечательного заведения, но и глубоко почитали старого филантропа, равно как и его умного генерального секретаря господина Лекока де ля Перьера. Париж не смеялся над их благотворительной деятельностью, тем более полезной, что направлена она была на ту категорию обездоленных, которых нужда нередко толкает на преступление.

Полковник Боццо и его предприимчивый и пронырливый, как полицейская ищейка, помощник обследовали «дно» общества и несли его несчастным обитателям свои благодеяния.

Париж не больно-то любит опеку, а тут, надо же, сносил заботу о себе без всякого раздражения и на особняк на улице Терезы взирал с благоговением.

В субботу, 2 октября 1835 года, в начале шестого вечера высокий старец, зябко кутая свое сухощавое тело в просторное, подбитое ватином пальто, тяжело и медленно поднимался по широкой лестнице с первого этажа дома, где размещалась контора, в расположенные над ней апартаменты.

Старик опирался на руку еще довольно молодого человека с энергичным и жизнерадостным лицом; сей господин был одет в щегольский, сшитый по последней моде костюм из добротной, хотя и кричаще-яркой ткани.

Это были полковник Боццо и его «альтер эго»[3] господин Лекок; мы застали их в тот момент, когда по завершении праведных трудов каждый из этих людей мог вслед за Титом[4] воскликнуть: «День прожит не зря».

Полковник, казалось, уже достиг самого преклонного возраста – мы говорим «уже», потому что жить ему предстояло еще долго, а, между прочим, те, кто был знаком с ним не один десяток лет, всегда знали его глубоким стариком.

Уже во времена Реставрации ему давали более восьмидесяти.

Лекок выглядел лет на тридцать-сорок, был крепок, широкоплеч и имел физиономию, которую можно было бы назвать банальной, если бы на ней не отражалась удивительная сметливость. Очки в золотой оправе смотрелись на этом человеке так уместно, что казались естественной чертой его лица, кроме того, всякий был бы неприятно удивлен, встретив сего господина без обычной связки брелков на поясе панталон, чуть оттопыренном наметившимся брюшком.

– Мы раздали сегодня четыре тысячи триста двадцать девять франков, – заявил Лекок; полковник в это время переводил дух между первым и вторым пролетами лестницы.

– Сегодня суббота, – будто оправдываясь, заметил старик.

– Все равно, крутовато, на мой взгляд, – произнес Лекок. – Что за радость в мирное время выплачивать жалованье целой армии.

– Зато, объявляя кому-нибудь войну, душа моя, мы разом зарабатываем вдвое больше, – мягко проговорил полковник.

– Не спорю, но мы давно не воевали, – пробурчал Лекок. – А со времени последнего дела утекло уже более двухсот тысяч...

– Последнее дело как раз и принесло нам двести тысяч, – напомнил старик.

Лекок покачал головой.

– Не спорю, – повторил он. – Но время – это тоже деньги, а мы потеряли уже по меньшей мере полгода. Полный простой!

Старик поставил на ступеньку ногу, обутую в мягкую меховую туфлю.

– Э-ге-ге! – усмехнулся он. – Время! Мы с тобой, Приятель, заживем получше, чем сейчас. Не пори горячку! Я как раз обдумываю одно дельце... Последнее в моей жизни!

Лекок расхохотался.

– Почему ты смеешься, душа моя? – спросил полковник.

– Да потому, Отец, что с тех пор, как я себя помню, всякое дело, которое вы задумывали, бывало для вас последним... Их можно насчитать сотни две, не менее.

– Одно из них станет-таки последним, Приятель, – печально проговорил старик, – самым последним! Все мы смертны – и даже я. Пойдем дальше, душа моя, держи меня покрепче. А еще меня беспокоит моя маленькая Фаншетта, ей пора замуж. Что за чудесное создание! Золотое сердце!

Лекок промолчал.

– Она тебе нравится? – осведомился полковник.

– Да, – буркнул Лекок.

– Ты ее ненавидишь, и она отвечает тебе тем же, иначе я непременно выдал бы ее за тебя, – произнес старик.

– Благодарю! – отвечал Лекок. – Холостяцкая жизнь мне больше по нутру. К тому же, Отец, меня отодвинули на второй план. Вы теперь оказываете явное предпочтение дражайшему Винсенту Карпантье, архитектору-неудачнику, которого вытащили из штукатурной пыли. Не он ли поведет под венец мадемуазель Франческу Корона!

Полковник искоса взглянул на Лекока. Глаза старика с мутными, будто старые стекляшки, зрачками, странно блеснули.

– Не стоит завидовать моему другу Винсенту, – прошептал он. – У господина Карпантье – тяжелая работа.

С этими словами полковник повернул ручку двери.

Дверь отворилась с предупреждающим звоночком, на звук которого из соседней комнаты выбежала совсем еще юная девушка с невероятно огромными блестящими глазами, с уже сформировавшейся гибкой и чувственной фигуркой, с насмешливо вскинутыми бровями, высоким лбом и буйной гривой черных, как смоль шелковистых кудрей; девушка стремительно бросилась к старику, а тот сделал вид, что испугался ее порывистых движений.

– Фаншетта, дорогая, – проговорил полковник, – в один прекрасный день ты меня сломаешь.

– Мадемуазель Франческа ловка и прекрасна, как тигрица из Ботанического сада, – вставил Лекок с поклоном.

– Я сделала тебе больно, дедушка? – спросило прелестное создание, именовавшееся Франческой или Фаншеттой.

– Ну что ты, девочка! – воскликнул старик. – Твои руки, глаза, голос, улыбка – все в тебе мягче бархата.

Фаншетта расцеловала деда в обе щеки, а затем повернулась к Лекоку.

– Вы заставляете его слишком много работать, – недовольно произнесла она. – Вы обедаете с нами? Не думаю, поскольку в гостиной сидит Винсент Карпантье. Я его очень люблю, у него чудо, что за дочь! Ирен, какое красивое имя!

Лекок передал красавице старика с рук на руки, а тот пробормотал, смеясь:

– Ты, милочка моя, приглашаешь, одновременно указывая на дверь; впрочем, ты права, Приятель не смог бы сегодня остаться с нами.

– Итак, мне отказали дважды, – воскликнул Лекок с наигранным весельем. – Не будет ли каких указаний, патрон?

– Никаких, всего доброго! – ласково улыбнулся полковник.

– Хотя... – спохватился он и выдернул руку из пальчиков Фаншетты. – Иди, голубушка, вели подавать обед. Сможешь ли ты и вправду заменить малютке Ирен мать, если... если... – пробормотал старик.

Фаншетта замерла, устремив на него взор своих огромных глаз.

– Иные люди, – продолжал старик скорбным тоном, – выглядят вполне здоровыми, но силы их подтачивает смертельный недуг.

Полковник бросил быстрый взгляд на верного помощника, и морщины, набежавшие было на лоб Лекока, разгладились.

– О чем ты говоришь?! Какой еще недуг?! – вскричала Фаншетта, всплеснув руками. – Неужели милая крошка останется сиротой!..

– Винсенту ни слова! – строго приказал полковник. – Можно мгновенно убить человека, открыв ему правду о его состоянии. Будь осторожна.

Когда потрясенная Фаншетта удалилась, Лекок произнес:

– Благодарю вас, патрон. Вы меня успокоили. Я и кое-кто из наших друзей опасались, что этот Винсент перебежит нам дорогу.

– Неблагодарный! – воскликнул полковник. – Ты же мой сын! Ты мой наследник. В завещании так и написано.

– Не продолжайте, а то я разрыдаюсь, – прервал старика Лекок с ироническими нотками в голосе. – Наследство получают после смерти завещателя, а мы хотим, чтобы вы всегда были с нами. Кроме того, нам очень интересно, каков в точности размер уставного капитала...

– Ты имеешь в виду наши сокровища? – в свою очередь перебил Лекока полковник, и в его тусклых глазах появился странный блеск. – Вы будете богаты, очень богаты! На себя я не трачу ни гроша. Я собираюсь обделать одно дельце... Выручка пойдет на приданое Фаншетте. Так что все – ваше, все! Ну, до свидания, Приятель!

– Еще одно слово, – остановил патрона Лекок. – Так что, Винсент обречен?

– Боюсь, что так, сын мой, – скорбно закивал старик. – Скоро, скоро настанет день и мне понадобятся люди, способные привести приговор в исполнение... Ну, до встречи!

Лекок послал старцу с порога воздушный поцелуй и удалился со словами:

– Отец, вы просто прелесть. Полковник запер дверь за засов.

Оставшись один, он выпрямился. Выражение его лица резко изменилось.

Напряженные раздумья, составляющие разительный контраст с обычной маской старческого благодушия, омрачили чело полковника.

Он направился в сторону столовой твердым, осмелюсь сказать, мужским шагом.

Однако, дойдя до порога, полковник машинально, в силу привычки, как это свойственно великим актерам, ссутулился, и руки его вновь по-стариковски затряслись.

В столовой его ожидала Фаншетта и уже неоднократно упоминавшийся здесь Винсент Карпантье.

Винсенту можно было дать лет тридцать пять. На его красивом лице лежал отпечаток долгих страданий.

Он беседовал с Фаншеттой, стоя у окна, выходившего в небольшой, но засаженный великолепными деревьями сад, уже чуть тронутый дыханием осени.

– Вы знаете, – говорила Фаншетта, – дедушка мне никогда ни в чем не отказывает. Я хочу, чтобы Ирен стала моей маленькой подругой. Когда она подрастет, мы дадим ей приданое – дедушка так богат и великодушен! – и она сможет выйти замуж за славного Ренье, который к тому времени станет красивым юношей.

Лицом и фигуркой Фаншетта была уже женщиной, но душу сохранила совсем детскую. Через несколько месяцев красавице предстояло сделаться графиней Франческой Корона и узнать жизнь со всеми ее горестями и трагедиями.

– Винсент рассказывал мне о своей жизни! – воскликнула девушка, подбегая к старику, чтобы проводить его к столу. – Теперь я все о нем знаю. Что за грустная и трогательная история! Дед, дедушка, дай же ему скорее побольше денег!

– Винсент не из тех, – ответил старик, указывая на гостя, лицо которого вспыхнуло, – кому можно что-то давать – особенно деньги. Он предпочтет их зарабатывать.

Полковник сжал почтительно протянутую руку Винсента и с чувством потряс ее.

– Разве я не прав, друг мой? – добавил старик. – Мы горды, как Артабан. Малышка моя, хоть и взрослая на вид, еще говорит порой очаровательные нелепости. Наливай же нам суп, сокровище! Присаживайтесь, Карпантье, старина! Вы были архитектором и опустились до того, что превратились в простого каменщика, но мы подставим вам лестницу, по которой вы снова подниметесь наверх. Я сегодня голоден, как волк.

Фаншетта легкой пташкой подлетела к деду, чуть коснулась губами его лба и налила старику пол-ложки супа. Принимая тарелку, полковник усмехнулся:

– Ты набухала мне полную миску, как в трактире. Это, видно, потому, что мы заговорили о каменщиках.

– Поверьте, господин Карпантье, – обратилась Фаншетта к Винсенту, передавая ему тарелку с супом, – дедушку вам сам Бог послал. Наш старичок, конечно, будет подшучивать над вами, как и надо мной, и вообще над всеми, но знайте, что, когда он берется за дело, несчастья отступают...

– Скажи уж прямо, что я – само Провидение, – перебил ее полковник, поднося ложку ко рту. – Суп вкусен, но не следует взимать за него слишком высокую плату. Винсент, голубчик, не будете ли вы возражать, если я выставлю отсюда эту девчонку, чтобы она не мешала нам говорить о делах?

Винсент Карпантье, и в самом деле работавший простым каменщиком, хотя вовсе не походил на такового ни одеждой, ни манерами, испытывал в эти минуты сильнейшее волнение.

– Сударь, – сказал он, – если вы намереваетесь помочь мне вновь обрести утраченное положение, разве не обязан я этим любезнейшей мадемуазель?

– Да что вы! Нисколько! – запротестовал старик. – Я никогда ничего не делал ей в угоду...

– Во-первых, – перебила деда Фаншетта, обвив его шею очаровательной ручкой, – мне совсем не хочется уходить. И, грозя меня выгнать, вы, дедушка, поступаете нехорошо. Во-вторых, вы лжете немилосердно, поскольку всякому известно, что я верчу вами, как хочу!

Полковник притянул ее к себе и сжал в объятиях.

– У вас у самого очаровательная дочь, господин Карпантье, – проговорил он – и можно было подумать, что старик не в силах совладать с невольным волнением. – Поэтому вы легко поймете мою любовь к этому чертенку.

Приложив губы к самому уху деда, Фаншетта шепнула:

– Дед, погляди на него хорошенько. Он вовсе не похож на больного.

– Черт побери! – вскричал полковник. – Мы здесь не для того, чтобы разводить сантименты. Ешьте, мои дорогие! Надеюсь, наш друг Винсент будет доволен лакомством, которым я угощу его на десерт!

Поверх седовласой головы деда Фаншетта устремила взор на гостя.

«Дед ничего не ответил, – думала девушка. – По-моему, Карпантье выглядит вполне здоровым, но дедушке виднее... Бедняжка Ирен!»

II
ДЕСЕРТ

В доме полковника внушала уважение каждая мелочь. Обед отличался ненавязчивым изобилием, вышколенные слуги больше всего напоминали лакеев из журнала «Поучительные истории». Полковник не пил ничего, кроме воды, но с игривым видом то и дело наполнял дрожащей рукой рюмку Карпантье. Фаншетта щебетала за едой, как птичка.

– Я должна поведать тебе его историю, дедушка, – говорила она. – Он сам никогда не расскажет тебе всего того, что открыл мне. Они жили счастливо, я имею в виду Винсента и его жену. Ее звали Ирен, как и нашу дорогую крошку. Она была красавица-раскрасавица и совсем еще молодая. Винсент имел свою контору, для начинающего дела его шли совсем неплохо, и вдруг – раз! Ирен, его жена, всего через несколько месяцев после рождения дочери, похожей на нее, как две капли воды, начинает кашлять и чахнуть. Доктора прописывают воды, потом – Италию; работу приходится бросить. Да что там деньги! Винсент и жизнь бы отдал...

– Бедняга Винсент! – перебил ее полковник, удачно замаскировав зевок. – Вот уж горе так горе!

– Так продолжалось три месяца, – рассказывала дальше Фаншетта. – Ирен умирала в страшных мучениях! Винсент возвратился во Францию без жены, в глубоком трауре. Он привез с собой двоих детей, вторым был очаровательный мальчик, очень полюбившийся покойной госпоже Ирен. Мальчика зовут Ренье, он уже почти юноша. Чтобы вырастить двоих, Ренье и малышку Ирен, Винсент взялся за мастерок и стал зарабатывать на жизнь трудом своих рук...

– Дорогая моя, – проговорил полковник, отодвигая тарелку, – как ты замечательно рассказываешь! Который час?

– Это еще счастье, что ему повстречался Ренье! – продолжала Фаншетта с отчаянным упорством ребенка, которому не дают досказать начатое. – Ты глубоко заблуждаешься, дедушка, если полагаешь, что Ренье для Винсента стал обузой. Нет! Ренье следит за домом, на нем все хозяйство, он учит мою маленькую Ирен читать и писать. Ах! Если бы он мог найти работу, чтобы помочь своему старшему другу! Посмотри! У Винсента даже слезы выступили на глазах; он сегодня говорил мне: «Этот мальчик послан мне Богом. Если б не Ренье, кто бы приглядывал за моей дочуркой? Когда он с ней, я ни о чем не беспокоюсь. Он силен, а главное, смел, как взрослый мужчина. И при этом ласков и заботлив, как самая нежная женщина. Я словно оставляю Ирен со старшей сестрой». Он даже больше сказал: «Я словно оставляю Ирен с родной матерью!» Правильно я передаю, господин Винсент?

Винсент обратил на девушку благодарный взгляд, вслух, однако, произнес:

– Довольно говорить обо мне и моих делах.

– Что вы, что вы, – вставил полковник, – меня чрезвычайно интересует ваша судьба. Фаншетта здесь полная хозяйка, не так ли, сокровище мое? Она, когда хочет, из меня прямо-таки веревки вьет. У меня никого нет, кроме нее, а потому...

– А потому, дедушка, ты хочешь меня выставить, – перебила его девушка, лицо которой светилось умом и добротой. – Я вижу это по твоим глазам. Ну что ж, я буду послушной и тут же исчезну, если вы оба, ты и господин Карпантье, пообещаете мне одну вещь. Не бойся, дед, самая большая жертва потребуется не от тебя. Я хочу, чтобы Ренье поступил в коллеж, а Ирен – в пансион. Договорились?

Фаншетта вскочила со стула, ее розовые губки замерли на высоте дедушкиного лба.

– Договорились, – ответил полковник.

Осыпав голову старика множеством нежнейших поцелуев, Фаншетта спросила:

– А вы согласны, господин Винсент?

– О! Я? – воскликнул тот, и глаза его увлажнились. – Если бы я мог дать своим детям образование...

– Что ж, решено, – с явным нетерпением сказал полковник. – Вели подать кофе, киска, и иди почитай «Робинзона Крузо», пригодится: вдруг попадешь на необитаемый остров! По крайней мере, будешь знать, как сделать зонтик из шкур!

Фаншетта совершенно по-мужски пожала Винсенту руку и исчезла за дверью.

Старик поглубже уселся в кресло, запахнул полы теплого халата и покрутил в задумчивости большими пальцами.

– Скажите, друг мой, – обратился он к Винсенту после продолжительного молчания самым спокойным голосом, – что бы вы сделали, если бы ваша дочь в возрасте моей Фаншетты полюбила бессовестного мерзавца?

– Мерзавца? – вскричал Винсент с неподдельным ужасом. – Чтобы очаровательная Франческа полюбила мерзавца!

Слуга принес кофе.

– Сам бы выпил, – пробормотал полковник. – Прямо-таки волчий аппетит. Я положу вам сахару. Ступай, Джампьетро, нам ничего не нужно.

Лакей удалился.

– Джампьетро – сицилиец. У нас в Катании[5] это значит – Жан-Пьер. В Неаполе имени Жан соответствует Джован. Моего кучера зовут Джован-Баггиста. Мы все немного итальянцы.

Полковник подержал полкусочка сахара над паром, поднимавшимся из чашки Винсента, и повторил свой вопрос:

– Так что бы вы сделали? Винсент колебался.

– Убили бы вы его? – осведомился старик.

Ложка выпала из рук Винсента. Хозяин благодушно рассмеялся.

– Я в былые времена слыл весельчаком, – проговорил он, – любил, знаете ли, пошутить... Пейте кофе, друг мой, пока не остыл. У каждого, разумеется, свои горести и беды. Хотите, я скажу вам правду? Вы затаенный честолюбец, вас распирают изнутри дьявольские желания.

Полковник посмотрел на Винсента в ту минуту, когда тот подносил чашку к губам. Взгляды мужчин скрестились. Винсент вздрогнул.

Старик грыз кусочек сахара.

– На меня это подействовало возбуждающе, – заметил он, – сам знаю, но я и не собираюсь ложиться. Нам с вами предстоит поработать этой ночью.

В глазах Винсента все явственней читался испуг.

– Этого еще не хватало, – неожиданно поддел его полковник. – Неужто я имею дело с трусом?

– Вы говорили об убийстве... – прошептал Винсент. Старик сухо усмехнулся.

– Черт побери! – воскликнул он. – Тот чудак убьет себя сам. Не беспокойся и позволь мне называть тебя на «ты», мне так удобнее. Итак, мы говорили, что поместим малютку Ирен в хороший пансион, а Ренье определим в коллеж. Коллеж и пансион ты можешь выбрать по своему усмотрению, друг мой...

– Как мне благодарить вас, сударь?.. – начал было Карпантье, и вызванный радостным волнением румянец оживил его бледное лицо.

– Почему ты решил, что тебе стоит благодарить меня? – холодно прервал гостя старик.

Карпантье был совершенно сбит с толку.

– Я уверен, – пролепетал бывший архитектор, – что такой человек, как вы, не заставит меня делать ничего унизительного для моей чести.

– Вот дьявол! – неприязненно поморщился старик. – В иные минуты, друг мой, мне кажется, что ты – круглый дурак. Не сердись: я слыву лицемером из-за того, что не швыряю денег в Опере и на Бирже, однако, котик, я еще никогда никого не убивал, а начинать поздновато... Не извиняйся, посмотри мне в глаза. Ты понравился Фаншетте, что ж, тем лучше для тебя! Это принесет тебе счастье. У тебя славное доброе лицо; у меня слишком много врагов, а потому я не бросаюсь друзьями. Ты честолюбив, как я тебе уже заметил. Знал ли ты это раньше?

Под пристальным взглядом полковника Винсент опустил глаза. Архитектору было явно не по себе.

– Ты зарабатываешь на хлеб своими руками, – продолжал полковник, – трудишься от зари до зари, но в твоей жизни были дни, когда ты страстно мечтал разбогатеть. Признайся.

– Это верно, – чуть слышно проговорил Карпантье. – Моя жена была так хороша, и я так безумно любил ее!

– Твоя дочь будет красавицей! – заметил полковник.

– Прошу вас, сударь, – перебил его Карпантье, – скажите, чего вы от меня хотите. А то от ваших намеков меня бросает в жар.

Старик в ответ лишь кивнул головой и позвонил в колокольчик, который находился на столе у него под рукой.

– Джампьетро, – сказал полковник вошедшему слуге. – Джован-Баттиста доест свой обед через полчаса. А сейчас пусть запрягает.

– Любезнейший, – произнес старик, вставая и опираясь на плечо Карпантье, – вы снова станете архитектором, это я вам гарантирую. Если бы я даже попытался забыть о своем обещании, Фаншетта быстро напомнила бы мне о нем. Придет время, и вы построите мне замок, особняк, часовню, но сегодня вы – каменщик: этой ночью мне понадобятся только ваши молоток и зубило.

– Этой ночью? – Переспросил Карпантье с нескрываемым удивлением. Через несколько секунд он добавил: – У меня нет с собой инструментов.

Полковник потрепал Винсента по щеке, как упрямого ребенка.

– Пошли, пошли, – пробормотал старик, – поговорим по дороге. Птичка моя, нынче уже никому не выпадает пять номеров подряд. Со мной в свое время такое случилось, благодаря чему сама маркиза де Помпадур[6] пожелала взглянуть на меня. Премиленькая была плутовка. Не стану утверждать, что в лице столь древнего Мафусаила, как полковник Боццо, вам выпал крупный выигрыш, и все же это удача – и немалая. Что может меня разочаровать, так это лень, подозрительность или излишнее любопытство. Малютка Ирен, судя по всему, вырастет ослепительной красоткой. Для дочери бедняка это скорее несчастье. Если я говорю: «берись за дело», значит, инструменты у меня готовы.

Хозяин и гость спустились в вестибюль. Слышно было, как во дворе пофыркивает лошадь, которую запрягают в карету.

Винсент размышлял.

Открывая дверь на улицу, старик оглянулся и снова в упор посмотрел на Карпантье.

– Голубчик, – промолвил полковник, – если душа не лежит, еще не поздно повернуть назад. У меня есть тайна, которую тебе никогда не разгадать.

– Необходимо что-то спрятать? – полушепотом спросил Карпантье.

– Что-то... или кого-то, – ответил он. – Как знать...

Запряженная в экипаж лошадь нетерпеливо била копытом. Джован-Баттиста взобрался на козлы, а ливрейный лакей застыл перед дверцей кареты.

– Идемте, – решился Винсент. – У меня нет оснований не доверять вам, вы всю жизнь делали только добро; я боюсь самого себя. До сих пор я проигрывал всякий раз, когда пытался испытывать судьбу.

– В таком случае, – возразил ему старик, – вам пришло время сыграть ва-банк. Удача, поди, давно вас поджидает.

И полковник обратился к кучеру:

– Джован, у тебя и суп остыть не успеет. Быстренько отвези нас на улицу Славных Ребят, ко второму входу в пассаж Радзивилла. Там мы выйдем, а ты прямиком домой.

Карета тронулась и через три минуты уже была на улице Славных Ребят. За это время мужчины не произнесли ни слова.

Покинув экипаж, полковник и его спутник нырнули в грязный и сырой пассаж – бельмо на глазу Пале-Рояля. Как только хозяин и гость вышли из кареты, Джован тронул поводья и умчался прочь.

III
ТАИНСТВЕННОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Винсент и полковник выбрались из пассажа Радзивилла неподалеку от того места, где вдоль стены Банка стоят фиакры. Вокруг не было ни души. Полковник Боццо зябко ежился в своем теплом пальто, но выглядел при этом весьма бодро.

– У нас с тобой, мой милый, вроде как приключение получается, – заявил он. – Я, знаешь ли, не часто развлекаюсь! Хотя в свое время я любил поволочиться за юбками на пару с этим простачком Ришелье[7]. Он был неплохим малым, только я уводил у него всех герцогинь. С тех пор, понимаешь ли, прошло восемьдесят лет, а я все еще хоть куда. Впрочем, с годами я остепенился. Беги возьми фиакр, третий с краю, с зелеными фонариками, видишь, где кучер спит.

Винсент исполнил приказание. Затем он помог полковнику сесть в экипаж, и старик, опустив переднее стекло, крикнул кучеру:

– Улица Сены, пассаж Нового моста. Да поживей. Э-ге-ге! – добавил полковник, поднимая стекло. – От жары мы тут не погибнем. Скажи, надеюсь, ты не питаешь личной неприязни к семье несчастного Карла X[8], томящегося на чужбине. Знатный охотник был...

– Если бы я знал, что дело носит политический характер... – живо перебил его Карпантье.

– То что: обрадовался бы или наоборот? – вскинул брови старик.

– Заклинаю вас, сударь, скажите мне откровенно, речь идет о спасении человека? – взмолился Винсент.

– Прежде всего, – проговорил полковник, тон которого становился все более игривым, – я сделаю так, что вы сами, друг мой, не сможете ответить на собственные вопросы. Мы тут не на исповеди. Вы меня, черт побери, как судья допрашиваете!

Старик расстегнул пальто и извлек из внутреннего кармана лоскут шелка, узкий и очень длинный.

– Подставляйте-ка голову, – скомандовал полковник. – Ох, ей-ей, я сегодня в отличном настроении!

Винсент посмотрел на него и постарался улыбнуться.

– Клянусь честью, – произнес бывший архитектор тихо-тихо, словно в ответ на тайные сомнения, поднимающиеся в его душе, – я уверен, что у вас добрые намерения.

– Что ж, благодарю! – отвечал полковник, завязывая Винсенту глаза шелковой лентой. – Очень мило с вашей стороны, что вы не считаете меня негодяем. Это уже немало. Не двигайтесь. В Неаполе я был знаком с дедушкой герцогини Беррийской. В хорошенькую же она влипла историю!

Винсент вздрогнул. По всей Франции только и говорили, что о вдове герцога Беррийского, скрывавшейся от полиции своего дядюшки Луи-Филиппа после неудачной попытки поднять восстание в Вандее.

– Не двигайтесь, – повторил полковник. – Таков уж закон всех революций. Луи-Филипп или его дети лет через пятнадцать-двадцать сами окажутся в стане заговорщиков. По мне так лучше сидеть на козлах, как наш кучер, чем на троне. Хуже места нет. А между тем сколько людей мечтают о нем и тем себя губят. Могу поспорить, вы уже ничего не видите.

– Ровным счетом, – отвечал Винсент.

– Все равно, намотаю уж всю ленту до конца, – пробормотал старик.

С той минуты, как Карпантье на время лишился зрения, лицо полковника резко изменилось, и хотя руки старика по-прежнему дрожали, действовал он с поразительной ловкостью.

– Сам понимаешь, – продолжал полковник, – когда порядочный молодой человек может ответить полицейскому: «Обыщите меня, если хотите, но я ничего не знаю», то чувствует себя намного уверенней. Во времена Мюрата[9] твой покорный слуга отсидел одиннадцать дней и одиннадцать ночей в тайном укрытии замка Монтелеоне. Там, вестимо, не рай, но все лучше, чем в тюремной камере, а? Как по-твоему?

– Стало быть, речь идет о тайном укрытии? – спросил Винсент.

– А ты думал, друг мой, что мы едем к Людовику XVII? – поинтересовался полковник вместо ответа. – Вот уж поистине несчастное создание! Моя голова была уже седа, когда Людовик XVI с Марией-Антуанеттой отправились на эшафот[10]. Чего только я не повидал в жизни! Чего только я не знаю! Один из Бонапартов, сын королевы Гортензии – красивая была женщина, черт побери, – в прошлом году достиг совершеннолетия. Вокруг Тюильри ведется большая игра. Мне известны пять-шесть меченых шаров, не считая республиканского. И, знаешь ли, в этой игре путь к трону нередко пролегал через тайное укрытие... Готово! – удовлетворенно воскликнул старик. – Ну, сыграем в жмурки? Скажи-ка, сколько пальцев у меня на руке? – спросил он Винсента.

Фиакр обогнул Академию и выехал на улицу Сены.

– Повязка непроницаема, как могильная плита, – подумал вслух Карпантье.

– Тем лучше, котик! – хихикнул полковник. – Ты вел себя хорошо. Теперь мы тебя принарядим, не то прохожие удивятся, заметив молодого приличного господина с головой мумии. Ох, уж эти прохожие, сколько же с ними мороки!

С этими словами полковник извлек откуда-то широкий плащ.

– Сперва правую руку, – подсказывал старик. – С меня пот прямо градом льет. Теперь левую. Так. Капюшон, теперь все шито-крыто. А уж если кто будет любопытствовать, мне придется признаться, что один из лучших хирургов столицы сделал тебе операцию по удалению катаракты. «Какое счастье! – воскликну я. – Когда снимут повязку, мой друг снова увидит свет!»

Фиакр остановился у входа в пассаж. У Винсента от всей этой несуразной болтовни голова шла кругом.

Полковник с легкостью соскочил на мостовую. Он стал совсем другим человеком с той минуты, как повязка скрыла его от глаз Винсента.

Расплачиваясь с кучером, полковник обратился к нему с такими словами:

– Любезный, помогите-ка мне высадить моего бедолагу-сына, он простыл, и я его закутал, как мог. До чего же хилая пошла нынче молодежь! Хорошо еще, что нам недалеко. Мы живем здесь, в здании пассажа.

– Прохладный вечер, – отозвался кучер, обеими руками поддерживая Карпантье. – А я и не заметил, что везу больного. Надо его сразу уложить в кровать и дать ему чарку подогретого вина.

В пассаже полковник взял своего мнимого сына под руку; лицо Винсента полностью скрывал капюшон.

– Я делаю вид, что поддерживаю тебя, – проговорил старик, – на самом же деле это ты должен держать меня покрепче; давненько мне не доводилось столько ходить пешком. Мы идем на стоянку фиакров на набережной возле Нового моста.

– А зачем понадобилось менять фиакр? – полюбопытствовал Карпантье.

– Затем, что ты мог запомнить номер того, на котором мы ехали. Как видишь, я откровенен, такова уж моя натура. Возможно, сегодня ты и не заметил номера, твое любопытство пока еще не проснулось, но завтра...

– А завтра будет то же самое? – удивился Винсент.

– Через полчаса ты окажешься на месте и сам сообщишь мне, сколько времени займет работа... – проговорил полковник. – Осторожно! – вскричал он. – Тут порог: помоги мне.

Они пересекли улицу Мазарини и ступили на узкий тротуар улицы Генего.

Полковник все тяжелее наваливался на руку своего спутника, а тот следовал за стариком машинально, Погруженный в глубокую задумчивость.

Сталкиваясь с загадкой, человек, естественно, пытается ее разрешить.

Поначалу Карпантье, будучи честным малым, терзался сомнениями.

Затем политические ребусы, которыми заморочил ему голову старик, живо увлекли воображение Винсента.

Теперь же разгоревшееся любопытство мгновенно переросло в навязчивую идею.

Ум Карпантье лихорадочно заработал, отыскивая способ подсмотреть, выяснить, узнать.

Проницательный взгляд полковника, пронзая капюшон плаща, многослойную повязку и сам череп молодого человека, казалось, проник в сокровенные мысли Винсента.

– Так я и знал, – пробурчал старик. – Ничего другого нельзя было и ожидать. Пошло, поехало, вы, мой друг, уже ищете разгадку. Если найдете – вам же хуже, но будьте спокойны, постараюсь, чтоб этого не случилось.

У боковой двери Монетного двора полковник остановился передохнуть, хотя отнюдь не выглядел усталым.

– Ох, как далеко, – прошептал он. – Еще во времена Империи я мог пройти добрых пол-лье, не запыхавшись, но в 1820 меня в первый раз прихватил ревматизм... Вперед! Многие из тех, кто тут околачивается, попадут на кладбище Пер-Лашез куда раньше меня. О чем задумался, друг мой?

– Я вспомнил, – отвечал Винсент, – о моей маленькой Ирен, она сейчас ждет меня; и еще я подумал о Ренье, который присматривает за ней.

– Вот это разумные мысли, – похвалил бывшего архитектора полковник. – Всего за несколько дней ты обеспечишь этим детям прекрасное будущее.

Он окликнул кучера, дремавшего на козлах, и, подождав, пока тот откроет дверцу, втолкнул Карпантье в коляску.

– Спрячься поглубже и не высовывайся, – распорядился старик. – Наберись еще немного терпения, скоро мы будем на месте.

Затем полковник отошел от своего спутника и тихо заговорил с кучером.

Винсент, как ни напрягал слух, не смог разобрать ни единого слова.

Через полминуты полковник вернулся и сел рядом с Карпантье.

– Поживей, любезный, – крикнул старик кучеру, когда дверца уже закрывалась. – Получите приличные чаевые!

Устроившись в фиакре, полковник потер руки и произнес с нескрываемым удовлетворением:

– Отдохнуть-то как хорошо, а, племянничек? Завтра пойдем через Вандомский пассаж или через какой-нибудь другой, но чтоб обязательно рядом со станцией: я просто без ног!

Кучер подстегнул лошадей, а те рванули с места крупной рысью.

«Если сосчитать все повороты, – думал Винсент, – то можно приблизительно определить направление и расстояние...»

Все время, что они ехали, ум Карпантье напряженно работал.

Всякому известно, что пассажир чувствует любой поворот экипажа даже слишком хорошо, особенно если локоть попутчика прижимает этого пассажира к боковой стенке.

Не прошло и двух минут, как Винсент полностью убедился в этом.

Фиакр свернул направо, и Карпантье уловил это вполне отчетливо.

– Ну вот, ты уж и пошел высчитывать, – добродушно расхохотался полковник. – Держу пари на пятьдесят сантимов, что через полчаса ты не сможешь сказать, едем ли мы по дороге на Версаль или на Сен-Дени.

– Так, значит, мы покинем город?! – вскричал Винсент.

– Может, покинем, а может, и нет, милок, – ухмыльнулся старик. – Я совершенно уверен, что ты не проговоришься на этот счет. Если кто и станет тебя расспрашивать о подробностях ночного путешествия, единственное, что ты сможешь с уверенностью ответить, так это то, что тебя не вывозили за пределы твоей отчизны, за границы Франции, простирающейся до Фландрии и Брабанта на севере, Швейцарии на востоке, Средиземного моря на юге и Атлантического океана на западе. Ха! Могу даже чистосердечно признаться тебе, что мы находимся на улице Сент-Оноре. Так вот, угадай, едем ли мы к Центральному рынку или, наоборот, в сторону улицы Руль? Ну? Что скажешь?

Карпантье ответил не сразу. А когда заговорил, сказал следующее:

– Вы не просто порядочный человек, вы слывете святым, и, кроме того, в вашем возрасте всякий готовится предстать перед Богом. Если бы речь шла обо мне одном, я еще мог бы колебаться, но ради моих детей я не имею права упустить подобную возможность. Да, верно, я хотел понять, куда мы едем, но теперь отказываюсь от дальнейших попыток. Будь, что будет!

Полковник по-отечески потрепал своего спутника по щеке.

– Ты, брат, хитер, – прошептал старик, – но меня не обманешь...

Колеса теперь бесшумно катили по мягкой земле. Это мог быть широкий бульвар или загородная дорога.

Фиакр ехал уже не меньше четверти часа.

«Если через десять минут снова начнется тряска по булыжникам, – подумал Карпантье, – это будет мостовая Нейи; я уверен, что мы на Елисейских полях».

Колеса загрохотали по камням минут через пять.

Еще через четверть часа экипаж запетлял по ухабистым, круто взбегающим в гору улочкам.

– А ну-ка угадай, – неожиданно спросил полковник, – где мы, на Монмартре или в квартале Муфтар? Париж велик, а с предместьями – просто необъятен.

И в этот миг фиакр остановился.

Полковник кликнул кучера, который и помог Винсенту выйти из экипажа. Но потом Карпантье не услышал ни удара дверного молотка, ни стука в ворота, Ни звонка. Только заскрежетал ключ в ржавом замке.

– Полагаю, вы не в обиде, любезный? – произнес полковник. – Пятнадцать су на чай! Будь у вас побольше таких клиентов, вы бы сами разъезжали в экипаже!

За калиткой Винсент ступил на мягкую землю, затем почувствовал под ногами песок. Потом Карпантье сделал еще несколько шагов по траве.

Судя по всему, он находился за городом.

– Осторожно! – сказал полковник. – Тут порог. Поднимай ноги!

Винсент насчитал пять ступенек. Далее была дверь.

Причем дверь узкая: полковник пропустил Винсента вперед, но тот тем не менее задел своим плащом стену, в которой был пробит вход. И не просто задел: продолжительное шуршание плаща о каменную кладку свидетельствовало о необычайной толщине стены.

– Теперь, малыш, лестница, – проговорил старик. – До чего же крутая, завтра я не разогнусь. Но ничего, посплю подольше. Когда совершаешь добрые дела, не следует прислушиваться к жалобам старых костей.

И полковник поднялся по винтовой лестнице, верхние ступеньки которой он, судя по стонам и вздохам, одолел с немалым трудом.

Следуя за своим провожатым, Винсент не раз касался стены рукой. Стена была влажной.

Наконец полковник остановился и с облегчением вздохнул.

– Уф, пришли, – прошептал он. – На башню собора Парижской Богоматери мне, пожалуй, уже не взобраться. Входите, друг мой, вот мы на месте, можете приступать, к работе.

С этими словами старик открыл третью дверь. Шагнув вперед, Винсент вдохнул тяжелый спертый воздух и подумал, что очутился в теплице.

IV
НАЧАЛО РАБОТЫ

Старик же прямо ожил в этой удушливой атмосфере. Голос его звучал бодро; с шумом захлопнув дверь, полковник спросил: – Ну, как тебе здесь нравится, малыш? Не следует выпускать отсюда тепло. Ну-ка наклони голову, повязка тебе больше не нужна. Ты, может, думаешь, что попал в сказочный дворец? Я молчу. Пусть то, что ты увидишь, станет для тебя сюрпризом.

Полковник принялся неторопливо разматывать шелковую ленту. Когда она наконец спала с глаз Карпантье, тот едва устоял на ногах.

Со всех сторон Винсента окружала ослепительная белизна.

Он зажмурился.

– Где я? – не скрывая радости, вскричал старик. – Тебе надо было бы воскликнуть: «Где я?» Это как нельзя более подходит к ситуации. Когда юного доктора Вилльяма тайно привозят на заставу Сен-Мартен принимать роды у герцогини, и снимают с него повязку, он всякий раз произносит: «Где я?» То, что ослепило тебя, котик, вовсе не снег. У нас тут двадцать пять градусов тепла и отменная печка, которой ты не увидишь, но гудение которой можешь услышать. Глаза твои постепенно привыкнут к белизне простыней, которыми я собственноручно обтянул стены – на тот случай, если ты попадешь сюда когда-нибудь снова; тогда ты наверняка не узнаешь этой комнаты. Ну ладно, хватит щуриться, мы сюда не в жмурки играть пришли.

Но Карпантье широко открыл глаза еще при упоминании о простынях.

Он огляделся и увидел, что и в самом деле находится в своеобразной палатке, имеющей форму куба или коробки, стенки и потолок которой образованы натянутыми на веревки простынями.

Пол, паркетный или, возможно, кафельный, был прикрыт циновкой.

Комнату освещали две очень яркие лампы, спускавшиеся на цепях с невидимого свода.

Карпантье застыл в глубочайшем изумлении.

«Однако сколько предосторожностей!» – подумал он.

– Да, да, да, – трижды повторил старик, откровенно наслаждаясь растерянностью собеседника. – Это я тут все устроил, своими собственными руками, и видишь, как удачно получилось! Надо быть просто волшебником, друг мой, чтобы догадаться, что находится справа от вас, а что – слева, что – над головой и что – под ногами. Хлев это или дворец? Полный простор для полета фантазии. Вы увидите лишь квадратик голой стены. Я удалил то, что ее покрывало. Были ли это грошовые обои? Или дорогие гобелены? Или резное позолоченное дерево? Глядя на твое лицо, я радуюсь, как младенец.

Это было истинной правдой. Полковник потирал свои иссохшие ручки и хохотал от души, отчего бесчисленные морщины на его лице складывались в причудливые узоры.

Из мебели в ограниченном простынями пространстве стояло лишь одно ветхое кресло с подголовником, штопаное-перештопаное, точно из лавки старьевщика.

Полковник опустился в эту развалину, блаженно крякнув.

– Я сам его купил, – заявил старик, – и сам принес. Сюда никогда не войдет никто, кроме тебя и меня. Эх! Если бы я только мог сам пробить эту толстую стену, расковырять ее, как тыкву, и устроить там свое гнездышко, ты бы остался без работы! И никакая Фаншетта тебя бы не спасла, ты не получил бы ни су... Или нет, я нашел бы какой-нибудь другой способ дать образование твоим детям и наполнить твой кошелек. Но в этом деле мне требуется профессионал. Мне нужен прелестный тайничок, эдакий ларчик, обитый атласом, вроде тех, в каких хранят жемчуга... А разве королевская дочь не стоит всех жемчугов мира?.. Наследница Генриха IV и несчастного Людовика XVI?

Полковник со вздохом встал и приподнял угол простыни позади кресла. Винсент вперил жадный взор в образовавшуюся щель и разглядел в глубине, на расстоянии приблизительно шести шагов, еще одну белую драпировку, по всей видимости прилегавшую вплотную к стене.

Старик пошарил за креслом и нащупал ручку ларя внушительных размеров. Полковник попытался выдвинуть ларь, но не смог справиться с ним.

– Помоги мне, – сказал старик. – Здесь инструменты.

Мужчины выволокли ларь на середину комнаты. Карпантье поднял крышку. Внутри он обнаружил полный набор инструментов каменщика – новехоньких и блестящих. Здесь были молотки, мастерки самых разных размеров, резцы, зубила – все заточенные, как бритвы, все из закаленной стали, сверкавшей в свете ламп.

– Этого хватит? – спросил полковник.

– Да, – ответил Карпантье, – с этим можно и ломать, и строить. Я готов. Что мне надо делать?

Полковник указал пальцем на драпировку справа от себя. Там Карпантье увидел не замеченное им раньше прямоугольное полотнище, по форме напоминавшее дверь и прикрепленное к простыням большими булавками.

– Вынь булавки, – распорядился полковник. Карпантье повиновался. Когда ткань упала, перед ним оказался участок голой стены из великолепного тесаного камня.

– Мы находимся в крепости?! – воскликнул Карпантье.

– Вокруг Парижа, дорогой мой, – отозвался полковник, – раз пять или шесть возводили оборонительные укрепления, чтобы город мог выдержать осады. Читайте Дюлора: не первой руки писатель, зато у него можно почерпнуть массу любопытных сведений. Остатки укреплений сохранились во множестве по обоим берегам Сены, на улице Спасителя, у заставы Художников, на улице Святого Якова, Святой Маргариты, в тупике Контркарп и других местах. Кроме того, немало частных особняков в районах Монмартра, Вожирар и в Шайо разместились на развалинах старых замков. Не говоря о Марэ, изобилующем всякого рода почтенными древностями. Итак, не важно, где мы находимся, не подлежит сомнению лишь одно: толщина стены, которую вы видите перед собой, – два метра восемьдесят пять сантиметров. Надеюсь, этого достаточно для того, чтобы вырубить в ней тайничок?

– Вполне, – в задумчивости протянул Винсент.

– Тогда давай, надрезай корку, чтобы выковырять потом мякоть. Ты готов? – осведомился полковник.

– Я хотел бы знать, – проговорил Винсент, – должен ли я работать бесшумно?

– Можешь стучать, бить и колотить, сколько душе угодно, – усмехнулся старик. – Ты во владениях маркиза Карабаса: я купил дом вместе с окружающими его полями. Ты можешь хоть взрывчатку применить, все равно никто ничего не услышит. Вот так-то!

Каждое слово полковника глубоко врезалось в память Винсента.

Одиночество обострило его пытливый ум. Несмотря на то, что жизнь вынудила Карпантье зарабатывать на хлеб руками, мозг его никогда не знал покоя.

Винсент не привык отступать перед тайнами. Вот и теперь, помимо воли, в голове его теснились расчеты, направленные на то, чтобы определить значение неизвестного в предложенном уравнении.

Карпантье взял мел и начертил на стене прямоугольник на месте предполагаемой двери тайника.

– Слишком высоко и слишком широко, – остановил Винсента полковник. – Придется мне подрядиться архитектором, поскольку ты не представляешь, о чем идет речь. У нас в южной Италии умеют делать ниши, но лучше из всего, что мне довелось увидеть, – это гранитный тайник в Орвальском аббатстве, знаешь, за Седаном; монахи хранили там знаменитые сокровища своей общины. Неважно, что именно вы собираетесь прятать: золотые чаши, доверху наполненные драгоценными камнями, приговоренного к смерти человека или королеву, попавшую в затруднительное положение. Когда речь идет о жизни и смерти, можно и пригнуться. Сотри то, что ты начертил. Вход в тайник должен быть размером с каменный блок, ведь каменным блоком ты его и закроешь: метр в высоту и два фунта в ширину.

Вооружившись линейкой, Винсент исправил первоначальный набросок, проводя мелом точно по стыкам камней. На этот раз полковник остался доволен.

– Недурно, – сказал он. – Не исключено, что стены будут простукивать прикладом или кувалдой, и надо, чтобы никто ничего не заметил.

Карпантье взял зубило и молоток. В ту самую минуту, когда Винсент собрался в первый раз ударить по стене, раздался бой часов, расположенных, казалось, всего в нескольких шагах от бывшего архитектора.

Винсент замер и прислушался. Пробило девять.

– В полночь ты сможешь подкрепиться, если захочешь, – проговорил полковник. – У нас тут есть мясо, хлеб и вино.

Старик замолчал и после паузы воскликнул:

– Безумец! Ты ломаешь себе голову! Ты пытаешься вспомнить, где слышал раньше этот бой, ведь каждые часы, как и люди, обладают собственным голосом. Я, например, среди тысяч других узнаю бой на колокольне Святого Франциска в Катании. За этим храмом жила моя последняя возлюбленная. С тех пор минуло шестьдесят лет. Чтоб меня черти взяли, если ты когда-нибудь слышал хрип этих моих старых часов; я приобрел их вместе с прочим хламом, валяющимся здесь. Они в хорошем состоянии. Для пущей надежности я продам их, как только мы закончим работу. Или лучше, знаешь, я подарю их тебе. Ты, небось, любишь всякие диковинки, вот и поставишь эти часы себе на камин.

Винсент долбил стену. Старик в превосходном расположении духа наблюдал, как разлетаются в стороны осколки камней.

Каждые пять минут полковник брал в руки золотую табакерку, украшенную портретом русского императора, и, держа ее на почтительном расстоянии от своего лица, с чувством втягивал воздух.

Так старик поступал всегда и во всем. За столом он глядел на вина и принюхивался к ароматам соблазнительных блюд. Сам же съедал не больше, чем птичка в клетке.

Ничто, купленное за деньги, уже не доставляло ему радости.

Но в этом иссохшем, хрупком, как распадающиеся руины, теле жила могучая страсть. Золото неодержимо притягивало старика к себе. Он мечтал обладать несметными богатствами так же горячо, как человек в расцвете сил, которому деньги позволяют удовлетворить все пылкие желания, необузданные аппетиты и неутолимую жажду.

Полковник, эта ветхая развалина, обреченная на вечное воздержание, любил золото ради золота. Таковы все великие скупцы: их вечное вожделение не знает пределов. Они гребут золото, как вампиры сосут кровь.

А некоторые, вопреки здравому смыслу, стремятся сберечь свое богатство и после смерти.

Полковник с выражением полного блаженства на лице вращал костлявыми большими пальцами и приговаривал:

– Хорошо работаешь, я доволен, что остановил свой выбор на тебе. Вон отлетел осколок размером с кусок хлеба. Когда пробьешь первый слой, дела у нас пойдут быстрей, там дальше песчаник. Осторожно, не покорябай соседние камни. Принцесса будет возлежать в этом укрытии, как в спальне. Стена выходит в чистое поле, мы прорубим с внешней стороны щелки для воздуха. Отдохни. Закурить я тебе не предлагаю, у меня от табачного дыма кашель начинается; может, выпьешь глоток?

Карпантье утер лоб, на котором блестели капли пота.

– Каких именно размеров должна быть камера? – опросил Винсент.

– Два метра в ширину, – не задумываясь, ответил старик, – три в длину, семь футов в высоту. Итого – четырнадцатиметровый куб. Лучшие специалисты сходятся в том, что четырнадцати кубических метров воздуха достаточно для поддержания жизни взрослого человека... Что хмуришься, друг мой?

– Я хмурюсь потому, – печально отозвался Винсент, – что не знаю, строю ли я убежище или каземат. Мне страшно.

V
ЗАРОЖДЕНИЕ НАВЯЗЧИВОЙ ИДЕИ

Когда невидимые часы пробили три, оповестив, что Винсент работает уже добрых шесть часов, полковник – бодрствующая ночная птица – приподнялся в кресле.

– Недурное начало, – заявил он. – Довольно на сегодня, друг мой. Камень подточен со всех сторон, завтра вы вырвем его, как большой зуб. Знаешь ли, я тобой доволен. А теперь пора бай-бай!

Карпантье вытер мокрый лоб платком и надел сюртук. Вокруг камня в самом деле виднелись со всех сторон глубокие щели, куда целиком погружалось самое длинное зубило.

Печка уже давно перестала гудеть. Встав на ноги, полковник поежился.

– Не хватало еще простудиться! – проворчал он. – Ты не поверишь, что в отрочестве, году эдак 1750-м, я был, можно сказать, приговорен... Знаменитый Берхав нашел у меня чахотку. Я выздоровел, но с тех пор опасаюсь простуд. Ведь мамочка обо мне уже не позаботится.

Винсент застегивал пальто, задумчиво глядя на старика.

Карпантье был натурой мечтательной, восторженной на немецкий лад, более склонной к печали, чем к веселью.

Однако последние слова старика заставили Винсента улыбнуться.

– Могу поклясться, патрон, – произнес он, – что у вас не может быть дурных намерений!

– Я тоже, – отозвался полковник. – Я люблю тебя, птенчик, за твою простоту. Должно быть, ты талантлив. Те архитекторы и живописцы, которые не в меру умны, непременно создают ерунду. Давай-ка сюда голову. Я с тобой приятно провел время.

Карпантье покорно подставил старику голову. Полковник завязал ему глаза, аккуратно погасил обе лампы и вывел Винсента на лестницу. Слышно было, как господин Боццо запирает дверь.

Они снова зашагали по мягкой земле и по траве, затем миновали калитку, выходившую, как предполагал Винсент, на деревенскую улицу.

– Эй, ты, бездельник! – крикнул полковник, надвинув капюшон Винсенту на лоб.

И тотчас шагах в пятидесяти послышался стук колес.

– Гони во весь опор, Лантимеш! – буркнул полковник. – Глаза слипаются. Я засыпаю на ходу, как дитя.

Он подвел Винсента к дверце и помог сесть в экипаж.

В следующий миг коляска тронулась.

Полковник потрепал Винсента по щеке и проговорил:

– Хотел бы я знать, что творится сейчас в этой башке. Ты, поди, совсем запутался в догадках! Ладно, давай поспим.

Он забился в угол и замолчал.

Приблизительно через четверть часа экипаж остановился, дверца отворилась, и громкий голос спросил:

– Что везете?

– Поистине, – вскричал внезапно разбуженный полковник, – путешественник чувствует себя спокойнее в Нижне-Бретонских ландах и даже в татарских степях, чем на парижских заставах. Некоторые плоды цивилизации удивительно горьки.

Дверца захлопнулась, и тот же голос произнес:

– Проезжайте!

Полчаса спустя они снова остановились.

– Выходите, друг мой, – сказал полковник, – мы прибыли.

Карпантье повиновался. Он услышал, как звякнули монеты в руке у кучера; тот пробормотал слова благодарности и подхлестнул лошадей.

Полковник крикнул ему вслед:

– Завтра, Лантимеш, в то же время на том же месте! Карпантье стоял один посреди улицы. Его поразил голос кучера, только что произнесший «спасибо». Фантазия Винсента разыгрывалась все сильнее и сильнее.

Он не успел ничего обдумать, как к нему подошел полковник и снял с его глаз повязку.

Карпантье узнал улицу Нев-де-Пети-Шан и запертую решетку пассажа Шуазель.

Вдали слышался стук колес экипажа, катившего в сторону Пале-Рояля.

«Может быть, я еще успею догнать коляску», – подумал Винсент, и сердце его взволнованно заколотилось.

В эту минуту полковник, опершись на руку Карпантье, произнес:

– Надеюсь, мой милый, ты не бросишь старика посреди улицы? Силы у меня не те, что в двадцать пять лет. Проводи меня домой.

Отказать старику было невозможно: полковник дрожал всем телом. Мужчины зашагали по улице Вантадур, затем – по улице Терезы и вскоре дошли до ворот особняка Боццо-Корона.

Постучав молотком, полковник сердечно пожал Винсенту руку и проговорил:

– Ложись спать, мой славный друг, и выспись получше. Завтра я тебе так или иначе дам о себе знать. Если не будет других указаний, в восемь ноль-ноль приходи сюда, и мы вместе отправимся в мой загородный дом.

Ворота открылись, привратник выбежал навстречу хозяину. Заключив свою речь ласковым кивком, полковник удалился.

Карпантье опрометью бросился на улицу Нев-де-Пети-Шан.

Но порыв Винсента заведомо не имел смысла: когда Карпантье добежал до пассажа Шуазель, он там ничего не увидел и не услышал.

«Коляска уже далеко, – подумал Винсент. – Да, полковник свое дело знает... Он не пренебрегает ни малейшими предосторожностями. Мне остается только последовать его совету и пойти спать».

Винсент Карпантье как человек бедный вынужден был обосноваться на окраине города. Бывший архитектор поселился за Военной школой, в малообжитом тогда квартале, где комнаты стоили очень дешево. И теперь, отчаявшись догнать экипаж в лабиринте парижских улиц, Карпантье зашагал в сторону Елисейских полей.

Читателю надобно знать, что Винсент, собственно, не подозревал полковника в дурных намерениях. Тот представлялся Карпантье добродетельным человеком, в силу неизвестных обстоятельств вовлеченным в какую-то таинственную историю. У Винсента просто-напросто отчаянно разыгралось воображение, как это случается со всяким, кто сталкивается с ловко выстроенной шарадой, разгадать которую, на первый взгляд, невозможно.

Любой человек в подобной ситуации заключает пари с самим собой, и, чем замысловатее головоломка, тем упорней он стремится ее разгадать.

Выйдя на простор Елисейских полей, Винсент принялся озираться вокруг, словно пытаясь распознать тот путь, который проделал с завязанными глазами.

Карпантье напрягал слух, стараясь уловить в звуках хоть какую-то подсказку. Винсент даже принюхался – и рассмеялся над собственной беспомощностью.

Он свернул налево, в аллею Вдов, которая называется теперь авеню Монтеня.

Надо обладать незаурядной сообразительностью, чтобы понять, зачем и почему некоему эльзасскому префекту с весьма скромными познаниями в области истории и искусства вздумалось в один прекрасный день сменить все колоритные и памятные названия, коими была расцвечена топонимика Парижа.

Вычеркивая имя улицы или площади, вы убиваете память, но выскочки разного рода всему на свете предпочитают новенькие таблички на белых оштукатуренных стенах.

Префект, пренебрегавший историей Парижа, сделал, впрочем, немало хорошего.

В предрассветные часы Париж безлюден. Винсент перешел на другой берег Сены, не встретив ни души. На краю Марсова поля Карпантье остановился и, поглощенный своими мыслями, произнес вслух:

– Голову даю на отсечение, что уже слышал раньше голос кучера, буркнувшего «спасибо» на улице Нев-де-Пети-Шан!

Винсент двинулся напрямик через Марсово поле – вместо того, чтобы идти по тротуарам вдоль него.

Если бы вы поинтересовались у этого человека, почему он так поступил, – Винсент и сам не смог бы ответить на >тот вопрос.

А между тем Карпантье преследовал определенную ноль. Инстинктивно, разумеется.

Дойдя до середины Марсова поля, он остановился, воткнул в землю трость и привязал к ней носовой платок, получилось что-то вроде флага.

Затем Винсент постоял некоторое время в нерешительности, стыдясь своей ребяческой затеи.

Но воображение одержало верх, и он воскликнул запальчиво:

– А если я угадал, тогда что?

Карпантье зажмурился и пошел вперед, не разбирая дороги, по лужам и кочкам, мысленно восстанавливая давешний маршрут, стараясь в точности воспроизвести все повороты на пути от загородного дома полковника до его особняка в Париже.

Одновременно Винсент, как мог, по памяти, высчитывал длину отрезков пути, прикидывая разницу между скоростью фиакра и резвостью своих собственных ног.

Карпантье ставил заведомо бессмысленный эксперимент. Известно, что вслепую и по прямой – не дойти до заданной цели.

Тем не менее Винсент посвятил этой игре добрых пятнадцать минут, в течение которых ум его работал так напряженно, словно от точности расчетов зависела жизнь бывшего архитектора.

Когда он остановился, то есть, по его разумению, довел опыт до конца, сердце его учащенно билось.

Винсент открыл глаза и принялся усердно всматриваться вдаль, ища оставленную веху.

Марсово поле заливал лунный свет. Месяц скользил по небу, затянутому легчайшей пеленой весело бежавших друг за другом облаков.

Там, куда смотрел Винсент, ничего не было.

– Ну и безумец же я! – воскликнул он, смеясь над собой.

Но в ту минуту, когда Карпантье повернулся, чтобы поискать трость в другой стороне, он так и ахнул от изумления: воткнутый в землю флажок торчал в двух шагах от него.

На расстоянии вытянутой руки.

Винсент почувствовал, как руки его похолодели, а нервы напряглись до предела.

– Что это, случайное совпадение или неправильный расчет? – вырвалось у него.

– Ну полно! Хватит! – пожал плечами Карпантье. – Похоже, я просто спятил!

Он медленно зашагал дальше в сторону Военной школы, низко опустив голову, клонившуюся под бременем тяжких раздумий. Мысли Винсента хаотично мешались...

Винсент Карпантье был честным человеком, познавшим, однако, горечь неосуществившихся надежд.

В былые времена он мечтая о богатстве и, возможно, о славе, теперь же костлявая рука нищеты держала его за горло.

Перед глазами Винсента всплыл образ дочери. Он обожал это белокурое создание, копию горячо любимой покойницы-жены.

Вспомнил Карпантье и о Ренье, благородном отроке, единственной своей подмоге и опоре.

В Париже всякий знает, что секрет может стоить дорого.

Но, повторяю, Карпантье был честным человеком. Он подумал:

«Полковник обещал поместить Ирен в пансион, Ренье – в коллеж. Какое я имею право осуждать человека, которого весь город почитает за святого?»

Карпантье обогнул Военную школу с запада и уже ускорил шаг, чтобы поскорее добраться до дома, но тут его осенила новая догадка. Он остановился, как вкопанный, будто чья-то сильная рука схватила его сзади за шиворот.

– Вспомнил! – вскричал Винсент, хлопнув себя по влажному от пота лбу. – Голос кучера, который буркнул «спасибо»! Ей-богу, он же спрашивал на заставе: «Что везете?» Как теперь слышу.

Винсент дрожал от волнения.

– Так что же тогда получается? – проговорил он. – Выходит, не было никакой заставы. Роль караульного сыграл кучер. Мы не покидали Парижа. Результаты моего опыта на Марсовом поле – вовсе не бред, а истинная правда. Мы приехали туда же, откуда выехали. Конечный пункт известен, следовательно, и пункт отправления.

Руки Винсента безжизненно повисли, голова упала на грудь. Он пробормотал:

– Что скрывается под маской старческого добродушия? Я не в силах разгадать тайну этого человека. Он смеется, а мне страшно. Я никогда не встречал таких людей. Чутье подсказывает мне, что тайник ему нужен для хранения сокровищ. Так почему же у меня на лбу проступает холодный пот? Может, я напал на след преступления?

VI
ДОМ ВИНСЕНТА

Ужебрезжил рассвет, когда Винсент добрался до своего жилья.

Он занимал мансарду в уединенном домишке, расположенном посреди пустыря. Привратника в доме не держали.

На первом этаже этого строения помещалось под вывеской «Бомба» питейное заведение с весьма скверной репутацией.

Все жильцы других этажей работали в округе. То был квартал дровяных и угольных дворов. Здесь на одной и той же улице находились склады: «Французский гренадер», «Настоящий французский гренадер», «Новый французский гренадер» и «Единственный французский гренадер». Последнему наглости было не занимать.

Винсент отпер наружную дверь дома и поднялся по расшатанным ступенькам. Жилище его состояло из двух комнатушек и чердака. На чердаке спал Ренье, о котором уже не раз упоминалось в этой книге.

Винсент обычно возвращался с работы в восемь часов вечера, они ужинали втроем, а затем отправлялись спать, поскольку вставали на рассвете. Однако накануне утром Карпантье надел свой парадный костюм и предупредил, что, возможно, придет поздно.

Дети просидели до полуночи в ожидании Винсента, хотя он и велел им этого не делать; вечер омрачало лишь волнение за отца. Ирен и Ренье, оставаясь вдвоем, никогда не скучали.

Ирен минуло десять лет. Она обучалась искусству вышивания.

Ренье недавно исполнилось пятнадцать. Он овладевал мастерством резьбы по дереву и самостоятельно занимался живописью.

Кроме того, Ренье полностью вел все домашнее хозяйство – от уборки до стряпни; последняя была, впрочем, незатейливой.

Он уже выглядел настоящим юношей. Торговки дровами со второго и третьего этажей называли его красавцем – и не без оснований. У него было нежное умное лицо, обрамленное черными локонами, густыми и мягкими, как шелк.

На свету черные кудри паренька отливали рыжиной, которой могла бы позавидовать любая из этих дам; впрочем, соседки находили, что прекрасная шевелюра делает очаровательное и доброе лицо Ренье еще привлекательнее.

Доброта Ренье и правда бросалась всем в глаза.

Мужья торговок поговаривали, что он глуп. Почему? Загадка.

Лучащееся добротой лицо отнюдь не приводит людей в восхищение. И это относится не только к торговцам древесиной. Доброта нередко очень мешает карьере.

Злой человек лучше защищен. Его не любят, но боятся.

Я говорю о чувствах, которые испытывают мужчины. Женщины судят иначе.

Неверно сказать, что они ненавидят агнцев, – они их съедают.

Когда Ренье распевал у себя в мансарде, соседки с нижних этажей все до единой распахивали окна. Юноша пел хорошо, его чистый голос так и брал за душу.

Однажды госпожа Пютифа, пухленькая подружка канатчика с третьего этажа, остановила Ренье на лестнице и спросила, сколько сейчас времени.

Но у Ренье не было часов.

Тогда госпожа Пютифа поинтересовалась, откуда он родом. Этого Ренье тоже не знал.

Он помнил, что маленьким мальчиком скитался по австрийской Италии с бродягами, которые лудили кастрюли и гадали на картах.

Он жил милостью Божьей в самом прямом смысле слова, занимаясь там и сям делами, столь же презренными, как и попрошайничество: работал носильщиком в Венеции, чистил сапоги в Милане, еще чем-то в этом роде перебивался в Неаполе – до тех пор, пока не повстречал госпожу Карпантье, прекрасное и несчастное создание с печатью смерти на челе. Такой Ренье и запомнил эту женщину...

Он сидел у ее смертного одра, качая на руках малютку Ирен. В тот день, когда Ренье и Винсент проводили вдвоем молодую мать к месту ее вечного упокоения, мальчик стал членом семьи Винсента Карпантье.

Понятно, ничего этого Ренье не рассказал охочей до бесед на лестнице госпоже Пютифа, и та, присоединившись к мнению противоположного пола, сочла Ренье болваном.

Но это не огорчило юношу.

Он просто не догадывался об этом, хотя и обладал весьма обширными для своего возраста познаниями.

Ирен утверждала, что ему известно все на свете.

Ренье был ее единственным наставником, он научил ее читать и писать. Где овладел этой премудростью он сам, неизвестно. На чердаке у него лежало несколько старых книг, но прекрасные истории, которые он рассказывал Ирен, имели иное происхождение.

Когда у девочки не ладилось с вышиванием, Ренье с легкостью выводил ее из затруднения. Пальцы у юноши были ловкими, как у феи.

Застав его с иголкой в руках, Винсент всякий раз подшучивал над ним.

Но если Винсенту надо было поднять что-нибудь тяжелое, он звал на помощь Ренье, которому по плечу была любая ноша.

В свои пятнадцать лет юноша обладал силой атлета.

В мастерской резчика по дереву Ренье не зарабатывал ни су, однако кое-какие деньги у него водились, и он любил дарить Ирен разные дамские безделушки. Одежда его отличалась опрятностью, и юноша носил свой костюм с врожденным изяществом.

Ирен обожала своего отца – и Ренье. Ренье же любил Ирен больше всего на свете.

Мы уже знаем со слов Винсента, в чем проявлялась эта любовь: Ренье заменил Ирен мать.

В то утро, возвратившись домой, Винсент Карпантье нашел свою дочь спящей. Белая кроватка девочки стояла в первой комнате, окно которой выходило на восток. Потому комнатку заливали сейчас лучи восходящего солнца.

В душе Винсента после смерти жены что-то надломилось. Никаких личных амбиций у него больше не было – так, по крайней мере, ему казалось. Если у него и возникали мысли о будущем, то относились они только к дочери.

Она улыбалась во сне, и личико ее было несказанно прекрасно. Краше ипредставить себе невозможно. Золотистые волосы, разметавшиеся по подушке, обрамляли ее ангельское чело.

Склонившись над кроватью, Винсент восхищался девочкой, отыскивая в лице Ирен черты, воскрешавшие образ ее покойной матери.

Трудно поверить, но любуясь дочерью, он в то же время думал о событиях минувшей ночи, уже наложивших неизгладимый отпечаток на его душу.

Напротив, образ улыбающегося во сне ребенка естественно влился в поток путаных мыслей, где смешались ежащийся от холода старик, загадочное путешествие, тайник, сооружавшийся для неизвестных целей, смутные страхи и туманные надежды, целиком захватившие ум Винсента.

Карпантье коснулся губами лба дочери и обронил фразу, столь же непонятную, как и весь ход его мыслей:

– Как знать, быть может, смерть ее матери была последней из наших бед?..

Винсент прошел во вторую, свою собственную комнату.

При виде своей побелевшей от штукатурки рабочей одежды, висевшей возле жалкой постели, он мрачно нахмурился.

– Ради Ирен я готов работать от зари до зари, – проговорил Винсент. – Стал бы я это делать для себя?

Он раздраженно скинул сюртук и швырнул его на спинку стула.

– Я устал! – подумал вслух Карпантье. – Стоит ли жить для того, чтобы вкушать такой горький хлеб? Напарники по работе косятся на меня с недоверием, поскольку чувствуют, что я не из их среды. Богатые меня презирают, бедные не принимают. Я отчаянно одинок.

Взгляд Винсента упал в тот угол комнаты, где узенькая лестница в четыре ступеньки вела к двери из плохо подогнанных еловых досок.

Под дверью Карпантье заметил узкую полоску света.

Винсент снова натянул на себя скинутый было сюртук.

– Ренье еще не лег! – прошептал архитектор. – Он изнуряет себя работой.

Винсент бесшумно пересек комнату и толкнул дверь, ведущую в клетушку под крышей, оконце которой выходило на задворки дома.

На крохотном чердаке едва умещались стол, стул и койка, но зато из окна открывался великолепный вид: справа поднимались амфитеатром Шайо и Пасси, прямо находились Булонский лес и Сен-Клу, слева, вдалеке, между веселыми рощами Бельвю и тенистыми склонами Кламара, виднелся Медон.

На столе, заваленном бумагами, среди которых поблескивала металлическая пластинка, слегка тронутая резцом, горела лампа.

Ренье работал над этой пластинкой, когда его сморил сон. Голова юноши склонилась на плечо.

Лампа ярко освещала лицо Ренье с мягкими, почти женскими чертами, но мужественным выражением. Как мы уже говорили, лицо Ренье поражало прежде всего своей добротой, но доброту излучал умный и открытый взгляд юноши.

Сейчас же, когда сомкнутые веки с длинными шелковистыми ресницами скрывали этот светлый взор, в изящных чертах юноши проступала решительность и энергичность.

Винсент стоял на пороге – собственно, стоять тут больше было негде – и разглядывал Ренье, будто никогда не видел его прежде. Бывают такие минуты, когда словно впервые открываешь для себя характер того, с кем прожил бок о бок долгие годы.

Давняя близость мешает читать по книге человеческого лица. Никто не знает своих собственных детей.

Увидев пластинку, на которую Ренье начал наносить гравировку, Винсент улыбнулся. Эту работу Ренье держал в секрете от всех, она позволяла ему покупать подарки Ирен и даже своему названому отцу. За резец юноша брался по ночам.

Взгляд Винсента скользнул по рисунку и книгам и остановился на лице спящего Ренье.

Ставшая уже навязчивой идея преследовала Карпантье и здесь.

Он думал о прошедшей ночи. Он говорил себе:

– Могу поклясться, что это был один и тот же голос... «Что везете?» «Спасибо...» Я отчетливо помню... Но может ли прекрасное лицо отрока до такой степени походить на лицо дряхлого старца?

Разумеется, если бы кто-нибудь из любопытства подслушал в эти минуты речь Винсента, то вряд ли разгадал бы смысл последней фразы, никак не связанной с предыдущими.

Винсент, и сам удивившись ей, добавил:

– Я положительно схожу с ума. Это сморщенное, как древний пергамент, лицо преследует меня повсюду. Мне везде чудится застывшая саркастическая улыбка старика, его веселость, от которой делается страшно, добродушие, от которого все холодеет внутри...

Винсент положил руку на плечо Ренье, и тот в испуге проснулся.

– Голубчик, – произнес Винсент с напускной строгостью, – я же запретил тебе работать по ночам.

– Слава Богу, отец, – отвечал юноша, – я уже опасался, что с вами приключилась беда. Я взялся за работу, чтобы скоротать время. Мы ждали вас всю ночь... Что вы так на меня смотрите?

Винсент и в самом деле не спускал с юноши озабоченного взгляда.

Карпантье думал:

«Нет, я не обезумел. Они очень похожи. Несмотря на морщины старика...»

Вслух же Винсент сказал:

– Не надо обманывать, меня, мальчик. Разве ты бы так наловчился в резьбе, если бы не трудился по ночам. Ты самый прекрасный человек из всех, кого я знаю, однако даже добрые дела не следует делать тайно.

Кардантье провел рукой по густым волосам юноши, а тот виновато опустил голосу.

– Ложись, – велел Винсент. – Скоро всё переменится, – добавил он. – Мы встанем на ноги. Ты многого достигнешь, если я обеспечу тебе возможность учиться. Не исключено, что ты прославишься...

– Мне придется расстаться с вами, отец? – спросил Ренье.

Вместо ответа Винсент прошептал:

– Бывает, что одно-единственное слово пробуждает дремлющие воспоминания детства. Ты ничего не знаешь о своей семье, но как-то ты рассказывал мне, что в дальнем уголке памяти у тебя сохранилось смутное воспоминание о богатой гостиной, где возле громадного камина сидели дряхлый зябнущий старик и красивая женщина в трауре. Имя полковника Боццо-Корона ничего не говорит тебе? Боццо-Корона.

Винсент повторил имя по слогам и с итальянским акцентом.

Ренье задумался, напряг память и ответил:

– Это имя ничего не говорит мне, отец.

VII
ФАНШЕТТА

На другое утро обычно тихая квартира Карпантье наполнилась веселой суетой.

На бедняцкой улице у дверей убогого дома били копытами два великолепных коня, запряженных в карету с гербами.

На козлах восседал Джован-Баттиста, кучер-неаполитанец, на запятках стоял Джампьетро, лакей-сицилиец.

Это обворожительная Франческа Корона, или Фаншетта, как ласково звал ее дед, приехала навестить свою маленькую подругу Ирен и своего нового протеже Ренье. Красавица привезла множество подарков, которые прислал бедным детям полковник Боццо. Этот благочестивый старец с улицы Терезы был живым воплощением Провидения.

Франческа, несмотря на юный возраст, выезжала в экипажах своего деда одна, словно взрослая дама. Свет снисходительно смотрел на эти ее капризы и даже ставил ей в заслугу ее смелость и оригинальность.

Свет охотно любуется причудами счастливчиков и вымещает досаду на добродетелях бедняков.

Франческа по праву слыла одной из богатейших наследниц в Париже. Она имела право на эксцентричные выходки. Ей простилась бы даже откровенная наглость, однако, видит Бог, девушка никогда не позволяла себе ничего подобного.

У нее были безрассудная голова и золотое сердце. Случалось, тень печали омрачала лучезарную улыбку Фаншетты, и это было странно, поскольку ничто в жизни мадемуазель Корона не давало поводов для огорчения.

Когда Фаншетта грустила, она делалась еще прекраснее.

Но не бремя тайны омрачало ее задумчивое чело. То было всего лишь смутное предчувствие – из тех, что нередко беспокоят девушек в том возрасте, когда они становятся женщинами.

В жизни Фаншетты не существовало тайн. Красавице предстояло стать графиней, не меняя при этом своей девичьей фамилии. Ее ожидал брак с блистательным графом Корона, ее кузеном, в которого Фаншетта, как ей казалось, была влюблена.

Вся ее жизнь была устлана розами. Только безумец мог испытывать к Фаншетте жалость – сейчас или в будущем.

У девушки был один-единственный враг, тот самый Лекок, которого полковник по-свойски называл «Приятель». Но что ей было за дело до мелочной злобы одного из служащих любимого дедушки?

Благодаря Фаншетте Винсент Карпантье получил доступ в особняк Боццо. Надо сказать, что Ирен нередко отдавала на благотворительные нужды заработанные Ренье деньги. Однажды, когда Фаншетта вместо выезда На загородную прогулку обходила в порыве милосердия каморки бедняков, в доме на улице Святого Доминика у Большого Камня она встретила Ирен, сидевшую у постели немощной старушки.

Ирен, как Красная Шапочка, принесла своей несчастной соседке горшочек масла и немного хлеба.

Франческа была натурой увлекающейся. Никогда еще не видала она столь прелестного создания. Одарив старушку Четырьмя или пятью золотыми, Фаншетта осыпала Ирен поцелуями и увлекла за собой.

Она проводила девочку до дома, пожелала даже подняться на четвертый этаж, пожала руку Ренье, найдя, однако, что тот слишком красив для юноши, и поклялась, что Винсент Карпантье не будет больше работать каменщиком, а снова станет архитектором.

– Дедушка не отказывает мне ни в чем, – заявила Фаншетта, – а все, чего хочет дедушка, непременно сбывается.

Оба утверждения соответствовали истине. На следующий жедень Кариантье предстал перед полковником Боццо. Тот внимательно расспросил Винсента о его жизни, проникся, казалось, участием к несчастной судьбе бывшего архитектора и пообещал, что поможет Карпантье восстановить утраченное положение. Дальнейшее нам известно...

В то утро Фаншетта явилась в дом Карпантье с радостным известием. Ирен уже держала в руках новое шерстяное, серое с перламутровым отливом платье, такое же пальто и шляпку с цветочками, которые подарила ей Фаншетта.

Франческа сама одела девочку, от души наслаждаясь восторгами Ирен.

Малышка обнимала свою благодетельницу и улыбалась Ренье, у которого навернулись на глаза слезы.

Однако самой счастливой из троих выглядела Фаншетта.

Она постучала в запертую дверь Винсента и крикнула ему:

– Вставайте, господин Карпантье! Какой вы, однако, лентяй! Фортуна приходит, когда мы спим, это всем известно, но надобно по крайней мере встать, чтобы встретить ее.

Винсент провел в постели несколько скверных часов, как это бывает, когда к физической усталости примешивается душевное волнение. Он задремал в разгар бесконечных вычислений и расчетов, которые продолжались и в тяжелом нездоровом сне.

Поднялся Винсент совершенно разбитым, с лихорадочным упорством продолжая искать разгадку ночной тайны.

Восхитительно нежный голос Фаншетты ранил поначалу его душу, заронив подозрения в том, что красавица причастна к темным делам своего деда.

Винсент был взволнован, недоволен собой, он думал:

«Нет никаких оправданий тому, что я позволил завязать себе глаза. Я продал свою способность видеть и понимать, что происходит. Могу ли я считаться после этого порядочным человеком?»

Но лишь только Карпантье открыл дверь, пленительная улыбка Фаншетты озарила его душу дивным светом, разогнавшим ночные кошмары. В Фаншетте не могло быть ничего, кроме изящества и красоты. Девушка была счастлива оттого, что делала добро.

– Господин Винсент, – проговорила она, – как вы бледны! Можно подумать, что вы протанцевали всю ночь напролет. Не знаю уж, как вам удалось до такой степени понравиться дедушке, но он в вас по уши влюблен. Он сегодня уже в девять утра пришел ко мне в спальню потолковать о ваших Ирен и Ренье. Мы сейчас поедем в монастырь и в коллеж. Я хочу сама все посмотреть и вволю наиграться в заботливую маму.

– Ирен, ты хочешь поступить в пансион? – спросил Карпантье с легкой горечью в голосе.

– Ирен, хочешь ли ты нас покинуть? – добавил Ренье. Девочка вырвалась из объятий Фаншетты. Радость в глазах ребенка сменилась испугом.

– Вы знаете, мадемуазель Франческа, – проговорил Винсент, – мы жили в бедности, но были счастливы.

– Вы думаете, мне нравилось учиться, когда я была маленькой? – воскликнула Фаншетта. – Вопрос решен: Ирен пойдет в монастырь или в пансион, мне все равно куда, лишь бы там давали хорошее образование, и если Ренье противится этому, значит, он ее не любит – и все тут.

Фаншетта протянула Ренье руку, тот поцеловал пальцы красавицы, но ничего не ответил.

– Мы были счастливы здесь, – повторил Винсент, обводя взглядом свое бедное жилище. – Кто знает, что станется с нами теперь?

Он испытывал волнение и боль, сила которых явно не соответствовала ситуации.

– И если Ирен не желает поступить в пансион, значит, она не любит ни отца, ни брата! – продолжала Франческа.

Девочка повисла на шее у отца. Ренье сказал:

– Она так быстро и хорошо все усваивает... Я всегда мечтал q том, чтобы она получила образование, как благородная барышня.

– Ну, что, ты согласна? Да или нет? – прошептал Винсент, целуя дочь.

Девочка ответила, глядя на Ренье:

– Да, если вы оба этого хотите.

Наступило молчание. Фаншетта присела на край кровати, нахмурив свои хорошенькие брови, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– Не знаю, кто из вас самый неразумный, – вздохнула она.

– Безусловно, я, – встрепенулся Карпантье. – Вы наш добрый ангел, мадемуазель Франческа. Я плохо встретил вас... Сам не знаю, что со мной происходит. Если ваш дед поможет мне встать на ноги, дочь моя будет богата, за это я ручаюсь. Значит, она должна получить соответствующее воспитание. Кто знает, каких высот достигнет наш Ренье... Жена великого художника должна в полной мере соответствовать тому положению, которое займет в обществе ее муж.

– Так стало быть, – воскликнула Фаншетта, смеясь сквозь слезы, – этих двух очаровательных детей обручили с колыбели, как принца и принцессу?

Она схватила за плечи Ирен, детскую гордость которой уязвили шуточки про жениха и невесту, и силой усадила ее себе на колени.

– Дорогая, – воскликнула Фаншетта, – таких очаровательных принца и принцессу еще свет не видывал, так что не сердись.

– Что касается меня, – тихо произнес Ренье, – я люблю Ирен не за красоту и буду любить не за ум и образованность. Я люблю ее саму и буду любить всегда! Никогда в жизни я не полюблю никого другого.

Глаза Франчески вспыхнули, а потом погасли.

У нее ведь тоже был жених, и образ его на мгновение промелькнул перед ее внутренним взором.

«Если любовь такова, – подумала девушка, – то, значит, он меня не любит...»

– А ты, – спросила она шепотом Ирен, – что ты чувствуешь в своем сердце?

– Я, – быстро ответила Ирен, – хочу учиться и стать очень-очень умной, чтобы сделать его еще счастливее.

– Тогда – в путь, – решительно произнесла Франческа. – Вы странные люди. Я горжусь собой, словно дипломат, справившийся со сложной политической миссией.

Карпантье надел сюртук. Он подал Франческе руку, чтобы помочь девушке спуститься с лестницы. Ирен и Ренье шли позади, крепко держась за руки.

Дети хранили мрачное молчание. Карпантье обратился к Фаншетте:

– Я прошу у вас прощения, я вас даже не поблагодарил.

Франческа только отмахнулась.

– Благодарить надо дедушку, – воскликнула она. – Вы позволите мне говорить откровенно? Мне кажется, ваша собственная участь волнует вас не меньше, чем судьба детей?

– Я теперь останусь один, – тихо ответил Винсент. – Я себя знаю. В одиночестве я очень много думаю...

– Вряд ли у вас останется много времени для размышлений, – со смехом возразила Фаншетта. – Дедушка желает, чтобы вы были в полном его распоряжении. Что это вы с ним делали ночью? Это тайна?

Заметив смущение Винсента, красавица добавила:

– У нас в Доме – одни сплошные тайны. Есть ли у вас на примете какой-нибудь пансион для Ирен?

– Тот, где воспитывалась моя жена, на улице Пикпюс, – откликнулся Карпантье. – Она до конца жизни сохраняла теплые отношения с тамошними монахинями, которые заменили ей родителей.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Фаншетта. – Садитесь в карету, дети мои.

– Впрочем, – продолжил Винсент, пока Ирен и Ренье забирались в экипаж, – надо посмотреть, прежде чем решать окончательно...

– Дедушка желает, чтобы все было сделано сегодня утром, – перебила его Фаншетта.

– Сегодня утром! – воскликнул Карпантье. – Да это же невозможно! Необходимо собрать вещи... Договориться предварительно...

– Ошибаетесь, – отрезала Фаншетта. – При одном упоминании имени Боццо-Корона все делается, как по волшебству.

В самом деле, не прошло и часа, как они уже выходили из пансиона на улице Пикпюс, оставив Ирен на попечение обласкавших ее монахинь, еще прекрасно помнивших мать этой малышки. Благодаря стараниям Фаншетты прощание оказалось не слишком болезненным. Только Ренье потихоньку всплакнул.

Когда же они покидали пансион, юноша сказал Винсенту:

– Отец, вы сможете видеться с ней, сколько захотите, я же – нет. Поскольку у меня появилась возможность обучаться в соответствии с моим призванием, я хотел бы выбрать школу, которая именуется Римом.

– Браво! – воскликнула Фаншетта. – Вот это серьезный разговор!

Винсент понурил голову. Ренье взял его руки в свои, прижал их к сердцу и прибавил:

– Отец, если на мою долю выпало великое счастье и Ирен любит меня, то мой долг – погибнуть или принести ей славу и богатство.

Винсент Карпантье молча прижал юношу к груди, а Фаншетта тем временем велела кучеру гнать что есть мочи на улицу Терезы. Ей необходимо было обсудить с дедом новый план Ренье, осуществление которого не входило в ее полномочия.

Полковник был само радушие.

– В пансионе за девочкой будут ухаживать, как за принцессой, а молодого человека я снабжу рекомендательными письмами, благодаря которым его примут в Италии, как королевского сына, – воскликнул старик. – Коль скоро, моя дорогая, ты проявляешь такой интерес к судьбе этих людей, пусть все изменится в их жизни, как по мановению волшебной палочки. Пусть они считают тебя доброй феей, проникшей к ним в хибару через печную трубу!

Не дослушав пылких изъявлений благодарности, полившихся из уст Фаншетты, старик прибавил:

– Я люблю, когда все делается, как по волшебству. Пусть юноша немедленно получит новые чемоданы со всем необходимым и сегодня же вечером сядет в почтовую карету. Давай, золотко, не теряй времени!

Этот человек мог с полным основанием рассуждать о феях и волшебных палочках, ибо все всегда свершалось по его воле. В тот же вечер Ренье отбыл в Марсель, имея при себе рекомендательные письма к самым влиятельным особам Ватикана.

Волнения, связанные с первым в жизни самостоятельным путешествием, поддерживали в Ренье бодрость духа. Вся горечь разлуки выпала на долю Винсента.

На сердце у него было так тяжело, что он даже вряд ли расслышал слова, которые сказала ему Франческа, когда они возвратились в дом полковника:

– Когда дедушка дарит человека своей благосклонностью, человек этот должен проявлять особую осмотрительность. На вас уже многие поглядывают с завистью, а зависть не дремлет. Помните же, что отныне у вас появились враги.

В тот же час, что и накануне, с теми же мерами предосторожности Винсента снова отвезли в таинственный дом, где ему предстояло теперь работать каждую ночь.

– Трудись хорошенько, друг мой, – подбодрил архитектора полковник, когда они расположились в задрапированной простынями комнате. – Надо, чтобы и я был доволен тобой, как ты, полагаю, доволен мной. Детки пристроены, и теперь ты полностью принадлежишь мне. Если ты не совершишь греха нашей прародительницы Евы и не сорвешь единственный запретный для тебя плод, ты станешь богатым главой счастливой семьи.

Когда пробило три, Карпантье сложил инструменты в ларь. Мужчины покинули дом, сели в коляску, а несколько минут спустя, как и прошлой ночью, экипаж остановился и тот же голос спросил:

– Что везете?

Однако, как это часто бывает, в ходе ежевечерних представлений детали спектакля усовершенствовались. На этот раз кучер, высадив пассажиров и получив на чай, не сказал «спасибо».

Как и накануне, старик сам снял с глаз Карпантье повязку, и Винсент к своему великому изумлению обнаружил, что находится на совершенно незнакомой ему улице среди недостроенных домов.

– Твое новое место жительства, мальцы, – заявил полковник. – Для архитектора лучше не придумаешь. Дай-ка мне руку.

Пройдя несколько шагов, они остановились перед новеньким домом; у его дверей полковника поджидала хорошо знакомая нам карета, на козлах которой восседал лучший из возниц – Джован-Баттиста.

– Звони смелей, – сказал старик Винсенту. – Я поселил у тебя Робло: это не слуга, а истинное сокровище! Я сам его воспитал, но ты можешь заменить его кем-нибудь другим, если захочешь. Не стесняйся. Это твой дом на первое время, пока мы не подыщем чего-нибудь получше. Спокойной ночи, малыш, до завтра!

Винсент, которого встретил на пороге образцово выдрессированный лакей, тотчас попросил проводить его в спальню.

Отказавшись от других услуг Робло, Карпантье опустился в кресло у горящего камина.

Винсент был настолько подавлен, что даже не оглядел свою новенькую, изящно обставленную спальню.

Стрелка часов описала не один круг прежде, чем Карпантье подумал о сне.

– Какие нелепые мысли лезут мне в голову, – прошептал Винсент. – Глупо – но я ощущаю смертельную опасность. Возможно, Ирен и Ренье помогли бы мне, но их теперь нет со мной, я совсем один. Зачем этот человек оставил меня в полном одиночестве?!

VIII
ГОСТИНАЯ ГРАФИНИ

Видимо, политический деятель или иное опальное лицо, которому предстояло скрываться в уютном тайнике, выдолбленном Карпантье под присмотром полковника, имел в запасе немало времени, поскольку работа продолжалась полных три месяца, причем половина из них ушла на шлифовку, полировку и внутреннюю отделку стен, пола и потолка потайной комнатки...

Размеры этой каморки соответствовали требованиям полковника: два метра в ширину, три в длину и семь футов в высоту.

Все было рассчитано таким образом, чтобы наружная стена, выходившая, по выражению полковника, в «чистое поле», сохраняла достаточную толщину и вырубленную в ней полость нельзя было обнаружить при простукивании.

Тайник имел форму прямоугольного параллелепипеда, его внутренние стенки были тщательнейшим образом отделаны под мрамор и отполированы до блеска.

Полковник, как малое дитя, носящееся с любимой игрушкой, пожелал изукрасить темницу изнутри, подробно обсуждая каждую мелочь со своим наперсником.

Наперсником господин Боццо называл Карпантье, которому на самом деле ни разу ничего не рассказал и которого, напротив, всячески старался сбить с толку множеством намеков и предположений, перепутанных, как нити клубка, побывавшего в лапках у котенка.

То архитектор трудился для королевской дочери, и посему стенкам тайника придавался розоватый оттенок, который должен был прийтись ей по вкусу, то строил укрытие для сына несчастного Людовика XVI, якобы уцелевшего во всех перипетиях революции и войн и полагавшего теперь найти в загадочном доме надежное убежище.

В следующий раз речь шла о документах невероятной важности, которые нужно было спрятать так, чтобы никто не отыскал.

Однако Винсенту не так-то легко было заморочить голову. Не обманула его и маленькая встроенная в стену фаянсовая печь, которой надлежало согревать обитателя каморки. Карпантье в первый же вечер разглядел в зрачках старика тот желтый блеск – отсвет золота, – по которому можно безошибочно узнать скупца.

Сколько бы снедаемый алчностью человек ни таился, ни притворялся, ни хитрил, мерцание золота в глазах выдает его – как характерная особенность лица, которую не скроешь, как неистребимый запах, от которого не избавишься.

Винсент, оказавшийся в положении бедолаги, для которого чужой пир грозит обернуться тяжким похмельем, сразу распознал ревнивую, ненасытную страсть старика.

Влюбленный стремится украсить свою спальню, как алтарь. Таким влюбленным и был этот старик; он содрогался от желания, исходил сладострастным томлением, нетвердой поступью пробираясь к брачному ложу.

Это последний род вожделения, сохраняющийся в человеке, который уже превратился в полную развалину. Когда все другие виды разврата становятся недоступны, влечение к золоту ради самого золота растет и крепнет, переходя в подлинный экстаз.

Говорят, что, достигая пароксизма, эта гнусная страсть пробуждает в человеке безумную надежду сохранить накопленные сокровища для себя одного даже после собственной смерти.

Сокровища! Тайник предназначался для сокрытия несметных богатств.

Винсент был совершенно уверен в этом. И никто на свете не смог бы его разубедить.

Коль скоро полковник не посвятил Карпантье в свою тайну и, более того, изо всех сил старался увести архитектора как можно дальше от истины, Винсент был волен ломать голову и расследовать эту странную историю, сколько душе угодно.

И Винсент расследовал.

Не на практике, разумеется, – совесть не позволила бы емy выведывать секреты человека, осыпавшего его своими милостями, – а теоретически, платонически, так сказать, с головой погрузившись в фантасмагорические исчисления различных вероятностей.

На свете существует гораздо больше людей, преуспевших в такой вот мысленной эквилибристике, чем можно предположить. Эти люди, продвигаясь, казалось бы, наугад, на самом деле следуют прямиком к заветной цели, ведомые результатами сложных алгебраических расчетов, сходных с теми, которые производят моряки, прокладывая себе путь среди таинственных просторов бескрайнего океана.

Но глубины жизни человеческой более обширны и загадочны, чем океанская пучина. Наука, о которой я говорю, вырабатывает собственную логику действий, своего рода компас, по которому путник ориентируется в потемках бытия.

Случается, что ничем вроде бы не примечательный человек вдруг начинает вырастать в значительную фигуру. Не сомневайтесь, намеренно или нет, он обзавелся таким компасом.

Винсент Карпантье был человеком одиноким, склонным к долгим раздумьям. Он любил размышлять, вычислять, сопоставлять. У него имелись все необходимые данные для того, чтобы изобрести интеллектуальный компас – невидимый прибор, таинственная мощь которого не уступает силам волшебства.

Исследовательский дух пробудился в Винсенте помимо его воли, а, возможно, и вопреки ей.

Карпантье говорил себе: «Я не хочу ничего знать», а между тем продолжал распутывать эту историю; он лгал себе подобным образом даже тогда, когда почти докопался до истины.

Винсент был не так уж прост. Полковник, его благодетель, внушал"ему глубокую антипатию, которую рам Винсент расценивал как дурное предчувствие. В самом деле, разве не случается так, что людей сначала используют в разных сомнительных предприятиях, а потом уничтожают?

Винсент вполне допускал! и такой поворот дела.

Специалисты, определяющие степень вероятности того или иного события, никогда не отбрасывают никаких фактов – даже если те кажутся совершенно неправдоподобными с точки зрения общественной морали и мнения обывателей.

И ученые совершенно правы.

Бездумно поклоняясь правдоподобию, судьи ослепили юстицию на оба глаза.

Винсент сразу же четко сказал себе:

– Возможно, я буду убит.

Он не избавился от этой мысли и позже, несмотря на то, что все полученные им сведения говорили в пользу полковника Боццо и его окружения.

Да что там «в пользу»: общество буквально пело почтенному старцу дифирамбы. Не имея контраргументов, Винсент тем не менее остро ощущал угрозу, нависшую над его головой.

Был ли он признателен полковнику за свое теперешнее благополучие? И да, и нет. Они заключили договор. Винсент трудился, полковник платил. Высокий гонорар лишь свидетельствовал о важности порученной Винсенту работы.

Речь шла, однако, не просто о личном благополучии Карпантье. Каждые три недели он получал восторженные письма от Ренье. Юноша был счастлив, он мужал, он погружался в тайны искусства; окрыленный, он благословлял Бога и людей.

А Ирен? Ирен проливала слезы радости, читая письма Ренье.

Ее душа открылась свету наук. Она училась с невиданным рвением, и в монастыре уже говорили о ее «незаурядных» способностях.

И за это Винсент не мог не быть благодарным полковнику. В детях заключалась вся жизнь Карпантье.

Он испытывал глубокую привязанность к Франческе Корона, потому что она любила его детей.

Суммируя все «за» и «против», все свои страхи и надежды, Винсент говорил себе: «Детям не грозит никакой опасности; я согласился расстаться с ними, чтобы держать их в стороне от этого темного дела. Я поступил правильно, даже если мои опасения – лишь плод больного воображения. Я заложу фундамент будущего счастья Ирен и Ренье, и все прочее не имеет никакого значения».

Январской ночью 1835 года полковник Боццо и Карпантье в последний раз встретились в белоснежной комнате, где, завешанная простынями, вовсю полыхала печь.

Работа была окончена.

Полковник велел внести свое кресло в тайник и поставить лампу на опоясывающий каморку выступ, которому предстояло заменить в этом будуаре стол и консоль. Старик с удовлетворением оглядел свой каземат с розовыми полированными стенками и поздравил Винсента.

– Дивное местечко, – прошептал полковник. – Так и хочется самому спрятаться здесь от всего мира.

А потом прибавил, буравя Карпантье мигающими глазками, сверкавшими из-под полуопущенных век:

– Дорогуша, я тебя обожаю! Ты пал так низко, что самому тебе нипочем бы не выкарабкаться. Однако стоит мне щелкнуть пальцами, и ты поднимешься на несколько ступеней выше... Ты станешь моим ближайшим другом, уважаемым человеком, влиятельной персоной.

– Вы уже заплатили мне сполна, – улыбнувшись, проговорил Карпантье.

– Ты действительно так считаешь? – спросил полковник, еще ниже опустив веки. – Не верю ни единому слову.

Ты странный человек, и я бы многое дал, чтобы узнать, что творится последние три месяца в твоей голове.

Он замолчал. На лице Винсента не дрогнул ни один мускул.

– Ты побледнел, мой друг, – заметил полковник, – но не сильно. Доводилось ли тебе из любопытства спускаться в подвалы Банка?

– Нет, никогда, – покачал головой Карпантье.

– Там весьма занятно, – усмехнулся полковник. – если бы их открывали по воскресеньям, народу туда набежало бы побольше, чем в Лувр. А знаешь, при желании в этот тайничок можно вместить все содержимое банковских подвалов...

Взгляд старика из-под белесых ресниц пронзал Карпантье насквозь.

Но Винсент хранил молчание.

– Поговорим по существу, – продолжил полковник неожиданно резко. – Мне все равно, что ты там думаешь. Ты не знаешь, где мы находимся, в этом я не сомневаюсь, и не узнаешь никогда. Кучер, возивший нас все эти три месяца, через несколько часов окажется за пределами Франции. Не пройдет и недели, как деревянная обшивка комнаты будет восстановлена, если только я не оклею ее обоями или не обтяну гобеленами. Ищи, сколько душе угодно! Только в таком деле и сам черт ногу сломит. Забери лампу, птица моя.

Он поднялся и первым вылез из каморки. Винсент последовал за ним. Потом они аккуратно задвинули служивший дверью тайника и крепившийся на шарнирах камень; на установку этого устройства ушли многие недели. Сухо щелкнул новенький замок.

Крохотная комнатка в стене исчезла, как по волшебству.

Полковник осветил лампой швы, постучал дрожащим кулаком по камню: звук был глухим.

– Отлично. Отлично, – повторил господин Боццо. – Осталось закрыть это место деревянной панелью или гобеленом, и даю голову на отсечение, что никто ничего не заподозрит. Да ты первый ничего не заметишь, если когда-нибудь попадешь сюда. Черт побери! Ты симпатичный малый, дай-ка я тебя обниму! Я назначаю тебя своим личным архитектором. Я поручу тебе построить дом для Фаншетты и ее супруга. Для авансов открою тебе кредит в банке «Ж.-Б. Шварц и компания». Повернись-ка, я тебя почищу; еще не поздно, выйдем сегодня в свет.

В самом деле, они закончили намного раньше обычного. Собственно, старик лишь «принял» уже готовую работу.

Он в последний раз завязал Винсенту глаза. Архитектор казался расстроенным.

– Странный ты человек! – произнес полковник с добродушной насмешкой. – Ты как будто сожалеешь о том, что мы не будем больше коротать здесь с тобой вечера и ночи. В общем, это меня не удивляет, я всегда заслуживал любовь тех, с кем общался. Не огорчайся, мы будем часто встречаться. В моих интересах, чтоб ты был у меня на виду.

Вместо фиакра они проделали привычный путь в карете. У заставы незнакомый голос с легким итальянским акцентом спросил как обычно:

– Что везете?

Незадолго до того, как они добрались до места, полковник снял повязку сглаз Винсента и сказал:

– Тряпка эта нам больше не понадобится, пойдет на заслуженный отдых.

– Ворота! – крикнул кучер строгим голосом, совсем непохожим на сей раз на тенорок таможенника.

Ворота распахнулись, и карета въехала в просторный двор. Полковник, поддерживаемый Винсентом, поднялся нa крыльцо и ступил на парадную лестницу великолепного особняка.

– Доложите, – велел старик лакею, – господин Карпантье и полковник Боццо-Корона.

В обставленной со строгой роскошью гостиной собралось человек двенадцать, и все они не просто встали, но и поспешили навстречу гостям. На выказываемые ему знаки уважения старец отвечал со свойственной ему простотой:

– Друзья мои, это ваш архитектор. Через год он должен стать первым архитектором Парижа.

Все руки разом потянулись к руке Винсента, ошеломленного столь неожиданным приемом.

– Мой милый, – продолжил полковник, – ты находишься в гостиной графини Маргариты дю Бреу герцогини де Клар, твоей заказчицы. А рядом с этой дамой прочие твои клиенты: барон де Шварц, граф Корона, доктор Самюэль, принц, для которого ты, возможно, и работал все это время, господин Лекок де ля Перьер и другие. Изысканнейшее общество.

– И все мы, – добавила прекраснейшая графиня Маргарита де Клар, – желаем того же, чего хочет наш почтеннейший друг. Господин Карпантье может рассчитывать на нac.

В гостиной графини дю Бреу де Клар Винсент в тот же вечер заключил несколько солидных контрактов, а банкир Шварц, как и было обещано, открыл ему кредит.

Однако больше всего Винсента занимала графиня де Клар.

– Я где-то видел ее раньше, – твердил он себе.

Из дома графини Маргариты дю Бреу де Клар полковник увел его в состоянии, близком к опьянению.

– Друг мой, – сказал старик, – все это похоже на прекрасный сон, но в стране чудес нас всегда подстерегают опасности. Если ты станешь вести себя благоразумно, твое положение будет обеспечено прочно и навсегда. Удача не оставит тебя, и твои дети будут богаты и счастливы. Если же, напротив, ты примешься некстати вспоминать о том, что тебе надлежит забыть, и попытаешься нескромно приподнять завесу тайны, тогда пеняй на себя. Адам и Ева были изгнаны из рая из-за яблока. Все мы смертны. Спокойной ночи.

IX
МАТЬ МАРИЯ БЛАГОДАТНАЯ

Прошло около шести лет. Наступил август 1841 года.

Париж сильно изменился с той поры, но улица Пикпюс, застроенная монастырями и лачугами, осталась все такой же унылой. За исключением двух-трех благотворительных заведений, основанных при Наполеоне III[11], здесь стоят сплошь старые дома, и везде – в лачугах, в особняках, в монастырях – все та же сырость и тишина.

Шагах в пятидесяти от того места, где проходит теперь бульвар Мазас, протянувшийся до заставы у Тронной площади, начиналась высокая неприглядная, напоминавшая тюремную, стена воспитательного заведения монахинь Святого Креста, и трудно было заподозрить, что за этой оградой скрываются величественные строения, принадлежавшие некогда Малетруа Бретонским – «Богатым маркизам», как называли их в те времена, когда Людовик XV[12] был еще ребенком; а также великолепные сады, простирающиеся до самой улицы Рейи и затеняющие столетними кронами многие гектары земли.

Так уж было заведено в старину: роскошь обладала целомудрием и редко обнажалась перед толпами людей.

В наши дни она выбирает местечко позаметнее и норовит повыше задрать рубаху.

Разумеется, слово «роскошь» относится к убранству дворца Малетруа; от этого великолепия в монастыре Святого Креста ничего не сохранилось.

Здесь всегда и во всем царила суровая простота. Исключение составляли лишь редкие праздничные дни, когда от букетов, гирлянд и драпировок даже у самых строгих наставниц голова шла кругом.

Один из таких дней приближался: завтра должно было состояться вручение наград. Во дворе уже высились амфитеатром скамьи, над которыми натягивался тент; столбы одевались белым ситчиком, чтобы потом увиться зелеными бумажными Гирляндами.

Пробило час пополудни. Только что закончился обед, из части сада, отведенной для прогулок, доносился гомон девочек, оживленных более обычного в связи с приближающимися каникулами.

Из окон, выходящих во двор, выглядывали любопытные, и все в один голос выражали неподдельное восхищение подготовкой к празднику.

На расходы пансион не поскупился. Модный в то время архитектор, он же отец самой талантливой воспитанницы, соблаговолил дать кое-какие советы, и импровизированный зал под открытым небом выглядел теперь просто прелестно.

Архитектор и сам был лицом заинтересованным, поскольку его дочери предстояло завтра получить немало наград...

Талантливую ученицу звали Ирен, а модным архитектором был Винсент Карпантье; судя по всему, он шесть лет вел себя крайне осмотрительно, и оттого с ним не приключилось никаких таинственных бед, которые омрачили бы его счастливое существование.

Напротив, Карпантье все удавалось, как по волшебству.

Увидев господина, подъехавшего в карете английского образца и вошедшего в приемную обители, где две монахичи атаковали его вопросами об орнаментах, пилястрах, зеленых арках и транспарантах, мы бы с трудом узнали в нем Винсента.

Издали, с расстояния шагов в пятнадцать, он выглядел даже моложе, чем в былые времена.

В Париже всегда водились ловкачи, умеющие ополоснуть сюртук в источнике вечной молодости.

К тому же иной социальный статус пригибает человеку спину, как тяжкое бремя, в то время как другой воздействует на манер корсета из китового уса и распрямляет осанку.

Винсент обрел уверенность в себе и элегантность, элегантность в духе «промышленного искусства», сравнимую с блеском, который приобретает монета с повышением курса.

Такой элегантности у нас пруд пруди, ее образчиками забиты все улицы. Она – плод успеха независимо от его природы.

Ее можно выиграть в рулетку.

С расстояния же в три шага Винсент Карпантье, наоборот, казался заметно постаревшим. Нищета удручает, богатство, когда оно не нажито праведным трудом, вызывает раздражительность и утомление. «Физиология морщин» – прелюбопытная, скажу вам, штука.

На лице Винсента, достигшего предела своих желаний и обласканного модой, лежала печать беспокойной нервозной усталости.

Он был постоянно рассеян, всегда думал о чем-то своем; взгляд его вечно казался отсутствующим.

Такой тип весьма распространен в Париже. Держу пари, что, пройдя от старой Оперы до новой, вы встретите на своем пути полсотни людей с блуждающей улыбкой, чьи мысли витают в каких-то неведомых далях.

– Где моя дочь? – спросил Винсент, довольно грубо оборвав жаждущих консультации дам. – Я заехал на одну минуту.

– Вы такой занятой человек! – воскликнула сестра Сен-Шарль. – И такой знаменитый!

– Вы просто нарасхват! – перебила сестра Сен-Поль. – Какой неслыханный успех!

– Наша дорогая Ирен слишком мало играет, вот единственное, в чем ее можно упрекнуть, – добавила сестра Сен-Шарль. – Она использует перемены, чтобы совершенствоваться в итальянском языке, беседуя с нашей дорогой матерью Марией Благодатной. Мать Мария прибыла к нам из Рима, она дирижирует в нашей капелле. Смотрите, вон они в том конце большой аллеи. Мы вас проводим.

– Благодарю, я сам, – торопливо ответил Карпантье. Он поспешил откланяться.

Монахини не посмели настаивать. – Наша Ирен получит все награды, – в два голоса восторженно щебетали они ему вслед. – Какой прекрасный день для нее и для вас! Какие у нее будут счастливые каникулы!

Длинная аллея была обсажена старыми липами, кроны которых, сплетаясь над дорожкой, образовывали зеленый свод. Поначалу Карпантье шагал быстро. В конце аллеи он видел Ирен и рядом с ней женщину очень высокого роста в черном платье со строгими складками – весьма необычном одеянии для здешних монахинь.

Затем Ирен и итальянка свернули за угол, а Карпантье невольно замедлил шаг.

– Странная история, – пробормотал Винсент себе под нос, – лицо человека с улицы Муано как две капли воды похоже на то, что изображено у Ренье на картине.

Как видите, мысли Винсента устремлялись не к завтрашнему торжеству и даже не к тем двум фигурам, за которыми он шел по пустынной аллее.

Позднее мы еще познакомимся с полотном, на котором Ренье написал то бледное лицо, и с человеком с улицы Муано.

Высокая дама в непривычном одеянии и Ирен сели на затененную кронами лип гранитную скамью шагах в ста впереди Винсента.

Но он еще не увидел вновь эту пару; ее скрывал от его глаз поворот аллеи.

Мать Мария Благодатная, как ее здесь называли, достигла того возраста, который принято считать серединой жизни. Лицо этой женщины отличалось благородной, но холодной правильностью. Лоб и щеки покрывала ровная матовая белизна. Среди итальянок весьма распространен такой тип скульптурной красоты; единственное, что можно вменить ему в недостаток, это слишком крупные черты. Волосы монахини, густые и черные, как смоль, были довольно коротко острижены.

Ирен вскоре должно исполниться шестнадцать лет. Ее покровительница, графиня Франческа Корона, шутя, называла девушку дурнушкой. В самом деле, в десять лет Ирен была намного красивее; теперь же сказывался переходный возраст. Она уже перестала быть ребенком, но еще не превратилась в женщину.

И тем не менее Ирен была прелестным созданием. И хотя она еще полностью не сформировалась, будущая красота без труда угадывалась в ее чертах.

Франческа говорила:

– Года через два малышка будет ослепительна!

Ирен была одета в монастырскую форму: нечто узкое, длинное, плохо скроенное, словно бы призванное подчеркнуть нескладность фигуры отроческого возраста. Вот только утренний ветерок сжалился над ней и, растрепав на висках девочки непокорные, светлые с перламутровым отливом локоны, весело поигрывал ими.

Присев на скамью, мать Мария подняла вуаль. Большие черные глаза женщины смотрели на девочку строго и нежно.

– Вы теперь уедете на каникулы, – сказала мать Мария по-итальянски, – и не вспомните обо мне.

Ирен ответила:

– Я вас никогда не забуду.

Этот разговор был уроком итальянского языка, мать Мария поправила ударение в слове «никогда», и Ирен повторила все, как нужно.

И все-таки это был не просто урок. Ирен продолжала:

– Я люблю отца всей душой, но знали бы вы, как мало я его вижу в дни каникул! Работа совсем не оставляет ему времени для отдыха.

– Вы давеча говорили, – прошептала монахиня, – что отец ваш часто бывает рассеян, будто какая-то мысль неотступно преследует его.

– Да, верно, – кивнула девочка. – И я не знаю, о чем он так напряженно думает...

Мать Мария вздохнула.

– Здесь ударение на предпоследнем слоге, – сказала она, вспоминая, что она все-таки учительница. – Увы! У каждого из нас свои заботы, вы и во мне порой подмечали рассеянность.

– Верно, – повторила Ирен с правильным ударением. Мать Мария одобрительно кивнула.

– Этот чарующий голос, – произнесла она совсем тихо, – словно создан для того, чтобы говорить на дивном языке прекрасной Италии. Когда мне случается быть печальной и рассеянной, дитя мое, это значит, что мысль моя, помимо моей воли, устремляется к единственному близкому человеку, который у меня остался...

– Ваш брат?.. – прошептала девочка.

– Жюлиан! Мой горячо любимый брат! – вскричала мать Мария.

Она достала из-под платья медальон и страстно прижала его к губам.

Ирен потянулась за медальоном, рука ее чуть дрожала.

Возможно, девочкой руководило просто ребяческое любопытство.

С минуту она разглядывала оправленную в золото миниатюру, на которой был изображен молодой человек с римским профилем; лицо юноши казалось выточенным из слоновой кости, а волосы – из черного дерева.

– Как он похож на вас! – прошептала Ирен, переводя взгляд на лицо монахини. – Какие вы оба бледные!

Мать Мария отвечала по-прежнему тихо:

– Важнее всего удивительное родство наших душ! Он любит то же, что дорого мне!

Ирен слегка покраснела и возвратила монахине медальон.

– В этом году, – произнесла мать Мария, словно желая положить конец задушевной беседе, – вы с отцом будете не одни. Ваш друг детства вернулся во Францию.

– Да, – отвечала Ирен, – Ренье снова в Париже, и я очень этому рада.

– Вы сможете говорить с ним по-итальянски, ведь он жил в Риме, – заметила монахиня.

– Да, да, – подтвердила Ирен рассеянно, – мне будет приятно встретиться с Ренье, очень приятно...

Не закончив фразы, девочка задумчиво склонила голову.

В эту минуту из-за поворота показался Винсент.

Он шел медленно, погруженный в свои размышления.

Мать Мария заметила Карпантье первой. Она поспешно опустила вуаль.

Хотя женщина сделала это очень быстро, блуждающий взгляд Винсента опередил движение монахини.

Карпантье испытал шок и остолбенел. Лицо Винсента залила краска.

Мать Мария поднялась, поцеловала Ирен в лоб и проговорила:

– Вот и ваш отец. Я оставляю вас с ним.

Она со спокойным достоинством кивнула Винсенту и удалилась.

X
ИРЕН

Винсент все еще стоял неподвижно, провожая монахиню взглядом. Ирен бросилась навстречу отцу и обвила руками его шею. Поцелуй дочери привел Карпантье в чувство. Винсент увидел, что Ирен смотрит на него удивленным, вопрошающим взглядом.

– Можно подумать, что ты с ней знаком, отец, – пролепетала девочка.

Винсент досадливо поморщился.

– Знаком? – переспросил он, силясь улыбнуться. – Напротив, я полагал, что знаю в этой обители всех, но эту монахиню вижу впервые. Вот я и удивился. Давно она здесь? – полюбопытствовал архитектор.

– Около месяца, – ответила Ирен.

– Хм, в этом месяце я бывал тут неоднократно. Какова ее должность? – продолжал расспрашивать дочь Винсент.

– Должность! – вспыхнула Ирен, видимо, сочтя слова отца неуместными. – У нее нет должности. Что ты говоришь! Мать Мария Благодатная!

– Ну, звание? – настаивал на своем Карпантье.

– Ее величают матерью-помощницей, но это совсем не значит, что она подчиняется аббатисе. Мать Мария никомy не подчиняется.

В начале разговора на лице Винсента был написан живейший интерес, но затем к Карпантье снова вернулась его вечная озабоченность.

– Ей отвели комнату, – продолжала Ирен с пафосом, – предназначенную для почетных гостей, рядом с теми апартаментами, где останавливаются высокие покровители нашего монастыри, когда приезжают с инспекцией.

– Ах, вот оно что! – проговорил Винсент и принялся играть золотыми кудряшками дочери. – Знаешь, ты хорошо выглядишь. Я тобой доволен. Ирен прикусила розовую губку.

– Когда она появилась, монахини разговаривали с ней, как с королевой, – произнесла девочка.

– А!.. – протянул Винсент. Он опустился на скамейку, где сидела перед тем мать Мария. Ирен устроилась рядом и с увлечением продолжала:

– Нам, конечно, ничего не говорят, но люди все, знают... Были, какие-то указания сверху. Они не очень понравились епископу.

– Разве есть кто-то выше епископа? – рассеянно спросил Винсент.

– Есть Рим, – строго заметила девочка.

– Да, верно, – пробормотал Карпантье, чертя тростью квадратики на песке.

Ирен премило надула губки и прошептала:

– Папочка, ты совсем не слушаешь меня. Я не стану тебе больше ничего рассказывать.

– Твой Ренье, – отвечал Карпантье со смехом, – считает, что я слегка рехнулся. Франческа полагает, что он недалек от истины.

При упоминании о Ренье щеки девушки порозовели.

– Давно я его не видела, – проговорила она тихо. Отец обнял Ирен и произнес взволнованно:

– На самом деле безумец он! Он слишком тебя любит. В моей жизни была только одна любовь, но даже и я не знаю, любил ли я твою мать так сильно, как он тебя.

– Я тоже его люблю, – сдержанно ответила девушка. Ресницы ее были опущены. Румянец, окрашивавший ее щеки, сменился бледностью.

– Будешь ли ты такой же красивой, как твоя мать? – вслух подумал Карпантье. – Ты очень похожа на нее.

Он нежно прижал девочку к груди и добавил:

– Так, стало быть, она дает тебе уроки итальянского, эта могущественная дама?

– Мне посчастливилось ей понравиться, – ответила Ирен, – и не надо насмешничать, когда говоришь о ней.

Карпантье стер ногой рисунок на песке и пробормотал:

– Ну, похож, что из того, мало ли...

– Кто похож? – немедленно заинтересовалась Ирен.

– Так! – спохватился Карпантье. – Я уже разговариваю сам с собой! Это я про одну картину Ренье... Вот увидишь, наш пострел станет великим живописцем!

– Дай Бог! – воскликнула Ирен. – Однако, кто же все-таки похож? – с любопытством спросила она.

– Неаполитанское лицо, белая кожа, черные волосы, оно не дает мне покоя, – пробормотал Карпантье. – И вот я снова узрел эти черты... Я уверен, что уже видел их прежде.

Последнюю фразу он произнес так тихо, что Ирен не расслышала ее.

Винсент промокнул лоб платком и вздохнул:

– Невыносимая жара, ты не находишь? Ирен исподволь наблюдала за отцом.

– Мать Мария, – прошептал он. – А фамилия-то у нее есть?

– Я ее не знаю, отец, – отозвалась девочка.

– Да мне она, собственно, ни к чему, – вздохнул Карпантье. – А ты случаем не слышала, нет ли у этой женщины брата?

Карпантье снова отер пот со лба. То ли Винсент хотел таким образом скрыть волнение, то ли архитектору действительно было жарко.

Доставая платок, он не заметил яркого румянца, который залил лицо Ирен от корней волос до самого воротничка строгого форменного платья.

– Откуда мне знать? – пробормотала девочка.

– В самом деле, – произнес Винсент, вставая. – Я задаю глупые вопросы. Откуда тебе знать?

– Но что с тобой, дорогая? – спросил он после минутного молчания. – Ты так взволнована...

– Ах, отец, – отвечала Ирен, – твои визиты становятся все короче и короче. С тобой что-то происходит...

Она попала в точку. Карпантье даже не пытался возражать. Он снова сел на скамью.

Ирен понурила голову, стыдясь в душе своей лжи. Девочка даже удивилась тому, с какой неожиданной легкостью она дважды, можно сказать, обманула отца.

Прежде, насколько Ирен помнила, ей никогда не приводилось скрывать своих мыслей. Сердце ее болезненно сжалось.

– Деточка моя, – начал Карпантье в замешательстве, – человек – жалкое создание. Меня извиняет лишь одно: я работаю исключительно ради тебя. Разумеется, я мог бы жить беззаботно и припеваючи, как король. У меня нет тайных страстей и пагубных увлечений. Я пользуюсь успехом, превосходящим, быть может, даже данный мне Богом талант. Я уверен, что обеспечу тебе прекрасное будущее. Ни о чем другом я не мечтаю. Когда я увижу тебя счастливой и довольной, душа моя успокоится. Но дело тут нe в душе. Горячка овладела моей головой. Однажды мне случилось столкнуться с неразрешимой загадкой... Боже, я распустил язык! – вскричал вдруг Винсент. – Не повторяй никому моих слов. Это может стоить жизни!

– Жизни? Вам? – в испуге переспросила Ирен.

– Всем нам! – ответил Карпантье, беспокойно оглядываясь по сторонам.

Аллея была пустынна, но в кустах за скамейкой послышался легкий шорох.

Винсент напрягся и чуть не бросился туда, откуда донесся слабый шум. Однако Карпантье сдержался и тихо опросил:

– Я ведь ничего не сказал, не правда ли? Ничего определенного?

– Ровным счетом ничего, – ответила Ирен, не скрывая своего изумления. – Что с вами, отец? Я никогда не видела вас таким, – озабоченно заметила девушка, которая в минуты серьезного разговора всегда почтительно обращалась к отцу на «вы».

Винсент по-прежнему не спускал глаз с кустов.

– Это ветер колышет листву, – пробормотал он. – Благодари Бога, что тебе ничего не известно. Я и сам ничего не знаю. Тем лучше. В этом наше спасение. Незнание – золото!

Карпантье снова встал. Вид его был странен.

– Вот почему, – проговорил Винсент, – Ренье живет отдельно от меня. Я оборудовал ему мастерскую на третьем этаже. Я всегда мечтал о том, чтобы мы втроем жили все вместе; ведь ты уже большая и скоро вернешься к нам...

– Ах! Отец! – прервала его Ирен и повисла у Винсента на шее.

И возглас, и объятия девочки выражали бурную радость, и в то же время в глазах Ирен застыл страх.

– Тебе здесь хорошо? – спросил Карпантье.

– Здесь все ко мне так добры! – прошептала Ирен.

– Понятно, понятно, а ты, между тем, все-таки тоскуешь по свободе, – улыбнулся Винсент. – Так уж человек устроен. Мы все торопимся: скорей, скорей, а после на склоне лет сожалеем о прошедшем. Тебе, голубушка моя, нужно поучиться еще по крайней мере годик.

– Ты так думаешь, папочка? – тихо проговорила Ирен.

Глаза ее были опущены.

Винсент полагал, что ему придется уговаривать дочь. Он взял ее руки в свои и ласково погладил.

– Еще хотя бы год, – повторил он. – Я хочу, чтобы моя Ирен блистала познаниями так же, как и красотой.

– Если таково ваше желание, отец... – пробормотала девочка.

– Посуди сама... Дома тебе будет одиноко. Веселого там мало, – вздохнул Карпантье. – Это дом труженика. Я старею. В иные дни меня охватывает страх, я думаю, уж не схожу ли я и вправду с ума. Поцелуй меня. Ты не сердишься?

Ирен поцеловала отца десять раз вместо одного, и они, взявшись за руки, пошли назад по аллее.

На середине пути Карпантье остановился. Лицо его казалось теперь смущенным.

– Да у вас тут деревья, как в Тюильри! – воскликнул Винсент. – Какая красота! На обычные наши сады и смотреть после этого не захочешь. Вы тут, наверное, редко болеете?

– Здешние монахини, – подхватила Ирен, заинтересованная новым поворотом разговора, – считают, что климат в их садах благотворнее, чем в Ницце.

– И я полагаю, что эти дамы совершенно правы, – кивнул Карпантье. – О, как бы я хотел отвезти тебя в Ниццу или в Италию! – воскликнул он. – Но, к сожалению, это невозможно. Послушай, золотко, могу ли я попросить тебя кое о чем?..

В удивленных и улыбающихся глазах девочки вы угадали бы затаенную надежду.

– Слушаю, отец, – ответила Ирен.

– У меня дела... – сбивчиво заговорил Винсент. – Я должен уехать... Короче, ты сама понимаешь, что только крайняя необходимость заставляет меня обращаться к тебе с такой просьбой... Твои каникулы всегда были для меня даже большим праздником, чем для тебя самой...

Винсент потупил взор, Ирен же, напротив, подняла глаза.

– Неделю, другую... – с трудом, выдавливал из себя Карпантье, – в крайнем случае месяц...

– Я проведу здесь столько времени, сколько вы пожелаете, отец, – взволнованно остановила его дочь. – И никогда не бойтесь о чем-то попросить меня.

– И ты на меня не сердишься? – осведомился Винсент удивленно и почти обиженно.

– Разве я не способна ценить вашу доброту? – воскликнула Ирен.

– И это не слишком огорчит тебя? – внимательно взглянул на дочь Карпантье.

Ирен обвила его шею руками. Девочка плакала и сменилась одновременно.

– Отец, дорогой, навещай меня почаще! – вскричала она.

Винсент в порыве благодарности поцеловал ей руки и ушел.

Через несколько минут Ирен заметила мать Марию неподалеку от скамейки, возле которой они расстались.

Девушка казалась задумчивой и озабоченной.

В ответ на вопросительный взгляд итальянки она проговорила:

– Возможно, я поступила дурно. Я бы перестала себя уважать, если бы считала, что ломаю комедию... Я плакала и этим причинила отцу боль, но могла ли я признаться ему, что слезы эти были наполовину слезами радости?

– Почему же вы плакали, дитя мое? – вскинула брови монахиня.

– Потому что отец попросил меня провести каникулы здесь, – объяснила Ирен.

Черные глаза итальянки сверкнули огнем.

– Ах вот как? – вырвалось у нее. – Он, стало быть, хочет остаться один?

И тут же монахиня спохватилась.

– Так вы не покинете нас, Ирен? – спросила она. И ласково прижала девочку к себе. Ирен спрятала лицо у итальянки на груди и пролепетала срывающимся голосом:

– Нет, не покину. И я так люблю вас, что рада остаться в монастыре.

XI
НАТУРЩИКИ

Ренье стал к тому времени высоким красивым двадцатилетним юношей с веселым и открытым лицом, обрамленным черными кудрями. Мастерская молодого художника размещалась на Западной улице, напротив боковой ограды Люксембургского сада.

Мастерская эта не походила на изысканные апартаменты, как бывает порой у иных маститых живописцев, однако здесь был простор, воздух, великолепное освещение и куда меньше пыли, чем обнаруживаешь обычно у начинающих гениев.

Я знаю славных юнцов, которым, возможно, суждено в будущем потрясти мир своими шедеврами; так вот, эти люди сочли бы себя опозоренными, если бы из-под растрепанных бород у них не торчали какие-нибудь пунцовые лохмотья, а в мастерских не царил бы отвратительнейший беспорядок – тоже плод их артистической фантазий. В каждом художнике живет ребенок.

Гипсовая безделушка, цена которой – десять сантимов, хорошенько облупившись от времени, может сделаться бесценной.

На грош дерьма в порошке – и вот вам невиданные краски!

Не следует думать, что Ренье одевался, как нотариус; ему была в полной мере свойственна раскованность людей его профессии, но сверх того – еще и обычная человеческая аккуратность, та самая, которая не чурается воды и не считает мыло признаком буржуазности.

На мастерскую Ренье приятно было посмотреть. Каждый предмет находился здесь на своем месте. Будущее озаряло ее многообещающей улыбкой.

Я рискнул употребить такую метафору, чтобы избежать пространных описаний – тем более, что пока в мастерской было всего несколько эскизов, симпатичных, но не выходящих за рамки талантливых ученических работ, да дюжина писанных в Риме этюдов, которые смог бы оценить по достоинству лишь истинный знаток.

В глубине мастерской на большом мольберте возвышался подрамник с холстом, накрытым саржей.

Другой мольберт, поменьше, за которым работал сейчас художник, поддерживал полотно с наброском битвы Диомеда[13] с божественным облаком.

Миф о воине, ранящем богиню, нашел воплощение в весьма оригинальной композиции, сочетающей традиции старой школы с романтическими поисками.

На переднем плане, отведя в сторону руку, метнувшую копье, красовался могучий герой Диомед. А на заднем плане клубилось облако, разверзшееся от удара, словно рана, и обнажившее восхитительно прекрасное женское тело.

Лица Венеры не было видно, его закрывала дымка.

Картина была полна жизни – и тайны. Художник сумел передать животную грубость гомеровского фанфарона, посмевшего святотатственно посягнуть на неземное совершенство.

Из облака вырывался, казалось, стон богини.

Ренье стоял у мольберта и выписывал мускулатуру Диомеда, сильного, красивого и глупого, каким и должен быть мужчина, наносящий удар Венере.

Художнику позировал натурщик, вернее – натурщики, поскольку прекрасное в живописи зачастую складывается из отдельных кусков.

Для одного только тела Диомеда моделями Ренье служили фигуры двух мужчин. Голову Тидида[14] юноша предполагал писать с третьего.

Натурщики были презанятными типами, хотя, понятно, мало походили на античных героев и полубогов. Один из этих людей стоял без панталон, оголив великолепные ноги; он продавал Ренье свои аяксовы[15] ляжки. Другой, напротив, был в штанах, зато без сюртука, жилета и рубашки; этот сдавал внаём атлетическую грудь.

Им обоим было лет по сорок.

Ноги звались Амедеем Симилором, торс – Эшалотом.

Позади Эшалота висела порядочных размеров латаная-перелатаная сумка, принадлежавшая видимо, обоим натурщикам.

– Можешь курить трубку, если хочешь, – обратился Ренье к ногам, – а ты, торс, не двигайся.

Эшалот, только что косившийся на сумку и явно собиравшийся подойти к ней, покорно замер на месте.

– Чтобы закурить трубку, ее надо сперва набить, – вкрадчиво заговорил Симилор. – А для этого, хозяин, требуется табачок.

– Возьми в банке, – не поворачивая головы, ответил Ренье.

Симилор послушно потянулся к банке и набил сначала трубку, а потом и мешочек под мышкой жилета – и это несмотря на осуждающие взгляды более целомудренного Эшалота.

– Известное дело, – произнес Симилор, чиркнув спичкой, – одни художники любят разговаривать с натурщиками, другие – нет. Мы с Эшалотом приспосабливаемся, как можем... А что нам еще остается после того, как мы потеряли то блестящее положение, которое занимали в свете, утратив одновременно и немалые богатства, из-за чего и принуждены теперь тяжким трудом зарабатывать себе на жизнь.

Симилор выражался очень изысканно. Слушая его, Эшалот не скрывал своего восхищения.

– Амедей, он только рот откроет, – прошептал Эшалот, – и тем, кто понимает, сразу ясно: человек получил начальное образование!

– Так, стало быть, – улыбнулся Ренье, не наслушавшийся еще сплетен, гулявших по парижским мастерским, – вы занимали прежде неплохое положение?

– Эшалот немало преуспел в аптекарском деле, – ответил Симилор, – а я – в театрах и учебных заведениях, по части бальных танцев, фехтования, гимнастики, осанки и так далее, с дипломами, между прочим!

– И всеми этими искусствами он владеет с одинаковым блеском, – ввернул Эшалот.

– Не двигайся, – осадил его Ренье, – я делаю набросок грудных мышц. А что вы мне тут давеча болтали про Черные Мантии? Я справлялся, говорят, все это сказки для дураков.

Симилор надул свои впалые щеки и выпустил густое облако дыма.

– Нет никого глупее политиков, – заявил он, – и еще правительственных чиновников. Жандармы лопаются от самодовольства. С Видоком я знаком, общался с ним так же близко, как сейчас с вами, можете осведомиться обо мне в кабачке «Срезанный колос», где хвастуны эти кишмя кишат. Кокотт и Пиклюс за мной по пятам ходили, когда, что называется, «настал день».

Ренье прервал работу и внимательно посмотрел на Симилора.

Тот был наделен фантастическим уродством парижских бродяг, этих цветов, произрастающих на мусорных кучах великого города: ниспадающие на узкий лоб желтые космы, обезьяний нос, в зубах – трубка, взгляд идиота с проблеском гениальности – и при всем том бездна тщеславия.

Почувствовав, что художник изучает его лицо, Симилор приосанился и, позабыв о своих голых ляжках, попытался было засунуть руки в карманы.

– Людям, представителям творческих профессий или заурядным мещанам, непривычно видеть знаменитостей без гроша за душой, лишившихся по воле рока всего того, что они имели, – патетически проговорил Амедей. – А насчет Черных Мантий – все истинная правда, – добавил он. – Я видел их – вот как сейчас вижу вас. Не имея отношения к убийствам и прочим гнусностям – а они мастера на такие дела! – я, однако, глубоко внедрился в организацию этих негодяев и знаю всю их подноготную; люди там не лыком шиты: все маркизы, графини, банкиры, начальники канцелярий крупнейших министерств; все эти господа – с образованием. Есть среди них и комиссары полиции, и судьи – чтобы смягчить удар в случае провала какой-нибудь операции...

Выпалив эту тираду, Симилор перевел дух. Эшалот воспользовался паузой и прошептал:

– Слыхали, как говорит?! Не будь он кутилой и бабником, я б с таким напарником горя не знал.

Любопытно заметить, что, несмотря на комичность разглагольствований Симилора, юный живописец почти не смеялся.

Казалось, он пытался уловить в болтовне натурщика какой-то смысл; мозг молодого человека напряженно работал.

– Напряги правую руку! – велел Ренье Эшалоту. – Сильнее! Чтобы рельефно проступили мышцы... Да, занятная история! Стало быть, вы оба в прошлом – разбойники?

– Вот еще... – начал было Эшалот.

Симилор, перебив приятеля, напыщенно произнес:

– Мы имели возможность ими стать, но врожденная деликатность не позволила нам ступить на сию скользкую стезю.

– Значит, вы служили в полиции? – спросил Ренье. Оба друга резко выпрямились, и снова ответил Симилор:

– Если художник изволит платить пятьдесят су за сеанс, это еще не дает господину живописцу права оскорблять натурщика. В трудную минуту порядочный молодой человек может позволить себе слегка отступить от общепринятых правил, но он никогда не станет продаваться властям!

Эшалот приложил руку к сердцу в знак того, что все сказанное – чистейшая правда, и тихо добавил:

– К тому же полицейские пошлют вас подальше, если у вас нет знакомств в префектуре.

– Бедные, но добродетельные люди, – произнес Ренье, – примите мои глубочайшие извинения вместе с чаевыми. Ваша очередь, господин Симилор, требуется ваше бедро. Вы, наверное, сильно удивитесь, если я скажу вам, что в Италии тоже существуют Черные Мантии.

– Черт побери! – хором воскликнули оба натурщика. – Нам это отлично известно!

Поймав вопросительный взгляд Ренье, Симилор торжественно добавил:

– Ведь сокровища там! Ренье оторвался от работы.

Внимание художника чрезвычайно польстило Симилору, и он продолжил, распаляясь все больше:

– Сотни, тысячи, горы слитков и монет! Весь золотой запас Банка – ничто в сравнении с этими сокровищами, которые накапливались и умножались с тех пор, как Отец-Благодетель был тем самым Фра Дьяволо, что известен всему миру благодаря знаменитой комической опере.

– Отец-Благодетель! Отец! – повторил Ренье, невольно заражаясь волнением собеседников, а в голове у него крутилось: «Il padre d'ogni»[16]!

Пока Симилор позировал и витийствовал, Эшалот снял со стены старую сумку, о которой мы уже упоминали выше, открыл ее и извлек на свет Божий какой-то предмет, завернутый в тряпки; оказавшись на воздухе, сей предмет немедленно затрепыхался и запищал.

– Не плачь, Саладен, не плачь, малявка, – ласково зажурчал Эшалот, доставая со дна сумки бутылку, в пробку которой был ввинчен мундштук. – До чего ж глупы эти сопляки, орут как раз тогда, когда их собираются кормить. Пей, поганец, молоко! Оно тепленькое, ты ведь на нем лежал.

Предмет, оказавшийся младенцем мужского пола, с жадностью присосался к мундштуку.

Ренье снова взялся за кисть.

– А мог бы ты показать мне кого-нибудь из Черных Мантий? – спросил он вдруг. – Я, знаешь ли, верю в эту сказку. Я заплачу, сколько ты захочешь.

Эшалот с искренним испугом приложил палец к губам. Симилор же ответил:

– Даже ребенку понятно, что деятельность организаций такого рода сплошь состоит из тайн, покрытых мраком. Хозяева, они в бархате разгуливают, им нет нужды зарабатывать на хлеб, позируя художникам. Не надо мне ни золота, ни серебра, я лучше буду землю грызть, чем выдам доверенную мне тайну. Я не торгую своей честью!

– Вот мы каковы, – поддакнул Эшалот.

– То есть, попросту говоря, вы ничего не знаете, – заключил Ренье, откладывая палитру. – На сегодня хватит!

В мастерскую было два входа. Парадная дверь располагалась напротив Люксембургского сада: с другой стороны дома имелась низенькая дверца, выходившая в аллею, которая тянулась до улицы Вавен.

Именно с черной лестницы до Ренье вроде бы донесся слабый шум.

– Живо одеваться! – скомандовал молодой человек.

– Пакуй молокососа, – велел Симилор Эшалоту, – да поживей! Здесь ждут знатный гостей.

А шепотом прибавил:

– Сюда идет принцесса, продающая привлекательные части своего тела, необходимые господину художнику для того, чтобы намалевать Венеру в облачке, которой копье, запущенное нашей недрогнувшей рукой, проткнуло кишки.

В дверь постучали.

Пока Ренье открывал, натурщики торопливо натягивали на себя одежду.

– И нечего опасаться, что ее кто-нибудь узнает в Прадо, – продолжал рассуждать Симилор.

– Думаю, богатая дама, а, может, и благородная, – вставил Эшалот. – Художник наш – хорошенький мальчонка, он многое может себе позволить.

Симилор пожал плечами и пригладил космы перед осколком зеркала, которое всегда носил с собой, аккуратно завернув в бумажку.

В заднюю дверь вошла женщина довольно высокого роста, одетая в черное, с лицом, скрытым под многослойной кружевной вуалью, непроницаемой, как маска.

– Встречал я дамочек и покрасивей, – пробормотал Симилор, ловя на лету монету в сто су, брошенную Ренье. – Спасибо, хозяин, и до свидания.

Подталкивая Эшалота к парадной двери и одновременно пронзая незнакомку вызывающе нескромными взглядами, Симилор бубнил:

– Пойдем, пойдем, старик! Если художник заметит, что мы не по душе его гостье, то недолго и без работы остаться.

XII
НЕЗНАКОМКА

Совершенно очевидно, что стук в маленькую дверцу мастерской возвестил о начале любовного свидания. Незнакомка менее всего походила на обычную натурщицу. Все ее существо дышало изысканным благородством, в осанке чувствовалась властность, и ошибиться на счет этой дамы было невозможно.

Что же касается избитого слова «незнакомка», то нам, к сожалению, без него не обойтись, поскольку дама и после поспешного ухода натурщиков не подняла своей вуали.

Судя по всему, гостья Ренье была обворожительна. Красота обладает удивительным свойством: свет ее пробивается сквозь самые непроницаемые покровы.

А повседневное городское платье облегало многообещающие формы... – Да что тут гадать! Ведь существовала картина, которая говорила сама за себя. Грудь Венеры служила неоспоримым доказательством достоинств таинственной гостьи. Только солдат, бесчувственная, отупевшая скотина, мог посягнуть на такое ослепительное совершенство.

Но Венера умеет мстить заносчивым воякам – да еще как!

В возрасте Ренье художникам случается терять голову и из-за менее прелестных созданий.

Но Ренье, хоть и не был гулякой, пресыщенным удовольствиями, сохранял тем не менее ясность рассудка, несмотря на очевидный и головокружительный успех у женщин.

Странным он был малым, добродушным, по-своему остроумным, без малейших претензий на лидерство, способным – возможно, благодаря своей природной жизнерадостности – пробраться, не уколовшись, сквозь шипы и тернии самой запутанной драмы.

Ренье жил полнокровной и честной жизнью, приключений не боялся, но сам их не искал; свои амбиции он строго соизмерял с реальными возможностями, что бывает крайне редко; он упорно трудился, исполненный самых радужных надежд, и лелеял в душе одну-единственную страсть, ставшую смыслом всего его существования.

Страсть тихую, спокойную – и оттого превосходящую по глубине и силе самые бурные и пылкие чувства.

Ничто не может сравниться с такой страстью, рожденной первым трепетом юного сердца и пронесенной через всю жизнь.

Правда, встречается такое чувство очень редко, а если люди и сталкиваются с ним, то обычно его не распознают: уж слишком оно похоже на дружбу.

Слишком естественно и наивно.

Корни его настолько глубоки, что оно не нуждается ни в каких ярких проявлениях. Аксиома не требует доказательств.

Точно так же и чувство, о котором мы говорим, не требует подтверждения в силу абсолютной очевидности.

Оно нередко становится источником самого безоблачного счастья, счастья, которое совершенно не интересует исследователей и которым пренебрегают писатели, находя его слишком однообразным, плоским и скучным.

Итак, молите небо о том, чтобы оно почаще заставляло скучать ваших соседей.

И все-таки не следует верить в полную безмятежность такой любви, вошедшей в плоть и кровь человека, пронизавшей все его мысли и чувства.

Ее спокойствие обманчиво, как неведение Ахилла, которому судьба еще не предоставила случая испытать свою силу. Поверхность воды в реке ровнее всего за десять: метров до водопада.

Об истории с «Венерой в облаке» мы поведаем читателю ровно столько, сколько знал о ней сам Ренье.

Месяц назад, возвратившись из Рима, он обосновался в мастерской на Западной улице, которую Карпантье само лично подобрал для своего воспитанника.

Винсент встретил Ренье, как любимого сына, однако не пригласил жить в свой особняк, где, впрочем, конторы и мастерские и без того занимали слишком много места.

Карпантье к тому времени уже пользовался славой известного архитектора, заваленного заказами знати.

Разумеется, он мог бы подобрать для Ренье жилье и в менее отдаленном районе. В северных кварталах Парижа живописцы селятся так же охотно, как в окрестностях Люксембургского сада. Винсент, однако, не уставал превозносить достоинства мастерской на Западной улице; мастерская эта и в самом деле была просторной и светлой.

Но не следует думать, что Винсент пытался скрыть от юноши какие-то обстоятельства своей личной жизни. Нет, Карпантье был совершенно одинок.

Впрочем, молодому человеку и в голову не приходило, что названый отец намеренно отдалил его от себя.

Когда Ренье развесил привезенные из Рима работы, свидетельствующие не просто о способностях, но о настоящем таланте юного художника, в мастерскую хлынули посетители. Побывали здесь и все клиенты модного архитектора Карпантье.

А тот вовсе не скрывал, что его дочь Ирен и Ренье питают глубокую взаимную привязанность, зародившуюся еще в раннем детстве, то есть в те годы, когда сам Винсент носил костюм каменщика; все знали, что теперь Карпантье рассчитывает поженить юную пару, как только Ирен завершит свое образование.

Посетил мастерскую и наш добрый полковник. Преклонный возраст не помешал ему нанести визит молодому художнику. Старик слыл знатоком живописи; он по-отечески потрепал Ренье по щеке и предрек юноше большой успех.

Прекрасная графиня Маргарита де Клар сделала еще больше: это она заказала Ренье «Венеру в облаке» для своей галереи.

Полковник Боццо, как нам уже известно, возглавлял мощную организацию, деятельность которой носила исключительно благотворительный характер.

К мнению старика прислушивались, поступки его бурно обсуждали, и потому ни от кого не укрылось то внимание, с каким он приглядывался к Ренье.

В чертах юноши полковник, казалось, узнавал какое-то другое, давно известное ему лицо. Та же мысль поразила, по-видимому, и Франческу Корона.

Она давно уже перестала быть той жизнерадостной девушкой, с которой мы познакомились в начале повествования и которая простодушно высказывала все, что приходило ей на ум.

Франческа была все так же обворожительна, однако в глазах ее таилась грусть. Теперь красавица умела молчать.

Что до самого Винсента, то он тоже изменился, хотя поначалу Ренье не мог понять, в чем именно. Душу Карпантье сохранил прежнюю, а вот с его рассудком творилось что-то неладное. Бывали минуты, когда Винсент вдруг оживлялся и предметом его волнений и забот становился Ренье; Карпантье принимался горячо рассуждать о судьбе, о будущем молодого живописца. Винсент объяснял свою заинтересованность просто: «Ренье и моя дочь – единое целое, их счастье – главное для меня».

Однако затем оживление спадало без всяких видимых причин. Другие, неведомые заботы завладевали мыслями Карпантье. Он делался холоден, рассеян, равнодушен.

Ренье утешался тем, что думал об Ирен, чьи регулярные аккуратные письма поддерживали его все годы пребывания в Риме, об Ирен, встретившей его по возвращении таким сердечным поцелуем.

Вот она-то уж точно не переменилась, вернее, она, превращаясь из хорошенькой куколки в прекрасную девушку, сохранила всю чистоту детской души.

Никакие посторонние чувства не замутили радости Ирен, когда она после долгой разлуки обвила шею Ренье руками.

А он, бедняга, в ту минуту едва не упал в обморок от счастья.

Впрочем, юноша полагал, что так и должно быть, и ни о чем не беспокоился.

В Риме он изучал живопись и только живопись. Что касается жизни, ему предстояло постичь еще очень многое.

Приехав в мастерскую в один из своих свободных дней, Ирен пожелала осмотреть все без исключения. Ренье разложил перед ней все картины, развернул все эскизы и этюды. У Ирен был хороший вкус. Ее внимание сразу привлекло полотно, написанное в энергичной контрастной манере, напоминавшей стиль испанских мастеров.

– Надо натянуть этот холст на подрамник, – сказала девушка. – Погляди, отец, какая красота!

– Что это? – спросил Винсент, подойдя поближе.

– Это копия с картины Разбойника, – ответил Ренье.

– Какого еще разбойника? – удивился Карпантье.

– У этого-художника нет другого имени, – объяснил юноша. – Оригинал находится в галерее графа Биффи, племянника того самого кардинала, который в 1799 году отправил Фра Дьяволо и его каморру воевать с французской армией.

Винсент, поначалу лишь окинувший картину небрежным взглядом, теперь вдруг принялся внимательно рассматривать ее.

На холсте была изображена странная сцена, захватывающая, как принято говорить в мастерских, и в то же время загадочная.

Представьте себе пещеру или склеп с полукруглыми ромайскими сводами, освещенную одной-единственной лампой, висящей на крюке.

В склепе хранились сокровища... Был художник и в самом деле бандитом или не был, но его дерзкая, мрачная и неукротимая фантазия выплеснулась на полотно с потрясающей страстью. То, что он запечатлел на холсте, ничуть не походило на красочную восточную сказку, на радужный сон из «Тысячи и одной ночи». Бриллианты, как и звезды, сверкают лишь в ночи; картина Разбойника была апофеозом тьмы, мрачность которой подчеркивали полыхающие отсветы драгоценных камней и тусклый блеск золота.

Повсюду в пещере, уходящей, казалось, в неведомые глубины земли, угадывались россыпи сокровищ. Одна-единственная искра позволяла понять, что на полу высится гора дукатов, перемешанных с турецкими динарами, английскими гинеями и французскими луидорами; один-единственный отблеск давал возможность разглядеть несметное количество однообразных куч, состоящих из обломков серебряных статуй, раздробленных, как камни, которыми у нас мостят дороги, и золотых сосудов, целых и разломанных на куски; все это кто-то затолкал в огромные сети, чтобы сокровища занимали поменьше места.

Золотые слитки громоздились пирамидами, рубины, топазы, изумруды растекались волнами в тусклом свете лампы и лишь кое-где вспыхивали ослепительным блеском.

Сколько их там было? Не счесть... Ни один скупец в самом мрачном своем бреду никогда не смог бы вообразить такого зловещего сияния посреди такой непроглядной тьмы.

Глаза ошеломленного в первый момент зрителя постепенно привыкали к темноте, точно он сам был заключен в четырех стенах под сырыми гнетущими сводами.

Рассудок человека, замершего перед картиной, начинал мутиться. Зритель словно бы сам по колено погружался в зыбкую и звенящую массу, сплошь покрывающую пол пещеры и состоящую из квадруплей, пиастров, цехинов, и, как по дну морскому, усеянному водорослями и раковинами, шел среди бесценных жемчужных ожерелий, браслетов, перстней, колье, диадем.

Ирен не ошиблась, зрелище было восхитительным.

Две человеческие фигуры оживляли эту мистическую оргию, где тьма пьянила свет, рождая поистине дьявольские миражи. На фоне бесчисленных груд золота, уходящих в бездонную мглу, художник изобразил двух мужчин; один из них стоял, другой лежал, поверженный наземь.

Первый был молод и красив: его гладкое лицо белизной кожи и твердостью черт напоминало мрамор.

Второй же казался невероятно старым.

Юноша держал в руке окровавленный нож.

У старика на горле зияла кровоточащая рана.

Очевидно, юноша ударил старца ножом. А тот, умирая, – и в этом заключалась загадка картины – смиренно протягивал убийце ключ, произнося какие-то слова; похоже, старик открывал молодому человеку некую тайну.

Между ними, несмотря на разницу в возрасте, составлявшую по меньшей мере полвека, существовало явное сходство.

Несколько минут Винсент в полном молчании созерцал картину. Казалось, он с трудом сохраняет хладнокровие.

– Это – сокровища, принадлежащие Обители Спасения, – объяснил Ренье. – Так называли свое убежище бандиты второй и третьей каморры, известные также под названием Черных Мантий.

– Старик и есть Фра Дьяволо? – спросил Винсент.

– Да, умирающий. Юноша – Фра Дьяволо возрождающийся. Они, черти, в птицу Феникса играли, омолаживались беспрестанно, сами видите, какими средствами.

– Сын убивал отца! – прошептала Ирен, содрогнувшись.

– Да, если только отец сам не отправлял на тот свет сына, – мрачно проговорил Ренье.

– Старик мне кого-то напоминает, – пробормотал Винсент.

– Кого же, как не полковника Боццо! – воскликнул молодой человек. – Это-то меня и поразило, когда я впервые увидел картину.

– А юноша? – ошеломленно прошептал Карпантье.

– Поглядите на меня, отец, – сказал художник и рассмеялся.

Винсент посмотрел на Ренье и тотчас опустил глаза.

– Невероятно! – всплеснула руками Ирен. – Наш Ренье совсем не похож на злодея... а между тем...

– Кто-нибудь видел эту картину? – спросил Карпантье, продолжая что-то напряженно обдумывать.

– Никто, – отвечал Ренье. – Разве что графиня де Клар. Она тут все обшарила. Но мне ничего про нее не говорила.

Карпантье кивнул Ирен в знак того, что пора уходить. Она накинула шаль, надела шляпу.

– Мой мальчик, – сказал Винсент, – холст и в самом деле следует натянуть на подрамник. Я хочу хорошенько рассмотреть это полотно. Когда все будет готово, поверни его к стене. Я покупаю у тебя эту картину и не желаю, чтобы ею любовался кто-нибудь, кроме меня.

XIII
КАРТИНА ИЗ ГАЛЕРЕИ БИФФИ

Дама, которая позировала Ренье, не снимая вуали, имела гораздо более непосредственное отношение к картине Разбойника, чем можно было предположить. Потому-то мы и начали с описания картины, которая, кстати, стояла теперь в мастерской под чехлом, как J того пожелал приемный отец Ренье.

Карпантье передумал, или настроение у него изменилось, словом, картина перестала его интересовать. Он бывал в мастерской все реже и реже, и во время этих визитов, которые раз от разу становились все короче, мысли его витали неизвестно где.

Ренье, доверчивый от природы, бодрый телом и духом, не склонен был сокрушаться из-за таких пустяков.

Постоянную озабоченность Винсента он объяснял тем, что архитектор получает все больше заказов и трудится от зари до зари.

Понапрасну простучав три-четыре вечера кряду в дверь особняка Карпантье, юноша говорил себе:

– Отец не любит бывать дома: видно, все тоскует по покойнице-жене.

Однажды утром, через несколько дней после визита Ирен, о котором мы уже рассказывали, Ренье в одиночестве работал в своей мастерской над заказом графини де Клар.

Юноше не нравились сделанные наброски; он уже пораздевал немало натурщиц, но так и не нашел женщины, с которой можно было бы писать тело Венеры.

За работой Ренье напевал мотив итальянской песенки; пел он просто, без претензий, но чисто и звонко.

Стояло ясное утро, яркий свет заливал мастерскую; весь воздух вокруг был, казалось, напоен молодостью и добротой, а перед мысленным взором Ренье все сверкала улыбка Ирен.

Будущее виделось Ренье в розовом свете. Ирен шел шестнадцатый год. Одинокой жизни юноши предстояло кончиться всего через два года, а, может, и раньше... Впрочем, и эта жизнь была неплоха. Ее наполняли надежды и согревала уверенность, похожая на мечту, которая вот-вот сбудется, осуществление которой уже так близко, что сердце замирает в предвкушении восторга!

Ренье был так глубоко счастлив, что ему даже становилось страшно.

Чувство его было не из тех, что ищет выражения в пылких речах.

Любовь, которая превратилась в естественное состояние человека, вошла в его плоть и кровь и живет вместе с ним, не имея ни начала, ни конца, – такая любовь не нуждается в словах.

Лучше всего ее передает неизменная светлая радость, наполняющая душу.

Посторонние иной раз усматривают в такой радости нечто оскорбительное для себя, считая ее чем-то вроде демонстрации физического здоровья при больном человеке. Особенно это задевает женщин.

Их подмывает нанести такой любви кровавую рану и придать ей тем некоторый драматизм.

В доме, где жил Ренье, у входа с улицы Вавен размещалась каморка консьержки; на окне этой комнатенки висело объявление: «Требуются натурщицы». В то утро консьержка поднялась к Ренье и сообщила, что его спрашивает дама.

Слово «дама» женщина произнесла особенным образом. Впрочем, обычно она просто говорила «торговка телесами».

Сурово, Конечно, однако следует учесть, что мамаша Малагро была по-своему добродетельной особой. Так, скажем, к старому профессору со второго этажа она пропускала только прилично одетых барышень, да и то не всех, a лишь таких, которые, уходя, одаривали ее разными безделушками.

– Хороша собой? – осведомился Ренье.

– А вам-то, святая невинность, не все ли равно? – отрезала привратница.

– Тут вы правы, мне и в самом деле все равно, – ответил Ренье, смеясь.

Во взгляде, который бросила на него консьержка, можно было прочесть жалость и восхищение одновременно.

– Он к тому же еще и шутник, – проговорила мамаша Малагро, – и впридачу красив, как черт... Дама под вуалью, так что ничего не разглядишь. Но у нее восхитительные манеры, а про фигуру я уж не говорю...

Вместо комментариев она чмокнула губами, поцеловав собственные пальцы.

Если бы существовал «Словарь языка консьержек», то сочетание «восхитительные манеры» значилось бы в нем синонимом к слову «умаслить».

Ренье велел впустить даму.

Все в ней, как мы уже говорили, изобличало принадлежность к высшему обществу.

Ренье поздоровался и осведомился:

– Сколько вы с меня запросите?

На губах его играла улыбка, которую в любом другом случае можно было бы назвать самодовольной.

У Ренье же она не выражала ничего, кроме неподдельного испуга, который был бы смешон, когда б не добродушная наивность юноши.

Дама, в тон Ренье, отвечала лукаво:

– Я не собираюсь покушаться на ваше сердце. Я, возможно, замужем. Меня ждут мои нищие.

Ренье слегка покраснел.

– Речь герцогини, – отозвался он. – Но знаете ли, сударыня, я не силен в таких играх. Скажите мне попросту, сколько вы хотите.

– Сначала надо выяснить, подхожу ли я вам, – проговорила дама.

– В этом я разберусь! – воскликнул Ренье. Поразмыслив, он добавил:

– Может, мы с вами уже встречались?

– Нет! – возразила незнакомка. – И давайте к делу. Мне не терпится услышать, согласны ли вы на мое предложение.

Ренье покорно удалился.

– Можно! – вскоре крикнула она, как ребенок, играющий в прятки.

И Ренье увидел перед собой обнаженное женское тело; голова и ступни были скрыты газовой тканью, заменявшей облако.

Художник не поверил своим глазам. Перед ним была сама Красота во всем своем ослепительном сиянии, Венера, воплощение сладострастья, возлюбленная богов, вдохновительница античной лиры.

– Вас устраивает? – осведомилась незнакомка, даже под «облаком» не снявшая черной вуали.

– Вы много запросите, – ответил Ренье, стирая прежний набросок.

– Я не потребую с вас денег, – возразила Венера. – Пока мы будем обсуждать условия нашей сделки, я позволяю вам украсть несколько линий моего тела. Я тоже родом из Италии. Волею судеб я оказалась вовлеченной в одну таинственную историю. Трагическая они или комическая – вам знать не обязательно. Далее: я случайно увидела у вас одну картину...

– Картину Разбойника! – догадался Ренье. – Я начинаю подозревать, что она заколдована. Кто бы на нее ни взглянул, сразу кого-то узнает...

– И вы, я полагаю, узнали себя! – произнесла Венера полушепотом.

– Возможно. Что дальше? – спросил Ренье. – Вы хотите картину за то, что будете мне позировать? Но она уже продана, вернее, подарена... Правда, я могу сделать копию.

– Мне не нужна картина, – ответила незнакомка. – Мне нужна история картины.

– Но вся история – на картине, – воскликнул молодой человек. – Взгляните – и вы прочтете эту повесть.

– Вы меня не поняли, – возразила Венера. – Я ищу что-то... или кого-то...

– Может быть, вы ищете сокровища Обители Спасения? – усмехнулся Ренье. – Что ж, желаю вам найти их, прекрасная незнакомка. Они, я полагаю, в пещере Али Бабы... Однако, клянусь честью, даже если вы наденете на себя все те бриллианты, что Разбойник изобразил на полотне, вы не станете от этого прекраснее!

– Может быть, сокровища, а, может быть, ключ... – промолвила Венера.

– «Сезам откройся!» – засмеялся художник. – Такого ключа у меня нет.

– А может, одного из двух мужчин... – продолжала таинственная гостья.

– Но картина написана шестьдесят лет назад! – изумился Ренье.

– Откуда вам знать? – резко проговорила незнакомка.

Ренье собрался было ответить, но дама опередила его.

– И вообще, это не ваша забота, а моя, – заявила она. – Под историей картины я подразумеваю ту совокупность обстоятельств, которые побудили вас выделить из множества знаменитых полотен, коими заполнена галерея, именно это, по-своему любопытное, но не представляющее ценности для того, кому неизвестна...

Она подыскивала слово.

– Разгадка шарады? – закончил за нее Ренье.

– Если и не разгадка, – отвечала Венера, – то по крайней мере что-то, имеющее отношение к этим таинственным событиям и хоть как-то объясняющее сцену, изображенную на холсте.

Ренье прервал работу.

– В самом деле, – подумал он вслух, – если бы не мое приключение в Сартене, я бы, вероятно, и не обратил внимания на эту картину, которая, мало того, что висела в довольно темном углу, но вдобавок совершенно терялась рядом с полотном Джорджоне, размещенным по соседству.

Когда юноша упомянул о Сартене, прекрасное тело незнакомки содрогнулось, но она не произнесла ни слова.

– Видите ли, – продолжал Ренье, – события эти так мало для меня значат, что, даже поведав вам о них, я все равно останусь вашим должником. Разве что развлеку вас немного во время сеансов. Я никогда ни с кем не говорил о своем путешествии, ни с кем посторонним. Хотите, расскажу? Любопытная история.

– Именно об этом я вас и прошу, – прошептала гостья. – Не упускайте ничего.

– Получается, плату вы выберете себе сами – так сказать, из общей кучи, – улыбнулся Ренье. – Я даже не пойму, что именно вы взяли...

– Quien sabe? – произнесла незнакомка на чистейшем испанском языке. – Кто знает? Желаю вам, любезный живописец, никогда не попадать в занимательные истории такого рода. Но время не ждет! Я вас слушаю.

Ренье начал или хотел начать с того памятного визита Франчески Корона, который шесть лет назад так неожиданно изменил жизнь семьи Карпантье. Однако Венере этого было мало.

– Рассказывайте все с самого начала, – потребовала она. – Вы же не в шестнадцать лет родились!

Люди, не знающие своего происхождения, склонны строить на этот счет романтические иллюзии. Прошлое для них – нечто вроде лотереи. Волею судеб они могут вытащить как выигрышный билет, так и пустую бумажку.

Ренье в этом смысле составлял исключение среди себе подобных. В силу своего решительного и спокойного характера он не предавался пустым мечтаниям, воспринимая как данность тот факт, что никогда ничего не узнает о своей семье.

Более того, Ренье даже не мог назвать семьей двух человек, вступивших в случайную связь, плодом которой он себя считал. Из ранних детских впечатлений память юноши сохранила лишь голод, холод и вечную усталость, которые являются неизменными спутниками бродячей жизни.

Но такова уж сила чувства, всю жизнь заставляющего человека возвращаться в мыслях к младенческой поре, что настойчивые расспросы таинственной гостьи чрезвычайно взволновали Ренье.

Он устремил на женщину пристальный взгляд, словно прекрасное тело могло, как лицо, ответить на его немой вопрос.

Под вуалью раздался серебристый смешок, и Венера повторила полушепотом:

– Кто знает? Рассказывайте все, все, все!

– Ей-Богу, у вас есть все основания смеяться, – весело ответил Ренье. – У меня вдруг возникла фантазия – из тех, что появляются порой у подкидышей. Матерью моей вы быть не можете, но я вдруг вообразил себе красавицу-сестру, покинувшую дворец и отправившуюся на поиски братишки, который за это время вырос в заправского мазилу. Я расскажу вам все, так и работать будет не скучно... Ведь вы придете еще?

– Хоть десять раз, если понадобится, дорогой брат, – ответила Венера. – Я вас слушаю.

И Ренье принялся вспоминать о том, как ребенком скитался в окрестностях Триеста и бродил по австрийской Италии, как случайно встретил Винсента, как добра была к нему, маленькому оборванцу, Ирен-старшая – прекрасная, точно ангел, мадам Карпантье, и о том, как зародилась в его душе фанатичная преданность другой Ирен, которая стала теперь прелестной девушкой и которую он называл своей невестой.

Венера слушала внимательно. Иногда задавала вопросы.

Больше всего ее заинтересовала парижская жизнь Карпантье. Гостья хотела в подробностях узнать о первой встрече Винсента с полковником Боццо-Корона, сыгравшим столь важную роль в судьбе архитектора, и о дальнейших отношениях этих двух людей.

И тут Ренье мало что мог поведать таинственной даме, ибо с тех самых пор Винсент отдалился от семьи.

Карпантье относился к детям с неизменной нежностью и заботой, но считал их слишком юными для того, чтобы посвящать в свои секреты.

Венера позировала Ренье два часа и на следующий день пришла снова, вспугнув своим появлением Эшалота и Симилора, составлявших на пару две трети Диомеда.

Во время второго сеанса Ренье решил, что незнакомка ходит к нему из-за Винсента Карпантье. В своей повести юноша подвинулся не очень далеко, поскольку гостья то и дело перебивала его вопросами, зато картина шла на лад, как, впрочем, и отношения между художником и натурщицей.

На третий день, раздеваясь, Венера заявила:

– Сегодня надо закончить и рассказ, и картину. Больше вы меня не увидите. Это последний сеанс.

XIV
ПРИКЛЮЧЕНИЕ РЕНЬЕ

Художник искренне огорчился.

– Вы уезжаете из Парижа? – спросил он.

– Я могла бы, разумеется, ответить вам «да», – произнесла Венера, укладываясь на кушетку, и поза гостьи в этот день была еще грациознее и божественнее, чем обычно, – если такое только возможно. – Но, сама не знаю почему, я не хочу вам лгать. Нет я не покидаю Париж, но со мной происходят странные вещи; не исключено, что они имеют некоторое отношение и к вам. За мной следят. Мои визиты в вашу мастерскую могут оказаться опасными и для меня, и для вас.

Ренье хотел что-то спросить, но Венера жестом остановила его.

– Я вас слушаю, – требовательным тоном проговорила она.

– На чем же мы остановились? – потер лоб Ренье. – Мы ведь даже не вспоминали о картине Разбойника, а ее как раз сегодня принесли от мастера, который сделал для нее раму.

Юноша не закончил: Венера вскочила с места. Закутавшись в полупрозрачную ткань, женщина подбежала к картине и приподняла закрывавшую ее саржу.

– Отвернитесь, – скомандовала гостья. – Из-за вуали я ничего не вижу. Я хочу откинуть с лица эти кружева.

Ренье честно встал к Венере спиной.

Женщина на несколько минут замерла перед картиной.

– Винсент Карпантье был ею потрясен, – прошептала Венера, не замечая, что говорит вслух.

– И сильно, – отозвался Ренье.

– Он уловил сходство между этим юношей и вами? – осведомилась гостья.

– Да, и Ирен тоже, – кивнул юноша. – Впрочем, я и сам сразу увидел его.

Венера вернулась на кушетку и о картине больше не говорила.

Устроившись на подушках, таинственная дама произнесла:

– Вы остановились на том, что ваше судно разбилось у берегов Корсики.

– Совершенно верно, – подхватил Ренье, кисть которого уже скользила по полотну. – Я умудрился попасть на единственный, насколько мне известно, пакетбот, который угораздило затонуть между Марселем и Чивита-Веккией. Боже мой, ну и погода же была в тот день! Бури, бушующие в трагедиях Кребийона-старшего, по сравнению с этим штормом – просто детские игрушки! Пока свет солнца пробивался из-за туч, я наслаждался зрелищем разгневанной стихии, но уже в пять часов все погрузилось во мрак. Последнее, что я видел, было черное облако, мне сказали, что там мыс Порто-Поло, это юго-западное побережье Корсики.

Мы мчались по волнам, будто нас волок сам дьявол. По левому борту что-то хрустнуло, и колесо парохода остановилось. Капитан крепко выругался и велел поднять парус. Не тут-то было! В мгновение ока ураган с треском разорвал парус в клочья.

Пассажиры были в панике. Качало так, что все лежали плашмя, держась за что попало.

Слева я заметил огоньки, вселившие в меня хоть каплю надежды. Но капитан крикнул:

– Нас несет прямо на мыс Кампо-Море.

Видимо, он был прав, ибо минуты через три судно содрогнулось от чудовищного удара и тут же развалилось на куски.

Я уже счел себя мертвым, и последняя моя мысль была об Ирен. Я подумал: «Она будет горько плакать!»

На самом деле я лишь на короткое время потерял сознание и вскоре обнаружил, что иду по камням, а сзади на меня накатывают огромные волны.

Обессиленный и продрогший, я выбрался на берег и упал на гальку. Мне казалось, что с момента кораблекрушения прошло минут десять-двенадцать, не больше.

Возможно, я ошибался. Сейчас мне кажется, что вся та ночь была удивительно короткой.

При вспышке молнии я взглянул на часы, однако в них попала вода, и они остановились. Буря неистовствовала все пуще; я слышал лишь рев бушующего моря. Никаких других звуков до меня не доносилось.Я был совершенно один. Попутчики мои то ли выбрались на берег в каком-то другом месте, то ли все погибли. Я и сам был еле жив. Холод пронизывал до костей. Я понял, что должен встать и идти, чтобы хоть немного согреть одеревеневшее тело.

Стояла темная ночь, все небо было затянуто тучами. Ни звезд, ни луны... И все же я двигался не вслепую: яркие вспышки молний освещали окрестности.

Пять лет спустя я вернулся на это место, меня влекли сюда воспоминания о событиях той ночи. Я узнал скалы, очертания мыса, узкую полоску гальки вдоль берега, но так и не смог определить, в какую же сторону я побрел по бескрайним полям морены и кукурузы.

Я полагаю, что тронулся в путь в начале седьмого. Я шел вглубь острова в поисках пристанища.

Мне не удалось найти ни дороги, ни тропы. Я пробирался через пашни, разделенные кое-где полосками невозделанной земли, на которой росли редкие оливковые деревья – маленькие и чахлые.

Временами я различал купы каштанов, и в сердце моем вспыхивала надежда. Я думал, что обнаружу под ними человеческое жилье. Однако судьба той ночью, по-видимому, отвернулась от меня. Я шел целый час – так быстро, как позволяли мне иссякающие силы – и не видел ничего, кроме полей и перелесков, таких низких, словно я бродил в Версале или Марли.

Ветер между тем свирепствовал, не утихая, леденя мое измученное тело под намокшей в соленой воде одеждой.

Неожиданно я споткнулся и только тут понял, что нахожусь на разбитой проселочной дороге. Впереди, шагах в пятидесяти от меня, светился в ночи огонек.

Наконец-то! Ведь я уже едва держался на ногах. Пошатываясь, я добрался до высокого строения. Не знаю, что это было, ферма, замок или монастырь...

– Как вы думаете, на каком расстоянии от моря вы находились? – спросила Венера, слушавшая рассказ со все возрастающим вниманием.

– Я полагаю, что прошел около двух лье, – ответил Ренье, – но не уверен, что удалялся от берега по прямой.

– Стало быть, вы не представляете, Где тогда очутились? – осведомилась гостья.

– Нет, – покачал головой молодой человек. – Могу только сказать, что это было в Окрестностях Кьявы приблизительно в часе с небольшим езды от Сартена.

Художник замолчал, погрузившись в воспоминания.

– Когда я подошел к зданию вплотную, – возобновил свой рассказ Ренье, – огонек, который я видел раньше, исчез.

Молния осветила участок полуразрушенной ограды, и мне показалось, что я разглядел в проломе руины часовни с готическими окнами без стекол; эти окна зияли черными дырами на фоне стен, серебрившихся при вспышках грозовых разрядов.

Ограда упиралась в дом, новый или же недавно отремонтированный.

Я постучал в дверь, но никто не ответил.

Я нащупал задвижку, она поддалась, и я вошел.

– Это ты, маршеф? – спросил голос со второго этажа. При слове «маршеф» Венера вздрогнула.

Ренье не обратил на это внимания и продолжал:

– Человек, обратившийся ко мне, говорил по-французски с ярко выраженным итальянским акцентом; между тем слово «маршеф» – «лейтенант» на армейском жаргоне – употребляют обычно лишь настоящие французы. Понятно, в ту минуту эти мысли не приходили мне в голову.

Я пролепетал:

– Сжальтесь, приютите меня.

Меня, видно, не услышали, и голос, старческий, как мне казалось, распорядился:

– Поднимайся скорее. День настал. Хозяева веселятся.

Я двинулся на голос и, пройдя несколько шагов, наткнулся на лестницу. Наверху старуха напевала по-французски, И оттого я полагал, что могу рассчитывать на хороший прием.

«Интересно, – думал я, – кто это веселится в такую ночь».

Я даже не надеялся, что смогу подняться по лестнице, до того я устал и окоченел. Тело мое ныло и болело, разодранная острыми камнями кожа кровоточила.

Однако за поворотом лестницы озарявший побеленные стены яркий свет придал мне сил. Я дотащился до верхней ступеньки, шагнул вперед и рухнул посреди большой комнаты, где стояла кровать под балдахином с зелеными шерстяными занавесками.

Старуха стелила постель.

Когда эта особа обернулась на шум, я увидел лицо, такое страшное и сморщенное, что у меня болезненно сжалось сердце.

Веки ее были красны, но глаза оставались ясными.

На голове клочьями топорщились седые лохмы.

Старуха в изумлении глядела на меня.

– Так ведь это не Лейтенант! – пробормотала она. Дверь не запер, пьяница проклятый! Ох, не люблю, когда на моих глазах с людьми приключается беда.

Женщина запустила руку в огромный карман, извлекла оттуда оплетенную бутылку, приникла к горлышку губами и снова пробурчала:

– Пьяница! Чертов пьяница! Голова моя бессильно упала. Старуха прищелкнула языком и проговорила:

– Красавчик-то какой, разрази меня гром! Потом она спохватилась:

– В такую бурю чего доброго и вправду разразит! И женщина набожно перекрестилась.

– Воды, – прошептал я. – Ради Бога, глоток воды! Старуха подошла ко мне и протянула бутылку с добродушной улыбкой, обнажившей беззубые десны.

– Воды! – повторил я.

Она рассмеялась и всунула горлышко бутылки мне в рот.

Жажда заставила меня преодолеть отвращение. Я судорожно глотнул.

– Вы из Сартена? – спросила старуха на корсиканском наречии.

– Я из Парижа, – ответил я. – Я продрог. Я голоден. В тусклых глазах женщины вспыхнули огоньки. Она повторила:

– Из Парижа! Тут ее почему-то охватило веселье, и она задрала плохо гнущуюся ногу, подражая нашим разгульным карнавальным танцам.

– Эй, вы, там! – выкрикивала женщина. – Твое здоровье, Полит! И мое! Куртий я замочила! Меня знали в «Галиоте», цыпленочек! И в «Срезанном колосе» тоже! Я – Бамбуш, старшая сестра королевы Лампион! Я – мать Пиклюса! Эх, выпьем! Я угощаю!

Она запрокинула голову, влила себе в глотку изрядную порцию зелья, после чего приняла серьезный вид и заявила:

– Лейтенант, он пьяница... зверь лютый. Вам бы лучше уйти отсюда, молодой человек. Есть здесь нечего. В доме никто не живет.

Но опровергая ее слова, из-за двери, не той, что вела на лестницу, а другой, скрытой от меня пологом кровати, донесся шум, явно не имевший никакого отношения к реву бури.

Такой шум слышат обычно жильцы верхних этажей, когда в полуподвальном кабачке пирует целый полк солдат.

Старуха пожала плечами и проворчала:

– Они будут гулять до утра. Мальчик успеет согреться и перекусить на дорогу.

Она даже не спросила меня, как я очутился в этом Богом забытом уголке страны – при том, что ехал из Парижа.

Водка подействовала на меня благотворно. Пока старуха вытаскивала из буфета хлеб и мясо, я оглядел комнату, обставленную в строгом вкусе былых времен.

Я уже говорил, что наружная стена могла принадлежать монастырю или замку. Эта комната – тоже. Мебель В ней пришлась бы по душе нынешним любителям древностей. Резьба по дереву радовала глаз, хотя и не отличалась особой изысканностью.

Печатью глубокой старины здесь не были отмечены лишь два предмета – два портрета, которые висели на стенax друг против друга.

Они очень заинтересовали меня как художника.

На одном был изображен глубокий старик, на другом – безбородый юнец, черноволосый и бледный.

Нет нужды описывать эти лица подробней, вы только что видели их сами: на картине Разбойника они воспроизведены с исключительной точностью.

Сам я обнаружил полотно таинственного живописца три года спустя в галерее графа Биффи и, разумеется, сразу же узнал и юношу, и старца.

XV
ДВА ПОРТРЕТА

Тут Венера прервала Ренье. Она изменила позу и села. – Чрезвычайно любопытная история, – произнесла женщина. – Я прошу у вас минуту отдыха, у меня одеревенело все тело. Вы, наверное, многим рассказывали ее?

– Эту историю? О, нет! – рассмеялся юноша. – Я, помнится, говорил о портретах товарищам по мастерской в Риме. А в Париже – никому, кроме моего приемного отца, Винсента Карпантье.

– И как же он отнесся к вашему приключению? – поинтересовалась гостья.

– Да никак! – пожал плечами Ренье. – Заметил, кажется, как и вы: «Чрезвычайно любопытная история». А картина ему понравилась.

Помолчав немного, Венера снова приняла нужную позу и промолвила:

– Благодарю вас, вы можете продолжать.

– Должен признаться откровенно, – начал Ренье, – что в ту минуту хлеб и мясо интересовали меня куда больше, чем портреты. Я набросился на козлятину, которую подала мне старуха, и от души выпил стакан вина за здоровье гостеприимной хозяйки.

Пока я ел, она глядела на меня и периодически прикладывалась к бутылке – примерно с той же частотой, с какой другие нюхают табак.

– Козленка Лейтенант-пьяница подстрелил, – заявила старуха. – Этот Лейтенант пьет в два раза меньше моего, но у него от этого заходится ум за разум. Странно, вообще-то, этот тип здоров, как бык. Когда он пьян, то оплакивает свою жену, которой сам когда-то брюхо ножом вспорол. Мужики, они все болваны!

– Это портреты хозяев дома? – спросил я с полным ртом.

Старуха искоса посмотрела на меня.

– Ты, парень, ешь и в чужие дела не суйся, – пробурчала она.

Но вскоре не удержалась и заговорила снова.

– Да, да, портреты Хозяев: это Отец и маркиз Кориолан, его внук; красивый был бы мальчик, если б у него борода росла... Что там наш Пьеро, все еще пляшет? Я в свое время отбила у мадам Саки жандарма. А когда я входила с таверну Слепых, дикарь трубил общий сбор! То-то было весело! Бум-бум! Тара-бум! Лейтенант – пьяница. А я вот пью и горя не знаю.

Доносившийся снизу гул голосов внезапно усилился. Старуха побледнела и вырвала у меня из рук кусок хлеба.

– Живо! – крикнула она. – Уматывай отсюда в два счета, парень. Если они тебя здесь найдут, то меня поколотят, а тебя зарежут, как цыпленка.

Нельзя сказать, чтобы нравы обитателей дома внушали мне абсолютное доверие, но и страха я тоже не испытывал.

Старуха уже второй раз пугала меня кровавой расправой, но я не верил...

Возможно, мои чувства притупила смертельная усталость. Короче, я решил, несмотря ни на что, заночевать в этом доме.

Опасность, если таковая и существовала, я предпочитая ветру, холоду и дождю, противостоять которым мое изможденное тело больше не могло. Я решительно отказался уходить.

Старуха сначала рассвирепела, но потом быстро утихомирилась. Мысли путались у нее в голове. Она хриплым голосом запела модную тогда «Качучу» и едва не упала, выделывая какое-то испанское па.

– Всегда приятно встретить человека из Парижа, – хихикнула эта мегера. – Я бы отдала сто франков, чтобы провести ночь на бульваре Тампль. Тут у нас никого не бывает – даже военных. Лейтенант пьет по-черному и во хмелю зол, как черт. Люди у нас все странные. Говорят, тут где-то есть подвал, полный золота и бриллиантов, хоть лопатой греби. Эти типы приходят, уходят... Но ни один посторонний человек еще не выбрался отсюда живым.

– Вы в черта верите? – спросила мегера. – Я его своими глазами видела. Старый, старый! Древнее, чем Вечный Жид. Он отца своего прикончил и сына порешил. Теперь его внучек дорос до таких лет, что может укокошить любимого дедушку. Таков у них порядок наследования. Не убьешь сам – убьют тебя. Но уже давно Хозяин у нас – тот же; он даже внешне не меняется...

На лестнице послышались тяжелые шаги. Старуха поспешно сунула в карман бутылку, побелела, как полотно, и задрожала всем телом.

– На этот раз – он! – пробормотала женщина, сгребая все со стола и беспорядочно запихивая тарелки и блюда в буфет. – Ох, несдобровать мне.

– Положитесь на меня, – заговорил было я.

– Молчи, несчастный! – с презрением оборвала она меня. – Что ты против него!

Мегера прислушалась. Поднимавшийся то и дело спотыкался и падал.

– Еле идет, – проговорила она. – Пьяница. Видать, у него сегодня работа была. Он, когда работает, веегда напивается в стельку. Успеем, стало быть.

С этими словами старуха схватила меня в охапку и поволокла к двери позади кровати.

– Хозяин до рассвета не вернется, – бормотала женщина. – Этот будет дрыхнуть, как мертвый. Тогда-то ты и смоешься, птенчик. И что это мне вздумалось тебя спасать? Прямо странно...

Она втолкнула меня в соседнюю комнату и захлопнула дверь.

Однако пол чулана, в котором я оказался, был завален соломой и прочим мусором. Дверь заклинило щепкой, так что между створкой и косяком осталась щель в три пальца.

Я, видно, от природы не робкого десятка, до всяком случае, не помню, чтобы я когда-то чего-то боялся.

Вот и тут я не испугался.

После того, как я утолил голод, глаза мои начали слипаться. Но мое любопытство, возраставшее с каждой минутой, боролось с отчаянным желанием лечь и немедленно заснуть.

Будь я в нормальном состоянии, увиденное и услышанное поразило бы меня гораздо сильнее. Позже от одних воспоминаний о той ночи меня бросало в дрожь.

Но тогда я был сломлен усталостью, изнурен до бесчувствия.

Я нисколько не преувеличил, сказав, что предпочитал встретить смертельную опасность в доме – но только не брести снова наугад сквозь ветер и дождь.

Животное начало во мне одерживало верх. Я поступил, как те англичане, которые после бурной попойки сползают под стол и, проявляя чудеса стоицизма, спят под ногами у более выносливых своих собутыльников.

Я сгреб в кучу несколько пучков соломы и положил на них свою многострадальную голову, нимало не заботясь о том, что меня ждет.

И все же любопытство мешало мне заснуть, несмотря на полное мое изнеможение.

Глаза мои, по чистой случайности устремленные на дверь, которая вела в комнату с портретами, оставались открытыми, уши продолжали прислушиваться.

Прямо перед собой я видел на полотне изборожденное морщинами лицо старика, желтое и блестящее, словно вырезанное древним мастером из слоновой кости. Глаза старца, казалось, поглядывали исподтишка из-под густых седых бровей на портрет, висевший напротив, видеть который я не мог.

Кто-то с силой толкнул снаружи входную дверь, она хлопнула так, что чуть не сорвалась с петель.

Вошедший плюхнулся на табурет прямо под портретом.

У этого человека было лицо бульдога и торс буйвола. Густые вьющиеся волосы почти целиком скрывали низкий лоб.

– Скверная ночь, – сказал мужчина. – Не видно ни зги.

– И куда ж это вы пить ходили, господин Куатье? – осведомилась старуха.

– Я не пил, Гуляка, – ответил Куатье. – Скверная ночь. Аж дрожь пробирает.

Секунду спустя он тихо добавил:

– Дело сделано.

– Отец мертв? – спросила старуха шепотом. В ее голосе звучали ужас и любопытство, но любопытство явно преобладало.

– Подбрось-ка дров, Бамбуш, – распорядился мужчина вместо ответа, – а то меня трясет.

Он и впрямь дрожал всем телом, и даже слышно было, как стучат его зубы.

Гуляка – так он называл старуху – подложила в очаг охапку веток.

– Удар нанес он? – снова поинтересовалась мегера.

Я смотрел на человека с бычьей шеей, сникшего и трясущегося, как дамочка в нервном припадке. Наконец Куатье ответил:

– Маркиз Кориолан хотел было нанять меня, но я никогда не подниму руку на Отца. Лучше столкнуться с самим дьяволом. Я пообещал не вмешиваться и не чинить маркизу препятствий. Тогда Кориолан позвал Джам-Паоло – сицилийца, священника-французика и Николаса Смита – лондонского вора. Юный граф Жюлиан, брат маркиза, был поначалу с ним заодно, но после они повздорили: Жюлиан потребовал половину сокровищ, Кориолан же, по праву старшего, хотел три четверти всех богатств оставить себе. Жюлиан валяется теперь с ножевой раной в боку. Давай, корми меня; я согрелся – и зверски захотел есть.

С этими словами Куатье подтащил табурет к столу; старуха подала мужчине какую-то еду; похоже, это были остатки моего ужина. Теперь я мог любоваться лишь портретом старика, морщины которого складывались в саркастическую усмешку. Мегеру же и Куатье я больше не видел.

Однако я продолжал слышать их разговор, сопровождавшийся громким чавканьем Лейтенанта; Куатье лязгал зубами, словно дворовый пес.

Нельзя сказать, чтобы я вслушивался в беседу этой парочки, поскольку находился в полузабытьи и, возможно, в горячке.

Сильное переохлаждение не прошло даром; теперь тело мое пылало огнем.

Вряд ли я понимал смысл того мрачного ребуса, знаки которого улавливал сквозь дрему.

Лишь много позже события эти всплыли в моей памяти и, представ в новом свете, глубоко в ней запечатлелись.

– Даже если Жюлиан и умер от раны, – заговорила старуха, – маркизу Кориолану придется еще много поработать. У Кориолана был сын от цыганки Зоры. Зора унесла ребенка с собой, но младенцы этой породы не теряются. Придет время, ребенок объявится и тоже захочет поиграть ножом.

– Ошибаешься, – возразил Лейтенант. – Маркизу Кориолану работать уже не придется. Никогда. Ты ничего не слышала этой ночью?

– А как же, – откликнулась мегера. – Буря такая поднялась, что горы зашатались. В такую непогоду всегда срывает ветром камни со старых стен.

– Именно, – мрачно подтвердил Куатье. – Много камней свалилось вниз. Отца никто не видел. Знали только, что он должен приехать: доктор письмо из Паржа привез. В письме – приказ Хозяина; приготовить все для заседания совета в большом зале, что перед могилами. Стол накрыли в бывшей Комнате Сокровищ. Теперь там пусто. Я сам принес приборы – одиннадцать штук. Отцу было отведено место между маркизом Кориоланом и Николасом Смитом.

В большой зал надо идти мимо двери башенки, где часы. Кориолан, священник, Джам-Паоло и Николас Смит спрятались в башне, а дверь приоткрытой оставили Все четверо – вооружены до зубов. Ждали Отца с самого захода солнца.

На краю галереи они мальчишку поставили, он должен был, как Отца завидит, поклониться. Ну и... сама понимаешь...

– Понимаю, понимаю, – проговорила старуха дрожащим голосом.

– Часов в девять паренек прибегает, кричит: «Хозяева едут!», – продолжал Куатье. – Отец с гостями своими спускался из Нового монастыря. Впереди факельщики освещали им дорогу.

Заговорщики распахнули дверь и застыли с ножами наготове.

Отец к тому времени уже прошел всю галерею. Ему до гибели десять шагов оставалось. А он замер – послушать, как за расхлябанными рамами свирепствует буря.

Стекла в окнах уже давно все повылетали. Ничто не мешало любоваться грозой. И Отец сказал:

– Поднимите факелы повыше. Люблю смотреть, как ветер треплет плющ на развалинах. А что, если сейчас здесь все вдруг рухнет?

Факелы были тут же подняты, но ветер пригибал пламя, и оно не осветило ничего кроме основания ближайшей башенки.

Старик захохотал, как это случается с ним в иные страшные минуты.

И тут действительно рухнуло... Поднятые факелы послужили сигналом.

Башенка пошатнулась и осела с грохотом, заглушённым, впрочем, ревом бури.

– Благодарю, – промолвил Отец. – Пойдемте дальше, дети мои.

Над лежавшей на месте башенки грудой камней сверкали молнии.

За столом совета четыре места остались незанятыми. Отец подозвал меня и распорядился:

– Спустись в ров. В моем роду народ живучий. Если он вдруг еще шевелится, сделай свое дело.

Сержант замолчал. Старуха хрипло дышала.

– Факелы, говорите, сигналом послужили? – спросила она изменившимся голосом. – Он, стало быть, башенку заминировал?

– Или у него сам черт на подхвате, – ответил Лейтенант.

– Да он сам черт и есть! – убежденно воскликнула старуха. – Уже второй раз он убивает тех, кто должен был прикончить его.

Содержимое бутылки громко булькнуло, и мегера осведомилась:

– Что же вы обнаружили во рву?

XVI
БАМБУШ-ГУЛЯКА И ЛЕЙТЕНАНТ

Начиная свой рассказ, Ренье говорил легко и непринужденно. Однако по мере того, как воспоминания оживали в его душе, возрождалось и прежнее волнение. Юноша и сам не заметил, как перестал рисовать. Голос его зазвучал глубоко и приглушенно.

Венера, неподвижная, как прекрасная статуя, внимательно слушала молодого человека.

– Лейтенант насытился, – продолжал Ренье. – До меня донесся запах дымка: Куатье закурил. На вопрос старухи он ответил:

– Это же сколько камней перекидать надо, чтобы узнать, что там, на дне рва. Башенка, она неширокая была, но высоты порядочной, и ров под ней – жутко глубокий. Я зажег фонарь и спустился. Что за ночь! Ад, да и только! Я на войне бывал, всякого насмотрелся. Я в тюрьме сидел и слышал, как для меня сколачивают эшафот. Каждым ударом гвозди словно в печенки загоняли. Хозяину разные люди по разным причинам служат, лично я – потому, что он меня воскресил, когда голова моя уже должна была скатиться с плеч... Так вот, сегодня во рву меня такой же холодный пот прошиб, как тогда, возле эшафота.

Я обнаружил на дне рва груду обломков и стал в них копаться. Сначала я увидел костюм Джам-Паоло, не костюм, а мешок с красным месивом. Потом мне долго ничего не попадалось.

Затем между двумя большими камнями я разглядел клочок материи, вроде как голубой.

На Николасе Смите была голубая матросская блуза.

Сдвинуть камни я не мог, а потому просто сунул руку в щель.

Сунул – а там что-то теплое. Нечего больше искать; ясно – Смит там, расплющенный в лепешку.

Останков священника я так и не нашел, разве что капли запекшейся крови, разбрызганной по камням, принадлежали ему...

– Ну а маркиз Кориолан? – спросила старуха сдавленным голосом.

– Этот последним был, – тихо-тихо продолжал Лейтенант. – Я весь завал обыскал. А после вижу: в стороне, в овраге, белеет что-то на черной траве. У меня кровь застыла в жилах. Тело не было искалеченным. Молодой хозяин лежал на спине и будто спал.

Когда я подошел ближе, раздался оглушительный удар грома и порыв ветра задул фонарь. Настала кромешная тьма.

Затем в ночи вспыхнула молния и осветила тело, великолепное, точно мраморная статуя, без единой царапины, с прекрасным, как у женщины, лицом, обрамленным черными кудрями; я увидел белоснежный лоб и широко раскрытые глаза.

Старуха забормотала себе под нос слова молитвы.

– И ты не решился ударить мертвого, палач? – спросила потом женщина так тихо, что я едва расслышал ее голос.

Вместо ответа Лейтенант с шумом отпихнул табурет – и тут же крикнул, вскакивая на ноги:

– Молчать! Нечего переживать из-за всякой ерунды. Это их дела, вот пусть они сами между собой и разбираются.

Теперь Куатье снова оказался в поле моего зрения. Я видел со спицы его геркулесовы плечи; он стоял, устремив взгляд на портрет старика.

Потом Лейтенант жестом подозвал Гуляку, и они оба принялись молча разглядывать то деда, то внука.

– Старик как будто насмехается над всем миром, – процедила наконец женщина.

– Да, а молодой отвечает: смеется тот, кто смеется последним, – возразил Лейтенант.

– Так он же умер! – всплеснула руками Бамбуш.

– Да разве они умирают! – воскликнул бандит, пожав плечами. – Они отправляются в гости к сатане, а потом возвращаются на землю.

Тут Куатье хлопнул себя по лбу: видно, вспомнил что-то важное.

– Ах ты, Господи! – крикнул он. – Главное-то я забыл!

– Скорей стели и грей постель, – торопливо продолжал Лейтенант. – Хозяин велел передать тебе, что сегодня долго засиживаться не станет, ляжет, мол, пораньше... Эй! Слышишь?

Где-то у меня за спиной, далеко-далеко внизу раздался тук тяжелых шагов, кто-то поднимался по лестнице, ведущей, надо думать, прямо в мой чулан.

Старуха насторожилась. Она стояла теперь прямо против меня. Лампа освещала ее лицо.

От ужаса женщина побелела, как полотно.

Рука, сжимавшая бутылку, замерла на полпути ко рту, потом дрогнула и безжизненно опустилась.

– У меня-то ведь тоже из головы вон! – в отчаянии воскликнула Гуляка. – Господи Боже мой! Что же делать? Дитя-то невинное!

Это она обо мне...

– Какое еще невинное дитя? – нахмурившись, спросил Лейтенант.

Бамбуш-Гуляка в двух словах рассказала ему о том, как я появился в доме и как она, вопреки здравому смыслу, жалилась надо мной.

– Он такой же бледный и красивый, как они, – добавила женщина.

Лейтенант разразился зловещим хохотом и прошептал:

– Во рву всем места хватит.

У меня все внутри похолодело, и я решил отчаянно сопротивляться, однако не смог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Шаги на лестнице смолкли.

– Отдыхает на площадке, – пояснила старуха и добавила:

– На парнишку мне, сам понимаешь, наплевать, но прежде, чем что-нибудь делать, глянь на него хоть одним глазком.

Она взяла со стола лампу, подошла к моему укрытию и толкнула дверь ногой.

Лейтенант следовал за Бамбуш, ворча сквозь зубы:

– А чего мне на него смотреть?

Однако, когда женщина подняла лампу и осветила мое лицо, Куатье остолбенел, а потом попятился и пролепетал:

– Еще один! Затем он перевел взгляд на портрет маркиза Кориолана.

На лестнице вновь послышались шаги.

– А ну, вставай! – грубо прикрикнул на меня Лейтенант.

– Вставай, вставай, да поживее! – поддакнула старуха ворчливым голосом, в котором, однако, сквозило волнение.

От бесчисленных ушибов и ран, которые я получил, когда волны швыряли меня на прибрежные скалы, тело мое словно окаменело.

Кажется, я сохранил только дар речи.

И я проговорил, вроде бы даже с улыбкой:

– Если вам вздумается меня убить, то сделать это будет несложно.

Лейтенант опустил глаза. Казалось, в душе его боролись противоречивые чувства. Старуха влезла с объяснениями:

– Пока он сюда добирался, ходьба его разогревала, а теперь, поди, вся кровь в жилах застыла.

Тот, кого они величали Хозяином, был уже совсем близко, за своей спиной я слышал его надтреснутый голос:

– Видали, как башня рухнула! Будто только нас и дожидалась. Бывает же!

И говоривший сухо рассмеялся, но никто из его свиты ему не ответил.

Лейтенант между тем принял решение. Он подхватил меня на руки и, не слишком церемонясь, перекинул через плечо.

Старуха проводила нас до ступенек и, закрывая за нами дверь, прошептала:

– На сегодня покойников уже довольно. Хоть этого пощади.

Лейтенант почти бегом спустился с лестницы, и мы оказались на улице, где по-прежнему свирепствовала буря.

Он поставил меня у стены и спросил:

– Вы можете идти, молодой человек? Я ничего против вас не имею и готов отпустить вас на все четыре стороны.

– Даже чтобы спасти свою жизнь, я не в состоянии сделать ни шага, – ответил я.

– Вы знаете эти места? – осведомился Куатье.

– Еще пять дней назад я жил в Париже и никогда прежде не бывал на Корсике, – проговорил я.

Лейтенант поразмыслил и сказал:

– Подождите-ка...

Я остался один под ледяным дождем. Минут через десять я услышал, как по грязи хлюпают копыта. Покачиваясь в седле, Лейтенант напевал армейскую песенку:

Не ходите за вином
К продавцу, что за углом,
Поумерьте вашу прыть:
Как бы в грязь не угодить!..

Подъехав ко мне, Куатье спешился и подсадил меня на лошадь.

– Нет ничего глупее, – проворчал он, – чем отправляться в путь в такую ночь, вместо того, чтобы дрыхнуть в мягкой постели под теплым одеялом. Но я как был дураком, так дураком и останусь!

Он вскочил в седло позади меня. Сам бы я тогда ни за то не удержался на коне.

– Но! Каньото! – закричал Лейтенант, резко подхлестнув лошадку. – Перебирай ногами, старая кляча! Да, смотри, не оступись, а то прикончу на месте!

Лошадь, явно не заслуживавшая таких оскорблений, припустила галопом, не страшась топкой грязи.

У Лейтенанта словно был какой-то талисман, который вел его вночи.

Но Куатье все же приходилось петлять, поскольку узенькие ручейки превратились от дождя в неукротимые потоки.

Во время одного из таких объездов молния осветила глубокий овраг, который находился справа от меня, и за которым я, как мне показалось, разглядел какое-то мощноестроение.

– Меньше всего мне хотелось очутиться здесь снова, – пробормотал Куатье. – Так и вижу, как на дне сверкают глаза Кориолана. Проклятое место! Гони, Каньото, овца паршивая! Какой красавец был! А ведь два часа назад еще крепко на ногах стоял – в отличие от тебя.

Лейтенант затянул «Мальбрук в поход собрался»; лошадь помчалась вперед: Куатье безжалостно колол ее ножом.

Так мы скакали около часа.

Минут через тридцать небо прояснилось, хотя ураган все еще бушевал. Перестав петь, Лейтенант погрузился в мрачное молчание.

Потом он вдруг обратился ко мне с вопросом:

– Вы дворянин?

Я ответил отрицательно, тогда он поинтересовался:

– Вы знаете графа Жюлиана?

Я снова сказал «нет» – и вспомнил, что уже слышал имя Жюлиана, когда прятался в чулане. Помолчав, Куатье продолжал:

– Дорог на свете много, и куда они только не ведут... Вам лучше всего никогда больше не приближаться к тому месту, где вы провели первую половину нынешней ночи, и не болтать о том, что вы видели и слышали.

Тут Лейтенант внезапно остановился. Впереди во тьме вырисовывались смутные очертания какого-то города.

Куатье ссадил меня на землю и развернул взмыленную лошадь.

Напоследок сказал еще:

– Это Сартен. Тут полно постоялых дворов, как и в Пантен-ля-Галетт. Думаю, по дороге вас достаточно растрясло, и теперь вы сможете сами добраться до ближайшего заведения. Доброй ночи... Но, Каньото, пошла, тощая корова!

Лейтенант хлестнул несчастное животное и галопом умчался во мрак.

XVII
ХУДОЖНИК И ВЕНЕРА

История, которую рассказал Ренье, напоминала древний миф о Сатурне[17], пожирающем своих детей. В южной Италии, на территории, простирающейся от Апеннин до морского побережья, было распространено поверие, будто Фра Дьяволо, вечный Хозяин каморры, убивает своих потомков, чтобы те не лишили жизни его самого. Знатоки животного мира утверждают, что в стаде может быть только один бык. Путешественники, исследовавшие американские дебри, рассказывают, что нередко молодой бизон захватывает власть, восстав против своего отца. Так же было раньше и в сералях Востока. И это совпадение не случайно: и у животных, и у варваров высшим авторитетом является сила. Жестокий закон дикой природы гласит: убивай, чтобы не быть убитым.

Однажды вечером автору этих строк довелось, сидя на куске розового мрамора, услышать рассказ одного жителя Сорренто. Дело происходило у разрушенного античного храма. Этот человек, бывший моим проводником, очень гордился тем, что некогда принадлежал к Черным Мантиям. В то далекое время он подчинялся Бель-Демонио, главе «Общества Молчания».

Мой проводник еще помнил три латинских слова, составлявших девиз этого таинственного содружества: «Agere, non loqui».

«Действовать и молчать» – великолепная идея! Как жаль, что сейчас она вышла из, моды!

Бель-Демонио, красивый молодой человек, похожий на античного бога, погиб страшной и в то же время прекрасной смертью. Он был погребен под потоками лавы, извергавшейся из Везувия. На то место, которое стало его могилой, Бель-Демонио заманил родной отец, Микеле Поцца или Поццо, он же Фра Дьяволо.

– Моя родина всегда славилась знаменитыми бандитами, – гордо заявил проводник, – но лучшие времена – уже в прошлом. Великие Разбойники перебрались на запад и на север. Они унесли с собой сокровища «Дома Богатств»: жемчуга, бриллианты – словом, все, что некогда принадлежало веселым монахам из Обители Спасения. А у нас остались только бедняки да псы.

Неаполитанец все говорил и говорил, вспоминая былую славу своей земли, а солнце тем временем окрашивало развалины античного храма, его капители и колоннады, в смесь золотого и пурпурного...

День уже начинал клониться к вечеру. Еще раз окинув взглядом только что законченную работу, Ренье отложил палитру. Теперь облако, над которым он столько трудился, ожило. А грудь, которую пронзало святотатственное оружие Диомеда, была просто чудом красоты.

– Сударыня, – произнес художник, – последняя часть этой истории не имеет к сюжету известной вам картины ни малейшего отношения. Думаю, вам это будет неинтересно. Я с большим трудом добрался до ближайшего постоялого двора, сразу же рухнул в постель и проспал восемнадцать часов.

Пробудившись, я принялся расспрашивать местных жителей о больших полуразвалившихся постройках, которые находятся между Сартеном и побережьем. Однако все отвечали мне очень уклончиво.

Я потерял все свои вещи, и у меня почти не осталось денег. Ввязаться в историю, не сулившую ничего, кроме неприятностей, мне не позволяло элементарное благоразумие.

Я нанял человека, который отвез меня в Аяччо, откуда я потом перебрался в Италию.

В Риме меня ждали письма Винсента Карпантье и той, с кем я связывал свои надежды на счастье. Из газет моему приемному отцу и Ирен стало известно о кораблекрушении, и они умоляли меня сообщить, все ли со мной в порядке.

Не вдаваясь в подробности, я написал им о том, что произошло. Кстати, то, что я сейчас назвал подробностями, известно только двум людям: господину Карпантье и вам.

Мой отец попросил у меня объяснений в связи с картиной из галереи Биффи. Я сообщил ему все, что недавно услышали и вы.

Как только я приехал в Рим, меня охватило безумное желание заниматься искусством. В то время меня интересовало лишь одно: моя работа.

Но это не значит, что я забыл об истории, приключившейся со мной в Сартене. Напротив, меня удивляло, с каким постоянством мысли мои возвращаются к этому довольно неприятному эпизоду. С течением времени обстоятельства этого происшествия казались мне все более и более странными. Я даже стал сомневаться в истинности моих впечатлений. Я уже не верил самому себе. В самом деле, ведь тогда я страшно устал, мне было очень плохо... «Конечно, нельзя сказать, что это был только сон, – думал я, – но все же многое могло мне просто почудиться».

Я провел в Риме уже четыре года, когда мне случайно удалось увидеть в галерее Биффи картину Разбойника, которая подействовала на меня весьма скверно.

Меня снова начали преследовать воспоминания о той ужасной драме, которая разыгралась грозовой ночью. Только на картине все было наоборот: сын оказался убийцей, а отец или дед – жертвой. Больше всего меня потрясло сходство между двумя мужчинами, изображенными на полотне, и двумя портретами в той комнате, где я наткнулся на старую Гуляку.

По костюмам людей, запечатленных на картине Разбойника, можно было определить время ее написания. На мой взгляд, она была создана в последней четверти прошлого века.

Таким образом, можно было сделать вывод, что молодой человек, изображенный на картине из галереи Биффи, и старик на портрете, который я видел в Сартене, – одно и то же лицо.

– Ну конечно! – воскликнула Венера, внимательно слушавшая рассказ художника. – Вы совершенно правы!

Стоя за картиной, которая служила ей ширмой, женщина приводила себя в порядок.

– Никогда не слышала такой интересной истории, – добавила Венера. – Я уверена, что теперь буду часто думать о ней.

– Это не простая картина, – улыбнулся Ренье. – Вас она поразила настолько, что склонила к поступку, на который вы вряд ли отважились бы в других обстоятельствах. На моего отца она тоже произвела огромное впечатление. Что же тогда говорить обо мне? Вы ведь не встречались с персонажами этой драмы. Я же находился в таком состоянии, что при виде этой картины испытал настоящий шок.

Незнакомка в третий раз произнесла короткую фразу, столь любимую испанцами:

– Quien sabe? Кто знает?

Потом женщина мелодично рассмеялась.

– Одно я знаю точно: эта история сводит меня с ума, – пробормотал художник. – Вы верно угадали: рассказывая ее вам, я получал какое-то странное удовольствие. Я много думаю обо всем этом. Мне кажется, что мой приемный отец знает гораздо больше, чем говорит. Да и вы тоже... Может быть, начинается еще одна история?

– Однако вы мне рассказали не все, – заметила Венера. – Мне интересно, каковы были результаты вашей второй поездки на Корсику. Вы нашли тот загадочный дом?

– Еще в Риме мне удалось многое узнать, – ответил молодой человек. – Я расспрашивал всех подряд, и мне охотно отвечали. Дело в том, что легенда об Обители Спасения очень популярна в Италии.

Мне говорили, что сокровища Черных Мантий составляют чуть ли не половину всех земных богатств. Мне объяснили все, даже то, почему на картине жертва протягивает убийце какой-то ключ.

Оказывается, это ключ от сокровищницы. В момент своей гибели хранитель клада вручает ключ своему убийце, который является в то же время и преемником побежденного. Так уж принято в этой семейке.

Поверженный обязан отдать ключ и при этом произнести священную формулу: «Сын мой (или: отец мой), вот то, что вложило нож в вашу руку и вонзит его в ваше сердце».

В этот момент незнакомка, которая только что закончила свой туалет, вышла из-за картины.

Это была уже не Венера, а современная молодая женщина, впрочем, не менее очаровательная, чем древняя богиня. Лицо ее по-прежнему закрывала вуаль.

– Становится поздно, – произнесла гостья. – Заканчивайте ваш рассказ.

– А я уже закончил, – ответил Ренье. – Если бы вы не захотели услышать о моей второй поездке на Корсику, мне оставалось бы только поблагодарить вас от всего сердца. С вашей помощью мне на этот раз удалось кое-что сделать.

Незнакомка подошла к мольберту и замерла перед холстом.

Несколько минут она молча смотрела на работу художника.

– Вы в самом деле видите меня такой? – наконец спросила женщина. В ее голосе чувствовалось волнение.

– Вы гораздо прекраснее, чем Венера на полотне, – ответил Ренье.

Незнакомка протянула ему руку и тихо промолвила:

– Возможно, мы с вами никогда больше не увидимся. Однако в жизни иногда бывают самые неожиданные встречи. Мир тесен... Не забывайте о сегодняшнем дне. Я тоже о нем не забуду... А теперь заканчивайте ваш рассказ, я слушаю, – потребовала она.

– Я решил, что перед возвращением во Францию я должен снова посетить те места, где произошло кораблекрушение, – заговорил юноша. – Мне очень хотелось найти тот разрушенный дом.

Я добрался до Аяччо. Там я сел на рыбацкое судно, на котором доплыл до мыса Кампо-Море, который находится в южной части залива Валинко.

В тех краях – огромное количество бухточек, поэтому вспомнить то место, где затонул наш пароход, было невозможно. Впрочем, в конечном счете это было неважно.

В то время я достаточно хорошо говорил по-итальянски и потому смог узнать дорогу у местных крестьян. Поначалу я не понимал их корсиканского наречия, но скоро привык к нему.

Из их объяснений я сделал вывод, что мой путь пролегает между Капо-Маро и маленькой деревушкой, которая находится к западу от Кьявы. Ее название я забыл.

С первых же шагов мне показалось, что оживают мои старые воспоминания.

Как и тогда, была зима. Только ветер на этот раз был сухим: он швырял мне в лицо не капли дождя, а снежную пыль.

Я шел целый день, с девяти часов утра до полуночи.

Сартен я увидел издалека. Это говорило о том, что я приближаюсь к своей цели.

Не будет преувеличением сказать, что я осмотрел на своем пути каждую пядь земли. Однако мне не встретилось ничего особенного: бедные фермы, скромные виллы, недавно построенный замок и, наконец, очень большое современное здание, в котором размещался так называемый «Приют Полковника».

Это заведение находилось на одинаковом расстоянии от моря и от Сартена, то есть в том самом месте, на которое указывала мне моя интуиция.

Мне объяснили, что приют основал полковник Боццо. Мне известно лучше, чем кому-либо еще, какое у этого человека доброе сердце. Я обязан ему очень многим. И не, только я, но и дорогие мне люди: мой отец и Ирен.

Я узнал, что в «Приюте Полковника» лечатся не только корсиканцы. Сюда приезжают и парижане, чтобы восстановить свое здоровье, подорванное лишениями или излишествами.

Там я возобновил свои расспросы. Мне ответили, что в тех местах нет других развалин, кроме руин Обители Спасения, расположенных достаточно далеко, за Сартеном...

Тут Ренье был вынужден прервать свой рассказ, потому что раздался громкий стук в дверь.

Тот, кто находился снаружи, нетерпеливо дергал дверную ручку.

Разумеется, перед тем, как начать рисовать незнакомку, художник запер вход в мастерскую.

Стук стал громче.

– Вы можете выйти здесь, – сказал Ренье, указывая на дверь, которая вела на улицу Вавен. – Я знаю, кто хочет меня видеть. Так стучит лишь один человек. Это мой отец.

Гостья, уже сделавшая несколько шагов по направлению к двери, внезапно остановилась.

– Значит, вы полагаете, что это господин Винсент Карпантье? – спросила она.

– Я в этом уверен, – кивнул юноша. Женщина по-прежнему не двигалась. Очевидно, она что-то обдумывала.

– Эй! Ренье! – раздался голос немолодого человека. – Открой!

– Делайте, как он говорит, – произнесла незнакомка. Молодой человек удивленно посмотрел на нее. – Мне интересно, какое впечатление произведет на него наш эскиз, – добавила женщина. – Я говорю «наш», поскольку мне кажется, что он в какой-то степени принадлежит нам обоим.

Судя по ее интонации, она улыбалась.

Художник отпер дверь. За ней действительно стоял Винсент.

– Какого черта ты закрылся? – воскликнул он, переступая порог мастерской.

Увидев женщину, Карпантье остановился и поклонился. Незнакомка ответила тем же.

– Вот вам объяснение, – произнес Ренье, указывая на мольберт.

На лице Винсента Карпантье отразилось искреннее восхищение.

– Это прекрасно, – прошептал он. – Это просто прекрасно.

Архитектор украдкой взглянул на натурщицу и заметил, что она была одета как аристократка. Это удивило Винсента еще больше.

Что касается художника, то он был совершенно спокоен.

– Знаете, отец, не только вы интересуетесь картиной из галереи Биффи, – проговорил Ренье.

Карпантье вздрогнул и быстро посмотрел на незнакомку, словно пытаясь заглянуть под ее вуаль.

– Копия с картины Разбойника здесь, вы можете забрать ее, когда хотите, – добавил молодой человек.

Винсент шагнул к картине, но тут же остановился, потому что кто-то взял его под руку.

Это была Венера. Ренье при виде подобной вольности остолбенел.

– Господин Винсент, – произнесла женщина, – вы посмотрите на это полотно в другой раз. Мне надо с вами поговорить. Прошу вас, разрешите мне сесть в вашу карету.

– Имею ли я честь быть знакомым с вами, сударыня? – надменным тоном спросил архитектор.

– Более того, мы находимся с вами в дружеских отношениях, и это меня очень радует, – ответила Венера. – Вы хотите мне отказать?

– Сударыня, я полностью в вашем распоряжении, – пролепетал Винсент.

Они направились к двери. Обернувшись, незнакомка произнесла:

– Прощайте, господин Ренье! Или до свидания. Если кто-нибудь когда-нибудь придет к вам от имени раненой Венеры, вспомните, кто это такая.

В следующий миг ошеломленный художник остался в одиночестве.

XVIII
СОГЛАШЕНИЕ

Как только архитектор и его спутница сели в карету, ожидавшую на Западной улице, Винсент сухо заговорил:

– Право, не знаю, сударыня, не найдете ли вы нескромным мое желание узнать...

– В чьем обществе вы имеете честь находиться? – со смехом перебила его дама под вуалью. – Разумеется, нет, этовполне естественное любопытство. Дорогой мой господин Карпантье, я прекрасно понимаю, что вам не нравится, когда кто-то начинает читать ваши самые заветные мысли. Это тоже абсолютно естественно. Спрашивайте, пожалуйста. Возможно, я вам отвечу.

– Вы не Франческа Корона? – воскликнул Карпантье, отчаянно пытаясь вспомнить, где он слышал этот голос.

– Даю вам слово, что сниму вуаль или, точнее, маску, прежде чем покину вашу карету, – произнесла Венера. – Скажите кучеру, что мы едем к Пале-Роялю.

Винсент повиновался. Когда он закрыл окошко, незнакомка продолжила:

– Этот красавчик Ренье – ловкий молодой человек. Ему бесплатно позировала такая натурщица, о какой художник может только мечтать. Но то, что даром достается одному, дорого обходится другому. Так уж устроен мир.

– Я не понимаю вас, сударыня, – сказал Карпантье, нахмурив брови.

– О, сейчас вы все поймете! – ответила женщина. – Вы необыкновенный человек. Впрочем, так можно сказать о любом. Каждый из нас безумно хочет сойти с дороги, которая ему уготована, и направиться к тому месту, где растет запретный плод. Много ли вы знаете людей, которые, в отличие от наших прародителей, не утратили своего земного рая?

Дама умолкла, очевидно, ожидая ответа собеседника.

Однако тот молчал.

– Возьмем, к примеру, вас, – продолжила незнакомка. – Долгое время вы были в немилости у фортуны, теперь же она повернулась к вам лицом. Трудно представить себе, что ваша рука, затянутая сейчас в такую изящную перчатку, каждый день держала мастерок каменщика. Теперь вы регулярно ужинаете в «Английском кафе», а раньше вам приходилось трудиться целую неделю, чтобы заработать ту сумму, которую вы сейчас, не задумываясь, тратите заодин вечер. Еще недавно вы считали лакомством кусок хлеба с сыром, а сегодня воротите нос от великолепного рагу с трюфелями. На нищету часто клевещут, но она весьма полезна как для желудка, так и для головы.

Ведь тогда вам жилось так спокойно! Как бы вы удивились, если бы вам сказали, что вам крупно повезет и вы разбогатеете, но, как только это произойдет, душу вашу поразит недуг, который заставит вас искать наилучший способ свернуть себе шею!

Женщина снова замолчала. На этот раз Винсент спросил:

– Вы позволите мне сделать из ваших слов несколько выводов?

– Непременно, – кивнула его спутница. – Я уверена, что ремесло каменщика не для вас. Вы талантливы, образованны, в вас даже есть своеобразная изысканность. Тем не менее вы остались бы простым рабочим, не улыбнись вам удача. Вам крупно повезло, что вы встретились с полковником Боццо-Корона и что он поручил вам очень важное для него дело. По всей видимости, он был доволен вами, поскольку вознаградил вас по-королевски. Я имею в виду не только деньги, но и связи. Скажите, я права или нет?

– Да, вы правы, – признал Карпантье. – Я никогда не отрицал, что очень многим обязан полковнику.

– И чем вы задумали ему отплатить? – воскликнула дама под вуалью. – Вы действуете в стиле нашей праматери Евы, которой Бог сказал: «Все здесь твое, кроме одного плода!» Конечно же, ей захотелось его попробовать. Ах, старушка Ева! Все мы твои дети.

Смущенный Карпантье попытался возразить своей собеседнице.

– Я утверждаю, что могу с чистой совестью смотреть полковнику Боццо-Корона в глаза! – заявил он.

– А я утверждаю, что Ева не сумела бы сорвать запретный плод, будь древо познания, скажем, на пару метров выше, – парировала незнакомка. – Ведь в раю не было лестниц... Ах, дорогой господин Карпантье, неужели вы думаете, что только вы бродите под этим древом? Неужели не догадываетесь, что о сокровищах, для которых вы сделали тайник, грезите не вы один?

Последние слова женщина произнесла очень серьезно.

– Кто вы? – неожиданно спросил Винсент. – Я хочу это знать!

В его голосе появились угрожающие нотки.

Резким движением руки незнакомка сорвала вуаль, и Винсент Карпантье увидел лицо, красотой которого восхищался в то время весь Париж.

– Графиня де Клар! – пролепетал архитектор. – Маргарита! У меня мелькнула такая мысль...

– В театре это называется «проколом», – с издевкой произнесла графиня. – Вы чрезвычайно недогадливы, мой бедный друг.

Ее глаза гневно сверкнули. Карпантье стало, мягко говоря, не по себе.

– В свое время я была актрисой, – продолжала Маргарита. – На моих щеках было столько же штукатурки, сколько на ваших руках. Можно сказать, что было несколько женщин по имени Маргарита. Маргарита Садула, которая играла в провинциальных театрах. Случалось, что ее освистывали! Затем была Маргарита Бургундская, жившая в Латинском квартале. Эту уже обожали. Наконец, появилась графиня Маргарита де Клар, чьи выступления на сцене, называемой высшим светом, проходят с успехом. Воцарилось молчание.

– Когда мы с вами познакомились, дорогой господин Винсент, я была молодой и беззаботной, и поэтому с вами я чувствую себя достаточно непринужденно, – вновь заговорила женщина. – У меня доброе сердце: вместо того, чтобы затаить на вас обиду, я сделала вас своим архитектором. Попробуйте сказать этим бездельникам-аристократам из Сен-Жерменского предместья, что вы ужинали вместе сомной у Фликото. Ручаюсь, что вы никогда на это не решитесь!

К тому времени Карпантье уже пришел в себя.

– Зачем вы затеяли этот разговор? – спокойно спросил он.

– Не знаю... – пожала плечами графиня. – Нас двое, а яблоко одно. Но сорвала-то его все-таки Ева. Она же первая его и надкусила. Хотя, возможно, вы обезумеете настолько, что захотите проглотить сей плод целиком.

– Полагаю, сударыня, в ваших словах скрыт какой-то смысл; – холодно произнес Винсент, – однако, к моему глубокому сожалению, я не могу его уловить. Если бы вы были так любезны, что прекратили бы изъясняться загадками, мы, возможно, обо всем бы уже договорились, поскольку я желал лишь одного – всегда оставаться вашим преданным слугой.

Графиня Маргарита кивнула в знак согласия.

– В самом деле, давайте поговорим начистоту, – сказала она. – Иногда к самым серьезным вещам примешивается доля фантазии. Сегодня мы встретились благодаря картине из галереи Биффи, которая весьма интересует нас обоих. Я давно уже за вами наблюдаю. Если бы сегодня случай не столкнул нас, я все равно бы вас нашла. Надеюсь, теперь вы начинаете меня понимать? Архитектор молча поклонился.

– На этой-картине, – продолжала Маргарита, – изображены два человека и груды сокровищ. Эти люди находятся в Париже.

– Даже мертвец? – осведомился Винсент, попытавшись выдавить из себя улыбку.

– И старик, и молодой человек, – ответила графиня. – Дед и внук. Кто из них двоих погибнет на этот раз? Сражение уже началось. Старик прячется в своей крепости. Исключительная осторожность и огромные деньги делают его почти неуязвимым. И все же молодой человек будет штурмовать эту твердыню. На его стороне – судьба.

– Неужели вы и впрямь верите во все это, сударыня? – спросил архитектор.

– Я верю в это чуть меньше, чем вы, сударь, и все же моя вера очень сильна, – промолвила Маргарита. – Я дважды видела на полотне это безбородое лицо... Этот человек – то мужчина, то женщина... Но что с вами? – воскликнула графиня. – Вы так побледнели!

Действительно, Винсенту Карпантье стало плохо. Дело в том, что последние слова собеседницы пробудили в нем неприятные воспоминания. Перед внутренним взором архитектора возник образ высокой женщины с мертвенно-бледным лицом, которая гуляла по монастырской аллее рядом с Ирен. Карпантье вспомнил мать Марию Благодатную.

– Сударыня, если вы хотели, чтобы я сознался в том, что мое положение, которому многие завидуют, ужасно, вам это удалось, – прошептал Винсент. – Я мучаюсь так, словно продал душу дьяволу. Меня не радуют деньги. Я боюсь.

– И правильно делаете, – кивнула графиня. – У вас есть достаточно серьезные основания опасаться за свою жизнь.

– Иногда мне хочется бросить все и бежать с детьми куда-нибудь за море, – добавил Винсент.

– Однако вы все же остаетесь в Париже, – заметила Маргарита. – Я знаю, что вы охвачены той же страстью, что и я. Мне тоже крупно повезло в жизни. Я тоже могла бы спокойно наслаждаться своим богатством. Но вместо этого я мечтаю о грудах золота, жемчугов, бриллиантов, которые изображены на картине Разбойника. Она обещает нам сказочное будущее! Хотите, чтобы эти сокровища стали нашими?

С этими словами женщина протянула архитектору руку.

Не выдержав взгляда графини, Винсент опустил глаза.

– Клянусь вам спасением моей души, – пробормотал он, – а если вы не верите в Бога, то клянусь моим счастьем, моей жизнью, здоровьем моей дочери, что я ничего не знаю и ничего не хочу!

– Трус! – выдохнула Маргарита, отдернув руку, словно пальцы ее едва не прикоснулись к чему-то очень гадкому.

– И вдобавок лжец! – добавила графиня. – Чем вы занимаетесь по ночам уже шесть лет? За это время у вас не было ни одного романа! Что касается еды, то и к ней вы равнодушны. Одним словом, то, что все считают удовольствиями, для вас – пустой звук. Почему вы всегда такой рассеянный? Да что тут говорить! Чтобы обмануть полковника Боццо-Корона... и даже меня, хотя я ему и в подметки не гожусь, нужно быть по крайней мере актером, а вы всего-навсего сумасшедший!

Слова графини потрясли Винсента.

– Это должно было произойти, – пробормотал он. Казалось, архитектор разговаривает сам с собой. – Я продал... продал душу дьяволу! И обречен теперь на вечные муки! Сударыня, выслушайте меня и постарайтесь мне поверить. У меня такой рассеянный вид, потому что меня постоянно терзают угрызения совести. Я все время думаю о том, какой конец меня ждет. Как я могу полюбить женщину? Разве пылкая страсть совместима с атонией? Вы говорите, еда...

Тут Винсент нервно рассмеялся.

– Но если вы дошли до такого отчаяния, почему вы отказываетесь объединиться со мной? – холодно осведомилась Маргарита.

– Потому что он сдержал свое обещание, – прошептал Карпантье.

– Кто? Дьявол? – вскричала графиня.

– Он велел мне все забыть, – мрачно произнес Винсент. – И я забыл. И все еще жив. Разве этого мало?

Архитектор вытащил из кармана носовой платок и вытер лоб.

Графиня накинула на плечи шаль.

– Прикажите остановиться, – распорядилась женщина. – Мне пора выходить.

В это время карета была уже на площади Шато-д'О, неподалеку от Пале-Рояля.

Карпантье велел кучеру остановиться.

– Вот вы и избавились от меня, сударь, – произнесла Маргарита, сама открывая дверцу экипажа. Сейчас она снова заговорила, как светская дама, Надо признать, что этот тон прекрасно соответствовал всему облику графини. – Я предлагала вам не только богатство, но и безопасность. Я не боюсь никого, даже самого дьявола. Сатана знает меня и считается со мной. Однако вы меня оттолкнули. Что ж, кто не со мной, тот против меня!

– Поверьте, сударыня, – начал Винсент, – ни одна живая душа не узнает...

Графиня не позволила ему закончить.

– Мне абсолютно безразлично, расскажете вы кому-нибудь о нашей беседе или нет, – надменно заявила она. – Только передайте тому старику, с которым вы, по всей видимости, знакомы, одну вещь... Вместо того, чтобы спокойно спать в своей постели, он снял мансарду на улице Муано – как раз по соседству с особняком Боццо. Так вот, скажите ему, что в таком возрасте человек должен серьезно опасаться за свое здоровье. Этот старик нашел то, что искал, и теперь наступает ответственный момент. Прощайте!

Маргарита захлопнула дверцу, снова опустила вуаль и двинулась к остановке фиакров, которая находилась у почты.

Некоторое время Карпантье молча смотрел женщине вслед. Щеки Винсента заливала мертвенная бледность.

Когда кучер, удивленный молчанием Карпантье, спросил, куда ехать, Винсент ответил:

– Я не знаю.

– Может быть, вы заболели? – снова спросил кучер.

– Нет... Домой, – выдохнул Карпантье. Карета покатила по улицам.

Наконец Винсент Карпантье вышел из того странного оцепенения, в которое погрузился после прощания с графиней. Застонав, архитектор обхватил голову руками и прошептал:

– Я не смог избежать своей участи. Меня узнали... Теперь мне конец!

XIX
ДОМ ВИНСЕНТА

Во французском языке есть выражение «дом архитектора». Мы говорим так, когда хотим выразить восхищение с примесью легкой иронии. Дом, построенный архитектором для самого себя, – это не просто жилище. Это еще и реклама. Такой особняк должен привлекать внимание потенциальных клиентов, убеждая их в том, что именно об этом они и мечтали всю свою жизнь.

Дом архитектора должен быть оригинальным, кокетливым, чуть легкомысленным и, конечно же, нашпигованным всевозможными удобствами. Разумеется, в нем должно быть полно так называемых американских изобретений, с помощью которых шкаф превращается, например, в камин, а обогреватель – в фонтан. В такие дома нередко приходят любопытные: в былые времена простые горожане вот так же посещали ратушу, когда господин префект и его супруга отправлялись на воды.

«Ах, как здесь прекрасно!» – то и дело восклицают какой-нибудь торговец и его жена, натыкаясь на очередную диковинку.

Домой они возвращаются задумчивые. Эти люди уже подхватили тяжелую болезнь – строительный зуд.

– Это не дом, а конфетка! – причмокивая от удовольствия, каждые пять минут повторяет торговец.

– Ах, нет, не конфетка, а игрушка! Бриллиант чистой воды! – вздыхает его жена, настроенная более романтично.

Нетрудно заметить, что бедняги уже сходят с ума: они считают дома конфетами или драгоценностями. Теперь этих несчастных не спасет уже ничто. Они будут уродовать свое жилище в маниакальной погоне за модой.

Что касается Винсента Карпантье, то ему не надо было сниматься саморекламой, поскольку неожиданно для себя он стал весьма богатым человеком. Одним словом, архитектор жил в обычном доме в квартале Сен-Лазар.

Особнячок Винсента можно было бы назвать прелестным, если бы дом не выглядел так печально. При этом само здание ни в чем нельзя было упрекнуть: оно было расположено в хорошем месте и выстроено с истинным вкусом – словом, казалось, что это жилище должно быть теплым и уютным.

Говорят, что у дома тоже есть душа, которая накладывает отпечаток на его внешний вид. Похоже, душа особнячка Винсента Карпантье изнывала от скорби и тоски.

Архитектор жил тут один. Может быть, его дом чувствовал себя, нелюбимым и заброшенным.

Над камином, украшенным статуэтками, часы в стиле рококо только что пробили девять. Горевшая на столе лампа слабо освещала комнату, на стенах которой висело несколько пасторалей Бове.

Винсент Карпантье сидел за столом. Судя по лицу архитектора, на которое падал тусклый свет лампы, Винсент был погружен в глубокие раздумья.

Совсем недавно мы говорили, что за последние шесть лет Карпантье одновременно и помолодел, и постарел.

Но в этот вечер он казался только постаревшим, причем на много лет. Когда актер уходит со сцены, он снимает маску. Ему не надо больше изображать того, за кого он себя выдавал. Человек бывает самим собой лишь в полном одиночестве.

На столе перед Винсентом лежал план. Это был чертеж большого особняка неправильной формы, расположенного между двором и садом.

Двор выходил на улицу Терезы, сад – на улицу Муано.

Мы называем эти улицы, потому что не хотим играть с читателем в прятки. На самом деле они не были обозначены на бумаге даже первыми буквами.

Разумеется, это был план особняка полковника Боццо-Корона.

Весь чертеж был черно-белым, однако на нем алела одна красная точка, поставленная в середине большой квадратной комнаты, которую старик называл «бывшим салоном». Эта комната находилась в самой северной части здания, граничившей с садом.

Таким образом, красное пятнышко указывало на ту точку фасада, которая была наиболее удалена от улицы Муано; надо заметить, что с этой улицы в сад полковника вела маленькая калитка. Неподалеку располагалась лаборатория, где хозяева Гань-Пти превращали в золото простой ситец.

Около двадцати лет тому назад на месте серой сорокафутовой стены, отделявшей сад от улицы, был построен доходный дом.

Винсент Карпантье, как зачарованный, смотрел на красную точку...

У его ног спал, положив голову на лапы, красивый датский дог.

На другом конце стола, а также на кресле, стоявшем напротив, лежала кучей грязная изношенная одежда: старые брюки, разорванный плащ, бесформенный головной убор из сильно потертого меха и пальто, которое, в отличие от остальных вещей, выглядело вполне прилично.

Очевидно, эти лохмотья предназначались для какого-то маскарада. Что касается пальто, то оно, похоже, должно было до поры до времени скрыть этот карнавальный костюм.

В самом деле, Винсенту ведь надо было в чем-то выйти из дома.

Разумеется, Карпантье принял меры предосторожности: дочь он оставил в монастыре и не забирал ее оттуда даже во время каникул, а приемного сына вместе с его мастерской «сослал» на другой конец города. И все же нельзя было чувствовать себя абсолютно спокойно: а вдруг кто-нибудь наблюдает за ним из окна?

Винсент не забыл ни о консьерже, ни о своем слуге.

Кстати, слуга этот был весьма примечательной личностью, но о нем мы поговорим позже.

Зачем вообще архитектору понадобилось переодеваться?

* * *

Бой часов нарушил тишину, уже давно царившую в комнате.

Винсент нервно забарабанил пальцами по столу.

– Есть ли у меня еще время, чтобы бежать? – произнес он – и вздрогнул, словно испугался собственного голоса.

– Это – смерть, сомнений быть не может, – тихо добавил Карпантье. – И смерть эта безжалостна и неотвратима. В этой семье отцы и дети всегда будут убивать друг друга. Такой уж у них закон. Никто из них никогда не мог устоять перёд голосом крови. Они все жаждут золота... Разве чужак может ждать от них пощады?

Винсент встал. Вдруг ноги под ним подкосились, и он чуть не упал. Можно было подумать, что этот человек изнурен тяжелой болезнью.

Датский дог тоже вскочил с пола.

В комнате было две двери. Винсент подошел сначала к одной, а потом – к другой, чтобы проверить, крепко ли они заперты.

– Я закрылся на все задвижки, но смерть – как воздух: она просачивается через замочную скважину, – пробормотал Карпантье. – Я боюсь всего... Даже хлеб, который я ем, внушает мне ужас.

Вернувшись к столу, Винсент взял в руки плащ, повертел его и бросил на ковер.

– Сумасшедший! – прошептал архитектор. – Несчастный безумец! Какой еще маскарад?! Разве я могу обмануть сокровища? Золото видит все, оно прекрасно защищается... Золото – это Бог!

Собака потянулась и подошла к хозяину.

– Цезарь, на место! – приказал Винсент.

Он снова сел и обхватил голову руками. Его лоб был горячим, как печка. Архитектора лихорадило.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Луи-Филипп (1773—1850) – французский король в 1830 —1848 гг., из младшей (Орлеанской) ветви династии Бурбонов. Правил в интересах верхушки буржуазии, свергнут Февральской революцией 1848 г.

Вернуться

2

Коммандитное товарищество – «товарищество на вере», предприятие, один или несколько участников которого отвечают по обязательствам товарищества всем своим имуществом, а остальные участники – только своими вкладами.

Вернуться

3

Alter ego (лат.) – второе я.

Вернуться

4

Тит Флавий Веспасиан (39—81) – римский император с 79 г. В римской историографии считался одним из лучших правителей.

Вернуться

5

Катания – город на острове Сицилия.

Вернуться

6

Маркиза де Помпадур, Жанна Антуанетта Пуассон (1721– 1764) – фаворитка французского короля Людовика XV.

Вернуться

7

Ришелье Арман Жан дю Плесси. (1585—1642) – кардинал, с 1624 г. глава королевского совета, фактический правитель Франции.

Вернуться

8

Карл X (1757 —1836) – французский король в 1824—1830 гг. Свергнут Июльской революцией 1830 г.

Вернуться

9

Мюрат Иоахим (1767—1815) – сподвижник Наполеона I него зять, маршал Франции, Неаполитанский король, участник всех наполеоновских войн.

Вернуться

10

Король Франции Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта были казнены в 1793 г.

Вернуться

11

Наполеон III (1808—1873) – французский император в 1852– 1870 гг., племянник Наполеона I.

Вернуться

12

Людовик XV (1710—1774) – французский король с 1715 г. До 1723 г. страной правил регент – Филипп Орлеанский.

Вернуться

13

Диомед – герой древнегреческих мифов; сражаясь с троянцами, которых поддерживает богиня красоты и любви Афродита (в римской мифологии – Венера), он нападает на нее, ранит и заставляет покинуть поле боя. Подвиги Диомеда подробно описаны в «Илиаде» Гомера.

Вернуться

14

Диомед – сын Тидея – именовался также Тидидом.

Вернуться

15

Аякс – в древнегреческой мифологии один из самых сильных и отважных героев троянской войны.

Вернуться

16

Il padre d'ogni (итал.).– Всеобщий Отец.

Вернуться

17

Сатурн – в античной мифологии верховный бог, глотавший своих детей, чтобы те не лишили его власти над миром; был побежден своим сыном Зевсом, в младенчестве спрятанным матерью от жестокого отца.

Вернуться