Френсис Брайан
Джим Хокинс и проклятие Острова Сокровищ

Пролог

Взросление: достигаю совершеннолетия

Через семь лет после того, как я возвратился из плавания, мне исполнился двадцать один год – год совершеннолетия. Матушка сказала мне, что теперь я могу вступить в права наследства и заменить отца в трактире под вывеской «Адмирал Бенбоу». Я с радостью принял наследство и взял в свои руки управление гостиницей.

Моему стремлению стать добропорядочным хозяином очень помогли сокровища, ради которых я рисковал жизнью и которыми мы теперь понемногу начинали пользоваться. Благодаря своей доле богатств, привезенных с Острова Сокровищ, я смог привести в порядок дом, украсить трактир новой медной посудой, а также стаканами и кружками бристольского стекла, да еще купил новые столы и стулья из сомерсетского тиса. Старый морской волк, капитан Билли Боне, чья роковая карта принесла нам столько несчастий и приключений, сказал, едва появившись в нашем трактире, что «Адмирал Бенбоу» – «неплохо располуженная пивнуха». У меня было намерение сделать наш трактир и гостиницу чем-то гораздо более достойным, и, полагаю, мне это удалось.

В те злосчастные дни дела у нас шли не очень-то бойко. Главной причиной, из-за которой старый пират явился к нам, была уединенность этого места. И все же, хотя зловещее присутствие пирата принесло нам с матушкой непереносимые трудности, мы должны были признать, что не кто иной, как Билли Боне, стал причиной нашего богатства. Его завернутый в клеенку пакет с картой, помеченной «Против Каракаса», не только принес нам сокровища, но и помог расширить наше дело, потому что после моего возвращения жители округи постоянно толпились в трактире, желая послушать мои рассказы. И надеюсь, что, несмотря на мою молодость и склонность увлекаться, я не слишком приукрашивал свою историю: она не нуждалась в украшении. А слушатели мои пили эль кружку за кружкой, причмокивая губами, когда приключения казались им особенно опасными.

Слух о моих россказнях расходился все шире и шире, и к нам стали приезжать люди из мест далеко за пределами нашей округи. Шли месяцы, а за ними и годы, и чуть ли не каждый день приводил к нам нового посетителя. Многие из них были моряками, направлявшимися в Бристоль или Плимут с вещевыми мешками за спиной. Они отыскивали нашу гостиницу, потому что ее молодой хозяин мог немало чудесного порассказать о пиратах и сокровищах!

Матушка с неодобрением относилась к моим рассказам, полагая, что мне недостает скромности. Я отвечал ей, что надо ведь и о деле подумать, о том, как оно расширяется. «Адмирал Бенбоу», когда-то захудалый трактир на берегу уединенной Черной бухты, превратился в кипящий жизнью «порт захода». Мы с матушкой часто улыбались: получалось, что Билли Боне, выбрав нашу гостиницу как уединенное место, где лучше всего укрыться, сделал так, что теперь здесь бурлит жизнь. В такие минуты матушка тихонько говорила, что молится за душу усопшего, но опасается, что эта душа слишком черна для спасения.

Когда бы я ни подумал о Билли Бонсе и других пиратах, я утешался сознанием, что все это – позади. Больше никогда не услышим мы о слепом Пью, не услышим ужасающего стука его палки, раздающегося в прозрачном воздухе морозной ночи. Не придется мне снова морщиться от сокрушительной силы его пальцев, схвативших мою руку повыше локтя, или вздрагивать от вида огромного зеленого козырька над его пустыми глазами; никогда больше не надо будет с вынужденным терпением прислушиваться к звуку его жестокого, холодного, отвратительного голоса. Не надо больше и осматривать окрестности, чтобы разглядеть приближение Долговязого Джона Сильвера, одноногого корабельного кока, призрак которого так пугал Билли Бонса.

Так как доходы наши росли, я нанял нескольких помощников. Это избавило матушку от каждодневного тяжкого труда. Теперь она могла немного больше отдыхать – телом, но не душой; а язык ее уж и вовсе не знал покоя: ее высказывания, раздававшиеся из верхней гостиной, были более решительными, чем когда бы то ни было. И все же она не заставляла меня принимать правильные решения, а скорее указывала путь к ним. Я купил двух лошадей – одну для себя, другую для общих надобностей, и участок земли рядом с гостиницей, где лошади могли бы пастись, а также в предвидении того дня, когда, возможно, мы задумаем строить что-нибудь новое. (По правде говоря, мы сразу же и начали строить – конюшню; ведь прежде мы ничего подобного не могли предложить проезжающим.) Все жители округи, которые раньше исподтишка жалели нас, теперь смотрели на молодого хозяина «Адмирала Бенбоу» и его достопочтенную матушку с интересом и, как мне представляется, с гордостью.

Новоприобретенное богатство помогло нам также почтить память моего дорогого батюшки. Он покоится на небольшом кладбище над бухтой Логово Китта. Я поставил на могиле прекрасную плиту в его память. Матушка моя тоже будет покоиться рядом с ним, хотя я очень надеюсь, что много лет пройдет, пока это случится. Старый садовник Тейлор – он умер в мое отсутствие, когда я плавал в Южных морях, – тоже похоронен неподалеку; в день его похорон был такой шторм, какого матушка, по ее словам, за всю жизнь не видала.

Это маленькое, продуваемое ветром кладбище станет и моим последним пристанищем, но я надеюсь, что меня отнесут туда не раньше, чем сменится не одно поколение. Однако надежда эта останется тщетной, если я не перестану рисковать жизнью, отваживаясь на такие приключения, о которых собираюсь сейчас поведать.

До сих пор та роль, какую я сыграл в этой новой истории, не поддается моему разумению. С чего бы хоть сколько-то здравомыслящему человеку, особенно тому, кто прошел такие ужасные испытания, как я, покидать нашу тихую гавань? И все же я так и сделал. Снова я отправился на тот остров, где когда-то убил Израэля Хендса. Снова взбирался по склонам, где мои друзья когда-то решили, что я покинул их ради бунтовщиков-головорезов. И в самом деле, если бы не величайшее мужество и преданность моих друзей, товарищей по тогдашним приключениям – доктора Ливси, сквайра Трелони и грозного капитана Смоллетта, – я мог погибнуть на Острове Сокровищ; и все же я снова ступил на его наводящие ужас берега. Это кажется совершенно невероятным: с какой стати было возвращаться в те ненавистные места, что по сей день преследуют меня в ночных кошмарах?

Вот вопрос, который вы, мои читатели, могли бы с полным правом задать мне. Меня позвало обратно вовсе не желание снова совершать такие же подвиги. Да, конечно, мы оставили на острове какие-то сокровища, и довольно большую их часть, так как у нас не хватало людей, чтобы перенести их на судно, да и места, куда их уложить, тоже не хватало. Но соблазнительность клада сыграла очень малую роль в моем возвращении на остров. По правде говоря, меня влекли туда совсем новые и очень сильные чувства.

Началось все с простого сочувствия, но вскоре переросло в нечто, с трудом поддающееся описанию, такое, что и имени этому не подобрать: нечто волнующее, теплое, захватившее меня целиком. Тут был и страх: в один не прекрасный день я вдруг попал в такие обстоятельства, что оказался обвиняемым, и мне по закону грозило самое тяжкое из всех наказаний. Если быть честным, большую роль здесь сыграла еще и моя природная глупость (с которой я пытаюсь совладать).

Может быть, я к тому же надеялся избавиться от призраков минувшего, от давних кошмаров. Часто по ночам, когда я лежал в постели, с бухты прилетал ветер и бушевал в трубах. Стекла в окнах дрожали, гостиничная вывеска раскачивалась и скрипела, а мне, спящему, слышался шум прибоя на наводящих ужас берегах острова. В такие ночи в моем мозгу хрипло и монотонно звучали мерзкие выкрики попугая Долговязого Джона Сильвера: «Пиастры, пиастры, пиастры!»

Так что приходится мне снова браться за перо. Описывая все эти ужасающие происшествия, я жду ваших суждений. Поставьте себя на мое место: вот я сижу летним днем года Божией милостью 17… Представьте себе, что меня просят – умоляют – о помощи. Читая мое повествование, меряйте меня по своей мерке – постарайтесь судить обо мне, как вы судили бы о себе: как сами вы поступили бы в таких неожиданных и трудных обстоятельствах.

Часть первая
Сверкающий лик опасности

1. Загадочное появление

Все началось в прошлом году, в первую субботу августа, в другой гостинице, повыше на холме, той, что носит название «Король Георг». Я отправился туда, чтобы дождаться почтовой кареты. Почти каждую неделю она доставляла из Бристоля и из мест более отдаленных вещи и продукты, за которыми мы с матушкой посылали.

Хозяина гостиницы «Король Георг» зовут Джон Калзин. Он был добрым соседом и заботливым другом моей матушки в то время, когда я впервые покинул родной дом. Джон – человек приятный, и мне нравится бывать в его обществе. Пока я ждал, мы беседовали о местных новостях, как это обычно бывает между соседями.

С вершины холма донесся звук рожка, и вскоре мы услышали рокот колес, въезжающих во двор. Джон оставил меня и вышел из трактирного зала, чтобы поздороваться с кучером; тут я заметил, что у них завязался оживленный разговор. Кучер задал Джону какой-то короткий вопрос. Джон кивнул и снова стал слушать. Потом указал рукой, сначала в том направлении, где находится «Адмирал Бенбоу», и сразу же – сквозь открытую дверь зала – на меня. Я понял, что было упомянуто мое имя. Кучер спустился с козел, подошел к двери кареты и заговорил с кем-то внутри. Джон Калзин стоял рядом, наблюдая за происходящим, а я ждал в полном недоумении.

Тут кучер распахнул дверь кареты. Из нее вышел мальчик; я подумал – ему лет двенадцать или вроде того. Он посмотрел вокруг, попытался разглядеть меня через дверь зала, потом взглянул на Джона Калзина и сделал шаг назад. Тотчас же из кареты, вослед ему, вышла высокая женщина в ярко-зеленой, богато расшитой накидке. Капюшон ее роскошного одеяния окутывал голову и низко спускался на лицо.

Мальчик шел впереди, пристально оглядывая все вокруг. Он приблизился к двери и увидел меня. Я ему улыбнулся, но он не ответил на мою улыбку. Он отвел глаза, но, когда Калзин указал в мою сторону и произнес: «Мадам, вот мистер Джим Хокинс», снова на меня посмотрел.

На боковой двери «Короля Георга», у которой они стояли, висит медный дверной молоток в форме руки. Мальчик взглянул на него, потянулся вверх и сильно стукнул молотком в дверь. Сначала я подумал, что он сделал так из вежливости, чтобы предупредить о прибытии незнакомых людей. Но он повторял это снова и снова, еще громче и с неравными промежутками.

Когда грохот утих, кучер указал рукой в сторону солнца, давая понять, что ему нужно продолжать путешествие. Джон Калзин задержал его и подвел женщину в зеленой накидке поближе к тому месту, где сидел я. Мозг мой требовал от меня осмотрительности, но, когда я поднимался со стула, я почувствовал, что меня охватывает волнение. Джон Калзин подошел ко мне, лицо его было серьезным и взволнованным.

– Джим, – сказал он, и замолк на мгновение. Тут мальчик снова ударил молотком в дверь, и Джон взглянул в его сторону с раздражением, которое я вполне разделял. Я ждал, не понимая, почему меня охватило предчувствие опасности. – Джим, о тебе спрашивали, упоминая твое имя.

– Мое имя?

Джон кивнул.

– Кучер спрашивал, где ты живешь. А она… эта дама…

В этот миг его прервали, он был словно сметен с места великолепной зеленой накидкой. Мальчик оказался рядом с женщиной, и теперь эта странная нетерпеливая пара стояла прямо передо мной.

– Вы – Джим Хокинс, – спросила женщина, – из гостиницы под названием «Адмирал Бенбоу»?

– Да, это действительно так, мадам.

Она откинула капюшон, и у меня перехватило дыхание. До этого момента я никогда не видел столь чистой и нежной красоты, кроме как на парадных портретах в хороших домах.

– Мое имя – Грейс Ричардсон, – сказала она. – Вы вряд ли слышали обо мне. А это – мой сын Луи.

Я наклонил голову в знак уважения. Чтобы как-то привести себя в чувство, я на мгновение отвлекся от разговора и взглянул в сторону, а затем мягко обратился к мальчику:

– Я вижу, тебе понравился дверной молоток?

Мальчик повернулся ко мне спиной и, стоя так, оперся локтями о стол, за которым до этого я сидел. Жест его был лишен всякой уважительности, однако его мать не одернула его, но продолжала беседовать со мной. Когда я снова поднял на нее глаза, она сказала:

– Я слышала ваше имя, мистер Хокинс. Слышала об историях, какие вы рассказываете. Об острове. О сокровищах, спрятанных там.

Она обвила мальчика рукой и притянула к себе. Он неохотно повернулся. Затем снова обратил к нам спину и принялся свистать собаке Джона Калзина, появившейся перед дверью. По моему мнению, его мать вовсе не выказывала особого желания как-то его обуздать.

– Мадам, – произнес я, – могу ли спросить, где и как вы слышали мое имя?

– Люди о вас знают, – ответила она в столь неопределенной манере, что было ясно: дальнейшие расспросы бесполезны. – О вашей гостинице хорошо отзываются.

Я подождал, надеясь, что смогу услышать больше, потом спросил:

– Может статься, есть человек, которого знаем мы оба?…

Она не дала мне закончить.

– Такой человек есть. Но это не он говорил мне о вас. Зато он и есть та причина, из-за которой я решилась разыскать вас. Мне сказали, что вы должны его знать.

Эти слова были сказаны резко и решительно и сопровождались пристальным взглядом прямо мне в глаза.

– А его имя, мадам? Если я узнаю его имя, я уверен…

– Его имя – Джозеф Тейт.

Шок выбил из меня всю мою вежливость. Дама и ее сын все еще стояли передо мной, а я с размаху опустился на свой стул.

– Джозеф Тейт? – выдохнул я.

– Джозеф Тейт, – повторила она. – Я вижу, вы и вправду его знаете. Ведь он джентльмен удачи, не так ли?

На миг я задумался, знает ли она, что «джентльмен удачи» означает «пират»? Ведь она никак не дала мне понять, что знает, какая дурная слава кроется в этих словах.[1] Потом сказал:

– Мадам, я действительно знал его. Десять лет тому назад. Но теперь я ничего о нем не знаю. – Голос мой звучал неуверенно. Я говорил правду, но не всю – кое-что я утаивал.

Глаза ее затуманило какое-то чувство – возможно, то был испуг.

– Вы хотите сказать, что он умер?

Хотя она и понизила голос ради мальчика, она не сказала «скончался» или «его больше нет». Мальчик посвистывал собаке и, казалось, ничего не слышал.

– Это мне неизвестно, мадам, – ответил я. Затем, в более свободной манере, чем мне хотелось бы (отсюда видно, насколько поразила меня эта женщина), я добавил: – Но он не тот человек, который мог быть готов к смерти. И насколько я мог доверять своим глазам, не тот, кто желал бы ее.

– А где он сейчас? – спросила она. Слова ее звучали умоляюще и вместе с тем требовательно.

Я смотрел на нее, не в силах произнести ни слова, так меня ошеломила эта Грейс Ричардсон.

Цвет лица ее говорил о благородном происхождении и прекрасном здоровье. Глаза – темные, как наши скалы, а вид такой, словно она всегда сердится и к тому же чем-то напугана. Быстрым движением, словно ударом ножа, она вдруг схватилась правой рукой за левую свою руку. Что-то ярко сверкнуло, и на столе передо мной она положила золотое кольцо. Его украшали четыре одинаковых драгоценных камня цвета облаков.

– Это опалы – самое дорогое наследие рода Ричардсонов. Кольцо было подарено моему прадеду самим королем, сразу после коронации в Оксфорде. Я предлагаю его вам ради того, чтобы мой сын мог спокойно спать по ночам.

Она отступила на шаг, пристально глядя мне в лицо, и во взгляде ее было столько же вызова, сколько мольбы. Мальчик вдруг бросился к двери, и собака метнулась прочь, давая ему дорогу. Я знаю собаку Джона Калзина, она совершенно безобидное существо.

Джон взглянул на меня, я – на Джона, потом перевел взгляд на Грейс Ричардсон. Я взял со стола кольцо, взвесил его на ладони и отдал владелице.

– Мадам, я не из тех, кто нуждается в оплате, – произнес я, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали ни слишком галантно, ни неприветливо.

Она заговорила снова:

– Но вы поможете мне? Прошу вас, мистер Хокинс!

– Мадам, – ответил я. – Как я уже сказал, прошло десять лет с тех пор, как я видел Джозефа Тейта… Не знаю… Это следует обсудить. – Мое замешательство и нежелание, должно быть, виделись вполне явственно.

Однако теперь мне становилось все труднее удерживать ее внимание. Она все время оборачивалась назад. Поначалу я думал, что она следит за сыном, бегающим по двору, желая его остановить. Но потом понял, что она всматривается куда-то вдаль, словно опасается преследования. Я настойчиво продолжал:

– Прежде всего, позвольте мне спросить вас, мадам, когда вы кушали в последний раз? Такие дела не обсуждают на пустой желудок.

Она казалась все более обеспокоенной.

– Я не могу ждать.

– Я хотел бы предложить, чтобы вы с сыном воспользовались гостеприимством мистера Калзина. За мой счет. И я обещаю вам – мы все подробно обсудим.

Она снова повторила:

– Я не могу,… не могу ждать.

То, как она произнесла эти слова – сначала с силой, а потом с отчаянием, глубоко меня тронуло. Лицо мое пылало.

Она повернулась и посмотрела на кучера, мерившего шагами двор. Это был малорослый, похожий на лиса человек, один из боковых зубов у него был кривой и выдавался над губой. Я следил за ним взглядом и видел, как он с неприязнью посмотрел на мальчика (который теперь принялся играть с водяным насосом), а затем, приставив ладонь козырьком ко лбу, пытался определить время по положению солнца. Не один раз он решительно заглядывал в дверь зала, будто желая поторопить своих таинственных пассажиров.

Грейс Ричардсон снова обратила ко мне свое лицо.

– Все так ужасно, – сказала она. – Я в совершенно безвыходном положении, мистер Хокинс: я нуждаюсь в помощи отважного человека.

Она поднесла кончики пальцев к переносице и чуть тряхнула головой, отгоняя горестные мысли или пытаясь избавиться от печали. Все ее существо говорило о страдании, но в ней чувствовалась решимость, которая все возрастала, пока она стояла передо мной. Наконец она снова посмотрела мне прямо в глаза. Она приняла решение.

– Мистер Хокинс, я не уеду отсюда, пока вы не согласитесь помочь мне.

Джон Калзин, стоявший чуть поодаль, обратился к ней:

– Мадам, видно, что вас гнетет какой-то страх. Позвольте нам помочь вам. Это тихое и безопасное место.

Эти слова помогли ей немного раскрыться.

– Нам с сыном необходимо спрятаться. – Неожиданно громко она позвала: – Луи!

Затем она взглянула на Джона и перевела взгляд на меня:

– А где вы живете, мистер Хокинс? Ваша гостиница стоит в более уединенном месте, не правда ли? Кучер не знает, где.

В зал вошел мальчик. Он заметил мой взгляд и поежился: до сих пор я никак не мог одобрительно относиться к его поведению.

– Мадам… вам… с сыном? Видимо, что-то или кто-то… напугал вас?

Ответа не последовало. Тогда заговорил я:

– Мадам, вы должны сказать нам. Если вы хотите, чтобы мы вам помогли.

Она все еще не решалась ответить. Джон Калзин сказал:

– У меня есть отдельная гостиная… наверху. Никто не может войти туда, не получив разрешения или без того, чтобы я знал об этом. – И он похлопал по огромному ключу, что висел у него на поясе. – А дверь там дубовая.

Но Грейс Ричардсон не двинулась с места.

Я же, как истинный сын своих родителей и поэтому всегда побуждаемый сознанием того, что д eq (о;ґ) лжно делать, заговорил как можно убедительнее, имея в виду ее успокоить:

– Мадам, я обещаю обсудить с вами вашу просьбу. Но вам легче будет разговаривать, когда вы отдохнете. К тому же ваш сын… Мальчик, наверное, проголодался.

Эти слова ее, видимо, убедили. Мне кажется, напряжение оставило ее, и она даже стала будто бы меньше ростом, ощутив себя в безопасности, чего в последнее время ей так недоставало. Она так и стояла в полной неподвижности, потом подняла на меня взгляд и проговорила:

– Доброта – величайшая из добродетелей… – Она вдруг замолкла, словно от боли, и не промолвила больше ни слова. До этого мгновения мне никогда в жизни не приходилось видеть столь ранимого и столь нуждающегося в защите существа.

К двери подошел мальчик и заглянул внутрь, но тут же опять отвернулся. К моему великому неудовольствию, он наклонился, подобрал с земли камень и швырнул им в миролюбивую собаку Джона. Он промахнулся, но бедное животное бросилось прочь, поджав хвост и ища, где бы спрятаться. Мы с Джоном переглянулись, и я направился к двери.

Мальчик увидел выражение моего лица и неодобрительный взгляд. Я сказал довольно резко:

– Это очень добрая собака. И очень старая. С ней надо хорошо обращаться.

Мальчик взглянул на съежившуюся собаку, потом на меня. Потом сделал то, что я нахожу совершенно необычайным: он подошел ко мне, прижался головой к моей руке чуть ниже локтя и, как младенец, засунул в рот большой палец. Я воспринял этот жест как просьбу о прощении, и мы с минуту постояли так, а потом он снова убежал, быстроногий и оживленный. С молчаливой и нежной заботой огромный и добродушный Джон провел женщину к лестнице. Мальчик последовал за ней и, когда они поднимались наверх, проходя мимо портрета короля, Луи обернулся и помахал мне рукой. Сияние этой неожиданной мальчишечьей улыбки словно осветило темную лестницу.

– А ваш багаж, мадам? – крикнул я ей вслед. – Велеть ли принести его к вам?

Ответа не последовало. Я подождал. Женщина пыталась побороть смущение. Остановившись на лестнице, она заговорила, глядя вниз поверх перил:

– Мы застряли в Йовиле, – сказала она. – Багажа у нас нет. Очень сожалею.

Кучер, который, к нашему удивлению, не попросил, чтобы о его упряжке позаботились, нетерпеливо переминался у двери, прислушиваясь к этому обмену репликами. Я протянул ему монету.

– Благодарствую, что подождал, – сказал я. – Дама с мальчиком дальше не поедут.

– Да у их и багажа-то никакого не было в Йовиле, – пробормотал он. – Да и до Йовиля никакого.

Кучер был кривоногий человечек, неприветливый и неприятный, из тех, кто часто сидит верхом на каретных козлах. Я пристально его рассматривал. Нос у него был крючковатый, а глаза-бусинки, на мой вкус, слишком малы. А может быть, в тот момент подозрения вдруг поднялись во мне высокой волной точно так, как неожиданная приливная волна поднимается на наши рифы.

– Но где они сели в твою карету? И куда направляются, она тебе сказала?

– В наши дни я не очень-то на многие вопросы отвечаю, – сказал он.

На это я заметил:

– Тогда будь любезен не отвечать и на чьи-нибудь еще вопросы. – И спросил: – А товары какие-нибудь ты мне привез?

– Ничего и ни для кого. Только несколько бутылок для какого-то сквайра Трелони.

– Он мой добрый друг, – сказал я. – Я ему сам их отвезу.

Неучтивый человечишка подошел к карете, извлек сверток, который следовало передать сквайру, вручил его мне без всякой благодарности и взобрался на козлы. И минуты не прошло, а он уже гнал свою упряжку прочь со двора «Короля Георга».

Поддавшись порыву, я глянул вверх, на окно верхней гостиной и увидел в нем, словно картину в раме, лицо мальчика, внимательно глядящего вниз, в сторону дороги. Этого взгляда мне не забыть, подумал я. Я отвернулся и стал глядеть туда же, куда и он. Ничего: только удаляющаяся карета, а еще дальше – фигура одинокого всадника да морские птицы, кружащие в голубом небе.

2. Знаменательные встречи

Когда меня одолевают трудности, я ищу свободного и тихого пространства, чтобы как следует подумать. Я приторочил к седлу сверток для сквайра и отправился в Холл.

Сердце мое стучало неровно. Я чувствовал такое страшное возбуждение, какого никогда не знал прежде. После Острова Сокровищ мне долго было знакомо чувство страха, и сейчас я испытывал его снова, но лишь отчасти, потому что с ним смешивались еще и нежность, и оптимизм, и неожиданное чувство нерешительности. Ни одна на свете женщина еще так не захватывала моего внимания. Но ведь я никогда и не видел женщины, чье лицо и весь облик были бы столь совершенны, столь восхитительны. У нее были красивые маленькие уши – такие я часто замечал у людей высокого происхождения. По ее голосу и манере говорить я понял, что она родом из тех, кто занимает прекрасное положение в обществе.

Я не очень часто встречался с женщинами – фермерскими дочерьми или другими девушками из нашей округи. Они мало чем могли привлечь человека – одно лишь хихиканье да неподобающая развязность. Ни одна из них не отвечала устремлениям моей матушки, и поэтому я пока не думал всерьез о женитьбе. Раза два к нам в гостиницу приезжали девушки откуда-нибудь из удаленных от моря областей или даже из таких далеких, как Бристоль или Эксетер. Они приезжали в сопровождении какой-нибудь родственницы, желавшей устроить будущее молодой особы. Однако матушка полагала, что теперь, с нашим состоянием и успехом, мы могли бы войти в иные круги общества, и не поощряла таких визитеров И я подумал (а сердце мое подпрыгнуло в груди при этой мысли), что матушка совсем иначе посмотрела бы на женщину в зеленой накидке.

О, это прелестное лицо! И эта осанка, стройность, изящная гордая голова на точеной шее! Я был глубоко уверен, что столь изысканная женщина никогда не появлялась в нашей округе до этого дня. А ее беззащитность, нужда в доброте, в отваге! Таких переживаний никто и никогда еще во мне не вызывал. Все вокруг казалось ослепительно ярким, даже окрестности, которыми я проезжал.

Усилием воли я отогнал эти ослепительные ощущения, чтобы подумать о просьбе прекрасной незнакомки и противоречиях, которые она вызвала в моей душе. Она хотела отыскать Джозефа Тейта. Невозможно! И глубочайшим образом неблагоразумно!

И тем не менее… Меня растрогала сама мысль о том, что я могу приложить все силы, на какие только способен, чтобы помочь этой женщине. Вся душа моя откликалась на то положение, в котором она оказалась. Ведь у нее с сыном во время путешествия всего-то и было, что одежда, в какой они ехали. Мы должны это исправить, и как можно скорее! Я был опечален и смущен тем, что привел ее в замешательство своим вопросом о багаже.

Однако… Как же мне отвечать на ее вопросы? Следует ли мне быть до конца правдивым и рассказать ей, где и как я видел Джозефа Тейта в последний раз? На Острове Сокровищ, стоявшим на коленях вместе с двумя другими пиратами – Томом Морганом и несчастным, глупым Диком Джонсоном – на последнем клочке песчаного берега, в то время как «Испаньола» отплывала с Северной стоянки? Они взывали к нам, они рыдали, умоляли не оставлять их на необитаемом острове. Один из них – не Тейт ли? – проклинал нас и наших будущих потомков и послал из мушкета пулю, просвистевшую над моей головой и продырявившую грот. Не слишком ли хрупка эта женщина, чтобы выслушать такую правду?

И о чем должен я спрашивать ее? Должен ли спросить, каким образом пират, рожденный под несчастливой звездой, и такая замечательная женщина могли когда-то быть связаны друг с другом? Я был благодарен уже тому, что она не произнесла слово «муж». Но отчего же сын ее не может спокойно спать по ночам? Неужели этот мальчик – сын Тейта? Из-за такого предположения мысли мои приняли нежеланный оборот. А что касается выражения «джентльмен удачи» – нужно ли мне оставить ее в неведении, в котором она, по всей видимости, пребывает? Или раскрыть ей иронию, скрытую в этом термине?

Сквайр Трелони выразил явное удовольствие при виде меня и поблагодарил за привезенный мною сверток, прибывший с почтовой каретой. Мы направились в столовую – было время ланча, и эта трапеза напомнила мне о том, сколько способен съесть наш сквайр. Когда мы почти уже прикончили по полпирога с мясом (вернее будет сказать, что на долю сквайра пришлись три его четверти, а на мою – четверть), я принялся рассказывать ему о не очень приятном, но волнующем событии, происшедшем в этот день.

– Тейт? – прогремел сквайр, и крошки вылетели из его рта, словно от взрыва. – Его надо было повесить. Подонок с черной душой! Очень надеюсь, что он уже превратился в коралловый полип.

– Не знаю, как мне следует поступить в отношении этой женщины, – произнес я. – Лицо мальчика тронуло мою душу.

Я не упомянул о том, как меня удивило равнодушие матери к его необузданности. Сквайр придерживается весьма строгих правил в том, что касается поведения молодежи. Размышляя над моими словами, он обронил одну-две капли красного вина на поросшую волосами тыльную сторону ладони. Минуту спустя он сказал:

– Отделайся от нее. Если надо, дай ей сколько потребуется, чтобы доехать до места. Все, что связано с Тейтом, грозит обернуться тройной бедой.

– Вот что странно, – отважился я высказать свое недоумение. – Хотя она по своему положению никак не может быть связана с таким разбойником, она родила от него сына. Во всяком случае, я не мог рассудить иначе.

– Как, ты говоришь, ее зовут? Сара как-ее-там?

– Грейс. Грейс Ричардсон, – ответил я. – Судя по ее выговору, она, возможно, шотландка. И, думаю, из хорошей семьи.

На это сквайр Трелони ответствовал, что нет ни одного шотландца, кто был бы родом из хорошей семьи.

– Разве можно им доверять? – восклицал он. – Никогда не имел никаких дел ни с одним шотландцем. И иметь не желаю. Кроме как с помощью сабли.

Резкие высказывания разгорячившегося сквайра по адресу шотландцев дали мне возможность немного подумать. Я уже сознавал, что не могу сосредоточиться ни на чем ином, кроме мыслей об этой странной, столь полной жизни женщине. Я пытался представить себе, как она сейчас выглядит, сидя в ожидании в верхней гостиной «Короля Георга». Лицо ее не очень четко всплывало у меня в памяти, и я подгонял себя, стремясь его вспомнить, а видел лишь россыпь светлых веснушек на ее нежном горле.

– Как поживает твоя матушка? – спросил сквайр.

В голову мне пришла безумная мысль, что я знаю Грейс Ричардсон очень давно. Я в то же время сознавал, что это неправда. А так как теперь я понимаю себя несколько более ясно, чем понимал тогда, я сознаю, что если я полагаю, что знаю кого-то с давних пор, хотя прежде ни разу с этим человеком не встречался, это означает, что такой человек меня особенно интересует.

– Матушка чувствует себя очень хорошо, – ответил я.

Я покинул Холл и отправился в гостиницу «Король Георг». Если только Джон Калзин не выяснил в мое отсутствие ничего противоречащего моему решению, я намеревался отвезти женщину с мальчиком к себе, в гостиницу «Адмирал Бенбоу». Теперь у нас было несколько комнат, вполне подходящих для каких угодно гостей, занимающих какое угодно положение в обществе. Здесь моя проницательная матушка могла бы – как женщина, сочувствующая другой женщине, – выведать какие-нибудь правдивые и полезные сведения о незнакомке. А после этого, спустя несколько дней, я мог бы осторожно высказать свое мнение о том, что Джозефа Тейта отнюдь не следует искать.

Из тех трех нечестивцев, что оставлены были на острове, Тейта я знал гораздо меньше других. По мнению доктора Ливси, Дик Джонсон вряд ли мог бы прожить долее двух-трех недель, так как подхватил болотную лихорадку. У Тома Моргана проявились симптомы апоплексии. Тейт был самым крепким и закоренелым пиратом из троих.

Мои беспокойные мысли были неожиданно прерваны.

– Э-гей! – раздался резкий окрик чуть ли не рядом со мной. Мой конь вздрогнул.

В раскрытых воротах, под деревом, почти не видный с дороги, стоял всадник необычайного вида. Это был крупный мужчина, почти такой же большой и сильный, как сквайр Трелони, но страшно обезображенный огромным горбом.

– Эй вы, там! – окликнул он меня снова, хотя я уже остановился в нескольких футах от него. Тон его был неприятно насмешлив.

– День добрый, – отвечал я.

– Где в этих местах человек может работу сыскать? – спросил он и добавил: – Сэр!

Я не терплю невежливости. И мне не нравится холодный блеск глаз.

– Какую работу? – мне трудно было вежливо отвечать ему.

– Каменотеса. Где тут будет какая-нито каменоломня в ваших краях… сэр?

– Ближайшая – милях в двадцати отсюда, я полагаю.

– И где ж это будет… сэр?

– Это место зовется Оттерфорд, – сказал я.

– А это где ж будет… сэр?

– За Клавли. У Хорнз-Кросса. – Голос мой зазвучал резче. Мурашки бегали по коже от одного вида этого человека.

– Значитца, тут у вас поблизости камень не режут? Никакие плиты на могилы тут у вас не нужны, или еще что? Гляньте-ка. У меня и инструмент хороший имеется… сэр.

Из седельной сумы он достал небольшой толстый кожаный кошель, а из него – три молотка. Их серебряные головки сверкали, словно начищенное оружие.

– Ох и поработали же они на своем веку… сэр. А какую работу делали! Все на свете эти молоточки расколоть могут. Как яйцо какое… сэр.

– В таком случае Оттерфорд – самое подходящее для вас место, – сказал я. – Он находится в той стороне. – И я указал ему примерное направление.

– А пивнухи по пути… сэр? – спросил он.

– Таких немало. Путешественники не должны испытывать жажду в пути. – Мне вовсе не хотелось заполучить такого посетителя в «Бенбоу».

Его злобные глазки впивались в мои. Когда он повернулся в седле, чтобы уложить молотки обратно в седельную суму, мне показалось, что горб шевельнулся на его спине, будто был из обвислой плоти.

– Всего доброго, – сказал я. – Пусть вам сопутствует удача.

– Ну, удача-то все-е-егда при мне… сэр.

Его странный горб и то, как он протянул «все-е-гда», заставили меня содрогнуться. Прежде чем свернуть за поворот, я оглянулся. Отвратительный горбун выехал на середину дороги и так и стоял там, пристально глядя мне вслед, словно грозная уродливая птица.

После встречи с горбуном мысли о Джозефе Тейте казались просто приятными. Тейт был красивым, хотя и неприятным человеком. Он никогда не стоял во главе событий, но всегда со злобной энергией спешил присоединиться к любому дурному начинанию. Да, думал я, охотно верю, что это он выстрелил в «Испаньолу», потому что, хоть я и не мог как должно различить на таком расстоянии, кто из них стрелял, другие двое казались гораздо слабее или же были слишком пьяны для столь яростного проявления злобной энергии.

Жив ли еще Тейт? Этот вопрос обещал быть особенно трудным. Из тех троих у него было больше всего шансов выжить. Не мог ли он построить плот? Попасть на какое-нибудь плывущее мимо судно и наплести там с три короба небылиц о кораблекрушении? Отыскать челнок Бена Ганна, починить или перестроить его и уйти с отливом? А может быть, он остался там и сносно устроился? Серебряными слитками покупает себе расположение любопытствующих путешественников? В таких то идущих вперед, то возвращающихся вспять размышлениях я доехал до «Короля Георга», но все же успел решить, как мне поступать.

Однако в этот погожий день все пошло совсем не так, как я ожидал. Прежде всего Джон Калзин сообщил мне, что ему не удалось выведать никаких новых подробностей об истории нашей незнакомки. Он рассказал, что и женщина, и мальчик поглощали пищу столь поспешно, будто у них долго не было ни крошки во рту. А может быть, предположил он, они ели так быстро еще и потому, что хотели как можно скорее двинуться дальше. Но после еды ни женщина, ни мальчик уже не смогли бодрствовать.

– Они тронули меня до глубины души, Джим, – сказал Джон. – Но, Джим, мальчишка просто необузданный какой-то, ты не думаешь? А она и не пробует его обуздать. И все же в мальчишке, видать, есть что-то доброе.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду… – начал было я, но тут Грейс Ричардсон, услышав наши голоса, вышла на лестницу. Мальчик стремглав сбежал вниз по ступенькам, промчался мимо нас с Джоном, ни слова не промолвив, и выскочил на залитый солнцем двор. Я высказал свое предложение о том, чтобы мать и сын остановились в гостинице «Адмирал Бенбоу», и Грейс Ричардсон согласилась его принять.

Пока мы готовились к отъезду, я тихонько спросил Джона, не проезжал ли здесь недавно горбун?

– Нет, Джим. Про такого не слыхал.

– Я встретил одного на дороге, – сказал я. – Неприятное существо.

– Да они обычно малорослые и вовсе безобидные создания.

– Только не этот, Джон, – возразил я. – Этот даже покрупнее тебя будет. Если он заедет сюда, глаз с него не спускай.

Наша маленькая компания направилась в гостиницу «Адмирал Бенбоу», стоявшую в полутора милях от «Короля Георга». Я отдал Грейс Ричардсон свою лошадь, а сам шел рядом, ведя лошадь под уздцы. Мать и сын выглядели отдохнувшими, но ее лицо все еще было омрачено беспокойством. Я задавался мыслью о том, как мне думать об этой женщине: называть ее в мыслях «Грейс» было бы слишком фамильярно; «мисс Ричардсон» казалось неподобающим – ведь у нее есть сын; но думать о ней как о «миссис Ричардсон» тоже было бы невозможно, если ее супругом когда-то был Джозеф Тейт. Я решил мысленно называть ее полным именем до тех пор, пока, как я надеялся, более длительное знакомство не приблизит меня к ней (любым возможным путем) настолько, что «Грейс» уже не будет казаться фамильярностью.

Мальчик – Луи, – казалось, обрел новые силы. Он побежал вперед, желая увидеть море. С определенной точки на нашей неширокой дороге можно увидеть внизу берег Корнуолла.[2] Мать Луи умоляла его оставаться на виду и не переставала внимательно оглядывать все вокруг.

– Мадам, это тихое место, – уверял я ее. – Пусть он побегает, он станет лучше себя чувствовать.

От неожиданного отчаянного крика, раздавшегося чуть ниже по дороге, меня словно морозом до костей прохватило. Я взглянул на Грейс Ричардсон и увидел, что на ее лице написан ужас.

– Господи Боже мой! – воскликнула она. – Луи!

– Оставайтесь на месте! – велел я ей и со всех ног бросился вперед по дороге.

За поворотом, у обочины, стоял конь в богато убранной сбруе. Рядом, наполовину на траве, наполовину на твердо убитой дороге, лежал Луи. Какой-то молодой человек зверски избивал его ногами, и, должен признаться, я было подумал, что Луи сам вызвал его гнев. Но это выглядело слишком опасным. Человек, разодетый словно денди, угрожающе возвышался над мальчиком. Каждый удар ногой сопровождался безобразным ругательством.

В тот миг, не в силах понять происходящее, я решил, что этот щеголь собирается убить Луи, скорчившегося под жестокими ударами его сапог.

Напавший обернулся на мои крики. Этот человек был разодет так затейливо, что я никогда и не видел ничего подобного. В такой одежде надо бы скорее красоваться среди модников Бата,[3] чем здесь, на этой тихой и пустынной сельской дороге. Я снова крикнул, употребив несколько оскорбительных слов. Это сработало: я отвлек его внимание на себя, и денди потянулся за шпагой. Чтобы еще больше отвлечь его от мальчика, который теперь лежал без движения, я стал отступать назад, заманивая его за собой. Я не был вооружен: мужчины в наших краях надевают шпаги, только отправляясь в дальнюю дорогу.

В этот момент из-за поворота показалась обуреваемая горем Грейс Ричардсон. Ее крики отвлекли напавшего от меня, и он поспешил к ней, выкрикивая ругательства и таща коня в поводу. Мое суждение об увиденной сцене изменилось – он явно знал Грейс Ричардсон и был достаточно знаком с ней, чтобы иметь повод ее ненавидеть. Это не могло быть случайным нападением, вызванным дерзостью мальчика.

Щеголь в черном парике был толст и коренаст, но очень подвижен. Я бросился вслед за ним. Он поднял шпагу, собираясь то ли поразить женщину насмерть, то ли перерезать подпругу, чтобы ссадить ее с лошади. Несмотря на то, что я худощав и легок, я бросился наземь позади него, прямо ему в ноги, намереваясь его свалить, а затем каким-то манером сесть на него и дождаться, пока удастся позвать на помощь.

Руки мои пришли в соприкосновение с его ногами, и я добился своей цели. Я как бы сделал ему подножку: он упал. Копыта его коня взметнулись над моей головой и опустились поодаль. Голова щеголя громко ударилась о камни, усыпавшие здесь землю. Он издал какой-то хриплый звук и перекатился на спину, наполовину закрыв меня своим телом; его шпага, звеня, упала, пролетев мимо моего лица. Затем он снова перекатился на живот, будто плохо закрепленный люгер.[4] После этого он больше не двигался. Конь его встал на дыбы – копыта снова мелькнули у самой моей головы – и ускакал прочь.

На несколько секунд воцарилась тишина. Я чувствовал, что мои руки расцарапаны, колени, локти и щека у скулы ободраны. Я к тому же понимал, что мой противник мертв. Выбираясь из-под него, я увидел, что Грейс Ричардсон спешивается.

Эта сцена и поныне, словно картина, запечатлена в моем мозгу: солнце сияет, небо ярко-голубое, на дороге – мертвый человек в сапогах с блестящими пряжками, в съехавшем набок завитом парике; молчащий избитый мальчик, его мать, обезумевшая от горя, разносящийся эхом стук копыт удаляющегося коня без всадника. Я, силящийся подняться – одно колено на твердой дороге; и ужас, ледяным холодом обдающий мое лицо.

Грейс Ричардсон бегом бросилась туда, где неподвижно лежал ее сын. Я двинулся следом, дыхание мое прерывалось от ужаса и напряжения. Но вскоре я почувствовал, что она успокаивается – мальчик оставался неподвижен скорее инстинктивно, чем из-за боли. Никаких следов побоев на голове у него не было – ни один из ударов не попал прямо в голову. Юный и гибкий, Луи пострадал более от страха, чем от побоев. Мать заключила его в объятия, шепча его имя.

– Ты жив, Луи? Ты жив? – восклицала она. Ее слова, ее голос рвали мне душу.

– Он жив? – услышал я свой собственный голос.

– Да, он жив, да, да, с ним все в порядке. Да, ты жив, ты жив! Луи, мой дорогой! Мой милый, милый Луи!

Со страхом в душе я вернулся к распростертому у дороги телу щеголя. Лицо его было повернуто в профиль. Тонкая струйка ало-черной крови запятнала кружевной воротник. Я попытался нащупать биение его сердца. Золотое кольцо на его пальце сильно поцарапалось о камень, который принес щеголю смерть. Когда происходят ужасные события, мы часто обращаем внимание на мельчайшие подробности.

Поднимаясь на ноги, я задел рукой синий шелковый камзол и был потрясен замечательным качеством ткани. Я попытался заставить свои мысли следовать одной определенной линии. Ум мой твердил: «Что дальше! Решай, что делать дальше!»

– Мадам! – окликнул я. – Кто он? Как вы думаете, он был один?

Луи уже поднялся на ноги и стоял, растерянный и заплаканный.

– Кто он? – снова крикнул я ей. Все во мне рвалось кричать громче и громче.

Она колебалась, потом ответила в отчаянии:

– Я не могу сказать… Я… я не знаю. Но с ним часто бывают сопровождающие.

– Сопровождающие? Они едут следом?

Теперь я понял, что она, должно быть, опасалась враждебного преследования, отсюда и ее волнение, и странное поведение, и стремление поскорее двинуться дальше, где-то укрыться. И я спросил в третий раз: «Мадам, кто он такой?» Должно быть, я чувствовал, что его имя окажется весьма значительным. Она уловила твердую решимость в моем голосе и уступила:

– Я была причиной великой распри между его родом и моим. Он надеялся стать моим мужем. Теперь, когда он мертв, нет нужды скрывать его имя. Это герцог Бервикский.

Имя это было мне знакомо: фавориты короля, собиратели милиционной армии, герои битв за рубежами страны… Я стал причиной смерти известного человека. Опасность. Смятение. Я не знал, ехать ли нам назад, туда, откуда мы выехали, или продолжать путь к моему дому.

Дело решил мальчик, Луи. Как-то странно наклонив голову набок, он вдруг сказал:

– Другие уже недалеко.

Я взглянул на его мать, как бы спрашивая – откуда он знает?

Она погладила его по голове и тихо сказала:

– Вы можете ему верить. Луи часто знает, что должно случиться.

3. Снова в осаде

Мы поспешили прочь от этого рокового места. Мысли мои тоже неслись во всю прыть. Поначалу, в смятении, я подумал, мы должны вернуться в гостиницу «Король Георг»: у меня не было никакого желания нарушать покой моей матушки. Потом я изменил решение. Ведь насилие было совершено не мною. Этот человек сам навлек на себя беду. У меня есть свидетели. В любом случае тот, кто его найдет, решит, что он упал с лошади. Впрочем, нет, рассуждал я, он успел вытащить шпагу, она лежит на земле рядом с его телом. Это укажет на то, что был бой… и конь его исчез. Однако, если он надеялся жениться на этой даме, почему он захотел напасть на нее и на ее сына?

Далее я подумал о безопасности – для себя, для всех нас. Это заставило меня остановиться на моей собственной гостинице. Я не мог бы спрятать Грейс Ричардсон и ее сына от отряда солдат, но я мог создать там какое-то укрытие или послать за помощью.

Кое-как мы добрались до «Адмирала Бенбоу». Луи быстро пришел в себя, а его мать не стала снова садиться в седло; я вел позвякивавшую стременами лошадь в поводу, а Луи держался за мою руку, не отпуская. Красота его матери, казалось, еще возросла, золотисто-бледный цвет лица, окрашенного румянцем волнения, стал еще лучше (если такое возможно!). И хотя мы очутились в весьма тяжких обстоятельствах, лицо этой женщины зачаровывало меня сильнее, чем прежде.

У дверей нас встретил мой работник, Том Тейлор. Когда умер его отец, матушка наняла на работу Тома. С тех пор я успел взять к нам на работу и его жену, а потом и сына, юношу лет семнадцати. Том увидел наши ссадины и расстроенное выражение лиц.

– Нас, возможно, преследуют, Том, – сказал я ему. – Боюсь, мы наткнулись на какую-то разнузданную банду.

Том отличался живой сообразительностью, хотя обычную работу выполнял со скоростью улитки. Он тотчас же отправил своего сына, Джошуа, за доктором Ливси. Потом он запер все двери на засовы, закрыл на окнах ставни и тоже запер их на засовы; трактир был пуст – едва пробило четыре часа, все пребывало в покое. Но мое сжимающееся сердце подсказывало мне, что страх и опасность снова явились в гостиницу «Адмирал Бенбоу».

У меня все еще хранились двуствольные пистолеты, которые Долговязый Джон Сильвер дал мне в тот день, когда пираты набросились друг на друга. У Тома Тейлора было собственное охотничье ружье. Жена Тома, Клара, взяла на себя заботу о Грейс Ричардсон и Луи. Когда они отправлялись наверх, я настоятельно просил их сидеть тихо, а Кларе велел сказать матушке, что вскоре объясню ей все как следует.

Однако, когда любопытство матушки возбуждено, никакая сила в мире не может ее остановить. Спустя всего лишь несколько минут я услышал на лестнице ее шаги. Мы с Томом сидели, положив заряженное оружие на стол перед собой.

– Что тут у нас происходит? – спросила матушка, неожиданно обнаружив, что в зале трактира темно. – Неужели опять осада?

Снова в памяти моей зазвучало постукивание страшной палки слепого Пью по мерзлой дороге. Снова вспомнилась та давняя ночь, когда мы с матушкой рылись в матросском сундучке умершего капитана, а мерзкая банда Пью взломала двери и ворвалась в гостиницу буквально пару минут спустя после того, как мы бежали оттуда.

– Матушка, – начал я чуть резковато, так как в тот момент не желал выслушивать ее упреки, – я тут вовсе ни при чем. И мы уже послали за помощью.

Она не обратила на мои слова никакого внимания.

– У нас есть еще два ружья, – произнесла она. – В бельевом шкафу, на верхней площадке. Сейчас принесу.

Я попытался возразить ей. Том Тейлор покачал головой: не надо. Матушка возвратилась, пододвинула стул к столу, села и принялась осматривать принесенные ею ружья.

– Матушка, – сказал я в некотором раздражении, – мне было бы легче, если бы вы…

– Не сомневаюсь, что тебе было бы легче, – прервала она меня. – Но если станет трудно, кто будет вам ружья перезаряжать?

Когда-то я считал матушку существом хрупким. В ту ночь, когда пираты крушили наш трактир, она, казалось, вот-вот потеряет сознание. Однако с той поры, как я вернулся с Острова Сокровищ, я почувствовал, что она словно обрела новые жизненные силы. Другие это тоже заметили.

Доктор Ливси говорил мне: «Многие женщины расцветают в период вдовства, Джим. Твоя матушка питала слишком большое уважение к мужу, чтобы позволить другим заметить, что она сильнее его. Мне часто приходилось видеть такое. Эти качества свойственны замечательным женщинам».

Эта «замечательная женщина», на губах которой, как я заметил, даже в столь мрачных обстоятельствах играла легкая улыбка, сказала, обратившись ко мне:

– Я с большим нетерпением ожидаю услышать все, что тебе известно о даме, которую ты к нам привез. Откуда, – тут ее тон стал холоднее, – она о тебе узнала?

Я покраснел. Как я догадывался, все могло объясняться моими хвастливыми рассказами об Острове Сокровищ; слухи о них достигли ушей Грейс Ричардсон: так мой болтливый язык навлек на нас беду.

Наш кот, по имени Кристмас, оглаживал хвостом мои ноги, словно красил. Вдруг он отошел от меня, замер и зашипел. По дороге застучали копыта. Времени прошло слишком мало, чтобы подоспела помощь. Значит, это преследователи.

Том Тейлор поднял руку и принялся считать, разгибая пальцы. Один. Два. Три. Кристмас прыжками бросился к лестнице и замер там в ожидании, выгнув спину.

– Трое, – прошептал Том. И снова прислушался. – Нет, четверо, – решил он.

Копыта умолкли, фыркнула лошадь, звякнуло железо. Мы сидели молча. Деревянная рукоять пистолета увлажнилась – ладонь у меня взмокла. В небе прокричала чайка. Снаружи послышался какой-то разговор, но говорили негромко, слов было не разобрать. Звук копыт одной из лошадей послышался совсем близко. Раздался мощный стук в дверь, очень высоко – на уровне сидящего в седле всадника. Мы не отвечали.

– Эй вы там, в доме! – раздался голос. По выговору – человек не из наших мест. Дыхание его было хриплым.

Тишина.

Один из преследователей выругался. У меня задрожали руки. О эти бесчисленные ночи, когда я просыпался в ужасе, порожденном Островом Сокровищ! Неужели эти страхи так ослабили меня? Я зажмурился и снова открыл глаза. В животе у меня горело.

– Эй вы там, в доме! – снова крикнул всадник. – Слышите?! Выходи наружу, кто-нибудь! Выходи!

За этим снова последовал мощный удар в верхнюю часть двери и ругань.

– До чего же они гнусные! – прошептал Том Тейлор.

Тут мне на ум пришла мысль – мысль, которой я страшился. Она заставила меня спросить себя: да зачем я все это делаю? Зачем допустил, чтобы это случилось со мною? Со всеми нами? Ответ был очевиден. Но я понимал, что если облеку этот ответ в слова, пусть и про себя, я могу начать винить в случившемся ту, кто навлекла все это на нас. Я не мог ни укрыться от этой правды, ни отрицать ее. Новые беды обрушились на нас из-за женщины, которая всего несколько часов назад возмутила приятный ход моей жизни.

Опять прозвучали копыта, отдаляясь от двери и направляясь к боковой стене гостиницы. Вывеска слегка поскрипывала на ветру. Снова воцарилась тишина.

Затем, словно от неожиданно налетевшей бури, ужасающий грохот потряс деревянные ставни окна прямо рядом с моей головой. От испуга я чуть было не разрядил пистолет.

– А ну, выходи, ты…! -и еще целый поток ругательств.

Между преследователями опять начался какой-то разговор. И опять я не смог уловить ни слова. Затем послышались новые ругательства, еще и еще.

– Как они стараются очаровать нас! – прошептала моя матушка.

– Кто там есть, в доме? – услышали мы другой голос, такой же грубый. Но все же речь у этих людей была довольно правильная. Каким бы ни было их положение в обществе, как бы они ни привыкли вести себя в повседневной жизни, они явно росли среди людей воспитанных.

И снова наступила странная, мрачная тишина. Я взглянул на своих товарищей по оружию. Том был невозмутим как мраморная статуя; мушкет удобно лежал на его сильной руке, правая ладонь – у спускового крючка. Матушка казалась воплощением бдительного спокойствия; она внимательно прислушивалась к любому движению за окном. Вдруг она прошипела:

– На пол, на пол!

Раздался залп из трех мушкетов, пули ударили в ближайшую к нам ставню. Мы бросились на пол, с грохотом повалив стулья, на которых сидели.

Пулям не удалось пробить ставню, но они расщепили ее толстое старое дерево; едкий запах пороха медленно расплылся по залу, заставив наши глаза слезиться. Мы лежали под столами. Что-то звякнуло – они перезаряжали мушкеты. Я приподнял голову. Том указал рукой: они целились в одно определенное место. Казалось очевидным, что они намереваются пробить дыру в ставне, чтобы разглядеть, что или кто находится внутри.

Следующий залп ударил по тому же месту в ставне; одна мушкетная пуля пробила стекло и скатилась на пол под окном. Губы у меня горели, все во рту пересохло. Я смотрел на расщепленную высоко наверху ставню и на маленькую круглую дырочку в стекле. Они стреляли с седел, с расстояния не более чем в ярд. Следующий залп мог пробить отверстие достаточно большое, чтобы они могли заглянуть в дом. Теперь и мои волосы были влажны от пота.

Мы с Томом поднялись на колени лицом к осажденному окну, а матушка подползла к нам и заняла позицию слева от меня, в стороне от линии огня. Эта часть трактирного зала по-прежнему выглядела чистой и опрятной, как новенькая монета. Невозможно было поверить в ситуацию, при которой эта мирная комната оказалась в осаде, под порохом и пулями.

Однако теперь мое представление об их тактике подтвердилось. В том месте, где мушкетные пули расщепили ставню, раздался треск, словно целый полк вооруженных шпагами людей принялся рубить, резать и крошить дерево. Они били по ставне эфесами, резали клинками, выкрикивая ругательства, и атаковали ставню снова и снова. Шум стоял такой, словно за окном собралась толпа. Не в силах растворить ставни, они вонзали свои шпаги глубоко в дерево. Ругаясь и тяжело дыша, вытаскивали клинки и вонзали их снова. Теперь мы все опять лежали лицами в пол, и я почувствовал, что вот-вот выпущу на пол скопившиеся у меня внутри воды.

Тут я услышал, как к окну подъехала еще одна лошадь. И вдруг страшный грохот, будто наступает конец света, потряс наши ставни – на них обрушился такой град ударов, что задрожала земля. Затем наступила тишина. И чей-то злобный вопль:

– Я сам это сделаю, черт меня побери! Я сделаю!

Этот отвратительный голос словно застрял у меня в мозгу. Где я его слышал? Да еще совсем недавно?

Горбун с молотками! Его зловещая фигура на лошади! Слово «зловещий», если убрать два последних слога, превратится в слово «зло». Меня охватила паника, мысли в голове метались. Видимо, они его наняли, чтобы он ездил с ними и они могли бы использовать его силу и обличье в своих интересах.

Чей-то голос попытался его остановить, но горбун – а это был именно он – выругался и набросился со своими молотками на наши старые ставни. Его атаки повторялись снова и снова. Ему удалось прогнуть внутрь несколько досок настолько, что они ударили в окно и некоторые стекла разбились. Шум стал непереносимым. Вопли горбуна перекрывали этот шум. Но старое дерево не поддавалось – гостиницу строил мой дед.

Горбун утих. Я услышал, как он проворчал что-то: по голосу судя, он был готов на убийство. Снова на нас медленно опустилась устрашающая мрачная тишина. Что теперь? Наша решимость защищаться не могла избавить нас от страха.

Тянулись долгие минуты, минуты, полные опасений. Том Тейлор принюхивался к запахам: он выглядел озабоченным. Приложив ладонь к уху, он прислушивался. Я, ничего не понимая, раздраженно потряс головой.

– Они, видно, вроде бомбы чего-то делают, – прошептал он.

Снаружи весь мир замер в молчании, птиц распугали выстрелы. Снова фыркнула лошадь, другая звякнула удилами, и пару раз кто-то из преследователей буркнул что-то, вроде бы прося что-то ему подать.

В таком критическом положении что может быть хуже – шум или тишина? Мне представляется, что тишина: затишье способно усилить страх.

Наконец мы услышали голос – тот, что обращался к нам с самого начала. На этот раз их представитель решил чуть ли не речь произнести.

– Слушайте! Слушайте вы, там, в доме! Мы полагаем, вы укрываете убийц. Недалеко отсюда лежит труп недавно убитого дворянина. Никто не повстречался нам по пути, и из того, как вы тут забаррикадировались, нам приходится заключить, что у вас есть что прятать. Выдайте тех, кто это совершил, и мы уедем удовлетворенными. Если же нет, мы заставим вас выйти!

Как прежде, мы ничего не отвечали. Тогда мы услышали, как высекают огонь. Прямо под ближайшим окном послышалось потрескивание искры, воспламеняющей фитиль. Затем – звук удаляющихся копыт, будто лошадей отводили по дороге подальше. Фитиль шипел.

Однако все эти звуки перекрыл новый шум – стук других копыт, скачущих вниз по дороге – к нам. Судя по этим новым звукам, много всадников – целое небольшое войско – мчалось к «Адмиралу Бенбоу». Те, кто нас осаждал, снова принялись сквернословить. Но фитиль все шипел, огонь продолжал свой смертельный путь, не давая росткам радости вызреть в наших сердцах.

Ум мой был в смятении. Что же мне следует делать?

Прежде всего я прислушался. Судя по запаху и потрескиванию, фитиль проходил вдоль подоконника, снаружи, за ставнями. Я взглянул на Тома, но он меньше моего знал, как справится с такой опасностью. В то же время шум мчащихся к нам галопом всадников раздавался все ближе и ближе. Неужели нам предстояло быть разорванными в клочки взрывом в тот самый момент, когда пришло спасение?

Не полностью осознавая, что делаю (хотя мысли мои звучали в голове четко, словно колокол), я заскользил по полу, избегая осколков стекла. Отодвинул защелку и приоткрыл окно, потом осторожно раздвинул ставни – но лишь на дюйм, не больше. Ни враждебного лица, ни мушкетного дула. Наши враги обратили к нам спины: они смотрели в ту сторону, откуда приближались всадники.

Я глянул вниз. Тонкая струйка дыма поднималась от подоконника, и там, прямо у меня под носом, змеился фитиль. Никогда ни одна змея не источала такой злобной угрозы, как этот красный кончик шипящего шнура. Ящик, к которому он тянулся, отстоял не более чем на два дюйма от бегущего по шнуру язычка пламени. И не только это: если бы наши преследователи обернулись, я вполне мог получить мушкетную пулю в глаз.

Я опять отодвинул ставню – еще на дюйм. Никто меня не окликнул. Затем я тихонько высунул из окна рукоять пистолета и, сильно надавив ею на фитиль, попытался его загасить. Но когда я убрал пистолет, язычок пламени все бежал, шипя, по просмоленному шнуру. Я остановился и на миг отступил от окна. Казалось, удача – на моей стороне: когда я снова подошел к окну, никто не выругался и никто не выстрелил, потому что мчавшиеся к нам всадники теперь остановились. С дороги послышался громкий шум – там царила сумятица.

Смочив слюною пальцы, я загасил фитиль, сжав его между большим и указательным. Этот ожог еще много дней причинял мне боль.

4. Могущество закона

Наших спасителей привел не доктор Ливси. Сын Тома Тейлора не застал его дома и поэтому поскакал в Холл. Не кто иной, как сквайр Трелони кликнул клич: «К оружию, джентльмены! К оружию!»

– И вы осмеливаетесь, сэр? – раздался один из тех голосов, что так устрашали нас совсем недавно.

– Я осмеливаюсь. Опустите оружие.

– Прошу вас осведомиться о том, с кем вы имеете дело.

– Да будь вы сыном самого короля, – ответствовал сквайр, – вам пришлось бы подчиниться законам его величества, применяемым в нашем округе. А теперь, сэр, извольте спешиться и приготовьтесь отвечать на вопросы.

– Я и есть закон, – ответил этот человек. – Самый законный закон, с каким вы только можете повстречаться.

Что-то в его тоне заставило сквайра приутихнуть. Он сказал:

– Объяснитесь.

– Наш сотоварищ, весьма известный вельможа и мой родственник, был подло убит.

– Да, я знаю. Двое из моих людей сейчас убирают с дороги его труп.

– А в этой гостинице, – продолжал главный из осаждавших, – прячут убийцу. И еще двух беглецов.

– Такое может всякий сказать, – пробурчал сквайр в ответ. – Это никак не доказывает, что вы – блюститель закона.

– Я – сэр Томас Молтби. Убитый – мой кузен… то есть он был моим кузеном. Это герцог Бервикский.

Заговорил еще один из осаждавших. В речи его был заметен иностранный акцент. Судя по тону, он пытался смягчить ситуацию своими объяснениями, при этом не сдавая позиций.

– Сэр Томас Молтби – один из советников при дворе его величества. Как таковой, он имеет полномочия блюсти законы его величества на территории всего королевства, где бы ни почел это необходимым. А я – его секретарь.

Сердце мое сковало холодом. Придворный советник обладал правом проводить срочное расследование, назначать судебное разбирательство и выносить приговор – то есть мог быть судьей, присяжными заседателями и, по всей видимости, палачом одновременно. Я слышал, как посетители трактира с ужасом рассказывали о скорых и неправых судах, вершившихся такими персонами. Этот человек обладал властью осудить меня и повесить в моем собственном дворе.

Сквайр Трелони тоже понял, к чему клонится дело. Тон его стал еще более сдержанным.

– Мировой судья нашего округа сможет оказаться вам весьма полезным, сэр, – пробасил он. – Я могу за него поручиться и жду его с минуты на минуту.

– Тем не менее «мирового судьи вашего округа» здесь нет, – заявил сэр Томас Молтби, едва скрывая презрение. – И позвольте мне усомниться, что король знает его в лицо. В каковом случае я прихожу к заключению, что нам самим следует применить закон.

Сквайр Трелони умолк. Это было настолько необычно, что я еще больше встревожился. Все решения сквайра диктуются зачастую не мыслью, а желанием действовать. В наступившей тишине к нам в дверь снова яростно застучали чем-то твердым.

– Эй, в доме! Выходите! Укрывательство преступников противно законам короля. Выходите, убийцы! Выходите! – Это опять был Молтби.

Щеки у моей матушки зарделись от возмущения, и она прошептала:

– Убийцы? Я сама стану убийцей, если он не перестанет обзываться!

Сквайр Трелони вступился за нас, но казался несколько притихшим.

– Я знаю эту гостиницу так же хорошо, как собственный домашний очаг. Там нет никакого убийцы – ни постоянного жителя, ни постояльца.

– Ну что ж, – прозвучал голос еще одного из нападавших, голос человека явно пьющего; его я еще не слышал. – Тогда пусть выйдут и покажут, что им нечего опасаться со стороны закона.

Мы трое провели молчаливый военный совет, задавая вопросы и отвечая на них лишь движениями бровей. Затем я медленно приоткрыл ставню – всего наполовину – и выглянул наружу, стараясь оставаться незаметным.

Видеть окружающее я мог только под определенным углом, но все же видел. Сцена во дворе гостиницы выглядела прелюдией к небольшой, но яростной битве. Наши преследователи сидели на лошадях, выстроившись в одну шеренгу, держа мушкеты на изготовку, нацеленными на сквайра и его всадников. Он, оказывается, вооружил нескольких мужчин, работавших у него в поместье. Чуть поодаль все происходившее наблюдал, сидя в седле, горбун; глаза его были холодны, как черные камни.

По-прежнему не сводя пристального взгляда со сквайра Трелони, Молтби окликнул меня сквозь зубы:

– Окно для этого не годится. Люди входят в дом и выходят из дома через двери. Но если они еще и воры, а не только убийцы, то…

За моей спиной возмущенно ахнула матушка. В этот миг я заметил во дворе быстрое движение, и что-то сверкнуло в воздухе. Небольшой молоток, со всей силы брошенный горбуном, ударил в открытую ставню, резко качнув ее назад. Она закрылась, ободрав мне костяшки пальцев. Я захлопнул ставни, а сквайр выстрелил из пистолета в воздух: пуля пролетела над головой горбуна. Сквайр прорычал:

– Следующая будет тебе в глаз, господин хороший. А вы, Молтвич, или как там ваше чертово имя, придержите этого урода, не то ему смерть!

Горбун выкрикнул новое ругательство, столь непристойное, что меня бросило в краску: хотя моя матушка и была привычна к грубым речам выпивающих матросов, мне было стыдно, что подобные слова коснулись ее ушей.

– Велите им открыть дверь, и мы больше ничего не станем предпринимать, – крикнул Молтби.

Не очень охотно сквайр Трелони окликнул меня:

– Все улажено, Джим.

Очень медленно мы с Томом Тейлором приоткрыли тяжелую дверь всего на фут или около того. Я следил за происходящим сквозь щель между косяком и самой дверью, но видел только сквайра и его людей. Некоторые из них вдруг пришли в движение, словно поняли, что чужаки собираются силой взять дверь или открыть огонь.

– Оставайся на месте, Джим! – крикнул мне сквайр. – Не выходи…

Он не закончил – его прервал Молтби:

– Мы сложим оружие. И надеемся, что всякий, кто называет себя джентльменом, сделает то же самое.

Я услышал звяканье медленно опускаемого на землю ружья. Затем новое звяканье, еще и еще. Сквайр Трелони отдал своим людям команду «Вольно!» и махнул рукой в сторону двери, чтобы мы выбросили во двор свое оружие. Том Тейлор вышел и положил охотничье ружье на землю.

Однако я и не подумал выходить наружу. Я оставил себе один пистолет, а другой вышвырнул на каменные плиты дорожки. Все, что им было видно, – это моя рука до плеча, бросившая во двор оружие. Я снова отступил за дверь. Многие месяцы после этого я не уставал благодарить благословенную тьму за тяжелой дверью «Адмирала Бенбоу»: не один раз она спасала мне жизнь.

Молтби выдвинулся вперед и теперь был виден мне много лучше. Сходство его с человеком, погибшим на дороге, было весьма значительным. Не такой щеголь, как тот, он явно был человек богатый, так же склонный к полноте: подбородок двойной, руки будто небольшие окорока, а глаза большие и умные. Один из его сопровождающих выглядел человеком ученым; я счел, что он и есть секретарь. Другой, судя по цвету лица, предавался удовольствиям, какие дарят охота, военная служба и крепкие напитки. Одеты все трое были весьма вычурно. И там же, словно хищная птица, сидел на коне горбун, глядя на происходящее немигающими глазами.

Молтби рявкнул, повернувшись к гостиничной двери:

– Вы убили герцога Бервикского?

– Джим, не отвечай! – крикнул мне сквайр.

– Вы укрываете беглянку и ее пащенка, – проревел Молтби снова. – А вы, сэр, – обратился он к сквайру, – способствуете им и их подстрекаете.

Он вышел вперед и подозвал своих соратников к себе поближе.

– Властью, каковой облек меня его величество король Георг, я созываю судебное заседание.

Это был весьма опасный противник – человек, способный мыслить быстро и точно, умеющий незамедлительно принимать важные решения и обладающий даром использовать в своих интересах реакцию противной стороны.

Когда все и каждый осознали важность момента, секретарь Молтби заявил своим тоненьким голоском с французским акцентом:

– Нам понадобится на чем-то сидеть.

– Очень хорошо, – медленно произнес сквайр Трелони и крикнул в дверь: – Скамью сюда, будь добр, Джим.

Сквайр казался растерянным и встревоженным.

Из-за спин всадников сквайра появился сын Тома, Джошуа. Вместе с отцом он принялся вытаскивать из трактира скамьи и устанавливать их на открытом воздухе.

– Нам также понадобится стол, на котором можно писать, – потребовал секретарь.

Том и Джошуа подкатили пустую бочку и установили ее днищем вверх между скамьями. Молтби и его секретарь уселись с важным видом. Третий член их компании тоже к ним присоединился, и та самая троица, что всего несколько минут назад пыталась отнять у нас жизнь и уничтожить наше имущество, взяла на себя роль судебной коллегии – вершителя королевского правосудия. Горбун наблюдал все это, и глаза его сверкали.

В этот момент на днище пустой бочки шлепнулось яблоко, да с такой силой, что кожура его лопнула и сок брызнул на Молтби. Тот завопил от ярости. Я понял, кто швырнул яблоко из верхнего окна, и хотя не мог удержаться от улыбки, пламенно желал, чтобы такое больше не повторилось. Напрасная надежда: сверху вылетело еще одно яблоко, чуть не попавшее в секретаря. Молтби в гневе вскочил на ноги.

Я шепнул матушке:

– Поднимитесь наверх и велите мальчику перестать швыряться яблоками.

Матушка тоже улыбалась, несмотря на серьезность момента; она на цыпочках стала подниматься по лестнице.

Молтби стоял у бочки, решая, не атаковать ли нас снова, но передумал; он не желал терять время и опустился на скамью.

– Именем его величества короля Георга (как гладко произносил он эти слова!) я вызываю – сейчас, сию же минуту – владельца этой гостиницы предстать перед судом.

Но тут раздался голос, который я знал и любил: он отчетливо прозвучал в тихом предвечернем воздухе:

– Нет, сэр. Нет, пока я не дам на это свое позволение.

Из-за гостиничного крыльца спокойно вышел доктор Ливси. Он остановился у большой кадки с яркими цветами; матушка всегда ставит такие под эркерами.

– Кто вы такой, черт возьми, – прорычал Молтби.

– Я истинный блюститель закона в этих краях, – ответил доктор Ливси.

– А я – королевский блюститель закона, – заносчиво возразил Молтби.

– Вздор и чепуха! – воскликнул доктор Ливси. – Если в тихий солнечный день отряд моих соседей должен спешно скакать на выручку, я понимаю, что к нам явились разбойники, а вовсе не слуги короля.

– Я – сэр Томас Молтби. Кузен убитого герцога Бервикского. Я – придворный советник его величества.

Доктор Ливси поднял бровь.

– В таком случае, сэр, вам следовало бы изучить, как осуществляется королевское правосудие. И поскольку представляется, что вам это неизвестно, я вам процитирую, – и он произнес нараспев: – «Там, где присутствует мировой судья или где он может присутствовать, придворный советник объявляет свое участие в деле нецелесообразным дотоле, пока не будет призван к участию самим мировым судьею, поскольку таковой мировой судья есть один из четырех краеугольных камней английского правосудия». А я, сэр, вас не призываю!

Доктор Ливси энергично хлопнул в ладоши – раз, потом другой.

– Иными словами, сэр, поскольку это произошло в нашем округе, дело должно рассматриваться в нашем округе, а я и есть судья нашего округа. Если вы меня понимаете, сэр.

Теперь свою долю сарказма получил Молтби; я узнал столь знакомый мне острый ум доктора Ливси, его способность играть словами, его умение поиграть со словом «сэр». Молтби и его соратники впервые стали выказывать признаки замешательства. Секретарь сделал неопределенный жест рукой:

– При мне нет юридических книг, сэр, – начал он. – Однако мне известно, что придворный советник…

– Вам ничего об этом неизвестно. И вообще ничего, – прервал его доктор Ливси. – И вы не представили нам никаких доказательств вашего ранга.

– Убийство было совершено, – сказал Молтби. – Был сражен именитый джентльмен из благородной семьи. Мы полагаем, что в этом доме укрываются убийцы. И полагаю, я сейчас смотрю в направлении одного из них. – Он обратил взгляд на дверь гостиницы. – Я также полагаю, что соучастники, способствовавшие этому убийству, прячутся в этом же здании.

– Вы имеете намерение это доказать? – спросил доктор. – А вы видели, как произошло убийство? Где же ваши свидетели? Вы швыряетесь обвинениями, джентльмены, и в то же время выдаете себя за судью и присяжных. А я, дьявол меня побери, даже не знаю, кто вы такие. Может, вы сам дьявол и есть. Но кем бы вы ни были, сэр, я арестую вас, если вы нарушите мир и покой в нашем округе, клянусь своим париком. Так что сделайте мне одолжение, сойдите со скамьи. Вы обязаны подчиниться признанному и находящемуся под присягой мировому судье его величества короля Георга. А именно мне. Мое имя – Ливси.

Молтби и его секретарь подчинились. Затем заговорил Молтби:

– Пусть будет так, сэр. Но мы подаем серьезную жалобу и посему требуем, чтобы были совершены аресты. Наш сотоварищ, мой крен, был убит в вашем округе. Конь его был украден.

– Откуда вам известно, что это убийство? – спросил доктор. – Или что это конокрадство? Я вижу, вы предпочитаете тяжкие обвинения.

– Мы полагаем, что наши обвинения точны. А те, кого мы обвиняем, скрываются в этой гостинице.

– Нет! – закричал я. – Неправда! Дело в том…

Доктор Ливси резко прервал меня:

– Молчать… Всем молчать! Я проведу это расследование, как подобает моему положению и опыту. И прежде всего – в соответствии с законом. Я начну отбирать показания незамедлительно.

Он направился к Молтби.

– Отдайте мне вашу шпагу, сэр. Истцу, так же как и ответчику, не положено носить оружие во время судебного разбирательства.

Никто и никогда еще не выказывал подобного нежелания расстаться с оружием. Доктор Ливси забрал шпаги и у остальных соратников Молтби.

– Но те люди вооружены, – запротестовал Молтби, указывая на маленький отряд сквайра Трелони.

– Вы не выдвинули против них обвинений, – ответил доктор Ливси. – Так что они не подлежат этому расследованию. А теперь, сэр, напоминаю вам, что вы не должны покидать этот участок земли, не получив на то моих указаний. – И доктор быстро прошел мимо Тома Тейлора, мимо меня, прячущегося за дверью, прямо в затемненный трактирный зал.

Том последовал за ним и принялся открывать ставни. Я заметил, что он привлек внимание доктора к повреждениям, нанесенным преследователями, и показал ему не успевший взорваться ящик под окном. Доктор Ливси прижал к носу палец; я знал, что у него это знак нарастающего раздражения. Минуты через две Том прошел мимо меня во двор.

– Сквайр Трелони! – крикнул он громовым голосом (в Томе давным-давно дремал, в ожидании подходящего момента, общественный деятель).

Сквайр прошел мимо моего укрытия, и я закрыл за ним дверь.

Очень скоро в настроении, царившем в трактирном зале, начали происходить изменения. Доктор Ливси перестал посматривать в мою сторону, и они со сквайром заговорили так тихо, что я не мог расслышать их слова.

Беспокойный день клонился к вечеру; в небе кувыркались грачи, кружились чайки, лошади склоняли тяжелые головы к траве у края двора. Во дворе царило молчание.

Вдруг я услышал, как выкликнули мое имя:

– Мистер Джеймс Хо-о-окинс!

Ну, подумал я, Том слишком уж всерьез стал принимать свои временные обязанности в суде.

По ту сторону зала сквайр Трелони удобно откинулся на спинку дивана. Доктор Ливси сидел за одним из наших старых столов – как ни смешно, за тем самым, за которым когда-то предпочитал пить свой ром капитан Билли Боне.

– Джим, – сказал доктор Ливси. – Тебе надо как можно яснее рассказать мне о том, что произошло. – Он не отрывал от меня твердого взгляда.

Я начал свой рассказ и довел его до конца; меня ни разу не прервали. Но сердце мое замирало, когда я взглядывал на мрачное лицо доктора Ливси. Наконец он заговорил.

– Джим, я не объявил официально, что это – слушание дела. Заметь – от тебя не потребовали принести присягу. У меня есть для этого свои причины. Но все это очень плохо. Боюсь, мне слышатся шаги палача.

5. Все мы – беглецы

Доктор Ливси вздохнул: он взял на себя столь тяжкую ношу, что она вывела его из душевного равновесия. Он продолжал:

– Думаю, что я не смогу сдержать этих людей. Самое малое, что они могут потребовать, это арестовать тебя как подозреваемого. Если этого не удастся избежать, боюсь, суды более высокой инстанции возьмутся за нас, и эти «джентльмены» (он просто не знал, как их называть) используют свое огромное влияние. И присягнут, что ты убил их сотоварища.

– Но я не убивал!

– Они наведут о тебе справки. Услышат про твои россказни. Про наши приключения на острове. Про Израэля Хендса.

Тут мой голос чуть не сорвался на визг.

– Но я убил Израэля Хендса потому, что Израэль Хендс пытался убить меня! Он гонялся за мной по всему кораблю! Да я и не собирался его убивать – пистолет выстрелил, когда он швырнул в меня ножом!

Должно быть, я выглядел необычайно расстроенным, потому что доктор поднялся на ноги.

– По моему разумению, – медленно произнес он, – твои дела не могли бы обстоять хуже. У тебя нет свидетелей, так как они представят обвинения и против тех, кто был с тобой. Им будет легко получить вердикт «Виновен». Так вот и обделываются подобные делишки.

– И что же мне делать? – мой голос дрожал, да и весь я дрожал не меньше.

Холодным тоном доктор обратился к сквайру:

– Я предлагаю перенести расследование отсюда в другое место – в гостиницу «Король Георг» или, если вы позволите, Джон, к вам в Холл. – Сквайр кивнул, а доктор продолжал: – Я обяжу тех джентльменов, что сидят во дворе, проследовать туда незамедлительно.

Он направился к выходу, а сквайр Трелони тихо сказал мне:

– А вдруг тебе не удастся явиться туда, Джим?…

Я почувствовал, что два моих друга успели о чем-то договориться меж собой.

– Но тогда я стану беглым преступником!

– Любое дурное дело требует времени! – ответил сквайр.

Доктор Ливси не смотрел на меня. Оба они понимали вставшую передо мной дилемму. Бежать – значит признать свою вину. Остаться и стать заключенным, может быть, сидеть в эксетерской тюрьме, да еще по такому тяжкому обвинению, не обещало ничего хорошего. К тому же меня сильно смущала мысль о том, что я считаю себя человеком чести.

Однако она же заставила меня принять решение. Лицо этой странной прелестной женщины, лицо ее необузданного сынишки там, в верхней гостиной, трогали мою душу. Я помню, что тогда подумал: «За всем этим кроется какая-то давняя история. И ничего нельзя решить, пока не будет раскрыта эта тайна. Но я не могу бросить этих двух людей. Даже несмотря на то, что они сами навязали мне заботу о них».

Так случилось, что мы вовсе не отправились в Холл. Через час, когда все люди разъехались и все пути оказались свободны, мы, с одобрения моей матушки, покинули «Адмирала Бенбоу» в сопровождении Тома Тейлора.

Наши сборы были, по необходимости, поспешными. Мы взяли еду и одежду на два дня, но ведь тюки должны были быть как можно легче. Некоторая задержка произошла из-за того, что трудно было подобрать одежду для двух наших беглецов: они-то явились к нам без какого-либо имущества. На помощь был призван весь гардероб моей матушки, и если одежда, которую теперь пришлось надеть Грейс Ричардсон, не соответствовала по роскоши ее обычным нарядам, она и ее сын получили прочное платье для защиты от неожиданностей, с которыми мы могли повстречаться в пути.

Теплые юго-западные ветры дули нам в спину, когда мы поскакали прочь от моря, в глубь страны. Мы направлялись к высокой гряде холмов, чтобы как можно дольше пользоваться светом долгого летнего вечера, и надеялись, что ясная погода продержится и будет достаточно теплой, чтобы дать нам возможность ночевать в поле.

Казалось, Грейс Ричардсон привыкла к побегам. Когда они с сыном спустились в трактирный зал, она попыталась принести извинения, но я не пожелал их слушать; да к тому же у нас все равно не было времени для разговоров.

– Луи, – сказал я, – хочу похвалить тебя за меткость.

Он глянул на меня исподлобья, потом посмотрел на мою матушку. Она ему улыбнулась.

– Но я же промахнулся. Два раза, – ответил он. – Яблоками точно не попадешь.

После этого он пошел помочь матери, которая быстро и молча трудилась, упаковывая одежду и еду. Я отметил, что мальчик тоже был привычен к таким делам.

И снова, не впервые в этот день, моя матушка поразила меня. Ведь это она определила наше место назначения.

– Поезжайте в Бристоль, – посоветовала она. – Там множество людей останавливается – словно перелетные птицы.

– Но согласятся ли наши… наши гости? Они только что приехали из Бристоля.

– Тем более разумно ехать туда, – рассудила матушка. – Кому в голову придет искать их там, откуда они бежали?

Однако меня тревожило еще одно сомнение.

– Но пристало ли молодой женщине вот так запросто отправляться в дорогу с молодым мужчиной ее возраста? Не будет ли это несколько…

Взгляд матушки дал мне понять, что я совершил бестактность, подвергнув сомнению и свое собственное понимание принципов, и отношение к ним моей спутницы. На мой вопрос матушка не потрудилась ответить.

– Остановитесь у твоего дядюшки. Он тебя любит. А взгляды у него весьма здравые.

– А что потом? – спросил я больше себя самого, чем матушку. – Что нам потом делать? Вечно быть в бегах? Не можем же мы навсегда спрятаться у дядюшки Амброуза.

Она попросила дать ей время подумать, пока мы собираемся. Перед самым нашим отъездом она позвала меня.

– Тебе хорошо известно, что мне было вовсе не по душе, когда вы отправились на тот остров. И тебе хорошо известно, что я не хотела, чтобы ты туда отправился. Но ты поступил правильно. Это дало тебе такие возможности, каких ты и за полсотни лет не получил бы, оставаясь в этой гостинице.

Я заерзал на стуле от ее похвалы: не так уж часто мне приходилось такое слышать.

– Вот что я думаю, – продолжала она. – Пусть тобой руководит твое чувство чести. Ты – сын своего отца. Ты не убийца. И никогда убийцей не станешь, что бы ни заявляли эти негодяи и какой бы властью они ни обладали. Но ведь и то правда, что в их власти белое замазать черной краской. Такие люди и день могут в ночь обратить. А наше положение слишком скромное, чтобы мы могли им противостоять. Нам не добиться победы.

Она умолкла и пошла к двери проверить, не подслушивает ли кто. Закончила она шепотом:

– Я узнала: за всем этим кроется целая история. Мы поговорили, как женщинам свойственно. Нам с тобой следует лишь восхищаться и испытывать уважение к этим двоим из-за того, что им пришлось перенести. – Она коснулась моей руки. – И я очень жду новой встречи с этой прекрасной молодой женщиной.

– Матушка, я считаю, вам очень повезло, что вы узнали хоть что-то из произошедшего с этой женщиной и ее сыном. Мне об этом ничего неизвестно. – Тон мой был суховат.

– Ты все узнаешь. И ты сможешь справиться со злом только тогда, когда выяснишь, что кроется за всем этим. Так что, когда доберешься до Бристоля, руководись тем, что сам сочтешь необходимым, и суждениями твоего дядюшки. До тех пор, пока ты будешь стремиться к тому, чтобы все разрешилось по-доброму, ты не можешь ошибиться.

Получив такое благословение, я повел свой маленький отряд прочь от «Адмирала Бенбоу». Теперь на мне лежала новая, пугающая ответственность.

Обычный путь на Бристоль лежит по берегу. Мы же поехали прочь от берега, узкими сельскими дорогами, проселками и путями скотогонов, чтобы никому не попадаться на глаза. Какая-то женщина с корзиной, собиравшая травы, и несколько ребятишек, залезших, играя, на дерево, помахали нам руками. Я надеялся, что мы показались им ничем не примечательными: ведь не могло быть ничего необычного в том, что мужчина, женщина и ребенок едут летним вечером по дороге в сопровождении слуги. Если бы их стали расспрашивать вскоре после того, как мы там проскакали, они не могли бы выделить нас среди прочих по времени и скорости, с какой мы ехали. Я не разрешал замедлить ход до тех пор, пока мы не отъедем по меньшей мере часа на два с лишним от «Адмирала Бенбоу» и пока длинные тени не пролягут между живыми изгородями.

Мы ехали, а я в это время пытался разобраться в нашем положении. Нас еще не обвинили в убийстве, но мы – подозреваемые. Никаких свидетелей не было с нами во время этого ужасающего события; остается лишь наше слово против слова этих людей. Однако, как совершенно явно опасались сквайр и доктор Ливси, обвинения наших врагов будут иметь значительно больший вес: сэр Томас Молтби говорил с такой уверенностью об их высоком положении и связях. Наша предосторожность – этот наш побег – была правильной, если не думать о том, что всякое действие влечет за собой соответствующие последствия.

Итак, что же теперь будет? Придется ли нам покинуть Англию? Если так, то каким образом уехать и куда? И как надолго? Если же остаться, знаем ли мы кого-нибудь, к кому можем обратиться? Это должен быть человек такого же положения в обществе или еще более высокого, если решит выступить против наших обвинителей, до этого совершивших на нас нападение. И как быть с Джозефом Тейтом, из-за которого я оказался втянутым в эту историю? Я ведь не знаю и даже предполагать не могу, остался он в живых или нет.

Помимо этого, я не переставал повторять в уме слова матушки. Она, разумеется, права – ответы на мои вопросы содержатся в истории Грейс Ричардсон, ее юного сына и пирата Тейта.

Небо заливал красный свет заката, когда я дал сигнал к отдыху в ложбинке у самого хребта. Никто нас пока не преследовал, но я сознавал, что теперь наши противники уже должны были понять, что мы и не собирались являться в Холл, чтобы предстать перед доктором Ливси.

Мы все спешились, Том осторожно снял мальчика с лошади и передал мне. Луи потянулся, ласково и благодарно потрепал лошадь по шее и пошел поговорить с матерью. Все мы принялись ходить по ложбине, чтобы размяться. Я воспользовался возможностью получше рассмотреть двух людей, так недавно возложивших на меня ответственность за их судьбы.

Мальчик был похож на свою мать, но я искал в его лице иные наследственные черты. Этот упрямый нос – не от Тейта ли? Меня прямо-таки передернуло от такой мысли. Тейт жил в моей памяти как воплощение ужаса. Я всем сердцем откликался на слова сквайра Трелони о том, что нам следовало повесить этого разбойника. Если Луи и вправду его сын, то видеть черты Тейта повторенными в лице невинного мальчика мне было больно и неприятно.

Что же до его матери, то в ней я снова и более полно увидел особу поистине высокородную. Даже то, как она ходила по траве этой ложбины, беседуя с сыном, свидетельствовало одновременно об утонченности и о силе характера, свойственных лишь женщинам исключительным.

Странно было видеть, как она ступает по траве: шаг ее был тверд, и все же она выбирала, куда ступить, словно ожидала, что ее нога вот-вот попадет в водяную лужицу. Из-за этого ей приходилось повыше поднимать ноги, будто шагает аист или – в ее случае – какая-то более экзотическая птица, вроде обитающего в пустыне страуса или фламинго, о которых я слышал в южных краях.

А ее лицо то и дело совершенно менялось. Говорят, эта черта характерна для красивых женщин; быть может, такая неуловимость и есть существенная часть красоты. Сердце мое снова забилось от волнения и тревоги. Снова непонятный свет озарил мою душу. Мною до такой степени овладела застенчивость, что, возникни необходимость с ней в тот момент заговорить, моя угрюмость граничила бы с невоспитанностью.

Но этого не случилось. Я напомнил всем о том, что нужно спешить, и велел побыстрее садиться на лошадей. На этот раз я посадил Луи на своего коня и сказал, что будем ехать, пока совсем не стемнеет.

На небо вышли ранние звезды. Ночной ветер еще не проснулся, и роса на полях была не слишком обильной, так что мы не чувствовали холода. Благоухание вечера утишило нервное напряжение, которое мы испытывали в пути.

Мы проезжали через поля на вершинах холмов, спускались в благословенные глубокие долины, огибали по краю нивы, пересекали тучные луга, совершая намеченный путь. Лишь коровы, жующие свою жвачку, глядели на нас, лежа темными тенями в густой траве. Раза два, когда мы проезжали слишком близко, они находили необходимым подвинуться; тогда они неловко поднимались, вставая сначала на колени, и качали огромными головами.

Мы шли легким галопом, и вскоре голова мальчика прижалась затылком к моему животу – он заснул. Я поудобнее взял поводья – так, чтобы он был в большей безопасности и не мог свалиться во сне.

Часа через три мы спускались по круто наклонному полю. Свет никогда полностью не уходит с западной стороны этих высоких холмов до наступления сентябрьских ночей. Было около десяти, а может, одиннадцати часов.

Фермер, очевидно, пас скот на обоих лугах и оставил ворота открытыми. Мы проехали на следующее поле и поднялись по склону. Впереди нас какое-то животное вскочило и умчалось прочь, высоко подпрыгивая от страха: мы спугнули оленя. На некотором расстоянии, справа от себя, я заметил силуэт одинокого строения. Я молча попросил моих спутников подождать на месте, пока я объеду строение по довольно широкому кругу. Никакой фермы вблизи я не обнаружил: это был полевой амбар, в нем хранили сено и принимали новорожденных телят.

Внутри не было ничего, кроме скамьи, кормушки для скота и нескольких куч свежего сена. Пока мы ехали, я уговаривал себя, что такая женщина должна понимать, что нам придется проводить ночи в неблагоустроенных местах. Ведь именно самые лучшие люди наилучшим образом все понимают и принимают, и я рассудил, что – как это бывает со всеми преследуемыми – она, скорее всего, привыкла к неудобствам и трудностям.

Чтобы выказать ей должное уважение, я все-таки решил обсудить с ней наши возможности.

– Мадам, – сказал я, – боюсь, это всего лишь амбар.

– Пожалуйста, пусть это вас не беспокоит, – отвечала она. – Я выросла в сельской местности. В ночах под звездами есть особый покой. Какими бы ни были обстоятельства.

Таким образом она утишила мою тревогу, но не сердце: ее манера вести себя вызывала во мне желание охранить ее от любых опасностей.

Луи так и не проснулся, когда Том снимал его с моей лошади. Его мать вытащила из тюка два пледа и выбрала уголок поудобнее, насколько это было возможно во мраке. В этом уголке Том и уложил мальчика, который лишь чуть шевельнулся во сне.

Но хотя мальчик, как мне представляется, крепко спал, он вдруг резко поднялся, сел совершенно прямо и произнес: «Нам нужно остаться здесь и завтра. До завтрашней ночи». И снова лег.

Мы все слышали, что он сказал, и были поражены силой, с которой прозвучали его слова. Том Тейлор стоял так близко от меня, что даже в темноте я мог разглядеть, как он нахмурился. Я подумал было о том, чтобы расспросить Луи о причинах такого заявления, но понял, что его сразу же охватил глубокий сон. Его мать с тревогой взглянула на меня, и я кивнул – мы останемся здесь и завтра.

Мы развернули пакеты с провизией. Молоко все еще было свежим на вкус, рассеяв мои страхи, что оно могло свернуться за время пути. Как нам удалось упаковать достаточно еды и одежды для четверых путников, в то же время не обременив себя излишне тяжелым весом, я до сих пор не понимаю.

Изредка обмениваясь приглушенными замечаниями, мы с наслаждением утоляли свой голод. Том закурил трубку, прикрывая ее ладонью, чтобы ее мерцание не было замечено с какого-нибудь холма или фермы. Вскоре он тоже заснул, оставив меня впервые наедине с Грейс Ричардсон. Немного погодя она поднялась и вышла из амбара. Скрываясь в темноте за дверью, я мог видеть, как чуть поодаль она ходит по траве взад и вперед, взад и вперед, высоко поднимая ноги. Через некоторое время она вернулась и улеглась рядом с сыном.

6. Ночные всадники

Ночь достигла своей глубины, того времени, когда лесные создания принимаются кричать и выть в чащобах, а звезды рассыпают над нами свой самый серебристый перец.

Может показаться странным, что я говорю это, но наибольшую тревогу вызывала во мне необходимость задать Грейс Ричардсон несколько серьезных прямых вопросов. Возможно – я не мог тогда судить со всей определенностью – так повлиял на меня тот безумный день, но ни одна женщина еще не воздействовала столь сильно на мои чувства, не туманила мысли, не вызывала такой паники в душе.

Ей тоже не спалось. Примерно через час я услышал, что Грейс Ричардсон встала. Она прошла мимо меня – я сидел у не имевшего дверей выхода из амбара. Я понимал, что должен заговорить с ней, начать распутывать тайну, крывшуюся за всем этим смятением. Она опустилась на траву в нескольких футах от меня. Несколько минут прошли в молчании; в тишине я слышал лишь два звука – ее дыхание и биение моего сердца. Тьма лишала меня наслаждения видеть ее лицо. Я пытался справиться со смущением.

– Вам не спится, мадам?

Она не ответила. Может быть, не слышала? Может быть, не испытывала желания разговаривать, а хотела только сидеть, глядя на звезды? И поэтому я ее напрасно побеспокоил? Я был разочарован, сердит на себя, но тут она, не промолвив ни слова, поднялась, снова ушла во тьму амбара и опять легла рядом с сыном. Вскоре Грейс Ричардсон погрузилась в сон.

Я почувствовал, что у меня сводит ноги: я давно уже не проводил столько времени в седле, не ездил так долго и так продолжительно быстро. Ослабив завязки на сапогах, разминая колени и икры ног, стараясь делать шаги пошире, я принялся ходить взад и вперед перед амбаром. Наши лошади вздыхали и пофыркивали – тихие, умиротворяющие звуки.

Ночь как будто бы прояснела: так всегда бывает, когда глаза привыкают к темноте. Мы остановились на полпути к вершине холма, на покрытом лугами склоне глубокой долины, поросшем после сенокоса густой и сочной травой. На вершине холма, казалось, было светлее: вот возможность оценить окружающую нас обстановку, подумал я.

Подъем был труден: приходилось идти по неровной поверхности, предательски опасной в темноте. На вершине стояло огромное одинокое дерево. К нему я и направил свои шаги. Когда я приближался к дереву, кожу у меня на шее под затылком словно обдало холодом, по спине поползли мурашки. На холме появились всадники, мчавшиеся во весь опор. Копыта их коней гремели по твердой земле.

Я стоял под широко раскинувшимися ветвями дерева. Впереди я видел мчавшиеся ко мне тени. Это были не кони без всадников, не табун одичавших лошадей. Звезды спокойно смотрели вниз. Всадники все приближались. Казалось, ночные тени несутся рядом с ними. Ближе и ближе мчались их кони. Сквозь подошвы сапог я ощущал, как в землю, словно молотками, бьют конские копыта. Я наконец отважился посчитать их – один, два, три, четыре. Но на самом деле я этого и ожидал, ибо с того момента, как я впервые услышал стук копыт, я с ужасом и уверенностью понял, кто такие эти всадники и что им нужно.

Теперь я верю, что сердце может от страха остановиться, а кровь в жилах обратиться в лед. Всадники галопом мчались мимо. Возможно, на такой скорости и в такой темноте они не смогут меня заметить.

Вдруг, ярдах в пятидесяти от того места, где я стоял, ехавший во главе всадник осадил коня. Меня увидели! Полуобернувшись, он туго натянул поводья и дал спутникам сигнал остановиться. Все спешились тут же, ярдах в тридцати от меня, и принялись совещаться меж собой. Ужас мой возрастал.

Однако ничего не произошло. Никто не двинулся в мою сторону, ничей голос меня не окликнул, ни один ружейный ствол не был в меня нацелен. Так увидели они меня или нет?

Как и прежде, главную скрипку играл Молтби, остальные слушали. Я мог видеть их силуэты, но их лица скрывала тьма; мог слышать голоса, но не разбирал слов; от этого мне стало только хуже, ведь в воображении все предстает более ужасным, чем в реальности. А страшнее всего было то, что я сумел разглядеть горб на той зловещей спине.

Неожиданно от сознания моего положения меня словно кулаком ударило по голове. Когда они приближались, я – естественно – выбрал для укрытия дальнюю от них сторону ствола. Теперь же, когда они проехали мимо, я оказался на стороне, наиболее открытой их взглядам.

Я огляделся вокруг, ища другого укрытия или способа незаметно уйти, но глазам моим представало лишь открытое пространство. В любой момент меня могли обнаружить. Неужели свет летней ночи, столь благоприятствовавший нам до сих пор, вот-вот вынудит меня заплатить за это непомерной ценой? Душа моя замирала от боли при мысли о спящих в амбаре друзьях.

Я твердо убежден, что большинство проблем можно решить, если их тщательно обдумать. Сосредоточившись, я вгляделся в силуэты этих беспокойных, злонамеренных людей. Затем, почти не сознавая, что делаю, я принялся создавать себе укрытие. Медленно, очень медленно я поднял руки над головой и стал пригибать книзу большую ветку, нависавшую надо мною, пока густая листва не закачалась тихонько перед моим лицом. Я нагнул ветку еще ниже, теперь она почти касалась земли. Если посмотреть с того места, где они остановились, можно было подумать, что одна из веток дерева просто-напросто не в том направлении выросла.

Один недостаток – это укрытие мешало мне ясно видеть всадников. Я хотел было наблюдать за ними, раздвинув веточки, но ветра не было и шуршание листьев могло показаться странным. Так что я просто стоял там, пытаясь догадаться об их движениях, но не мог видеть, смотрят они в мою сторону или нет. Через некоторое время я оставил свои попытки и стал ждать, надеясь как можно скорее услышать, как они уезжают.

Но как они нас обнаружили? Я не верил, что кто-то мог им донести. Только трое – моя матушка, Клара Тейлор и молодой Джошуа – знали о нашем побеге. Если, разумеется, нас не видели, когда мы проезжали по вершине холма над гостиницей «Король Георг», или если какой-нибудь ни в чем не повинный человек не ответил на какой-нибудь невинный вопрос…

Возможно также, что мы ехали вблизи или пересекли главный скотогонный путь на Бристоль, которым мог воспользоваться любой, кто направлялся в глубь страны и хотел ехать дальней от моря дорогой. Но, рассуждал я, что за выгода разгадывать причину их появления здесь? Мозг мой, должно быть, приучился оберегать меня и моих друзей от опасности, так что я снова стал прислушиваться – как, по моим представлениям, делают животные.

Время от времени до меня долетали смешки или ругательства. Кто-то закашлялся, но приступ был быстро подавлен. Двое закурили трубки, и до меня донесся запах табачного дыма. Это выглядело неподобающе – приятный запах табака никак не должен быть связан с такой страшной опасностью.

Вдруг мною овладел новый страх. Что-то приближалось ко мне, издавая странные звуки. Одна из лошадей стала подвигаться в направлении моего укрытия, щипля траву и позвякивая пустыми стременами, свисавшими с седла. Лошади чуют страх и сильно его не любят. Я подумал, что запах моего пота можно почуять даже в конюшнях Плимута.

Животное подходило все ближе. Я слушал, как конь щиплет траву, вырывая из земли травяные пучки своим большим глупым ртом. В любую минуту он принюхается к ветерку и почует мой запах. Что, если он поднимется вдруг на дыбы, как при виде дракона?

Вдруг раздался грубый окрик: «Гром!» Сотоварищ Молтби, которого я принял за военного, призывал коня к себе.

Однако Гром не обращал внимания и теперь находился всего в шести-восьми ярдах от моего похолодевшего и мокрого от пота лица.

– Гром! Стоять, ах ты… – последовали уже привычные непристойности.

И все же Гром продолжал пощипывать траву, с каждым новым пучком приближаясь ко мне на целый шаг. Я глянул вниз. Большие, густо поросшие сочной травой кочки располагались всего в одном ярде от моих сапог, как раз там, где кончалась тень дерева. Ну ладно, утешал я себя, никакая лошадь не ест траву по прямой линии. Самая большая моя надежда была на то, что конь пройдет мимо, самый страшный страх – что он начнет рвать скрывающие меня листья.

И опять, когда мой страх, как мне казалось, достиг апогея, мне стало еще страшнее. Хозяин Грома покинул своих сотоварищей. Трубка его вспыхивала во тьме словно маленький и зловещий красный фонарь. Он подошел к лошади, бормоча кощунственные ругательства. Обошел животное и потянулся к уздечке. Гром было запротестовал, мотнув головой и шагнув вперед, в мою сторону. Его владелец быстро последовал за ним и наконец поймал уздечку, сильно за нее дернув, чтобы показать, кто здесь хозяин. В этот момент я мог бы уже похлопать коня по крупу. Тут Гром резко повернулся, потянув за собой хозяина, пытавшегося справиться с уздечкой. Высоко поднятый локоть этого человека проехал по ветке, скрывавшей мое лицо; будь это движение чуть ближе или чуть резче, и он выбил бы ветку с листьями у меня из рук.

Теперь, когда я вспоминаю те минуты, мне представляется, что я, должно быть, чуть слышно охнул. Но такого, видимо, не случилось, иначе конь и всадник услышали бы этот звук. Тем не менее я уверен, что охнул в душе.

Военный же, одержав верх над конем, произвел какие-то новые манипуляции с уздечкой. Затем остановился и прислушался. Я понимал, что он смотрит прямо туда, где я стою, но тут уж ночная тьма одержала над ним победу. Добраться до моего горла этому человеку с черной душой не дала иная чернота – чернота древесной тени.

Он рывком повернул коня и вернулся к своим сотоварищам, сказав им:

– Я еду дальше. Боюсь, в этом месте привидения водятся.

И хотя он говорил полушутливо, никто из его спутников не засмеялся. Один из них отошел отдать дань природе, потом каждый курильщик выбил трубку о каблук. Все четверо сели на коней и быстро поскакали прочь.

Когда звук копыт отдалился, я выпустил ветку из рук и вышел из скрывавшей меня тени. На всякий случай я подошел к тому месту, где стояли эти люди. На траве поблескивала красным неостывшая зола из их трубок. Крохотные кучки тлеющего на траве табака походили на какую-то дьявольскую икру.

Я направился к амбару, спускаясь по расщелине между полями. Когда твой ум, а в эту ночь еще и душа и сердце, охвачены страхом, все тебя потрясает. Я чуть громко не вскрикнул, заметив выскочившую откуда-то сбоку тень.

– Полегче, Джим, полегче! Эт’ я.

– Ох, Том! – Я чуть сознание не потерял, когда его рука прикоснулась к моей.

– А я проснулся и смотрю – тебя нету. Ты как, в порядке? – Встревоженный, он говорил шепотом, подражая мне.

– Пониже, – прошептал я. – Держись пониже.

Гибкий словно кошка, он присел на корточки и так и остался сидеть, испуганный и ждущий распоряжений.

– Что там, Джим?

С верхнего края поднимающегося горбом поля я бросил последний взгляд на лежащую под нами местность. Не слышалось ни звука – ни уханья совы, ни писка мелких ночных созданий. И видно ничего не было, кроме высокого и мощного одинокого дерева – моего друга и спасителя, глубокой тьмы за его силуэтом и звезд, сияющих в небе бриллиантовыми точками. Я бросился вниз по склону, и Том, чуть не падая, бросился вслед за мной.

Подойдя к амбару, я вытянул руку и остановил Тома.

– Они были здесь, – прошептал я. – Проехали дальше. Я их видел. Четверо, и вели себя, как люди, идущие по следу.

– Ты их видел?

– Мог до них дотронуться. А один из них чуть не дотронулся до меня.

Том содрогнулся, потом спросил:

– А как быть с мадам?

– Скажу ей утром.

– Ох, Джим, какой длинный, какой дурной день!

– Они не возвратятся, – сказал я. – Думаю, их цель – добраться до Бристоля.

Том сказал, что он нас посторожит.

А дальше наступило ясное утро, и раздался звонкий голос Луи. Я открыл глаза и получил возможность внимательно вглядеться в него, причем он и не подозревал, что я на него смотрю. Он увлеченно разговаривал с матерью о том, что они оба видели во время их странствий. Она, по всей видимости, уже давно встала и выходила из амбара. Волосы ее были затянуты назад и перевязаны золотой лентой, на ней было серое платье, одно из лучших платьев моей матушки. Неужели всего лишь в прошлый полдень эта пара появилась в «Короле Георге»? Она и ее сын беззаботно болтали, а я, почувствовав, что вторгаюсь без спроса в их уединение, уведомил их о своем присутствии вздохом пробуждения и покашливанием.

– Добрый день! – сказал Луи с улыбкой и подошел поближе.

Мать его тоже пожелала мне доброго дня.

В ответ я также приветствовал их и вежливо осведомился, хорошо ли они спали. Грейс Ричардсон ответила, что сон ее был глубок и крепок, а Луи рассказал, что видел во сне лошадей:

– Они скакали галопом, все скакали и скакали – вот так. – И он принялся подпрыгивать, показывая нам, как они скакали.

Мы достали кое-какую еду. Солнце приятно пригревало нас, когда мы уселись на сене у самого входа в амбар. Но должен признаться, каждая жилка во мне трепетала при мысли о прошедшей ночи.

Наконец я решился сказать:

– Мадам, не могли бы мы с вами кое-что обсудить?

Мы вышли из амбара в поле.

– Мадам, дело в том… – начал я и тут же запнулся. Потом продолжал: – Мадам, мне необходимо знать… знать, чтобы принять некоторые решения.

Она бросила на меня проницательный быстрый взгляд, говоривший о силе ума и отваге.

– Они были совсем близко, не правда ли? – спросила она.

В иных обстоятельствах рыцарство и хорошее воспитание заставили бы меня скрыть от женщины столь тревожные сведения. Но не теперь. И не от этой женщины.

– Они проехали мимо этой ночью. Вон там, по вершине холма. Я стоял всего в нескольких ярдах от них.

– Луи всегда чувствует, – сказала она. – Ах, все это так опасно!

Она была напугана. Цвет лица ее изменился, став почти белым, как слоновая кость.

– Всего в нескольких ярдах? – переспросила она. – И они вас не заметили?

– Наверное, счастье на нашей стороне, – тихо сказал я. – Потому-то мне так нужно… знать о Тейте и…

– Нет. Сегодня я не могу ничего сказать. – На мгновение она встала передо мной, глядя в глаза; взгляд ее был настойчивым и повелительным. – Мне необходимо как-то совладать со всем этим, а это будет легче сделать, если я некоторое время ничего не стану говорить. – С этими словами она двинулась прочь.

– Мадам! – молил я. – Вы должны мне хоть что-то сказать! Эта смерть… джентльмена по имени Бервик, этот сэр Томас Молтби… Я в отчаянии оттого, что ничего не знаю. Тайны опасны.

– Нет, – отвечала она. – Пожалуйста, не настаивайте.

Я не мог сопротивляться ее просьбам. Она поспешила навстречу улыбавшемуся ей сыну, оставив меня в растерянности посреди постоянных опасностей, без сведений, необходимых для того, чтобы принять жизненно важные решения, какие столь настоятельно от меня требовались.

Часть вторая
В дорогу – с надеждой

7. Мой мудрый дядюшка

Мы провели на том поле весь день – день, полный солнечного света и долгих раздумий. Грейс посвящала свое время Луи или тихо сидела у края живой изгороди. Она не очень часто заговаривала со мной, а выражение ее лица было таким замкнутым, что сам я не решался к ней обратиться.

Я видел – взглядывая на меня, она чувствовала, что я не хочу вызвать ее неудовольствие, но сам я был расстроен ее скрытностью. Здравый смысл подсказывал, что мне важнее, чем кому-либо другому, просто необходимо получить как можно более подробные сведения о ней, однако, хотя она смогла довериться моей матушке, она не была готова поведать мне свою историю.

В голове моей теснились несколько предположений. Она стыдится своего положения и опасается, что утратит мое к ней уважение. Но я мог бы разуверить ее в этом. А может быть, она уже устала рассказывать свою историю, понимает, что придется снова рассказывать ее моему дядюшке, и просто желает, чтобы я участвовал в предстоящей беседе. Но я – то хотел быть наедине с ней, хотел один слушать ее голос, один воспринимать то, что она могла бы мне доверить. Но, возможно, она заметила, с каким отвращением я слышу и произношу имя Тейта, и теперь боится открыть мне тайну своего прошлого. Я сожалел о ее молчании и думал – я ведь способен доказать, что никогда не смогу с неодобрением отнестись к ней и ко всему, что ее касается.

Том Тейлор показал Луи, как сделать «кошкину колыбель»

[5] из длинных гибких стеблей. Я вырезал ему свисток из веточки ясеня. Это делается так: осторожно снимаешь с ветки молодую кору, прорезаешь отверстие для свистка в оголенной палочке молодого, еще мягкого дерева, и снова натягиваешь кору – так учил меня мой отец. Я позволил Луи тихонько свистнуть один раз, для пробы, чтобы убедиться, что свисток работает, а потом сказал ему, что этот свист будет его собственным, тайным сигналом о надвигающейся опасности.

Было уже далеко за полдень, когда Грейс Ричардсон сказала мне:

– Если нам сегодня ночью отправляться в дорогу, нужно выспаться.

Мы с Томом по очереди бодрствовали, сторожа спящих. Когда же стала спускаться ночная тьма, мы все, поев на дорогу, снова отправились в путь. В последующие дни мы повторяли вновь обретенный опыт: проводили день, тайно располагаясь на каком-нибудь хорошо укрытом поле, вдали от деревень и домов; перед вечером отсыпались, а ночью отправлялись в путь. Проехали указатели на Додингтон, Фиддингтон и Кэннингтон, затем свернули к северу, миновали указательные столбы на Коут, Чеддар и Чу, и за все это время не слышали ничего тревожного, не видели ничего пугающего.

Бристоль возник под нами, когда занималась новая заря. Никто еще не совершал этот путь так быстро и так неторопливо, как мы, заявил Том. В юности он был скотогоном, и его опыт оказал нам великую услугу: мы спустились в город с высокого холма по укромной тропе, хотя глаза наши выискивали вокруг знакомых преследователей.

Мой дядюшка, Амброуз Хэтт, живет в доме, окруженном высокой оградой, увитой плющом. Его слуги суетились вокруг нас, а мы стояли в прихожей, ожидая, пока дядюшка сойдет к нам. Я никогда не видел на его лице удивления: он все воспринимает спокойно, возможно потому, что практикует в качестве адвоката, а это требует от него понимания всех и всяческих человеческих судеб. Когда он спустился по лестнице в прихожую, он поздоровался со мной так просто, будто я всего-навсего проезжал с друзьями мимо и надумал зайти в гости.

Дневной свет еще не добрался внутрь дома. Дядюшка Амброуз приказал слугам принести, вдобавок к свечам, которые они держали, еще и лампу. Лампа появилась, и дядюшка велел слуге высоко ее поднять и стал вглядываться каждому из нас в лицо с интересом и сочувствием. Взгляд его особенно долго задержался на лице Грейс Ричардсон, затем он без обиняков обратился к ней:

– Мадам, от всей души приветствую вас в моем доме. Добро пожаловать! А вы, юный джентльмен, – улыбнулся он Луи, – вы мне очень нравитесь.

Луи улыбнулся ему в ответ и посмотрел на меня – он выглядел довольным и спокойным. А дядюшка продолжал:

– Как удачно, что вы заехали ко мне так рано. Я очень уж залеживался в постели последние несколько недель, так что даже задержался с делами. – Он дружески обратился к слугам: – А теперь, Уилфрид, и вы тоже, миссис Уилфрид, эти путники голодны и рады были бы насладиться горячей водой и еще более горячей едой.

Слуги бросились исполнять распоряжение, и мы разошлись по дому, как только и возможно бывает в таких домах. Том исчез с Уилфридом, тогда как миссис Уилфрид увела мать с сыном в противоположном направлении. Я же прошел по каменным плитам коридора в кабинет дядюшки, следуя за огнем лампы в его руках.

Множество счастливых воспоминаний, связанных с этим домом, роилось в моей голове; здесь я чувствовал себя в безопасности. Мы с матушкой как-то провели в этом доме целое лето – мне было лет восемь или около того; матушка тогда слегка недомогала, и отец, который очень любил дядюшку Амброуза, отправил ее к нему – поправить здоровье.

– Джим, как поживает твоя матушка?

– Она в добром здравии, дядя, – ответил я.

– Я часто вспоминаю твоего батюшку. До сих пор скучаю о нем.

– Мы тоже, дядя Амброуз.

Он поставил лампу на письменный стол и раздвинул ставни. Свет зари, все еще сероватый, заливал сад.

– Прости, я еще не убрал со стола вчерашнюю работу. Боюсь, становлюсь небрежен. Когда был моложе, я успевал сделать дневную работу днем, а буквы на странице умещались на одной ее стороне, как меня учили. Теперь приходится работать заполночь, а буквы на листе очень уж расползаются.

Он подошел к небольшому столику и взялся за графин.

– Вот что я обнаруживаю, – сказал он. – Когда стареешь, позволяешь себе время от времени нарушать правила. Так что… выпьем с тобой немного бренди.

Он взял со столика графин и два бокала.

– Эх, – засмеялся он, – выпью-ка я снова бренди на заре!

Мы сели за большой письменный стол друг против друга. Я передал ему письмо матушки; он прочел его, ничего не сказал и отложил в сторону.

– Итак, – произнес он, – чтобы мы все вместе могли насладиться завтраком, расскажи мне свою историю.

И я опять рассказал свою историю с самого начала, как уже рассказывал доктору Ливси, добавив к ней рассказ о приключении с ночными всадниками. Дядюшка слушал как человек, которому рассказывают увлекательнейшую повесть на свете, хотя я знаю, что ему приходилось выслушивать наедине такие исповеди и такие отчаянные истории, каких не слышал больше ни один человек на юго-западе Англии.

Когда я закончил, он спросил:

– Но ведь ты чем-то не удовлетворен?

Я улыбнулся. Он, как и моя матушка, всегда сразу добирается до самой сути любого дела.

– Я запутался, дядя.

– Так распутай путаницу. Я всегда так говорю.

– Ну… – начал я и сразу замолчал, не в силах преодолеть сложность своего положения. Дядюшка терпеливо ждал, как каждый, кто хорошо умеет слушать.

– Эта дама ничего мне не рассказывает. Из-за этого я не могу понять, как мне следует поступать, что будет правильно, а что – нет.

– А чего она хочет? Только увидеться с тем парнем, с пиратом?

– Так она говорит. Но как, – высказал я вслух накопившееся раздражение, – как мог Тейт – он же разбойник, дядя! – как он мог… – У меня не хватало слов, но дядюшка Амброуз хотел, чтобы я их произнес.

– Продолжай.

– Он пират, а она – женщина явно высокого происхождения. Разве это не так, дядя? Как же могло случиться, что он стал занимать такое место в ее жизни? – спросил я. – И что мне следует с этим делать? Мне кажется, своим молчанием она заставляет меня согласиться на то, чего она хочет.

– Думаю, это тебе следовало быть юристом, а мне – владельцем гостиницы, – улыбнулся дядюшка.

Огонек лампы поблек в утреннем свете. Я продолжал:

– Впрочем, может быть, и не заставляет вовсе? – Думаю – нет, скорее подводит к тому, чтобы я сделал, как она хочет. – Я снова помолчал. – Дядя, этот Тейт… Должен признать, он был хорош собой. Но очень молчалив. Не припомню, чтобы он хоть одну фразу произнес.

Дядюшка молчал, ожидая, чтобы я продолжал размышлять вслух.

– Все это очень трудно. Что я должен предпринять? Снова отправиться в плавание? – От одной мысли об этом я вздрогнул. – А если так, то, каким образом? Признаюсь вам, дядя, жизнь наша стала весьма спокойной и обеспеченной. Мы ни в чем не нуждаемся. Но я, действуя в одиночку, не обладаю достаточными средствами, чтобы зафрахтовать судно. И мне вряд ли удастся найти такой корабль, чтобы, заплатив за проезд, я мог на нем доплыть прямо до Острова Сокровищ. Вдобавок ко всему, я – беглец, скрывающийся от правосудия, или, во всяком случае, так это выглядит, не правда ли?

Он улыбнулся:

– Слово «беглец» употреблено не вполне точно.

– Но, дядя, сейчас дело еще более осложнилось, – возразил я.

Дядюшка мой носит массивное кольцо со скарабеем; он никогда не говорит, откуда оно у него появилось, и никогда с ним не расстается. Рубин в центре кольца сверкнул, когда лучи восходящего солнца осветили комнату.

– Она хочет, чтобы я опять отправился туда. На остров. Я это знаю. Я чувствую это по тому, как все внутри у меня сжимается. – Я снова содрогнулся.

Всего лишь внимательно слушая меня, дядюшка помог мне разложить по полочкам озадачившие меня проблемы.

– А если я не сделаю этого? Что тогда? Вечно жить вдали от собственного дома? Стать добычей этих… этих злодеев? Если же я отправлюсь на Остров Сокровищ, то я хотя бы само это место знаю. – Я рассмеялся. – Но, дядя, посмотрите, как одно исключает собою другое. На острове еще остались серебряные слитки, которые мы не смогли увезти. Что бы я ни рассказывал о своих приключениях, я никогда не упоминал об этом факте. Но на острове была болотная лихорадка. Так сказал доктор Ливси. Поэтому Тейт, должно быть, уже давно мертв. Соблюдая осторожность, мы могли бы благополучно совершить путешествие туда и быстро вернуться. К нашему возвращению доктор Ливси уже успеет уделить достаточно внимания тому, другому делу. И все же, дядя, если бы не то серебро, я не могу себе представить, что кто-то решился бы предпринять такое путешествие, чтобы отыскать этого негодяя.

И опять дядюшка улыбнулся:

– Джим, хороший адвокат сказал бы тебе, что, принимая решение, следует всегда отделять мысль от чувства.

Я понял, что он имеет в виду, и покраснел.

– Она – отважная женщина, могу вас заверить… – произнес я и умолк, испугавшись, что мой язык заведет меня слишком далеко.

– А еще хороший адвокат сказал бы тебе, – промолвил дядюшка, улыбаясь, – что он весьма часто выслушивает соображения клиента, жертвуя собственными суждениями.

– Я хотел сказать, что она сама может найти способ осуществить этот вояж… А этого я никак не мог бы допустить… – Слова замерли у меня на губах, а дядюшка не обратил внимания или сделал вид, что не расслышал страстности, с которой я стремился защитить Грейс Ричардсон.

Как бы подводя итог, дядюшка Амброуз сказал:

– Она едва ли не прямо попросила тебя отыскать этого человека. Ты опасаешься, что он может быть отцом ее сына, полагаешь, что это и есть единственная достаточно весомая причина. Я тоже считаю, что это весомый резон. Ей известно, что ты знал этого человека как низкого пирата, и все же ты чувствуешь, что она будет настаивать. Согласен, это требует от нее отваги. Я пытаюсь понять, что во всем этом сильнее руководит тобой – чувство или разум? Я вижу – все случилось совершенно неожиданно, в несколько волнующих дней, потребовавших принятия решений. Но человек – существо неожиданное. – И он снова просиял улыбкой.

Я замолк как потому, что полагал – мне следует теперь слушать, так и потому, что испугался, как бы мой голос не выдал силы чувства, которое я питал к Грейс Ричардсон. Дядюшка Амброуз продолжал:

– Джим, позволь задать тебе вопрос, который потребует от тебя такого честного ответа, какой вряд ли еще когда-нибудь от тебя потребуется.

Я понимал, о чем он собирается спросить, и боялся этого.

– Намереваешься ли ты исполнить желание этой женщины? – спросил он со всей серьезностью, к которой его обязывала его профессия.

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал:

– Моя матушка… Я не должен снова причинять ей страдания…

Дядюшка Амброуз рассмеялся.

– Ах, не нужно делать ставку на эту карту! Твоя мать гораздо умнее каждого из нас. Никто лучше нее не знает, что жизни должно позволять идти своим путем.

– Но, дядя, – воскликнул я, – это же перевернет всю мою жизнь! Это может быть очень опасно! Так же, как было в прошлое путешествие. Это мне вовсе не по нутру. Я же клятву дал, что ничто меня туда никогда больше не заманит.

Дядюшка глядел на меня и улыбался весьма благожелательно. Мне не удалось его убедить.

– Джим, ты очень ясно излагаешь свою историю, – сказал он. Он хотел что-то еще добавить, но сменил тактику и потянулся за письменными принадлежностями. – Однако будем людьми практичными. Из того, что ты рассказал, следует, что этот Молтби и его приспешники прочесывают Бристоль, разыскивая вас. Полагаю, мне следует написать письмо. – Он приостановился, взглянул в окно и принял новое решение: – Нет, пожалуй, напишу два. – И принялся писать.

Я сидел в его кабинете, глядя, как солнце освещает кирпичную ограду его сада, наблюдая, как склоняется седая голова любимого дядюшки над страницей, и прислушивался к единственному раздававшемуся в доме звуку – скрипу его пера по бумаге. Он закончил.

– Мой секретарь является очень поздно! Он не просыпается до тех пор, пока петух не вскочит к нему на кровать и не прокукарекает прямо в ухо. Ах-х-х-х, – прошипел он, обжегши пальцы о расплавленный воск.

Мне никогда еще не приходилось видеть, чтобы человек так неуклюже запечатывал пакет, как это делал мой дядюшка Амброуз Хэтт. Он позвонил в звонок.

– Уилфрид, пожалуйста, доставьте это. А по пути предупредите миссис Уилфрид, что мы явимся к завтраку через минуту.

Очень скоро дядюшка Амброуз, в развевающемся длинном халате и еще более длинной ночной рубашке, повел меня по дышащим благожелательностью коридорам своего прекрасного дома разделить с ним завтрак у пылающего камина, огню в котором, как он утверждал, не дозволялось угасать ни зимой, ни летом. В то утро я был рад этому, хотя разгоравшийся за окном день обещал теплую погоду. Ночной воздух все еще пробирал меня до костей… Но может быть, это был страх перед тем решением, которое, как я полагал, я только что отважился принять?

Миссис Уилфрид с кухонной прислугой сервировала завтрак. Я стал понимать, почему слуги так любят моего дядюшку. Ему нравилось их выслушивать, он никогда не прерывал их, когда они что-либо говорили. Вследствие этого они суетились вокруг него, как будто он был то ли грудным несмышленышем, то ли глубоко почитаемым родителем. Если он пытался кого-то из них уволить, тот ни за что не соглашался покинуть этот дом.

Прислуга подала дядюшке Амброузу специально приготовленное горячее молоко в его большой желтой чашке и стакан теплой воды – он всегда пил ее с утра, для печени. Он повернулся ко мне и стал уговаривать поесть. Слуги ушли. Я выждал несколько минут и обратился к нему:

– Что вы посоветуете мне, дядя?

– Ах! – Он вздрогнул, словно его ткнули пальцем в бок. – Как нелюбезно с моей стороны! Мне следовало рассказать тебе о том, что я сделал. Ты слышал, что я велел Уилфриду доставить два письма. В одном я прошу весьма почитаемого здесь судью, лорда Гиббона, – я полагаю за честь считать его своим другом, – так вот, я прошу его о том, чтобы твоих преследователей перехватили, отыскав, где бы они ни были, и доставили сюда. В качестве моих гостей. С тем, чтобы мы могли весело обсудить возможности осуществления права в Англии. Видишь ли, Джим, одно из многочисленных преимуществ права – то, что при следовании его установлениям определенные, так скажем, социальные барьеры улетучиваются.

Теперь вздрогнул я. На какой-то миг я испугался, что дядюшкино уважение к закону пересилило его семейные привязанности.

– Но, дядя! Нам только-только удалось вырваться из львиного логова, а вы приглашаете львов сюда?!

Он меня успокоил:

– Джим, к тому времени вас здесь уже не будет. В моем письме черным по белому говорится о том, когда именно я желаю видеть сэра Томаса Молтби.

– Но куда же мы отправимся? – спросил я. – Нам просто некуда идти! – Волнение мое возрастало вопреки успокаивающему влиянию еды.

– Все это произойдет не раньше завтрашнего дня – в письме я так и сказал. К тому времени вы уже благополучно отправитесь в гостиницу «Адмирал Бенбоу». Таков мой совет.

Еще одно потрясение! Все, что я сумел произнести, было:

– Дядя! Я вас не понимаю!

Мой милый дядюшка улыбнулся мне:

– Джим, где, по-твоему, то место, в котором никто и никогда не подумает вас искать? Кроме того, второе письмо я написал… Ты помнишь мистера Блендли?

Как мог бы я забыть мистера Блендли, у которого Джон Трелони купил «Испаньолу», чтобы отправиться в наше роковое путешествие? Это его небрежением Долговязый Джон Сильвер получил место кока на судне и привел с собой преступную банду в качестве команды. Еще бы я не помнил мистера Блендли!

А дядюшка сказал:

– Блендли теперь стал малость почестнее. Поразительно, что богатство может сделать с человеком. И, как ты знаешь, он снова стал владельцем «Испаньолы». Она прибудет за тобой и твоими друзьями в бухту Логово Китта не позже, чем я приказал, то есть через неделю от сегодняшнего дня.

В тревоге и, должен признаться, в некотором возбуждении я приподнялся со стула.

– Дядя! Что вы предлагаете?! И кто должен отправиться в плавание? Уж конечно не…

– Ну-ка, мой милый Джим, сядь, – прервал меня дядюшка. – Успокойся. Поешь сначала. Потом выспись. Времени обсудить подробности будет у нас достаточно – всему свой час.

Вот так и случилось, что я снова отплыл к Острову Сокровищ. Я не принимал решения совершить это путешествие и до сего дня не могу точно сказать, как такое решение ко мне пришло.

8. Старый друг лучше новых двух

Мы покинули дом моего дядюшки, значительно восстановив свои силы. Однако опасность не миновала – так подсказывало мне мое нутро. Кроме того, я беспокоился, что, остановившись в его доме, мы навлекли на дядюшку Амброуза неприятности, могущие подорвать его репутацию.

Однако, если у него и были сомнения на этот счет, их вскоре развеяло восхищение от знакомства с Грейс Ричардсон. К их обоюдной радости выяснилось, что он знал ее покойного дядю с материнской стороны, который тоже был адвокатом и владел землями в Уилтшире. Естественно, что из-за этого наши ланчи и обеды с дядюшкой Амброузом всем нам доставляли огромное удовольствие.

Судя по ее оживленности, общение с ним оказалось менее трудным для Грейс Ричардсон, чем общение со мной, во всяком случае, пока что. Я объяснял это тем, что она, женщина мне незнакомая, желала, чтобы я предпринял ради нее нечто очень трудное, даже опасное, и что она чувствовала, какое тяжкое бремя она на меня возложила.

И хотя я страстно стремился беседовать с ней, душа моя радовалась, когда я видел, как нервное напряжение оставляет ее, если она находится в обществе моего дяди. Они часто подолгу разговаривали наедине. Кроме того, Грейс Ричардсон радовало появление в доме множества женщин, вызванных миссис Уилфрид по приказу дядюшки Амброуза, чтобы пополнить ее гардероб. Новые платья подчеркивали ее красоту, и она так оживилась, что я смог представить, какой она обычно бывала, если ничто ее не беспокоило; сердце мое готово было вырваться из груди.

Дядюшка мой оказался радушным и весьма обходительным хозяином. Когда он узнал, что она чувствует себя отдохнувшей, он показал ей свои картины и рассказал историю каждой из них; он открыл для нее коллекцию столового серебра, все многочисленные комнаты в доме с их изящной меблировкой. (Матушка моя как-то говорила мне, что ее брат очень гордится своим домом: кто-то когда-то сказал, что у него «самый прекрасный дом в Бристоле». Матушка тогда едко заметила, что такой дом у холостяка только зря пропадает.)

В какой-то момент нашего пребывания у дядюшки Амброуза я подумал, что он может помочь мне разрешить дилемму, что он может задать Грейс Ричардсон те вопросы, которые я боялся задать ей, и что она не заставит его замолчать, как это было со мной. Я подошел к нему с этой просьбой, но он лишь улыбнулся мне и сказал:

– Женщинам приходится быть уклончивыми, Джим.

В день нашего отъезда за всем присматривал дядюшка Амброуз. Из окна гостиной он наблюдал за длинной улицей, идущей вниз по склону перед домом. Мы были полностью готовы уже рано утром и ждали его распоряжений.

– Ну вот! – вскричал он наконец. – Смотрите! Вон моя карета: я приказал держать все окна закрытыми. Им понадобится десять минут, чтобы доехать до переднего крыльца. Я все время буду следить за ними. А вам теперь следует выехать через задние ворота.

Он хотел, чтобы мы не подверглись риску быть замеченными нашими преследователями, когда будем покидать Бристоль; кроме того, он дал мне письмо для матушки.

Я бросил быстрый взгляд на улицу из открытого окна. Дядюшкина карета с Молтби и его ужасными спутниками торопливым насекомым спешила вниз с холма напротив дома. Глаза мои защипало от страха, и единственным успокоением было сознание, что план дядюшки Амбро-уза правилен и разумен. Молтби с сотоварищами так или иначе оказались под его присмотром. Под покровом закона и в интересах его применения в данном округе уважаемый бристольский адвокат Амброуз Хэтт, по рекомендации своего друга, лорда главного судьи Гиббона, пригласил придворного советника сэра Томаса Молтби и его спутников погостить в его доме. Если бы Молтби в этих условиях отказался, он нанес бы оскорбление двум весьма значительным особам в то самое время, когда ему было необходимо выглядеть безупречным в глазах высшего общества. Во всяком случае, так рассуждал мой дядюшка.

– Дядя, – спросил я бесстрастным тоном, – когда вы соберетесь умирать, не завещаете ли мне свой ум?

Мы обменялись рукопожатиями. Потом Грейс Ричардсон попрощалась с дядюшкой Амброузом так, будто он был ее самым старым и самым любимым родственником.

Лошади стояли накормленные и оседланные. Миссис Уилфрид наготовила целую гору еды нам в дорогу, мы все это уже упаковали. Чтобы нас не услышали, мы повели коней под уздцы по травяному краю мощенной булыжником улицы позади дядюшкиного дома. Довольно быстро мне удалось собраться с мыслями, а через полчаса мы уже оставили позади город и снова ехали среди тех самых долин и пастбищ, откуда ранее явились в Бристоль.

На вершине холма мы остановились и поглядели вниз, на город. Над ним нависла легкая дымка, пронизанная солнечными лучами. Перед нами паслись и перебегали с места на место овцы. Мой конь остановился рядом с конем Грейс Ричардсон, но я изо всех сил старался завести себе привычку не смотреть на нее.

Однако она тут же опровергла все мои попытки, так как обратила ко мне лицо и произнесла с застенчивостью, от которой у меня замерло сердце:

– Мистер Хокинс, не думайте, что я не замечаю того, что вы делаете для моего сына и для меня.

Тут она пришпорила коня, а я в замешательстве с трудом поспевал за ней, как влюбленный деревенский увалень.

Следующие дни прошли совсем безмятежно. На этот раз все мы были более спокойны, возможно потому, что так хорошо отдохнули, окутанные теплой заботой, а может быть, сказалось сочетание чувства облегчения с предвкушением будущего. Погода и окрестности благоприятствовали нам и под лучами солнца, и при свете звезд. И вот наконец в одно прекрасное позднее утро мы подъехали к «Адмиралу Бенбоу» и снова увидели, как внизу под нами сверкает и переливается в солнечном свете море.

Джошуа, сын Тома Тейлора, услышал стук копыт и выбежал нам навстречу. Казалось, он нисколько не испугался. Мы узнали, что наши преследователи не появлялись ни у «Адмирала Бенбоу», ни поблизости с тех самых пор, как мы уехали; не появлялся и никакой их порученец. Да и никакой чужак, по правде говоря, не заходил в наши места. Передавая матушке дядино письмо, я чувствовал еще большую уверенность в его проницательности.

Поев, я прошел наверх, в гостиную моей матушки, и застал там обеих женщин за оживленной беседой. Эта сцена меня растрогала. Луи после еды заснул на длинной скамье с высокой спинкой, а матушка нежно держала его за руку. Грейс Ричардсон выглядела даже более спокойной, чем в обществе моего дяди. Я остановился в дверях и принес свои извинения за то, что нарушил их уединение. Когда мы вернулись, обе они приветствовали друг друга с такой теплотой, будто встретились старинные друзья. Солнце заливало гостиную мягким светом, золотя все вокруг своими лучами.

Появилась в дверях Клара Тейлор со стопкой белья и увела Грейс Ричардсон вверх по лестнице. Матушка кивком предложила мне сесть.

– Грейс нужно принять ванну. И выспаться, – прошептала она.

Я был поражен ее фамильярностью. «Грейс» – так она сказала?! Обычно матушка соблюдала дистанцию, держа людей на расстоянии вытянутой руки. Но – «Грейс»?!

Это породило в моей голове множество вопросов, но не менее и надежд на то, что привязанность матушки к ее новой молодой знакомой принесет пользу и мне. Я подумал было сказать о том, как отличается наша гостья от тех расчетливых девиц, что приезжали к нам познакомиться с матушкой, но в этот момент она сама так или иначе взяла все наши дела в свои руки.

Говорила она очень тихо.

– Я так понимаю, что ты решил отправиться в плавание. Тогда нам нужно определить наши планы.

Я начал ей возражать, объясняя, что никто ведь не сказал прямо, что это должно случиться, но она не стала слушать.

– Это верное решение, и я полагаю, что судно, команда которого подобрана по приказу твоего дяди, – вполне надежный корабль. И Грейс должна отправиться с тобой, ты это понимаешь?

– Нет, матушка, – прошептал я. – Она не должна!

Она не обратила на мои слова никакого внимания.

– Грейс сознает, что ей неизвестно, что она там обнаружит, но она – отважная женщина.

– Матушка! Тейт вряд ли весомая причина для того, чтобы кто-то вообще возвращался на этот злосчастный остров. Не говоря уже о молодой женщине с маленьким сыном. Она должна остаться!

– А я убеждена, что все вы благополучно вернетесь домой.

Я почувствовал, как во мне волной поднимается гнев, и с трудом удержался, чтобы не повысить голос.

– Матушка, зачем вы поощряете это? Это опасно! И ее резоны так неубедительны! Впрочем, меня-то в них так и не посвятили.

Матушка не слушала.

– Ш-ш-ш! Тебе следует также помнить, Джим, что драгоценный клад серебра в слитках все еще находится на острове. Случись тебе снова обрести его, не станет ли это истинной наградой Грейс за все, что ей пришлось пережить? И это серебро поможет оплатить ваше путешествие. И как удачно, что именно тебе предназначено его снова отыскать!

– Матушка! Джозеф Тейт был пиратом!

– Многим прекрасным женщинам приходилось встречать в своей жизни людей необычных.

– Необычных? Он же разбойник! Зверь! К тому же, матушка, она желает, чтобы я это сделал, но ничего мне не говорит!

– То, что ей трудно говорить о нем откровенно, еще не значит, что она лжет!

– Но, матушка…

– Говори потише, Джим. Теперь она многое узнала о жизни и жаждет навсегда освободиться от этого страха.

– Но, матушка, что же породило этот страх? Отчего могущественные люди стремятся лишить ее жизни?

– К тому же она обладает весьма достойными качествами. И не в последнюю очередь – глубокими чувствами к сыну. – Тут она указала на спящего мальчика. – Нам не следует его будить, – прошептала она. И, как всегда, сознавая необходимость удачно сменить тему, предупредила: – Дети могут воспринимать разные вещи даже во сне.

Я хорошо знал, что, когда матушка в таком настроении, нет смысла настаивать. Чуть ли не в бешенстве я вышел из комнаты, размышляя о том, что все это вовсе не похоже на мою мать, так горько рыдавшую, когда я впервые отправлялся в плавание столько лет тому назад.

Спускаясь вниз по лестнице, я увидел в окно гостиницы лицо, столь же приятное мне, как лицо адмирала Бенбоу на нашей вывеске.

– Услышал, ты здесь, проезжал мимо, решил, пригляжу за всем тут. Те чертовы негодяи ускакали сломя голову.

Сквайр Трелони не способен открыто признать, что тревожится о ком-то, и все же немногие могут сравниться с ним в доброте. Мы стояли в ярком свете солнца у окна, дивясь пулевым отверстиям там, где в ставню палили мушкеты. Сквайр, естественно, хотел услышать от меня новые сведения, и смеялся от всей души хитроумному плану моего дядюшки.

Удивительно, но он не задавал никаких вопросов по поводу предполагаемого путешествия на Остров Сокровищ.

– Всякое дело требует своего завершения. Мы с Ливси всегда так говорим.

– Можно ли надеяться уговорить вас участвовать, сэр?

Он так долго медлил с ответом, что я уже хотел задать этот вопрос снова, думая, что он не расслышал. Устремив взгляд в сторону моря (я знал, как он любит этот вид), он ответил:

– Нет, Джим. Я не поеду с вами.

Я сделал попытку его уговорить, но он снова отказался:

– Это было бы опрометчиво. Мне не советуют предпринимать ничего, требующего таких усилий.

Я не мог скрыть огорчения.

– Но вы выглядите вполне здоровым…

Он не дал мне договорить.

– Послушай. Судовой врач. Вам очень нужен. Ливси не сможет плыть с вами. Ты сам знаешь, почему. Не может даже повидаться с тобой, не должен знать, что ты тут, иначе ему придется тебя арестовать. Улавливаешь, о чем я? В любом случае он должен быть на месте, чтобы управиться с этим подлецом – Молт-как-его-там. Ну так вот, мой кузен, Джеффериз. Как раз сейчас у меня гостит. Живой малый, много меня моложе. Отличный врач – так Ливси говорит. Вполне готов к приключениям: недавно разбогател, места себе от безделья не находит.

Я не отвечал. Сквайр Трелони почувствовал, что мне и слышать об этом человеке неприятно. А я спросил:

– Сэр, вы уверены, что не сможете поехать?

Он резко меня оборвал:

– Эти болота! Этот адский остров! Команде медицина нужна. – Он собрался уходить. – Пришлю Джеффериза к вам завтра. – Сквайр помолчал, все еще глядя на далекие волны. – Есть еще кое-кто, кого тебе надо взять с собой, – его вдруг разобрал смех.

Минуты две я пытался отгадать, что он имеет в виду, а затем тоже рассмеялся, поняв, о чем – или, скорее, о ком – он говорит.

– Ах, да! – произнес я.

– Как раз то, что надо. Перца в нем хватает! – ухмыльнулся сквайр. Нам обоим понравилась эта шутка. – Остров знает, как свои пять пальцев. Пари держу, что даже лучше, чем те трое разбойников, которых мы там оставили.

Человек, о котором мы говорили, был Бен Ганн: у него, я думаю, могло быть лишь одно достойное дело в жизни – быть проводником по Острову Сокровищ. Он был оставлен там в полном одиночестве первой шайкой пиратов, тех, что спрятали там клад. Наше прибытие на остров его освободило, и не только от этого грозящего болезнями обиталища, но и от вечного страха, что Флинт, Билли Боне, или Пью, или другие давние и пугающие призраки острова вдруг явятся за его душой.

Когда мы вернулись в Англию, Бен промотал свою долю сокровищ за девятнадцать дней – часть роздал, остальное проиграл в карты. На двадцатый день явился ко мне за помощью. Сквайр Трелони нашел ему работу – привратником в поместье одного из своих кузенов. Там бедняга Бен чувствовал себя словно под арестом и часто попадал в беду. Как ни странно, все его любили, хотя он так или иначе досаждал всем, кто имел с ним дело.

Я пообещал сквайру, что разыщу Бена в тот же день. Сквайр становится неловок, когда его обуревают чувства. Он уехал, не попрощавшись. Неужели он опасается, что больше никогда меня не увидит? Мне было неприятно слышать, что здоровье его пошатнулось. Я грустно смотрел ему вслед, пока лошадь и всадник не скрылись из глаз. С ним исчезло ощущение защищенности, которое я испытывал при нем всю свою жизнь.

Чтобы избавиться от волнения, я тотчас же отправился разыскивать Бена Ганна. Поместье, где он служил привратником, от нас примерно в часе езды, в самой красивой части нашего графства. Я ехал неширокими дорогами, густо заросшими по краям цветами.

Бен, вероятно, был нелегким испытанием для своих хозяев. В тот день ему поручили подстричь живую изгородь. Мясник своим топором мог бы подрезать кусты гораздо более аккуратно: под рукой старого пирата-отшельника они стали походить на овец, сжевавших шерсть друг у друга.

Он обрадовался, увидев меня: он обнял бы и самого Люцифера, если бы тот прервал его битву с живой изгородью.

– Ты не поверишь, Джим. – Он сохранил привычку дергать собеседника за одежду при разговоре. – Нынче утром я как раз про тебя подумал. Подумал, интересно, как поживает этот славный молодой человек? Прямо так и подумал. Ты всегда был справедлив со мной, Джим.

– Ну, как тебе тут нравится, Бен? – спросил я. – Сквайр Трелони шлет тебе добрые пожелания.

– Джим, меня тут кормят и плату дают хорошую. Это я должен признать и признаю. Только если я скажу, что бывает такое, что старый остров на ум приходит, вроде там лучше было, поверишь – не ошибешься, Джим.

На это я сразу же откликнулся:

– Так что путешествие туда могло бы доставить тебе удовольствие?

Он глянул на меня, прищурив один глаз:

– Там ведь вроде слитки серебряные остались, нет, Джим? И мы с тобой вроде знаем только одного – только одного человека, кто место помнит, нет, Джим?

– Твоя правда, Бен, – рассмеялся я.

Он опять прищурился:

– С тобой-то я поплыву, Джим. Ты – товарищ по плаванию что надо!

Как мне вспоминается, большую часть пути из прошлого плавания домой мне приходилось держать Бена подальше от бочонков с бренди. Я отдан ему кое-какие распоряжения и объяснил, как добраться до «Адмирала Бенбоу».

По дороге в гостиницу я думал о многом. Этот новый доктор, Джеффериз, приедет завтра или несколько позже. Потом прибудет корабль и увезет нас из Англии на достаточно долгое время. Дядюшка сказал – он полагает, что к нашему возвращению из вояжа разбирательство с делом Молтби будет окончено и правда восторжествует. Из этого я заключил, что дядюшка и лорд главный судья Гиббон навели справки и намереваются вынести решение по всем вопросам.

А потом мысли мои потекли по уже привычной колее, что в последнее время доставляло мне такое удовольствие. Я представлял себе, что Грейс Ричардсон стала моей женой и что мы живем в покое и достатке с маленьким Луи и другими – уже нашими общими – детьми. Однако это забытье, в которое меня часто погружают приятные мысли, привело к весьма мрачным размышлениям.

Я представления не имел, чего можно ожидать, когда мы выйдем в Южные моря. Что может случиться, если мы обнаружим, что Тейт жив и здоров? Должны ли мы привезти его в Англию, чтобы он предстал перед судом за пиратство? Или Грейс Ричардсон намеревается обвенчаться с ним (в море капитан имеет право совершать венчание) и тем самым подарить своему сыну респектабельное положение рожденного в браке? Я не мог поверить, что она – женщина высокого рождения и прекрасного воспитания – может допустить мысль о браке с низким пиратом, который, по всем законам, должен возвратиться и предстать перед палачом. Да и Луи не должен идти по жизни как сын человека, окончившего жизнь, болтаясь на виселице. Причем мне придется выступать главным свидетелем по обвинению в пиратстве, бунте и убийстве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джентльмен удачи – англ. «gentleman of fortune» может означать также «очень богатый человек»; слово «fortune» означает не только «удача», «фортуна», но и «богатство». (Здесь и далее – примеч. перев.)

Вернуться

2

Корнуолл (Cornwall) – исторический район и графство на юго-западе Великобритании; имеет живописное побережье. В настоящее время – крупный центр туризма (южное побережье Корнуолла называют Английской Ривьерой).

Вернуться

3

Бат (Bath) – курорт с горячими источниками на юге Англии.

Вернуться

4

Люгер (мор.) – здесь: небольшое двух-или трехмачтовое парусное судно.

Вернуться

5

«Кошкина колыбель» или «веревочка» – детская игра с веревочкой, оплетающей пальцы.

Вернуться