Лиз Карлайл
Укрощенный дьявол

Любимому мужу

Fortisinarduis[1]

Пролог

Говорят, что зима на побережье Сомерсета обладает своеобразной суровой прелестью. Однако для некоторых ноябрь 1827 года был более чем просто суровым, а Обри Фаркуарсон считала, что он мог оказаться еще хуже и быть таким же, как и в 873 году.

В тот год крестьяне местных деревень, доведенные до разорения» голодные и изможденные, сложили пирамиду из камней на холме над Бристольским заливом, чтобы следить за врагами, надвигавшимися с севера. Но захватчики были вероломны и упорны. Вскоре в силу необходимости маленькая пирамида превратилась в смотровую башню, и эта башня просуществовала до тех пор, пока много лет спустя не превратилась в замок Кардоу, названный; так по имени скалистой вершины, па которой он стоял.

В силу своего стратегического значения замок Кардоу попал под знамя правителя Уэссекса. Однако с самого начала замку, казалось, было суждено стать греховным местом. Говорят, что Кардоу построен из камней, скрепленных слезами, и там действительно погибли многие. Во второй датской войне замок был осажден, храбрецов, удерживавших его, мучили и сжигали, с них живьем сдирал кожу викинг Гантрум со своими приспешниками. Самого жестокого из поработителей звали Мангус Уолрейфен, или Ворон Смерти; такое прозвище он получил за вырезанную на его корабле огромную черную птицу с широко распростертыми крыльями – стервятника, бросающегося вниз на ничего не подозревающую жертву, – символ был весьма точным.

Подчинив себе замок, Мангус решил разобраться с его обитателями. Среди них он нашел прелестную наследницу Кардоу и насильно взял ее себе в жены. Это была белокурая голубоглазая саксонская девушка, которую звали Эрменгилд. Ее имя дословно означало «сильная в битве», но Мангус, на свое несчастье, не внял намеку. Он переименовал замок и деревню в свою честь и расположился в нем.

В течение двух лет викинги грабили Уэссекс, Мангус пользовался своей женой, а Эрменгилд все покорно терпела. В конце концов, правитель Уэссекса, человек, которого со временем назовут Альфредом Великим, заставил викингов-язычников покориться не только Англии, но и христианству. Потерпев позорное поражение, Гантрум уплыл, забрав с собой своих приверженцев, и Мангус оставил жену на третьем месяце беременности, но поклялся вернуться.

К моменту его возвращения замок Кардоу на вершине – его все равно продолжали называть так – стал великолепно укрепленной твердыней. Однако для задуманного Эрменгилд высокие зубчатые стены были не так уж необходимы. Увидев, что корабль ее мужа входит в залив, она сбежала вниз ко рву и на подъемном мосту обняла Мангуса, а затем вонзила свой самый острый кухонный нож ему между лопаток. Таким образом закончился – во всяком случае, так рассказывают – первый из многих неудачных браков в замке Кардоу.

Эту историю и еще много других Обри Фаркуарсон выслушала за время ее поездки из Бирмингема. Военно-морской врач, сидевший напротив нее в почтовом дилижансе, был бристольцем и с удовольствием плел небылицы, развлекая всех попутчиков. Выйдя из экипажа в Майнхеде, Обри поблагодарила его и быстро направилась в маленькую убогую придорожную гостиницу, как оказалось, только для того, чтобы подтвердить свои самые худшие опасения.

Хозяин гостиницы сказал, что она опоздала к экипажу, который был прислан, чтобы доставить ее в Кардоу, и часа два назад слуги майора Лоримера отказались дольше ждать, но он добавил, что есть и хорошее известие. У хозяина гостиницы был наемный экипаж – он подчеркнул слово «наемный», и это слово не особенно обрадовало Обри. Однако ей не оставалось другого выбора, и, достав из кошелька монеты, она отправилась навстречу своей судьбе.

Когда экипаж, свернув с мощеной дороги, пересек старый ров и начал мучительный подъем, Обри, придвинувшись ближе к окну, протерла кулачком запотевшее стекло и взглянула вверх. Замок, видневшийся на вершине, мог бы вдохновить миссис Редклиф на создание одного из самых жутких романов, и на самом деле не хватало только стаи воронов, взмывающих вверх к черному облаку на свинцовом небе.

Эта мысль снова оживила в памяти мрачную легенду о Уолрейфене, и Обри, вздрогнув, отвернулась от окна. Кучер направил лошадей в следующий поворот, и плохо пружинящий экипаж, внутри которого стоял кислый запах отсыревшей кожи и гниющего дерева, покачнулся, а его колеса провалились в грязь по самые оси. Обри не хотелось провести в замке, словно в заточении, следующие десять лет жизни, и, безусловно, она не хотела везти ребенка в такое мрачное место. С противоположного сиденья на Обри широко раскрытыми глазами смотрел Айан; он был очень бледен. О чем она думала, увозя пятилетнего ребенка в неизвестность? Переутомление, несомненно, только ухудшит его состояние. Конечно, кто-нибудь мог бы...

Но нет, никого не было, и она никому не могла доверить Айана.

– Мама, этот человек все же даст тебе работу? – тихо спросил мальчик. – Я не хотел заболеть в Мальборо. Может быть, сказать ему – майору, – что это моя вина?

Наклонившись вперед, Обри пригладила блестящие черные волосы Айана – у него были волосы ее отца и имя ее отца, которое она не решилась изменить. Ребенка было легко убедить, что необходимо взять новую фамилию и забыть, что когда-то у него была другая. Достаточно легко удалось исправить и шероховатости его провинциального акцента и выдать просто за еще одного мальчика из Джорджии, которого шахта оставила без отца. Но изменить его имя? Или ее?

Нет, инстинкт не позволил Обри пойти на это. Кроме того, сегодня его имени, возможно, придется стать ее козырной картой, хотя Обри очень надеялась, что до этого не дойдет. Она сделает все, что в ее силах, чтобы у мальчика над головой была крыша, и ищейки потеряли их след. А что могло быть лучше, чем замок Кардоу, такой заброшенный и неприступный?

– Айан, – прошептала она, – это не твоя вина. И ничего не говори, малыш, ты понял? Мы найдем место, где ты сможешь лечь, а я поговорю с майором Лоримером. Он даст мне работу, я обещаю.

Айан откинулся назад и закрыл глаза. Вскоре экипаж загрохотал по булыжной мостовой, подъезжая к сторожке у ворот. Высоко вверху, в середине арки над въездом, сквозь узкое прорезное окно пробивался слабый свет. Внизу под окном Обри разглядела массивные металлические прутья старинной решетки, которую подняли, чтобы впустить их, или, быть может, подняли триста лет назад и, забыв опустить, оставили там ржаветь. Но когда коляска проезжала под ней, Обри взглянула на черную крышу экипажа, и у нее по коже побежали мурашки. Ей в голову пришла совершенно невероятная мысль, что решетка с лязгом опустится позади них и навечно запрет их в стенах замка.

Во дворе горбатый кучер высадил их возле старинной привратницкой, выгрузил их дорожные корзины и снова забрался на козлы, а Обри чуть не крикнула, чтобы он подождал, но сдержалась. Дождь снова полил как из ведра, и, безусловно, кучер стремился скорее вернуться обратно по опасной извилистой дороге, пока ее совсем не развезло. Стиснув руку Айана, Обри повернулась к дому и постучала в дверь молотком.

– Мне ничего не сказали о ребенке, – неуверенно заметила служанка, ласково глядя на них, и поторопилась взять у них плащи, а Обри, решив, что их не прогонят, несмело улыбнулась. – Понимаете, – пожав плечами, продолжила служанка, – Певзнер, дворецкий, вместе с лакеями ушел в «Королевскую гавань», иначе я спросила бы у него, что делать.

«Слуги кутят в такой час? Странно», – подумала Обри.

– Я просто забыла упомянуть об Айане в своем письме к майору Лоримеру, – солгала она. – Но мальчик не доставит неприятностей. Могу я спросить, как вас зовут?

– Бетси, мадам.

– Благодарю вас, Бетси, – снова улыбнулась Обри. – Может Айан посидеть на тюфяке у очага на кухне, пока я поговорю с майором? Уверяю вас, вы его совсем не услышите.

– Полагаю, в этом не будет ничего плохого, – сказала Бетси, пристально оглядывая мальчика. – Но вас ожидали до вечернего чая, а позже майор никого не принимает.

– К сожалению, наш почтовый дилижанс задержался, – пробормотала Обри, и в этом не было ни капли лжи.

Бетси отдала плащи другой служанке и подтолкнула к ней мальчика. Эта молодая девушка стояла рядом и простодушно разглядывала прибывших широко раскрытыми глазами. Судя по толстому слою пыли, лежавшему на мебели, здесь, в Кардоу, бывало не так уж много посетителей. Обри быстро поцеловала Айана в щеку, и он вместе с девушкой пошел вниз по лестнице, находившейся в противоположном конце холла.

В соответствии с ее новым общественным положением Обри не получила приглашения пройти в гостиную, ей предложили сесть на жесткую черную скамью в холле. Еще раз неуверенно улыбнувшись, Бетси направилась вверх по более широкой и богатой лестнице, ведущей на открытую галерею, которая шла вдоль всех комнат, а Обри постаралась успокоиться и оглядеться.

В просторном сводчатом холле ощущался дух средневековья, здесь пахло сыростью и гнилью. Можно было представить, сколько плесени скрывается за огромными гобеленами, а на карнизе, поддерживавшем галерею, ясно была видна паутина размером с парус. Два больших камина были полны грязи, а мраморные полки над ними покрыты копотью. Над южным камином висел щит с гербом: на кроваво-красном фоне был изображен черный ворон с распростертыми крыльями, а сам герб держали два льва на задних лапах. Что ж, графы Уолрейфены передавали свое послание четко и ясно, не так ли?

И все же, несмотря на свою геральдику и плесень, Кардоу за последние тысячу лет раз или два был обновлен. Пол из каменных плит застилали турецкие ковры, которые видывали и лучшие дни, а мебель выглядела так, будто была сделана во времена правления Вильгельма и Марии. В то время как половина стен была покрыта гобеленами, другую половину украшали панели времен короля Якова I с замысловатой резьбой по дубу, почерневшей от времени.

Пока Обри рассматривала резьбу, к ней в холл стало доноситься какое-то бормотание, казалось, что кто-то спорил, и через мгновение по дому разнесся низкий громоподобный голос.

– Скажите ей, – кричал мужчина, – что это проклятое место уже занято! Вот так! А теперь убирайтесь, вы, неряха! И заберите поднос. Эта чертова пища не годится даже для свиньи!

Последовали бормотание и стук посуды.

– Занято, раз я так сказал! – снова прогремел тот же голос. – Убирайтесь, черт побери! И не возражайте!

Снова послышались бормотание и стук посуды.

– И ребенка тоже уберите! Уже половина пятого, и, черт побери, оставьте меня с моим виски.

Опять бормотание, а потом короткий резкий выкрик и звук разбившегося стекла.

Не раздумывая, Обри вскочила со скамьи и бросилась вверх по лестнице. Широкая, но неосвещенная галерея упиралась в коридор, в глубоких полукруглых каменных нишах которого располагались двери. Через несколько шагов Обри увидела слабый свет, падавший на каменные плиты пола, и без колебаний ворвалась в комнату.

Внутри у двери Бетси, присев, собирала осколки фарфора и складывала их в свой фартук. Комнату освещал лишь слабый огонь, горевший в камине, и, всмотревшись в темноту, Обри поняла, что это библиотека.

– С вами все в порядке? – спросила она, наклонившись, чтобы помочь дрожащей Бетси.

– Нет, не все, – громко проворчал мужчина из темноты. – Она ополоумела. А вы кто такая, черт побери, чтобы ног гак врываться сюда?

– Майор Лоример? – Обри выпрямилась.

Когда ее глаза привыкли к освещению, она увидела в дальнем углу комнаты кресло с продавленной спинкой, стоившее и самом темном месте, словно тот, кто сидел в нем, не хотел, чтобы его видели. Обри разглядела только фигуру мужчины, когда он неуверенно встал на ноги, взял палку и, топая, двинулся к ней, сильно наклоняясь вправо.

Служанка на полу съежилась и продолжала выбирать из ковра застрявшие в нем осколки фарфора. Остановившись в нескольких шагах от Обри, мужчина с ног до головы окинул ее единственным глазом, потому что его другой глаз был просто сморщенным комком плоти, провалившимся в глазницу, и походил на большой грязный пупок. Левая рука майора была неподвижна, и половина одной ноги отсутствовала. Он был старше и более раздражителен, чем ожидала Обри, и гораздо пьянее к тому же.

– Проклятие, кто вы? – Подковыляв ближе на деревянной ноге, он уставился на Обри.

– Добрый вечер, майор Лоример, – ровным голосом произнесла Обри. Она стояла и смотрела прямо в его единственный глаз. – Я миссис Монтфорд, новая экономка.

– Что? – буркнул он, наклонившись к ней. – Черт, дайте мне вашу руку.

Обри неуверенно протянула руку, и майор, взяв ее, потер между большим и указательным пальцами, словно проверяя кусок дерева.

– Хм! – фыркнул он. – Если вы чертова экономка, то я архиепископ Кентерберийский.

– На самом деле я обычная, а не чертова экономка, – огрызнулась Обри, уже достаточно наслушавшись за последнее время. – Неужели, сэр, в вашем лексиконе нет других выражений?

Мгновение майор просто стоял и смотрел на нее здоровым глазом.

– Вон! Вон! Оставь нас, корова! – закричал он на Бетси, при каждом восклицании подталкивая ее своей палкой.

– Прекратите! Сейчас же прекратите! – приказала Обри, схватив его палку, но Бетси уже торопливо выходила из комнаты, позвякивая осколками разбитых тарелок в фартуке.

– А теперь послушайте, мисс... миссис... как, черт побери, ваше имя? – Майор обеими руками оперся на свою палку и наклонился к Обри.

– Монтфорд, – отчетливо ответила она.

– Так вот, миссис Монтфорд, – ехидно повторил он, – сколько лет вам, черт побери?

– Двадцать восемь, – солгала Обри.

– О, сомневаюсь, – рассмеялся он, но его тон был уже не таким раздраженным. – А этот мальчик, которого вы притащили с собой, чей он? Вашего последнего работодателя?

– Моего покойного мужа. – Эту ложь трудно было произнести, и краска залила лицо Обри.

Почувствовав ее растерянность, майор взял ее другую руку, и обручальное кольцо, которое носила Обри, блеснуло в свете огня.

– Он был служащим на шахте, мы из Нортумберленда, – пояснила она.

– Вы сильно смахиваете на шотландку. – Взглянув на Обри, майор выпустил ее руку.

– Я... да, возможно, – согласилась она. – Моя бабушка была из Стерлинга.

– Не важно, – буркнул он, – место занято.

– Вы обещали место мне, майор Лоример. – Упрямо тряхнув головой, Обри полезла в карман и достала оттуда свою фальшивую рекомендацию. – Вы написали, что я должна привезти письмо от моего последнего хозяина. И если оно вас устроит, сказали вы, то работа будет моей.

– Ну и держите его при себе! – оборвал ее майор. – Оно меня не устраивает!

– Но вы не соизволили даже взглянуть на него! – возмутилась Обри, ткнув письмо ему в лицо. – Я проделала путь из Бирмингема, чтобы работать на вас.

– Не на меня! – рявкнул он и, выхватив письмо, захромал к письменному столу у окна. – На моего проклятого... я хочу сказать – на моего окаянного племянника, на Джайлза. Это его дом, а не мой. – Лоример бросил письмо на стол.

– Все знают, кто граф Уолрейфен, – сказала Обри, – но мне говорили, что его сиятельство редко посещает Кардоу. А теперь вы, может быть, объясните мне, как вам удалось взять кого-то на место, которое предложили мне не более чем три дня назад?

– У вас острый язычок, миссис Монтфорд, – усмехнулся майор.

– Мне не нравится быть предметом шуток, майор Лоример, – твердо заявила Обри, стоя на своем. – Кроме того, совершенно очевидно, что Кардоу необходима экономка. Имеет ли представление его сиятельство о том, в каком состоянии находится его родовое имение?

– Ничего не изменилось бы, если бы он и знал, – разразился смехом майор. – Джайлзу наплевать, если оно завтра превратится в руины. А теперь, деточка, давайте уходите. На сегодняшнюю ночь Бетси найдет место для вас и вашего мальчика. Мои мысли по поводу экономки изменились. Мне не нужны здесь еще слуги, которые пьют мое виски и вмешиваются в мои дела.

Обри поняла, что он говорит серьезно. Лоример был старше ее отца, но у него еще осталась военная выправка. Правда, он был пьян и весь пропитан стойким запахом спиртного, его шейный платок съехал набок, лицо заросло щетиной, и, тем не менее, чувствовалось, что в нем еще сохранилось понятие о чести. Его вид производил отталкивающее впечатление, и все же Обри ощущала его властность.

Ничего другого не оставалось, и она, глубоко вздохнув, открыла сумочку, достала оттуда другое письмо, края которого завернулись от времени, и без слов протянула его майору.

– Что это? – удивленно посмотрел на нее Лоример.

– Еще одно письмо, сэр.

– Хм... – Он неохотно взял его. – И от кого оно?

– От вас, сэр. Это ваше слово чести, как офицера и джентльмена. Вы написали его моей матери, когда умер мой отец, и предложили нам свою помощь, как только мы будем в ней нуждаться.

С непроницаемым видом майор сел в кресло у стола и, развернув письмо, повернулся к свету камина. Обри подошла к нему, и он, вложив письма одно в другое, бросил оба в ящик стола.

– Ах, Боже, бедная Дженет, – прошептал он после долгого молчания. – Значит, она умерла?

– Да, сэр.

– А старшая девочка? – проворчал он. – Она замужем, да? Она не может помочь вам?

– Мюриел всегда была болезненной, она умерла вскоре после мамы, – ответила Обри.

– О Боже, – прошептал майор, не глядя на нее и прижав руку ко лбу, – я чувствовал, что вы похожи на шотландку. У вас глаза и волосы вашей матери.

– Да, – тихо подтвердила Обри.

– И теперь, значит, у вас неприятности? – засопел майор. – И вы ожидаете, что я вытащу вас из них? Что ж, вы явились не по адресу. Я всего лишь сломленный жизнью старый солдат без всякого влияния. У меня едва хватает денег на виски и проституток.

– Сэр, – с мольбой заговорила Обри, – мне нужна только работа, только возможность заработать себе на жизнь.

– Знаете, – снова усмехнувшись, он уставился в темноту, – это дело рук Айана, из-за него я приобрел эту отвратительную привычку, – полным раскаяния голосом признался он. – Не проститутки, нет. Виски. «Золото Глазго» называл он его.

– Папа ценил хорошее виски.

– У вашего отца было достаточно денег, детка. – Прищурив единственный глаз, майор с подозрением внимательно посмотрел на Обри. – Почему вам нужна работа?

– Нужна, – не сразу ответила она. – Пожалуйста, не спрашивайте меня больше о жизни моего отца. И прошу вас, не говорите никому, что знаете меня.

– Господи, я вовсе не знаю вас!

– Конечно, – обрадовалась Обри. – Я просто миссис Монтфорд, ваша экономка.

В ответ майор нагнулся, поднял полупустую бутылку и медленно наполнил грязный стакан, стоявший на столе у его локтя.

– За жизнь вашего отца, а? – буркнул он. – Думаю, она была зря потрачена на меня.

– Сэр, вы в это не верите.

– Вы ничего не знаете о том, во что я верю! – воскликнул майор. – И прекратите приставать ко мне, черт побери! Подождите же, ей-богу! У меня в голове какая-то мешанина.

– Сэр... – Обри тяжело перевела дыхание.

– Прошлой весной газеты писали о каком-то скандале. – Он наклонил голову набок и поскреб ее. – Или это было год назад? «Знакомое имя», – помню, подумал я. Я не такой пропойца, чтобы забыть это. Ха, осел я! Миссис Монтфорд. Могу поставить десять гиней, что это тоже ложь.

– Прошу вас, сэр, не спрашивайте меня больше ни о чем. – Обри закрыла глаза.

– О, не буду! – успокоил ее майор. – Я ничего больше не хочу знать ни о вас, ни о тех неприятностях, в которых вы оказались. Я выполню свой долг перед вашим отцом, но это все. Вы поняли меня?

– Да, сэр.

– Девушке вашего происхождения не подобает быть служанкой. – Теперь он смотрел не на Обри, а в огонь.

– Это честная работа, сэр. У меня есть опыт управления большим хозяйством.

– Меня ничуть не волнует, умеете ли вы отличить каток для белья от бутылки, – фыркнул майор. – Я бы уволил большинство из слуг, если бы Джайлз позволил. Но он не позволит. А теперь мне придется терпеть еще и вас, верно?

Обри промолчала, и майор, тихо выругавшись, неуклюже поставил бутылку, словно не мог правильно оценить расстояние до стола.

– Ладно, теперь давайте договоримся, детка. – Он замолчал, чтобы вытереть рот рукавом рубашки, и продолжил: – Я хочу, чтобы мое виски было холодным, а вода в ванне горячей. Я хочу, чтобы мне подавали чай в четыре часа, а обед в шесть. Здесь. На подносе.

– Да, сэр, – с облегчением вздохнула Обри.

– И я не желаю ни видеть, ни слышать никого из вас, если только того не требуют дела замка или французы не входят в залив. Не спрашивайте у меня, как управлять этим домом, потому что я не имею никакого представления об этом. И не спрашивайте, как управлять этим имением, потому что я не знаю этих чертовых вещей и не собираюсь изучать их.

– Да, сэр, – кивнула Обри.

– Я не завтракаю, – глубоко вздохнув, продолжил Лоример, – и не принимаю посетителей. Почту вскрывайте сами, и если это счет, оплатите его; если речь идет о делах имения, обсудите их с Джайлзом; если это что-то еще – сожгите. Если я иду в деревню и возвращаюсь с проституткой, это мое дело. Если я напьюсь до бесчувствия и обгажусь, это мое дело. Если я решу раздеться донага и с голой задницей бегать по парапету – что это будет, миссис Монтфорд?

– В-ваше дело, сэр?

– Вы чертовски правы. А если это кому-то не нравится, он может отправляться ко всем чертям. Вы согласны на это, миссис Монтфорд?

– Да, сэр.

– И еще одно, миссис Монтфорд, – саркастически усмехнулся Лоример. – Я ненавижу детей. Чтобы этот ваш сопливый щенок не попадался мне на глаза, поняли? Если вы позволите мальчишке приблизиться ко мне, я, клянусь Богом, научу его всему, что знаю, начиная со слов «черт побери».

– Да, сэр, – ответила Обри, чувствуя, что ноги отказываются служить ей. – Обещаю, что буду держать его в стороне. Есть... что-нибудь еще?

– Я скажу! – хрипло расхохотался майор. – Через два дня вся проклятая деревня будет шептаться, что вы очередной мой лакомый кусочек из Лондона. Так говорят всякий раз, когда сюда нанимается хорошенькая женщина.

Обри почувствовала приступ тошноты.

– Вот так! – прогремел он, опрокидывая в себя полный стакан виски. – Теперь у вас есть великолепная работа, миссис Монтфорд. Она может доставить вам много радости.

– Б-благодарю вас, сэр.

Майор Лоример икнул, и Обри, неловко присев в реверансе, поспешно ушла.

Глава 1,
в которой лорд де Венденхайм не шутит

Сентябрь 1829 года

В Мейфэре стоял чудесный день. Окна магазинов и домов были распахнуты навстречу осеннему ветерку; служанки на всей Хилл-стрит пользовались случаем подмести парадные лестницы, пока еще пригревало солнце; проезжавшие кучера охотно снимали шляпы, а вдоль тротуара выстроилось полдюжины лакеев, вышедших подышать свежим воздухом и ожидавших какого-нибудь – или никакого – поручения.

Библиотека графа Уолрейфена, расположенная в углу на третьем этаже, великолепно подходила для того, чтобы наслаждаться таким днем. Все четыре оконные рамы были подняты, а за спиной графа раздавалось воркование голубей, чистивших перышки. Но в отличие от служанок Уолрейфен не испытывал удовольствия – он вообще редко бывал доволен – и поэтому, бросив на стол письмо, которое читал, сердито взглянул через комнату на своего секретаря.

– Огилви! – громко сказал он. – Голуби! Голуби! Прогоните их с этого подоконника!

Огилви побледнел, но, к своей чести, быстро поднялся из-за письменного стола с линейкой в руке.

– Кыш, кыш! – закричал он среди хлопанья и взмахов крыльев. – Пошли вон, чертенята!

Коротко поклонившись, он снова занялся своей работой, а Уолрейфен, почувствовав себя дураком, тихо кашлянул. Возможно, молодой Огилви не был еще всезнайкой в делах, но разве это обязанность парня гонять голубей? Уолрейфен уже собирался извиниться, но в этот момент порыв ветра открыл папку у него на столе, корреспонденция за два года разлетелась по комнате – небольшой торнадо из листов писчей бумаги, – и граф громко выругался.

– Огилви, разве не достаточно того, что эта женщина досаждает мне каждую неделю своими разглагольствованиями? – ворчал Уолрейфен, пока они вдвоем собирали бумаги. – Так теперь, видимо, послания миссис Монтфорд достались и дьяволу.

Но конечно, этого не произошло, потому что порыв ветра уже стих.

– Ничего не пропало, сэр. – Огилви легонько постучал стопкой бумаг о стол, выравнивая ее, и протянул папку Уолрейфену. – Все здесь.

– Этого я и боялся, – криво усмехнулся граф. Молодой человек с улыбкой вернулся к своей работе, а Уолрейфен открыл папку и начал снова читать лежавшее сверху письмо.

«Замок Кардоу

21 сентября

Милорд,

как я объясняла в своих четырех последних письмах, необходимо срочно принять решение относительно западной башни. Не получив от Вас ответа, я взяла на себя смелость послать в Бристоль за архитектором. «Симпсон и Верней» сообщили, что во внешней стене существует глубокая трещина, и основание сильно смещено. Прошу Вас, сэр, ответьте, следует ли ее снести или укрепить? Уверяю Вас, я понимаю, что это не мое дело, но я только хочу, чтобы решение было принято, пока она не обрушилась на одного из садовников, когда он будет случайно проходить мимо.

Ваша покорная слуга,

миссис Монтфорд».

Господи, неужели это уже пятое ее письмо по поводу заплесневелой старой башни? Можно подумать, что она помешалась на этой проклятой башне. У Уолрейфена больше не было никакого желания размышлять над этим. Правда, она наняла архитекторов. Да, при умелом управлении миссис Монтфорд можно было спокойно ничего не предпринимать и просто забыть, как ему хотелось, о Кардоу и обо всем, что связано с ним. Это была почти невероятная роскошь!

Он перешел к следующему листу. Ха! Еще одна ее излюбленная жалоба – на дядю Элиаса. Бедный старик, вероятно, не знает ни минуты покоя.

«Милорд,

Вашему дяде становится все хуже; могу предположить, что он страдает от разлития желчи. Он не подпускает Креншоу, и на прошлой неделе запустил доктору в голову пустой бутылкой, когда тот усаживался в экипаж. Но с его зрением происходит то же самое, что и с его печенью, и бутылка не попала в цель. И все же я умоляю Вас обратить на него внимание и убедить его дать согласие...»

– Мадам, – пробормотал Уолрейфен, обращаясь к листу бумаги, – если ваше постоянное ворчание не убедило его, то у меня нет никакого шанса.

– Прошу прощения, милорд? – Оторвавшись от работы, Огилви взглянул на него.

Уолрейфен двумя пальцами поднял письмо, как будто это был грязный носовой платок.

– Ах, экономка, – понимающе сказал юноша.

Да, экономка. Общеизвестный источник раздражения. Грустно улыбнувшись, Уолрейфен убрал письмо в папку, а затем, непонятно почему, вытащил из стопки другое, отправленное в марте два года назад – раньше оно доставляло ему удовольствие.

«Милорд,

Ваш дядя снова выгнал меня. Прошу Вас, скажите, должна я остаться или уйти? Если я должна уйти, то сообщаю, что мне должны один фунт восемь шиллингов шесть пенсов, которые я заплатила аптекарю на прошлой неделе, когда Ваш дядя нарочно проглотил ключ от ящика с деньгами. (Мы обменялись бранными словами, когда у него возникло желание купить в деревне незаконное бренди.) Если я должна остаться, то, прошу Вас, незамедлительно напишите ему и скажите, что ключ от ящика с деньгами нужно вернуть и что этот долг, так сказать, остается за ним...»

Бедный дядя Элиас! Уолрейфен представил себе, как тот склонился над ночным горшком с перочинным ножиком в руке, а миссис Монтфорд стоит позади него, вероятно, с кнутом в руке. Уолрейфен рассмеялся, не обращая внимания на недоуменный взгляд Огилви, и взял другое письмо. О да! Это было написано ранней весной, когда она перевернула все в доме вверх дном. И графа немного заинтересовало, на что теперь стало похоже старинное место.

«Милорд,

знаете ли Вы, что в нижнем ящике комода, который стоит в Вашей прежней туалетной комнате, лежат шесть дохлых жаб? Бетси говорит, что Вы, уезжая в Итон, отдали строгий приказ ничего не трогать. Но так как тогда был 1809 год, а сейчас 1829-й, я подумала, что лучше всего очистить комод. Могу ли я добавить, что, к сожалению, от упомянутых жаб теперь остались только пыль и кости?

Сочувствую Вашей потере.

Миссис Монтфорд.

Р.5. Ваш дядя снова выгнал меня. Прошу Вас, скажите, должна я остаться или уйти?»

Уолрейфен бросил в сторону последнее письмо и крепко сдавил переносицу большим и указательным пальцами. Ему хотелось смеяться и в то же время, черт возьми, плакать. «Уходите, уходите! – подумал он. – Уходите, и скатертью дорога, миссис Монтфорд!»

Но ведь на самом деле он же не хотел, чтобы она ушла? Нет, черт возьми, не хотел. Внезапно лист бумаги показался ему слишком ярким, и Уолрейфен почувствовал, что у него начинается головная боль. Эта женщина всегда находила способ влезть ему под кожу, выводила его из себя и одновременно забавляла. Она была дерзкой, подчас чрезмерно резкой, и это, пожалуй, было самым неприятным.

В минуты откровенности с самим собой Уолрейфен признавал: эта женщина заставляла его чувствовать себя виноватым и делала это с потрясающей регулярностью уже на протяжении почти трех лет. С каждым месяцем ее письма становились все более резкими, все более требовательными и все более въедливыми. Он со страхом распечатывал их, но перечитывал снова и снова. Обычно он не утруждал себя ответами, но это лишь увеличивало количество писем. Ему следовало уволить ее при первом же проявлении дерзости.

Но ее письма подчас заставляли его смеяться, а такие моменты в его жизни случались весьма редко, и они оживляли у него в памяти самые яркие и приятные эпизоды его детства. Странно, но порой он почти ощущал, что миссис Монтфорд пыталась... завлечь его туда, что ли. Иногда в ее письмах за цинизмом и ворчанием чувствовалось что-то еще – что-то, что говорило с ним тихим, таинственным голосом.

Уолрейфен взял еще одно письмо – как раз от мая прошлого года, с уже загнутыми уголками, и прочитал знакомый пассаж.

«Нагорный участок в этом году изумительно зеленый, милорд. Мне бы хотелось, чтобы Вы могли увидеть его. Китайские розы обещают буйное цветение, и Дженкс говорит мне, что задумал построить беседку рядом с обнесенным стеной садом...»

Зачем она писала ему о таких вещах? И почему он снова и снова перечитывал письма? Уже не в первый раз Уолрейфен заинтересовался, хорошенькая ли его экономка. Он не знал, сколько ей лет, но ее письма говорили, что она молода – молода и полна энергии. Дядя Элиас всегда предпочитал выбирать для работы служанок с соблазнительными задницами, а их трудолюбие его мало интересовало, и Уолрейфен подумал, не затащил ли похотливый старый козел и эту к себе в постель.

Вероятно, затащил, иначе он давным-давно выгнал бы ее. Ни одна служанка не стала бы терпеть дядю Элиаса за те ничтожные деньги, которые он платил миссис Монтфорд. Никто не мог быть таким безрассудным – или мог?

Вопрос заставил Уолрейфена почувствовать... в общем, он не знал, что почувствовал. Безусловно, он не хотел, чтобы какой-нибудь англичанин – или англичанка – был доведен обществом или нищетой до состояния, которое он считал невыносимым. Стук в голове становился все болезненнее. О Боже, она, эта дотошная миссис Монтфорд, была для него чумой! Ну, на самом деле, зачем ему беспокоиться, развалилась или нет западная башня? Ведь его мало заботило, живы или умерли его садовники.

Боже милостивый, это совсем не так.

Граф Уолрейфен посвятил всю свою деятельность борьбе за права работников совсем не для того, чтобы безрассудно рисковать одним из своих собственных. Но если он просто не станет ничего делать, миссис Монтфорд сама обо всем позаботится. О, она рассердится на него, на его голову обрушится ледяной поток заносчивых писем, а вслед за ним град счетов и квитанций, но в Кардоу все будет приведено в порядок. И из-за собственной лености Уолрейфен будет вынужден читать всю эту корреспонденцию в наказание – или для приятного времяпрепровождения? Он не был уверен, что больше подходит для такого случая. Эта мысль снова вызвала у Уолрейфена удивление: почему умная женщина позволяет дяде Элиасу ворчать и эксплуатировать ее?

– Огилви, – резко обратился он к секретарю, когда пронзительная боль вонзилась ему в висок, – опустите шторы и позвоните, чтобы принесли кофе.

– Да, милорд. – Огилви удивленно взглянул на него, но не успел он подняться, как дверь распахнулась.

– Лорд де Венденхайм, – объявил дворецкий, и в комнату вошел Макс, друг Уолрейфена.

– Per amor di Dio![2] – пробурчал Макс, стягивая перчатки для верховой езды. – Ты не одет!

Сухощавый, смуглый, с кожей оливкового цвета, сутуловатый Макс всегда разговаривал раздраженно и высокомерно. То, что Уолрейфен был рангом выше его, никогда особенно не беспокоило Макса, даже в те времена, когда он был скромным полицейским инспектором, работающим в Уоппинге, а Уолрейфен – одним из самых влиятельных членов палаты лордов. Он был ревностным поборником равноправия, и, если перед ним был дурак, Макс обращался с ним как с дураком.

– Ты идешь со мной? – Макс сморщил свой большой нос.

– Парад нарядов, милорд! – с противоположного конца комнаты насмешливо заметил Огилви.

– Вряд ли они начнут без нас, старина, – натянуто улыбнулся Уолрейфен, вставая. – Но я быстро поднимусь наверх и переоденусь. Я не заметил, как прошло время.

Макс опустил взгляд к открытой папке на столе Уолрейфена и длинными смуглыми пальцами взял лежавшее сверху письмо.

– Ах, снова экономка, – понимающе сказал он. – Право, Джайлз, когда ты перестанешь играть в кошки-мышки с этой женщиной?

– Это мое дело. – Мрачно глядя на друга, вставая, он старался размять затекшую от долгого сидения ногу.

Макс последовал за ним с письмом в руке, и, пока камердинер снимал с Уолрейфена пиджак и шейный платок, он, усевшись в любимое кресло хозяина, читал вслух эту чертову бумагу.

– Что за необычное создание! – заметил он, закончив чтение. – Мне бы очень хотелось познакомиться с ней.

– Спокойные воды еще глубоки? – расхохотался Уолрейфен.

– О, эти воды еще не спокойные, – выразительно ответил Макс, подняв черные брови. – Они бурлят противоречивыми желаниями... и, держу пари, еще чем-то. Интересно... да, интересно – чем?

– Миссис Монтфорд всего лишь экономка, Макс, – наклонившись ближе к зеркалу, Уолрейфен расправил складки свежего шейного платка, – просто невыносимо высокомерная экономка.

– Так рассчитай ее.

– И взвалить на других ее работу? – Уолрейфен усмехнулся. – Я не могу просто так увольнять слуг, если они не совершили убийства или чего-нибудь похуже. И действительно, какое мне до нее дело?

– Большое дело, судя по тому, что я вижу по твоим глазам. – Поднявшись, Макс открыл дверь. – А я весьма сомневаюсь, что она совершит что-нибудь столь подходящее, как убийство, и таким образом освободит твою жизнь от – как ты это называешь? Благотворное невмешательство? Да, тогда ты был бы вынужден поехать домой, не так ли?

– Оставь в покое это проклятое письмо, и пойдем, – отозвался Уолрейфен, проходя мимо друга. – На улицах вокруг Уайтхолла уже, наверное, собрался народ, и нам придется проталкиваться.

– Да, и кто в этом виноват?

Предсказание Уолрейфена оправдалось, и, когда они добрались до Чаринг-Кросс, им пришлось локтями прокладывать себе дорогу в толпе. Обычный поток клерков в черных мундирах и солидных, в очках, владельцев магазинов, хлынувший из Вестминстера в поисках завтрака, был сжат экипажами до Тонкого ручейка. В коридорах конторы Макса торопливо сновали мужчины в синей полицейской униформе и в высоких фуражках; лестничные пролеты были запружены разного рода служащими, и даже несколько дам демонстрировали свои шляпки и зонтики.

Сквозь весь этот хаос, громко переговариваясь, Уолрейфен с другом, в конце концов, добрались до двери Макса, но комната оказалась занятой. Леди и джентльмен, стоя у окна, смотрели на суматоху внизу. На звук открывшейся двери леди обернулась, но Джайлз и без того знал, кто эти люди. Это была Сесилия, молодая вдова его отца, и с ней ее второй муж, Дэвид, лорд Делакорт.

– Добрый день, Сесилия, Делакорт, – поклонился Уолрейфен. – Какая неожиданность!

– Привет, Джайлз, дорогой, – ответила Сесилия. – И Макс! Мы надеялись застать вас здесь.

Подойдя к Уолрейфену, она уже подставила ему щеку для поцелуя, и он, конечно, поцеловал бы ее, как всегда это делал, но внезапно из-за юбок Сесилии выскочил маленький мальчик и бросился между ними.

– Джайлз! Джайлз! – заговорил мальчик. – Мы видели сержанта Сиска, и он разрешил мне надеть свою фуражку! Вы и лорд де Венденхайм тоже собираетесь принять участие в параде вместе с ним?

– Нет, Саймон, – у Уолрейфена стало легче на сердце, и он подхватил ребенка на руки, – но я собираюсь произнести очень скучную речь. А я бы сам хотел такой же новый мундир, как у Сиска. Мне нравятся его большие медные пуговицы.

Мальчик засмеялся.

– Сесилия и Саймон очень хотели посмотреть церемонию присяги новой лондонской полиции, – немного виновато сказал Делакорт, отходя от окна. – Надеюсь, мы вам не помешали? – Он обращался к Максу, но не сводил глаз с Уолрейфена.

– Конечно, нет, – успокоил его Макс.

– Хорошо. Если у джентльменов расписание и тексты речей в руках, может быть, мы отвезем вас в Блумсбери в нашем экипаже? Саймон, забирайся к папе на плечи, и я отнесу тебя вниз.

Мальчик вскарабкался отцу на плечи, Макс распахнул дверь, а Сесилия, улыбнувшись, взяла Уолрейфена под руку.

– Я так горжусь тобой сегодня, Джайлз, – шепнула она. – Я чувствую себя любящей мачехой.

– Не нужно глупостей, Сесилия, – тихо сказал Уолрейфен, пропустив всех вперед и глядя в ее очаровательные голубые глаза. – Вы теперь не моя мачеха. На самом деле вы жена Делакорта и, ради Бога, мать Саймона.

– Это я отлично знаю. – Сесилия удивленно взглянула на него. – Но разве это взаимоисключающие вещи? Я всегда преданно заботилась о тебе, Джайлз. Нет, конечно, не как мать, а как, как сестра, можно сказать.

Как сестра. Платонически. Сесилия всегда себя так вела, и это было все, на что Уолрейфен мог рассчитывать теперь. В глазах церкви Сесилия была его матерью и, таким образом, не могла быть кем-либо еще – именно этого добился его отец, женившись на ней, черт бы его побрал! А затем, словно для того, чтобы усилить муки Джайлза, он преждевременно скончался, предоставив возможность Делакорту, этому негодяю, недостойному целовать даже подол платья Сесилии, ловко влезть в ее жизнь – и, к удивлению всех, он стал верным мужем. «И ему лучше хранить ей верность, иначе мне придется убить его», – мрачно подумал Уолрейфен, хотя, как это ни постыдно, ему начинал нравиться этот самовлюбленный пижон.

Уолрейфен мягко подтолкнул Сесилию к двери кабинета Макса.

– Я старше вас, Сесилия, – напомнил он, спускаясь вместе с ней по лестнице. – Когда вы вышли замуж за моего отца, мне было двадцать три года, и я уже заседал в палате общин. С вашей стороны глупо продолжать называть себя моей мачехой.

– Мой бедный, бедный Джайлз! – Сесилия остановилась и, мило надув губки, с легкой усмешкой похлопала его по щеке. – Хочешь ты того или нет, но Дэвид и я – это часть твоей семьи. Раз мы заговорили о семье, скажи, как поживает Элиас? Он не хочет отвечать на мои письма.

– Сесилия, министерство внутренних дел не место для леди, – не обращая внимания на ее вопрос, сказал Уолрейфен. – Не может ли ваш муж держать вас на Керзон-стрит, где вам и положено быть?

– О, как ты строг, Джайлз! – снова рассмеялась Сесилия. – Я просто не могла этого пропустить. Пиль никогда бы не смог протолкнуть этот закон через парламент без твоего влияния и упорной работы Макса. Все так говорят.

Уолрейфену ничего не оставалось, как промолчать, Сесилия тоже замолчала, и вскоре они впятером, заняв места на охраняемой трибуне для зрителей, приветствовали взмахами рук вновь созданную столичную полицию, проходившую парадом в новой униформе. В развевающихся плащах и башнеобразных фуражках полицейские представляли собой незабываемое зрелище. Скучные речи быстро кончились, новые офицеры принесли присягу, и приветственные аплодисменты смолкли. Сесилия снова подставила щеку, и Уолрейфен послушно поцеловал ее, а потом он и Макс, отказавшись от предложения Делакорта вернуться в Мейфэр в его экипаже, пешком зашагали по Аппер-Гилфорд-стрит.

– Она редкая женщина, не правда ли? – спросил Макс, когда Сесилия помахала им вслед.

Некоторое время Уолрейфен хранил молчание, потому что Сесилия была не просто редкой, а несравненной женщиной.

– Если мы заговорили о редких женщинах, – в конце концов, отозвался он, – то где твоя жена?

– Дома в Глостершире, – немного недовольно ответил Макс. – У нее вскоре появится на свет новая племянница или племянник – возможно, и то, и другое.

– А как ты, дружище? Ты поедешь к ней? Город скоро опустеет – охотничий сезон, ты знаешь.

– Наверное, поеду. – Макс прошел мимо подбежавшего к ним на Рассел-сквер мальчика-газетчика. – Обычно мы проводили зиму в Каталонии, но с появлением младенца... Нет.

– Ты мог бы остаться в городе с Пилем, – предложил Уолрейфен.

– Пиль, возможно, тоже поедет домой, – покачал головой Макс. – Его отец при смерти.

– О! И полагаю, скоро он станет сэром Робертом? Титул взамен любимого отца. Он, наверное, посчитает это не слишком большой удачей.

– Ты чувствовал то же, когда умер твой отец? – Макс с любопытством посмотрел на друга.

– Смерть моего отца ошеломила и меня, и Сесилию, – после долгого молчания ответил Уолрейфен, глядя на просторную площадь. – У него было великолепное здоровье.

– Мой друг, не думаю, что ты ответил на мой вопрос.

– Ты что, всегда остаешься полицейским инспектором? – хмуро посмотрел на него Уолрейфен. – Нет, Макс, я ничего не чувствовал, когда умер отец. Мы с ним были далеки друг от друга, с юности, и, несмотря на усилия Сесилии снова сблизить нас, мы с ней мало говорили о его смерти. И не могу сказать, что был огорчен, узнав, что его не стало. Из-за этого ты хуже думаешь обо мне?

– Нет, Джайлз, – тихо сказал Макс и, к удивлению Уолрейфена, нежно похлопал его по спине. – Я никогда не думаю о тебе плохо. Но я считаю, тебе не стоит оставаться здесь, в городе, одному. А ты ведь собираешься поступить именно так, да?

На мгновение Джайлз задумался над его словами, но, по правде говоря, ему некуда было ехать. О, Сесилия уже приглашала его в имение Делакорта в Дербишире, но ему казалось не по-джентльменски воспользоваться гостеприимством человека, если в действительности ему была нужна его жена. Конечно, он всегда мог поехать в Глостершир к Максу и Кэтрин и провести сезон охоты у них в имении – Уолрейфен чувствовал, что Макс готов пригласить его. Но тепло и оживление, царившие в разросшейся семье Кэтрин, всегда вызывали у него чувство необъяснимой неловкости, как будто он вмешивался во что-то, чему не мог даже подобрать названия. Значит, оставался только Кардоу с его воспоминаниями.

– Я очень занят, Макс, – наконец ответил Уолрейфен. – Так много нужно сделать до возобновления работы парламента. Существует теневая поддержка этой новой ассоциации радикальных реформ, и Пиль не напрасно обеспокоен. Равенство – прекрасная идея, и я в принципе поддерживаю ее, но все может выйти из-под контроля.

– Мой отец когда-то поддерживал радикальное движение, – предупреждающе сказал Макс, пристально глядя на Уолрейфена, – и все, что он получил, – это пулю в голову благодаря любезности Наполеона. Так что, Джайлз, будь осторожен в том, что ты делаешь, иначе скоро твои благородные принципы приведут к тому, что и ты получишь пулю. А я окажусь в дурацком положении, когда мне придется разбираться в том, кто это сделал – виги, тред-юнионы, сборище радикалов или твоя собственная треклятая партия.

– Но, Макс, кто-то же должен беспокоиться о будущем Англии, – пожал плечами Джайлз. – Это работа моей жизни.

– О, мой друг, – тихо усмехнулся Макс, – в жизни существует не только работа, этот урок я наконец-то постиг. Есть одна идея, старина, – полушутливо добавил он. – Найди себе жену. Я советую это сделать, ведь, кроме всего прочего, тебе нужен наследник. Только не Элиас, умоляю тебя!

– О, у меня есть пара дальних родственниц где-то в... не знаю где. Возможно, в Пенсильвании? Одна из них вернется, если наследство окажется денежным. Американцы корыстолюбивы до мозга костей.

– Но разве здесь, в Сомерсете, для тебя не осталось пухленькой хорошенькой деревенской девушки? – рассмеялся Макс. – А, кроме того, тебе нужно поехать домой и поставить эту дерзкую экономку на место.

– Миссис Монтфорд? – Уолрейфен тоже рассмеялся. – Я с удовольствием задушил бы ее.

– Скажи мне, Джайлз, – Макс остановился и с любопытством взглянул на друга, – твоя миссис Монтфорд молодая или старая? Или нечто среднее?

– Довольно молодая, полагаю, – равнодушно пожал плечами Уолрейфен. – Они всегда такие.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Их нанимает дядя Элиас, так что, по-твоему, я хочу сказать?

– Ах, значит, у нее есть еще обязанности, кроме ведения хозяйства?

– Ну, – неохотно признался Уолрейфен, – в давние времена так бывало, но мой дядя уже немолод. Однако я слышал, что он и миссис Монтфорд часто и ожесточенно ссорятся.

– Да? И от кого же ты слышал? – поинтересовался Макс.

– От Певзнера, дворецкого. Думаю, миссис Монтфорд во все сует свой нос. Но так как дядя Элиас никогда мне не жаловался, можно только предполагать, что между ними что-то есть. Мой дядя не склонен к филантропии.

Некоторое время они молча шли по Беркли-сквер, а потом Макс снова заговорил:

– Как сегодня твоя нога, Джайлз? Мне кажется, ты немного хромаешь.

– Ты не отвечаешь за мою ногу, – проворчал Уолрейфен; на сегодняшний день ему было довольно Макса и его рассуждений. – Пойдем и давай перестанем говорить об этой давней ерунде.

Макс посмотрел на него, словно не понимая, о какой такой ерунде говорит Уолрейфен. О ноге? Об отце? О Кардоу? Ах, вариантов так много – и ни одного приятного! Но, будучи хорошим другом, Макс ничего не стал говорить.

Глава 2,
в которой заключается очень нехорошая сделка

Уже давно западная башня замка Кардоу была запретным местом для прислуги. Эта сырая мрачная башня была завалена сломанной мебелью, и никто не осмеливался входить туда. Северная же башня, смотревшая через залив на Уэльс, – совсем другое дело. На ее верхнем этаже даже сохранилось весьма ценное имущество Кардоу, может быть, потому, что слуги и жители деревни издавна считали, что в замке обитают призраки.

В начале семнадцатого столетия жена третьего графа бросилась из окна пятого этажа и разбила себе голову – браки в Кардоу имели обыкновение заканчиваться трагически. С тех пор немало слуг, которые с вытаращенными глазами нетвердой походкой поднимались на холм после вечера, проведенного в «Королевской гавани», видели призрак леди Уолрейфен, прогуливающийся по парапету.

Осторожно открыв дверь, Обри высоко подняла фонарь и осветила им чердак. Свет отразился от огромной круглой каменной рамы и немного ярче от зеркального окна, вставленного в нее, но призраков Обри не увидела.

– О-о Боже! – прошептала Бетси, когда пламя неровно задрожало. – Думаете, здесь есть летучие мыши, миссис Монтфорд?

– Я бы не удивилась. – Прогнав от себя внезапно возникшее дурное предчувствие, Обри обошла кругом. – А кроме того, обычные мыши и пауки.

– О-о, но летучие мыши, мэм!.. – Голос у Бетси дрожал. – Говорят, летучие мыши высасывают из человека кровь, а мне хотелось бы сохранить свою.

– Летучие мыши не пьют кровь. – Обри старалась держаться храбрее, чем чувствовала себя, и уже начала жалеть, что они не остались внизу, где их кровь могла теплым потоком спокойно струиться по жилам. – Мне нужны эти портреты, если они здесь наверху, Бетси. Сколько их, вы сказали?

– Полагаю, полдюжины или больше, мэм, – ответила служанка, оттолкнув с дороги старую детскую коляску и напугав этим запищавшую в темноте мышь. – Но мы их не унесем, они все очень большие.

Веником, который Обри принесла с собой по винтовой лестнице башни, она смахнула завесу паутины, и словно по волшебству появился огромный портрет, по высоте больше ее роста.

– Святые небеса! – прошептала она. – Не хотите взглянуть?

– О, благодарю! – шепотом ответила Бетси. – Думаете, это та, что бросилась из окна?

Нет, это была не она. На этой леди было свободное платье, модное всего каких-нибудь сто лет назад.

– Скорее всего, это прабабушка майора. – Обри повесила фонарь на гвоздь, торчавший из каменной кладки. – Помогите мне отодвинуть его в сторону.

Они вдвоем с трудом отодвинули портрет, а за ним оказался другой, еще больше и величественнее. Но время его создания, к сожалению, трудно было определить, так как молодая леди, изображенная на нем, была в маскарадном костюме – в греческой тоге и с венком на голове.

– Вот ее я знаю, – уверенно сказала Бетси. – Это ее сиятельство, которая прыгнула с галереи и сломала себе шею. Портрет висел в холле, когда я нанялась сюда посудомойкой.

– Прыгнула? – ужаснулась Обри.

– Ну, – пожала плечами Бетси, – кто говорит, что прыгнула, а кто – что упала. Она была матерью нынешнего лорда, тогда он был еще подростком. С ним творилось что-то ужасное, и все эти разговоры о самоубийстве... А церковь подняла страшный шум, так что старому лорду пришлось успокоить ее, построив новый дом для приходского священника.

– Какой ужас!

– О, на этой семье лежит черная печать. Люди говорят, замок Кардоу проклят, и ни одна молодая жена никогда не будет здесь счастлива.

– Что ж, несчастная леди должна вернуться к своему прежнему сиянию в холле, – отрывисто сказала Обри. – Давайте отодвинем портрет, чтобы лакеи унесли его отсюда.

– А что, мэм, если его сиятельство не захочет, чтобы эти картины снова повесили? – Бетси с явной неохотой, ворча, потянула портрет. – Ведь кто-то же отнес их сюда, не так ли? Кроме того, эти голубые с золотом гобелены целый век провисели в большом зале.

– Разве кто-то сказал, что не хочет их видеть? – Обри с некоторым раздражением подняла брови.

– Мне кажется, я так слышала, мэм, но не могу вспомнить, кто это говорил, – пожала плечами Бетси, отряхивая руки от пыли.

– Хорошо, но эти гобелены обтрепались и запачкались, их нужно привести в порядок, – настаивала на своем Обри. – Не можем же мы смотреть на голые каменные стены.

Бетси это, по-видимому, не очень волновало, но внезапно, когда они отодвинули в сторону картину, ее лицо осветилось радостью. В глубине прятался еще один портрет, на котором была изображена очень молодая леди с почти такими же рыжими волосами, как у Обри.

– О-о, мэм, взгляните! Это последняя леди Уолрейфен!

Открыв рот, Обри смотрела на удивительно современный портрет. У молодой женщины были хорошенькое круглое лицо и изумительные голубые глаза, которые, казалось, смеялись, глядя на художника. Она была пышной, можно сказать, полной и носила почти вышедшее из моды платье с высокой талией.

– Хм, не представляла себе... – с запинкой заговорила Обри, чувствуя непонятное замешательство. – Я хочу сказать, никто никогда не говорил, что его сиятельство женат... или был женат.

– Нет, мэм, не нынешний лорд Уолрейфен, – усмехнувшись, обернулась к ней Бетси. – Это его бывшая мачеха, леди Сесилия Маркэм-Сэндс. Портрет написан в Лондоне незадолго до того, как она обвенчалась со старшим братом майора Лоримера.

– Святые небеса! Сколько же лет ему было? – изумилась Обри.

– О, вероятно, пятьдесят, – прищурившись, ответила Бетси. – Но она, видимо, была по-настоящему влюблена в него. Брак был удачным, потому что она оказалась единственной леди Уолрейфен, которая не умерла в Кардоу.

– А г-где она умерла?

– О Боже, мэм, она вовсе не умерла! – громко расхохоталась Бетси. – Она похоронила графа вскоре после свадьбы, а потом вышла замуж и стала леди Делакорт. Теперь она занимается благотворительностью для бедных, устраивает необыкновенные балы и тому подобные светские развлечения.

Обри была ошеломлена. За те два года, что она прожила и Кардоу, Обри ничего этого не слышала, и определенно эта леди не оставила в доме никаких следов своего пребывания.

– У них... у них не было детей?

– Я не думаю, что они могли иметь детей, – после некоторого колебания, понизив голос, сообщила Бетси. – Вы помните Мэдди, которая раньше была старшей прачкой? Она всегда говорила, что старый лорд не пропускал ни одной юбки. Однако перед тем как снова жениться, он поймал Мэдди в прачечной, но ничего не смог сделать – вы понимаете, о чем я говорю.

– Не распускайте сплетни о семье, Бетси, – строго сказала Обри, чувствуя, что ее лицо заливает густая краска, – это непристойно.

– Во всяком случае, – лишь на мгновение опустив голову, продолжила Бетси, – эта леди Уолрейфен приезжала сюда всего три-четыре раза. Но, мэм, она была очаровательна! – Бетси снова посмотрела на рыжеволосую женщину. – Она ничего из себя не строила, вы понимаете, что я имею в виду. Однажды на Рождество она привезла нам всем подарки и помогла миссис Дженкс собрать корзины с угощением для арендаторов. Однако старый граф мало заботился о Кардоу.

– И его сын, очевидно, тоже. – Обри все еще была сердита на то, что лорд Уолрейфен не обращал внимания на ее письма о разрушающейся западной башне.

– Давайте отнесем его вниз, мэм. – Бетси просительно посмотрела на Обри. – Она красивая, а кроме того, портрет раньше висел в большом зале, над южным камином. А тот большой старый щит с отвратительной вороной можно перевесить в галерею.

– Я уверена, что это ворон, а не ворона, Бетси, – мягко поправила ее Обри. – И могу сказать, что не вижу ничего плохого в том...

Страшный грохот не дал ей закончить фразу. Раздался низкий нечеловеческий вой, как будто у них под ногами разверзлась могила, плиты пола задрожали, Бетси закричала, пламя фонаря дико заплясало. Боже правый! Что это – землетрясение? Лавина? В Сомерсете?

Внизу во дворе поднялся крик.

– Бегите! – кричал кто-то из лакеев. – Боже мой, бегите!

И внезапно Обри все поняла; в следующее мгновение она уже стремглав неслась сквозь темноту, позабыв о привидениях и фонарях. Выбежав на лестничную площадку, она вслепую ухватилась за веревочный поручень, изо всех сил стараясь удержаться и не полететь кувырком, пока ноги несли ее вниз по полукруглым крутым ступенькам.

– О Иисус, Мария и Иосиф! – молилась Бетси, следуя позади нее. – Должно быть, кто-то умер!

Сдерживая крик, Обри продолжала бежать; через два пролета перед ней оказалась толстая дубовая дверь, ведущая на подвесную галерею, и Обри в отчаянии схватилась за засов.

– О Господи, о Господи! – повторяла Бетси, пытаясь помочь ей.

Вой затих, но где-то плакал ребенок, и лакей продолжал кричать. Ржавый засов поддался, придавив Обри большой палец, и, оказавшись снаружи, она, позабыв обо всем, устремилась вдоль ограждения, слыша, что Бетси не отстает от нее, и увидела груду камней, рассыпавшихся по крепостной стене, и покачивающуюся половину западной башни, похожую на кровавую рану, – разрушение уничтожило тридцать футов парапета. Через двор бежали мужчины, и Обри с Бетси тоже побежали.

– Назад, миссис Монтфорд, назад! – закричал Певзнер, когда они как раз достигли разрушенного парапета. – Она вся сейчас упадет!

Но в этот момент Обри заглянула за край ограждения. «Боже, о Боже!..» Она прижала ладонь ко рту, увидев среди обломков, усыпавших расположенный внизу цветник, клочок белой ткани, разбросанные школьные учебники и маленькую, тянущуюся к небу ручонку.

– Айан! – в страхе закричала она. – Айан! Айан!

Обри почувствовала, как Бетси обхватила ее за талию и тянет назад от края, и на мгновение воспротивилась ей, а затем, инстинктивно оттолкнув Бетси, побежала обратно к северной башне с единственной мыслью: «Нужно спуститься вниз, нужно добраться до Айана».

Что было после этого, Обри плохо помнила, но каким-то образом они вернулись назад вдоль высокого ограждения и по уцелевшим ступенькам спустились в парк. Обри помнила, как бежала по дорожкам к цветнику, отталкивая от лица ветви деревьев, а потом в слезах опустилась на колени у камней, но два садовника оказались там раньше ее.

Певзнер издали продолжал кричать им, чтобы они уходили, что остаток башни падает, но Обри не обращала на пего внимания. Садовники продолжали отодвигать камни, и затем один из них, Дженкс, просунул руку под грудь Айана.

– Он дышит! – воскликнул Дженкс, вытаскивая ребенка из-под обломков.

– Бежим, миссис Монтфорд! – Второй садовник схватил Обри за руку. – Бежим!

Она услышала, как у нее за спиной застучал еще один камень, скатываясь с парапета, но из страха за Айана не могла пошевелиться, однако, сильно хлопнув Обри по спине, Бетси заставила ее двигаться. В ту же секунду снова раздался гул, и обломки камней, бревна и доски – все, что оставалось от западной башни, – обрушились позади них. Они отнесли Айана в дом, и Бетси, быстро пройдя в кухню, послала мальчика-слугу за доктором Креншоу.

Айана отнесли в его комнату, находившуюся рядом со спальней Обри и отделенную от нее только гостиной, и положили на кровать.

– Мама, – едва слышно прошептал Айан, подняв веки, – мама, майор... гулял. Обвал. Камни... камни посыпались вниз.

Плача, Обри нежно приложила руку к покрытому пылью лбу Айана и сказала, чтобы он лежал спокойно. Стоявший по другую сторону узкой кровати Дженкс, старший садовник, поймал ее взгляд и покачал головой.

– Пьян, – беззвучно, одними губами произнес он и кивком головы указал на второго садовника. – Фелпс оттащил его. Майор потерял сознание, мэм, но почти не пострадал.

Зажмурившись, Обри подумала о лорде Уолрейфене, о его жестокости и пренебрежении ко всему, о его вопиющей безответственности. «Это его вина!» – сказала себе Обри. О Боже, она привезла сюда Айана, чтобы обеспечить ему безопасность, а теперь из-за беззаботности одного человека ребенок чуть не погиб!

Открыв глаза, Обри смотрела прямо на Дженкса, не видя его.

– Бог свидетель, он зашел уже слишком далеко, – прошептала она медленно, мрачно и твердо. – На этот раз я убью его.

Креншоу закончил свою работу при свечах. У Айана были сломаны два ребра и палец, сильно вывихнута левая лодыжка, а на голову пришлось наложить шесть швов. Под молитвы Обри доктор произносил такие слова, как «травма» и «контузия», и она старательно пыталась воспринять их, понять, о чем ее спрашивают, и удержать слезы.

По словам садовников, Айан бежал вверх по холму, возвращаясь из деревенской школы, когда увидел Лоримера, который нетвердой походкой шел через парк. Возле западной башни майор споткнулся – или потерял сознание, а затем вниз посыпались камни, сначала всего несколько. Садовники в ужасе увидели, как маленький мальчик бросился в эту мешанину. Слава Богу, опорные столбы парапета приняли на себя натиск обвала, но Айан покалечился, сильно покалечился.

Когда доктор уложил свои инструменты, Бетси села возле небольшого камина, скручивая при его свете бинты, а Обри осталась у кровати, держа ребенка за здоровую руку, которая, слава Богу, теперь была теплой. Лампа, стоявшая на ночном столике Айана, отбросила мрачную тень на лицо доктора, когда он наклонился над своим пациентом, чтобы в последний раз проверить у него признаки жизни.

– Нам повезло, миссис Монтфорд, что одно из этих ребер не проткнуло легкое, – сказал доктор Креншоу, убрав последний свой инструмент в кожаную сумку и через кровать взглянув на Обри. – Однако из-за боли мальчик будет дышать неглубоко, поэтому ему не следует двигаться. Дайте ему настойку опия, чтобы помочь уснуть.

– С контузией? Это нужно?

– Она позволит ему отдохнуть, миссис Монтфорд. – Слегка коснувшись ее руки, доктор обнадеживающе улыбнулся. – Что касается контузии, то она меньше всего беспокоит меня. А что с его астмой?

– Ее больше нет, – ответила Обри. – Морской воздух помогает.

– Быть может, он ее просто перерос, – с надеждой сказал Креншоу. – И еще, завтра у него появятся ужасные синяки, будут болеть даже внутренние органы, и не будет аппетита. Попросите миссис Дженкс приготовить крепкий мясной бульон, а больше ничего не давайте.

Обри встала, чтобы подать доктору пальто, а Бетси подошла к спинке кровати.

– Бедный малютка, теперь он пропустит осеннюю ярмарку. Дженкс твердо пообещал взять его с собой, и он так обрадовался.

– А ярмарка через две недели? – Уже взявшись за ручку двери, Креншоу обернулся.

– В субботу на следующей неделе, – ответила Бетси.

– Что ж, я бы не рекомендовал бег в мешках, – с некоторым сожалением улыбнулся Креншоу. – Давайте на некоторое время будем придерживаться строгого постельного режима, а потом, могу сказать, его тело само подскажет, что ему можно и чего нельзя делать.

Бетси усмехнулась, а Обри поблагодарила доктора и проводила его по лестнице и коридору в большой зал. С залива снова пригнало дождь, и экипаж Креншоу дожидался доктора у дверей.

– Я вернусь завтра, миссис Монтфорд! – прокричал он, когда снаружи застучал дождь.

Лакей бросился открывать ему дверь, и только тогда Обри вспомнила о другом пациенте.

– Подождите, доктор Креншоу! Скажите, как вы находите майора?

– Ах, боюсь, как всегда, – плотнее запахнув пальто от сырости, ответил Креншоу. – Если не считать нескольких синяков. Но вам незачем навещать его. Миссис Дженкс послала наверх девушку утешить его на ночь.

Значит, майор снова напился до бесчувствия. Теперь это происходило с ним с пугающей регулярностью, и его стычки с Обри давали повод для обсуждения и в замке, и в деревне. Слуги считали, что она сошла с ума, если противоречит ему, и все равно она спорила с ним снова и снова.

С некоторой грустью она смотрела, как экипаж доктора, едва различимый во мраке, направился к сторожке у ворот. Ей хотелось бы рассказать Креншоу о том, каким когда-то был майор, хотелось бы объяснить, почему она считает, что с ним стоит спорить, когда все остальные этого не делают.

Майор был самым близким другом ее отца. Во время долгой службы под командованием Лоримера ее отец в каждом своем письме упоминал о нем, писал о бесстрашии майора, о его чести, о его искусстве в сражениях. И когда ее отец погиб под градом огня французов, стараясь вытащить раненого Лоримера с поля боя под Ватерлоо, Обри не могла найти в своем сердце возмущения тем, что майор остался в живых, а ее отец нет. Ее возмущало только то, что теперь Лоример безрассудно тратил остаток своей жизни; ей было невыносимо думать, что ее отец впустую пожертвовал своей жизнью.

Все ее просьбы были почти бесполезны, и она начинала бояться, что ничто не остановит Лоримера от медленного самоубийства, как ничто не остановит слуг тайком смеяться над ее усилиями и строить предположения о том, почему их всегда такая благопристойная экономка снисходит до заботы о человеке, который постоянно ругает и проклинает всех их.

Когда экипаж Креншоу исчез из вида, привратник стал опускать решетку, металлический скрежет вернул Обри в настоящее, и она, повернувшись, вошла в дом, говоря себе, что должна – должна – прекратить излишне заботиться о Лоримере, что для всех она просто экономка.

К счастью, за десять дней состояние Айана значительно улучшилось. Его синяки сошли, хромота уменьшилась, и вдобавок вообще исчезли признаки астмы, которая долгое время мучила ребенка, особенно в осеннюю пору. И таким образом, в день открытия осенней ярмарки Обри не видела особых причин не пустить туда Айана.

Начало дня было теплым и ясным, как любое погожее осеннее утро в Сомерсете, и к половине одиннадцатого солнце уже согревало каменные плиты в нижнем дворе замка. Кухонные служанки, готовя корзины с продуктами, суетились в глубине замка, а Обри с некоторым беспокойством наблюдала за приготовлениями.

Один из слуг прикатил тележку, и в хозяйственном крыле замка для нее широко распахнули двустворчатые двери. Помня о характере майора, Обри поднялась, чтобы утихомирить слуг, чья болтовня во дворе замка громким эхом отражалась от каменных стен, и открыла, дверь как раз в тот момент, когда из буфетной выскочили Летти и Ида. Девушки несли в руках по два кувшина с сидром каждая и, смеясь, переговаривались со слугами, которые нагружали тележку. Однако при звуке открывшейся двери служанки тревожно переглянулись, низко присели в реверансе и поторопились уйти. Обри открыла было рот, чтобы отчитать их, но тотчас закрыла его – это был просто смех, легкий шум.

– Летти, постойте! – все же непроизвольно окликнула она одну из девушек.

Обе служанки резко остановились у буфетной.

– Да, миссис Монтфорд? – Летти, обернувшись, потупилась.

– Отнесите еще один бочонок для эля в пивной погреб. Дженкс поможет вам его наполнить.

Девушки улыбнулись и быстро убежали со своими кувшинами. Посещение осенней ярмарки и пикник на зеленом деревенском лугу были небольшой наградой за прилежную работу. На этот единственный день Обри должна была остаться одна в доме, но она ничего не имела против. Слуги усердно трудились, чтобы превратить замок Кардоу в изысканное, опрятное место, каким он стал.

А Айан? Ну что ж, ему было уже почти восемь лет, и не могла же Обри вечно нянчиться с ним? Мистер Дженкс, старший садовник, и его жена, главный повар, любили его как внука. Для Айана важно было ощущать в жизни мужское влияние, а кроме того, убеждала себя Обри, он вполне выздоровел, чтобы отправиться на ярмарку, да и Креншоу сказал то же самое.

Когда в коридор упала чья-то тень, Обри подняла голову и увидела мистера Брустера, молодого человека, которого «Симпсон и Верней» прислали проследить за сносом того, что осталось от западной башни. Он был празднично одет и держал в руке шляпу.

– А вы поедете на ярмарку, миссис Монтфорд?

– Нет, мистер Брустер, – улыбнулась ему Обри. – Понимаете, кому-то нужно следить за порядком здесь.

– О, – усмехнулся Брустер, – что может заставить вас оставаться дома в такой чудесный день?

– Кто-то должен приготовить кофе для майора, – неуверенно сказала Обри. Это прозвучало как легкое извинение, но она не собиралась оставлять замок пустым. – И кто-то должен быть здесь, чтобы ответить на звонок.

– Помилуй Бог, миссис Монтфорд! – рассмеялся Брустер, закинув голову. – За ту неделю, что я здесь, этот колокольчик ни разу не звякнул.

– Я не могу поехать, – покраснев, повторила Обри, – а вы поезжайте. Знаете, я дала всем работникам выходной день, так что никто не растащит ваши камни.

– Как хотите, мадам. – Брустер с улыбкой надел на голову шляпу и, нагнувшись под широкой дубовой притолокой, вышел во двор, где уже загружался экипаж, а Обри, немного приуныв, вернулась в свою гостиную.

Они, Обри и мистер Брустер, чувствовали себя на равных. В Кардоу они оба относились к штату самого высокого ранга, и остальные обращались с ними совсем иначе, чем с Певзнером, которого, к сожалению, все ставили на ступень ниже, хотя сам он в этом был ничуть не повинен, просто до приезда Обри он управлял распущенной командой и допускал фамильярные отношения со штатом прислуги.

– Мама, я готов, – раздался позади Обри тоненький голосок.

Обри обернулась и, присев в волнах черного бомбазина, прижала к себе Айана.

– О, какой ты красивый! – Она нежно обняла ребенка. – И ты должен быть хорошим мальчиком, Айан. Слушайся мистера Дженкса и не...

– Я знаю, – перебил ее Айан, – не переутомляйся.

– Да, милый, не переутомляйся.

Обри по привычке пригладила мальчику волосы и заглянула ему в глаза – в глаза своего отца и своей сестры Мюриел, синие глаза Фаркуарсонов, которые она снова и снова видела на вставленных в рамы старинных портретах, висевших в галерее Крагуэлл-Корта. Строгие, суровые шотландские лица – Обри никогда не думала, что будет скучать по ним, а теперь, когда она больше никогда снова не увидит их, ей их очень недоставало. Обри подавила минутную тоску по дому, но Айан заметил печаль у нее во взгляде.

– Я чувствую себя хорошо, – заверил он Обри, – правда, мама, хорошо.

Закрыв зеленые глаза, Обри наклонилась и коснулась губами его лба. «Боже милостивый, – подумала она, – он все еще пахнет для меня как младенец». А затем, получив нежный поцелуй в щеку, Айан побежал – вернее, захромал – на залитый солнцем двор, где мистер Дженкс грузил эль.

Вскоре экипаж со слугами и тележка с одеялами, корзинами и бочонками отбыли, и последний лакей, закрыв ворота во двор, исчез на дорожке, ведущей в деревню. Обри грустно приподняла тяжелые створки двери и потянула их назад, чтобы они плотно закрылись, а потом задвинула деревянный засов, который удерживал их.

Опущенный на место засов служил надежным запором, и замок Кардоу показался Обри изолированным от всего мира. Но в ее новой жизни не было времени на жалость к себе, и, быстро прогнав ненужные мысли, Обри отправилась на кухню. Было ровно одиннадцать часов – время подавать майору кофе, и сегодня – Господи, помоги ей – эта честь достанется ей.

От кухни до комнаты майора, которая находилась на четвертом этаже южной башни, был долгий путь, и к тому времени, как Обри добралась до его двери, она слегка запыхалась и нервно дрожала. Ей не хотелось входить в клетку льва, но она все же вошла, предварительно постучав, поставила поднос у кровати Лоримера и пересекла комнату, чтобы раздвинуть плотные бархатные шторы.

Она слышала, что майор начал ругаться за пологом кровати, когда теплое солнце проникло в комнату. Ему не нравился распорядок, на котором настаивала Обри, но, тем не менее, каждое утро после своего приезда в Кардоу она заставляла его выпивать кофе и съедать тосты – ведь ему необходимо было есть.

– Доброе утро, майор, – приветливо поздоровалась она. – Ваш кофе горячий. Прошу вас, сядьте и выпейте его.

– Хм, это вы? – процедил он сквозь зубы после еще одного проклятия, сопровождаемого приступом икоты и кашля. – Снова пришли мучить меня?

– Мы договорились, сэр, что остальные могут пойти на осеннюю ярмарку. – Обри очень надеялась, что он не вспомнит грубую стычку, которая произошла между ними накануне вечером. – Разве вы не помните?

– Да, да, черт бы вас побрал! – прогремел он, здоровой рукой отдергивая в сторону полог кровати. – Я пьяница, а не идиот.

Майор сел на кровати в ночном белье и с подозрением оглядел Обри. Прошлым вечером он был совершенно пьян и сегодня выглядел еще хуже, если такое вообще возможно. Его кожа была бледной, живот раздулся, хотя все его тело высохло до костей. Обри тревожило, что он опять не съел ни кусочка из своего обеда, и именно из-за этого они ругались.

– Прошу вас, выпейте кофе, – твердо сказала она, сложив перед собой руки. – И сегодня вы обязательно должны съесть тосты. Я настаиваю.

– О, «сегодня вы обязательно должны съесть тосты!» – фальцетом жеманно передразнил он Обри. – Миссис Монтфорд, я должен напомнить вам, что в этом доме слуга вы, а не я? Я буду есть, черт побери, то, что мне хочется, и, черт побери, когда мне хочется. И опустите свои руки. Так вы выглядите слишком благочестиво, а я не выношу благочестивых женщин.

– Майор, – опустив руки, Обри строго посмотрела на него, – нельзя продолжать пить, как вы это делаете, и отказываться есть. Прошу вас лучше заботиться о себе, я волнуюсь за вас.

Он тихо пробормотал особо грязное ругательство.

– Майор Лоример, следите за своим языком.

– Следить за своим языком! Есть свои тосты! Боже, до чего жалкая жизнь! – прорычал он, слегка покраснев от возмущения, и одним движением здоровой руки сбросил поднос с подставки на пол.

– Ох! – Обри не успела помешать ему. Кофейник перевернулся, и по ковру растеклось темно-коричневое пятно; тосты, джем, масло – все это превратилось в отвратительную мешанину.

– Вот, миссис Монтфорд, – ехидно заметил Лоример, – тосты и кофе пропали.

– Ничего подобного, – огрызнулась Обри и, быстрым раздраженным движением поправив поднос, начала собирать на него посуду и столовые приборы. – Сейчас я спущусь и приготовлю другой поднос. И на этот раз я принесу вам вареное яйцо.

– Я не желаю этого проклятого яйца!

– Тем не менее, вам придется его съесть. – Обри бросила на него мрачный взгляд снизу вверх. – Или, клянусь Богом, я вылью все до одной бутылки вашего виски в погребе и вернусь с бараньей ногой вам на ужин – уж ее-то вы съедите!

Это была пустая угроза, но Обри не могла придумать ничего лучшего. Подняв поднос и выпрямившись, она увидела, что лицо майора дрожит от негодования.

– Вы не посмеете! – рявкнул он. – Вы не прикоснетесь к моему виски, или я, ей-богу, уволю вас без рекомендации!

Но он не уволит ее, и они оба это знали. Он не хотел, чтобы она уходила, на самом деле не хотел. Несмотря на отвратительный характер майора, они стали своего рода друзьями. Устало вздохнув, Обри отставила в сторону поднос и, наклонившись, взяла в свои руки его здоровую руку.

– Пожалуйста, сэр, давайте не будем ссориться. – Она постаралась улыбнуться и похлопала его по руке. – Это только расстраивает слуг. Вчера вечером они просто боялись, что мы поубиваем друг друга.

– Но ведь сейчас слуг здесь нет, так? – сварливо сказал он. – Они все ушли в деревню.

– Когда-нибудь однажды они услышат нас и из деревни, – пожала плечами Обри.

Что-то в ее тоне, должно быть, успокоило его. Он перестал ворчать и вытер рот рукой, отмеченной печатью времени.

– Хорошо, – сказал он, как побитый, – несите ваше проклятое яйцо. Пожалуй, я попробую его.

– Спасибо, сэр. Я согрею масло, как вы любите.

Она собралась уйти, но он неожиданно крепко сжал ей руку и бросил на нее какой-то странный, хитрый взгляд.

– Обри, где мальчик? – хрипло спросил майор.

Уже не в первый раз он называл ее просто по имени, но, странно, каждый раз при этом его взгляд становился стеклянным и немного смущенным.

– Прошу прощения, майор? – мягко переспросила она. – О ком вы спрашиваете?

– О мальчике! О мальчике! – с нетерпением ответил он. – У нас ведь всего один мальчик, да?

– Дженкс взял Айана с собой на ярмарку. – Обри была озадачена, потому что майор никогда не заговаривал об Айане.

– А-а. – Майор сжал губы и сразу стал снова похож на самого себя. – Да, Айан. Бетси говорит, что он сломал себе ребро, когда рухнула башня.

– Да, сэр. – Айан сломал не только ребро, но Обри прикусила язычок.

– Хм-м. – Майор снял ночной колпак и поскреб голову под сальными волосами. – Тогда дайте мне то портмоне, – в конце концов, попросил он. – Нет, нет, проклятие, вот ту деревянную шкатулку на туалетном столе. – Когда Обри нашла ее и принесла к кровати, майор, открыв шкатулку, за золотую цепочку достал оттуда карманные часы и положил их ей в руку. – Вот, – сказал он еще более грубо, чем обычно, – отдайте это мальчику.

Обри смотрела на лежавшие у нее на ладони тяжелые, как камень, часы, которые, несомненно, были из чистого золота.

– Но, майор, мы не можем...

– Никаких «не можем»! – перебил ее Лоример. – Отдайте их мальчику, черт побери.

Некоторое время Обри внимательно смотрела на него. Белок его здорового глаза пожелтел, нос приобрел форму луковицы и был весь в прожилках, кожа лица стала дряблой.

– Почему вы это делаете, сэр?

– Дженкс сказал, что мальчик пытался оттащить меня от падающих камней, – нахмурившись, буркнул он. – На самом деле в этом не было необходимости. Но все равно он смелый. Эти часы – подарок мне от твоего отца и его людей. Это было летом после Тулузы. Мне они теперь не нужны.

– Я не могу, сэр. – Обри попыталась вернуть часы, но он резко оттолкнул ее руку. – Как вы сказали, я всего лишь служанка, – запротестовала она. – Я не могу взять такую вещь.

– Разве я вам отдал их? – фыркнул майор. – Я отдал их мальчику. На корпусе этой штуки выгравировано название полка его деда. Я хочу, чтобы часы принадлежали мальчику.

– Очень хорошо. Только при одном условии. – Обри прикусила губу.

– О? И что бы это могло быть?

– Вы должны согласиться, чтобы завтра доктор Креншоу осмотрел вас. Вы нездоровы. Вы должны увидеться с ним и делать то, что он попросит. Это мое условие.

На мгновение челюсть майор снова задрожала, но Обри не могла сказать – от негодования или от слабости.

– Отлично! – бросил он наконец. – Приведите сюда этого негодяя, если вы думаете, что от него мне будет хоть какая-нибудь польза. Завтрашний день меня вполне устраивает. Почему же, давайте пригласим его к чаю! Быть может, мы сыграем с ним в роббер или в пикет. – Закинув назад голову, Лоример расхохотался кудахтающим смехом.

Заключив еще одну сделку, к своему удовлетворению, Обри положила часы в карман.

– Благодарю вас, сэр. Я напишу записку Креншоу после того, как принесу вам яйцо, – твердо сказала она.

– Непременно сделайте это, миссис Монтфорд, – язвительно произнес он, и Обри уже повернулась и взялась за ручку двери, когда голос майора остановил ее: – Погодите, Обри.

– Да, майор? – обернулась к нему Обри.

– Вы и мальчик... – начал Лоример без своего обычного сарказма. – С вами все в порядке? Вы никому не говорили, что вы здесь?

– Никому, сэр, – покачала головой Обри.

– И вы отдадите часы мальчику? – кивнув самому себе, спросил он.

– Да, майор, – неохотно ответила она, – со временем.

– Ах, со временем?

– Он еще слишком мал, сэр, чтобы сейчас ему рассказывать о часах, – выдавила она из себя, отведя взгляд в сторону. – Я отдам ему часы в день его совершеннолетия. Хорошо?

Лоример пробормотал что-то, что прозвучало как согласие, и Обри, держа поднос в одной руке, закрыла за собой дверь.

«Совершеннолетие Айана, – подумала Обри, глядя вниз на медную ручку двери. – Боже мой, до этого еще так далеко – и в то же время так близко. О, очень близко». Она повернулась и пошла по пустому коридору, ощущая, как у нее в кармане тяжело покачиваются часы.

Глава 3
Те, кого любит Бог, умирают молодыми

Раннее утро всегда было самым беспокойным временем в кабинете лорда Уолрейфена. Клерки, рассыльные и политические подхалимы сновали взад-вперед с правовыми документами, законодательными предложениями и неотложными письмами, так как в отличие от большинства английских аристократов Уолрейфен занимался политикой не как дилетант, а питался, дышал и бредил политикой. Он был в политике влиятельным лицом, создателем коалиций и громоотводом во время бурных дискуссий.

Уолрейфен отличался тем, что был единственным пэром, никогда не пропускавшим заседаний за время своего членства в палате общин. Получив по наследству отцовский титул, он продолжал вести себя так же и в палате лордов. А в марте он по-настоящему прославился тем, что бодрствовал в течение всей знаменитой четырехчасовой обличительной речи Пиля, посвященной вопросу освобождения от католицизма.

Номинально Уолрейфен принадлежал к тори, хотя многие не признавали его таковым, однако его все боялись. Когда ему было нужно, Уолрейфен мог быть резким, надменным и вероломным. Но о более серьезных недостатках Уолрейфена чаще шептались, чем говорили вслух, потому что он был – Господи прости – либералом или таким либералом, каким мог быть тори без того, чтобы не выставить себя на посмешище посреди Уайтхолла. Граф считал, что Англия вешает слишком много своих преступников и морит голодом слишком много своих бедняков. Он хотел с открытым сердцем принять в парламенте ирландцев, в литературных салонах был замечен в компании этого смуглого щеголеватого еврейского выскочки Бенджамина Дизраэли, был крайне дерзок в своих политических стремлениях – и все это порой возмущало.

Уолрейфен был не прочь вызвать у кого-нибудь возмущение, если это шло на пользу дела, но в это утро у него не было ни минуты свободной. Его мучила неприятная ноющая головная боль, потому что проблемы личного характера были для Уолрейфена самыми неприятными. Он с автоматической точностью выполнял свою повседневную работу, подписывая десяток документов, лежавших у него на письменном столе, и по очереди передавая их Уортуислу, своему давнему поверенному.

– Благодарю вас, милорд, – после каждого полученного документа говорил Уортуисл и, кряхтя, отвешивал поклон, от которого очки в серебряной оправе сползали вниз по его носу.

Когда все было подписано, рассыльные, выстроившиеся за дверью, все как один с облегчением вздохнули. Смайт, дворецкий, по очереди впускал их, чтобы каждый мог представить то, что так безотлагательно требовало внимания его сиятельства. Уолрейфен бегло просматривал каждый документ, изменял несколько слов, механически ставил подпись, и рассыльный отправлялся обратно в Уайтхолл или туда, откуда его прислали.

– Что еще, Смайт? – обратился Уолрейфен к дворецкому, когда Уортуисл исчез в своем кабинете.

Кашлянув, Смайт развернул свой список и сделал шаг вперед.

– Во-первых, милорд, сэр Джеймс Сиз. Он хочет знать, остается ли еще в ваших планах в половине четвертого посетить открытие нового хирургического отделения в больнице Святого Фомы.

– Я встречусь с ним за пятнадцать минут до этого.

– Да, милорд. – Смайт снова заглянул в свой список. – Во-вторых, леди Кертон продолжает присылать письма, спрашивая, сможете ли вы завтра провести встречу в «Обществе Назарета», у майора Лодервуда приступ подагры.

– А теперь запишите, Огилви, хорошо? – обратился Уолрейфен к своему секретарю. – Обед на семь человек, Смайт, после встречи с губернатором в продолговатой гостиной. Позаботьтесь, чтобы подали черепаховый суп для леди Делакорт, и разыщите бутылку бордо девятого года для преподобного мистера Амерста.

– Хорошо, милорд.

На столе Огилви зазвонили маленькие часы, и он взял календарь его сиятельства.

– А! В час завтрак с премьер-министром и министром внутренних дел в Уайтхолле, сэр, – напомнил секретарь.

– С Веллингтоном и Пилем? Неужели я был так глуп, что согласился на такое? – Изобразив улыбку, Уолрейфен отодвинул кресло с твердым намерением подняться наверх и переодеться, но не встал, как можно было ожидать, и Огилви со Смайтом выжидательно замерли в тишине.

– Что-нибудь еще, милорд? – нерешительно кашлянув, в конце концов, спросил дворецкий.

– Утренняя почта, Смайт, – ответил Уолрейфен, машинально просматривая оставшиеся на столе бумаги. – Это все?

– Ну да, это все, – смутился дворецкий.

– Понятно. – Уолрейфен снова переложил листы.

– Вы ожидали еще что-то, сэр? – заботливо поинтересовался Огилви.

– Нет, – Уолрейфен покачал головой, но беспокойная мысль не оставляла его, – пожалуй, нет.

Он встал и извинился, но, пока он шел по коридору и поднимался по лестнице в свою спальню, тревожная мысль продолжала преследовать его. Столько сообщений, столько писем – и ничего от миссис Монтфорд? А ведь после ее последнего сообщения прошло больше двух недель. Это было довольно странно, потому что с тех пор, как его дядя нанял это женщину, у Уолрейфена не было ни одной спокойной недели. А теперь две недели гробового молчания? Неужели его отношение все-таки довело ее до крайности? Неужели она ушла? Неужели дядя Элиас довел ее до безумия?

О Боже, ему ничего не было известно. И во многом к собственной досаде, это доводило его самого до безумия.

«Все дело в том, – твердо решил Уолрейфен, – что мне нужна новая любовница. Необходимо перестать терзаться из-за своей мачехи и ее нового мужа, перестать думать об этой экономке и ее проклятых письмах и тем более необходимо перестать тосковать о Кардоу и своей прежней жизни, а вместо этого нужно просто поискать удовлетворения среди пышного полусвета». Он почти сожалел, что позволил Иветте – нет, Ивонне – уйти от него, но женщина стала жаловаться, что он слишком много часов отдает работе.

Вероятно, ее не заботило, что половина лондонского населения жила в нищете, которую она даже не могла себе представить. Вероятно, она не желала, чтобы ей напоминали о том, что в Англии детей регулярно бьют, заключают в тюрьмы и вешают по прихоти высшего класса. Нет, Ивонна – или черт знает, как ее звали – никогда не беспокоилась о чем-либо, кроме того, чтобы шляпка гармонировала с перчатками. И внезапно Уолрейфен понял, что его новая любовница не уменьшит боли, которая последнее время преследовала его на каждом шагу.

Боль? О Господи, до чего сентиментально этот звучит! Он ведь больше не тот оставшийся без матери ребенок, которого отправляли в школу-интернат или в помещение для слуг, потому что отец не желал, чтобы он беспокоил его своим присутствием. С тихим проклятием Уолрейфен вбежал в дверь своей спальни, мечтая одеться и уехать, но Бидуэлл, его камердинер, едва успел снять с него утреннюю одежду, как в комнату вошел дворецкий.

– Милорд, – неестественно напряженно заговорил Смайт, – только что прибыло сообщение...

– Пусть подождет, – оборвал его граф. – У меня деловой завтрак.

– ...из Кардоу, – зловеще закончил дворецкий.

– Из Кардоу? – Уолрейфен отстранил Бидуэлла, державшего свежий шейный платок. – Продолжайте, – более мягко сказал он. – Что случилось?

– Плохие новости, милорд, – печально улыбнулся Смайт.

– Это... дядя Элиас? – Внезапно Уолрейфена охватило предчувствие того, что произошло самое страшное. – Это так, да? – прошептал он.

– Увы, сэр, – тихо ответил Смайт, – майор Лоример скончался.

– Боже мой. – На мгновение Уолрейфен закрыл глаза. – Как, Смайт? Что случилось?

– Неприятное дело, сэр, – пробормотал дворецкий. – Местный мировой судья требует, чтобы вы немедленно приехали в Кардоу.

– Это само собой разумеется. Но вы сказали – мировой судья? Какое отношение к этому имеет мировой судья?

– Мне очень неприятно, сэр, – еще сильнее помрачнев, ответил Смайт, – но, видимо, ваш дядя умер при невыясненных обстоятельствах.

Уолрейфену стало плохо, у него подкосились колени, и неожиданно в глубине души он остро ощутил свое одиночество. Святые небеса, как это могло случиться? Он снова подумал о плохо завуалированных предупреждениях миссис Монтфорд, но дядя Элиас всегда казался ему неуязвимым.

– Как он умер? – тихо спросил граф.

В наступившей тишине было слышно, как возится Бидуэлл, доставая дорожные корзины.

– Его застрелили, сэр, – наконец ответил Смайт.

– Застрелили? – Не веря услышанному, Уолрейфен пристально смотрел на дворецкого. – Как? Кто? Ей-богу, я повешу их и отправлю прямиком в ад. – Он совершенно забыл, что не одобрял смертную казнь.

– Предполагают, что в библиотеку забрался вор и напал на него.

– Вор? – отрывисто повторил Уолрейфен. – В Кардоу? Никто не осмелился бы. Кроме того, там высокие зубчатые стены, в нижние окна вставлены решетки, а окна библиотеки находятся на высоте тридцати футов. Там два внутренних двора, и все ворота держат надежно запертыми.

– Замки могли взломать, сэр, – предположил Смайт.

– Только не те, – мрачно возразил Уолрейфен. – Кардоу же крепость. Никто – никто – никогда не проникал в этот замок с помощью хитрости. Во всяком случае, за последние восемь столетий.

– О Господи, – пробормотал Смайт, очевидно, придя к какому-то мрачному заключению, но граф, перейдя к действиям, уже надевал пальто и направлялся к двери.

– Сообщите премьер-министру, Смайт, – распорядился Уолрейфен. – Я вынужден перенести встречу. Откажите сэру Джеймсу, отложите посещение «Общества Назарета» и пошлите записку леди Делакорт на Керзон-стрит. Скажите, чтобы она была готова в три часа выехать в Кардоу.

– Ее сиятельство будет сопровождать вас? – немного удивился Смайт.

– Ей придется, – хмуро ответил Уолрейфен. – Я буду занят этим прискорбным делом, а нужно будет принять гостей, заняться едой и только Бог знает, чем еще. И помимо всего прочего, она все же его невестка, и у нее есть долг перед этой семьей.

В конечном счете Сесилия была рада исполнить свой долг. Уолрейфен давно знал, что его мачеха любила чувствовать себя нужной, ей доставляло удовольствие быть частью семьи Лоримера, хотя один лишь Бог знал почему. Во время брака с отцом Джайлза она была осью, вокруг которой они все вращались, и после его смерти она продолжала поддерживать отношения с большинством его родственников. Но главное, Уолрейфен и Сесилия, несмотря на их мелкие ссоры, давно стали хорошими друзьями, и он говорил себе, что это все же лучше, чем ничего. И вот теперь ему понадобилась ее помощь.

Уолрейфен почувствовал огромное облегчение, когда Сесилия прибыла на Хилл-стрит на четверть часа раньше, готовая пуститься в длинное путешествие на запад. Конечно, как и предполагал Уолрейфен, ее сопровождал Делакорт. Будь он сам женат на Сесилии, он не выпускал бы ее из виду. А кроме того, Сесилия иногда умудрялась попадать в неприятности.

Всего было четыре экипажа: два занимали багаж и слуги. Из двух оставшихся в одном расположились сам Уолрейфен и юный Огилви, а в другом – лорд и леди Делакорт. Путешествие казалось бесконечным, даже когда уже приближалось к концу. Но еще хуже было то, что, еще не приехав в Кардоу, Уолрейфен уже мечтал покинуть проклятое место и решил, что сделает это завтра же.

Но ей-богу, еще больше Уолрейфен хотел разыскать убийцу своего дяди. Он нашел бы в себе силы вытерпеть Кардоу, если бы это помогло ему. Возможно, Уолрейфен и дядя не были близки, но в душе Элиас был хорошим человеком. Он всем пожертвовал ради короля и страны, и недопустимо, чтобы его убийца остался безнаказанным. О Боже, это несправедливо! А разве Уолрейфен не был страстным поборником справедливости? Несомненно, если он мог хоть чего-то добиться для бедняков Англии, то разве не мог он сделать то же самое для своего дяди?

Горе удручало его, и Уолрейфен был поражен, ощутив горячую влагу на глазах. Господи, много лет назад ему следовало прекратить приглашать Элиаса в Лондон и просто приказать ему приехать туда, следовало просто запереть Кардоу и не оставить дяде выбора, тогда, возможно, всего этого не произошло бы. Но Уолрейфен решительно заставил себя прогнать эти мысли – из этого ничего не вышло бы, Элиас был чертовски упрям.

К сожалению, в день их приезда над Бристольским заливом висел туман. В Сомерсете мгла, распространившись на сушу, окутывала поля, леса и деревни толстой серой пеленой и вызывала в покалеченной ноге Уолрейфена поистине адскую боль. У подножия скалистого холма Кардоу все экипажи свернули влево на крутую дорогу, ведущую к замку, и вскоре, сбавив скорость, загромыхали по мосту через ров, и чем выше они поднимались, тем плотнее становилась пелена.

Чтобы отвлечься, Уолрейфен смотрел вверх через окно кареты, стараясь разглядеть западную башню замка, но так и не мог ее увидеть. Ах, но она была там, мощная и непоколебимая, высившаяся где-то в тумане у него над головой, – и на этот раз ему не убежать. Позже Уолрейфен должен был признать, что, если бы не туман, он немедленно увидел бы руины западной башни и заметил бы, что кто-то – вероятно, Певзнер – выстраивает во дворе слуг для официальной встречи.

Когда экипаж Уолрейфена, проехав под навесной галереей, остановился в середине двора, а не у крыльца, граф открыл дверцу и вытянул трость, намереваясь сделать выговор своему кучеру, но, выйдя, увидел две длинные шеренги слуг, выстроившихся в туманной мгле. Одетые в мрачные черные верхние одежды и белые накрахмаленные рубашки они, не улыбаясь и потупив взгляды, кланялись, когда он и Огилви проходили мимо них.

– Добро пожаловать домой, милорд, – встретил его у парадной двери дворецкий с черной траурной повязкой на рукаве.

– Добрый день, Певзнер. Вижу, вы все содержите в полном порядке.

Но на самом деле Уолрейфен не смотрел на дворецкого. Он смотрел на высокую, почти такого же роста, как Певзнер, стройную девушку, стоявшую позади дворецкого. Слово «девушка» само пришло на ум, потому что она была тонкой и гибкой, хотя и немного – совсем немного – утратила краски юности. На фоне унылой черной одежды ее шея казалось вылепленной из чистейшего алебастра, который ему когда-либо доводилось видеть, черты лица у девушки были тонкими и необыкновенно красивыми, рыжие волосы, туго, казалось, до боли, стянутые назад, почти скрывались под чепцом. Но, несмотря на все ее старания, девушка совсем не походила на экономку. Уолрейфен пристально взглянул на Певзнера.

– Милорд, – выпрямившись, обратился к нему дворецкий, – позвольте представить вам миссис Монтфорд. Вот уже почти три года, как она с нами.

Миссис Монтфорд присела в реверансе низко и грациозно, как дебютантка на первом балу. Она отвела назад плечи, а спину держала прямой, как трость Уолрейфена.

– Добро пожаловать снова в замок Кардоу, милорд, – сказала она, твердо произнося «р» и смягчая последние слоги. При этом она смотрела не на Уолрейфена, а сквозь него, и это разожгло в нем гнев, потому что его нервы были уже на пределе.

– Миссис Монтфорд, – резко сказал он, – мы лучше поладим, если вы будете смотреть на меня, когда я обращаюсь к вам.

– Прошу прощения, милорд, – застыв при этих словах, холодно отозвалась она, – я не поняла, что вы обращались ко мне.

Взглянув прямо в ее глаза, Уолрейфен был потрясен тем, что увидел в них. Ненависть, жгучую и неподдельную, полыхавшую в ее взгляде каким-то дьявольским зеленым огнем. Пока он пытался подобрать слова, это выражение исчезло с ее лица, так быстро сменившись маской бесстрастного слуги, что Уолрейфен почувствовал минутную растерянность, хотя ему следовало быть к этому готовым, потому что Кардоу всегда раздражал его.

– Хорошо, миссис Монтфорд, но теперь я определенно обращаюсь к вам. – Отдав трость Певзнеру, Уолрейфен стягивал перчатки. – Если вас не затруднит, я хочу через полчаса видеть вас в своем кабинете.

– Как прикажете, милорд. – У нее был низкий мелодичный голос, но, несмотря на это, он действовал Уолрейфену на нервы.

Затем женщина сделала реверанс, медленно и демонстративно, ни на мгновение не отрывая от графа взгляда, словно бросала ему вызов или провоцировала – но на что?

Уолрейфен слышал, как Сесилия позади него здоровается и разговаривает со старыми слугами, проходя вдоль ряда, а они отвечают ей уже не так угрюмо и чопорно.

– Миссис Монтфорд, – сухо обратился он к Обри, – это вдова моего отца, ныне леди Делакорт, и ее муж лорд Делакорт. Проследите, чтобы их удобно устроили.

– Как чудесно все выглядит, Певзнер, – похлопала Сесилия дворецкого по руке. – Но пусть слуги уже уйдут с этой сырости. Да, здесь чувствуется заботливая рука. О, вы миссис Монтфорд, не так ли? Здравствуйте. Мне очень приятно видеть, что в Кардоу снова есть достойная экономка.

Воздержавшись от каких-либо замечаний, Уолрейфен прошел в дом, который, как он помнил, был огромным, и его окутали запахи воска и мыла, ароматы старомодных чистящих средств. Но они, с запозданием решил Уолрейфен, были просто воспоминанием его юности, ведь во время его последних двух или трех коротких визитов сюда Кардоу пахнул скорее плесенью, чем чистотой, и выглядел... в общем, несколько запущенным.

Идя вслед за ним, Сесилия рассказывала миссис Монтфорд об ужасной гостинице, в которой они провели прошедшую ночь. Глаза Уолрейфена постепенно привыкали к полумраку, и он немного нерешительно, с затаенным трепетом прошел из холла в огромный сводчатый зал. Окинув взглядом старинное помещение, он вдруг почувствовал, что оно выглядит не так, как должно было выглядеть, – чего-то не хватало. Он перевел взгляд с одной пустой стены на другую и, обнаружив кое-что еще хуже, громко втянул в себя воздух.

– О, Джайлз! – Сесилия подошла к нему. – Я и не подозревала, что ты повесил здесь мой старый портрет.

Но сейчас Сесилия меньше всего занимала его мысли. Уолрейфен смотрел не на ее портрет, а на тот, что висел напротив.

Боже правый, в семнадцать лет его мать была несравненной красавицей. На заре юности ее глаза еще сияли ожиданием счастья, еще были устремлены в будущее. Но это ожидание так и не сбылось. И контраст между тем, какой она была и какой стала, все еще вызывал в Уолрейфене глубокую печаль. И несмотря на всю красоту портрета и на то, что он любил мать, Уолрейфен пришел в ярость, увидев ее портрет висящим здесь, в этом месте, которое она так ненавидела.

Ее брак был непростительной ошибкой, совершенной во многом против ее воли. И справедливо или нет, но она заставила мужа заплатить за это, отдав всю любовь и внимание Джайлзу, своему единственному ребенку. Да, у его матери не было другого выбора, как жить в Кардоу, отец в наказание запретил ей вообще покидать это ужасное место. Но ей-богу, она имела право выбрать – даже из могилы, – где висеть ее портрету.

– Миссис Монтфорд, подойдите сюда, – леденяще тихим голосом позвал Уолрейфен экономку.

К этому времени вокруг него уже собралась толпа слуг, все говорили разом, занося багаж и сортируя его, и Уолрейфен с досадой обнаружил, что он отрезан от двери.

– Миссис Монтфорд! Подойдите сюда! – на этот раз громогласно провозгласил он.

Все слуги мгновенно замерли, и он ощутил теплоту у своего локтя, но не оторвал взгляда от портрета.

– Да, милорд? – холодно произнесла его экономка.

– Этот портрет, вы ответственны за это?

– Ответственна за что? – Ее слова прозвучали почти снисходительно. – Безусловно, я ответственна за весь дом, поэтому...

– О, черт побери! – оборвал ее Уолрейфен. – Вы или не вы повесили его здесь?

– Да, – быстро ответила она, – решение приняла я.

– Ваша получасовая отсрочка сокращается до десяти минут, – отрезал Джайлз, пронзив ее взглядом. – Ждите меня в моем кабинете.

– Хорошо, милорд. – Она ответила ему взглядом, слишком презрительным для служанки.

Когда спустя ровно десять минут миссис Монтфорд вошла в кабинет, Огилви уже приводил в порядок письменный стол для Уолрейфена. Граф не упустил из виду сочувствующий взгляд, который молодой человек бросил в сторону экономки. Любой, кто знал Уолрейфена, заметил бы бурлившую в нем ярость. Но хуже всего было то, что он сам не понимал, почему злится.

Отчасти причиной послужил портрет, отчасти само это место, этот дом, наполненный воспоминаниями, и отчасти, он должен был признаться себе, она. Ее спокойная, строгая манера поведения была восхитительна, он этого не ожидал, и почему-то ее сдержанность вывела графа из себя. Он ждал ее возле высокого окна, выходившего в верхний двор.

– По крайней мере, вы точны, – заметил он, закрывая свои карманные часы.

– Да, всегда, – просто ответила она. – Чем могу быть вам полезна, милорд?

– Миссис Монтфорд, не могли бы вы объяснить мне некоторые загадки? – В его устах это не прозвучало как просьба.

– Относительно портрета, милорд? – Она сделала несколько шагов внутрь комнаты и с долей высокомерия вздернула подбородок.

– Давайте начнем с самого начала. – Уолрейфен почувствовал, что у него дергается щека. – Прошу вас, скажите, что случилось с моими фламандскими гобеленами? Триста лет они висели в большом зале Кардоу, и вот теперь я приезжаю домой и обнаруживаю, что они просто-напросто исчезли, а на их месте появился портрет, который вам никто не разрешал доставать из кладовой. Я хочу, чтобы его немедленно убрали.

– В течение часа я уберу портрет вашей матери, – без запинки – против его ожидания – спокойно сказала миссис Монтфорд. – И гобелены, безусловно, неповторимы, но они попорчены плесенью и могут пропасть. До них добрались мыши и обгрызли некоторые углы.

– Мыши?..

– Когда я приехала, дом кишел ими, – объяснила она. – Гобелены отправили во Фландрию для восстановления. Несколько месяцев назад я представила вам смету.

Представила? Возможно, черт побери.

– Раз лакеи будут убирать портрет вашей матери, – продолжила миссис Монтфорд, – то, быть может, вы хотите, чтобы портрет леди Делакорт тоже сняли?

Да, Уолрейфен хотел, но сейчас это было бы чрезвычайно неприлично, потому что Сесилия уже видела его.

– Оставьте его, – бросил он. – Но портрет моей матери снимите и ...и упакуйте его. Я не хочу, чтобы он висел здесь. Точнее, я хочу сказать, что ...что заберу его с собой, когда буду уезжать.

Он лгал, и она это понимала. Решительно расправив плечи, она все так же высокомерно и величественно смотрела на него, как леди, одетая в декольтированное бальное платье. Но миссис Монтфорд носила соответствующее ее положению закрытое до самого горла платье из черного бомбазина; на цепочке, опоясывающей ее изящную талию, висела связка ключей, а неистово яркие волосы были покрыты черным кружевным чепцом.

– Я сейчас же упакую его. – Ее тон был холодным и сдержанным. – Есть еще что-нибудь, милорд?

–Да, есть, – мрачно ответил он. – За много лет в прошлом я привык добираться до этой комнаты, просто проходя по южному крылу и поднимаясь по лестнице западной башни. А сейчас я обнаружил, что моя дорога перегорожена досками и брезентом. Это отвратительная свалка, мадам, и я хочу, чтобы ее расчистили и немедленно убрали.

– Убрали? – Ее тон стал резким, и холодное спокойствие исчезло.

– Мадам, – Уолрейфен почувствовал, как боль ножом вонзилась ему в череп, и сжал пальцами висок, – я не получил удовольствия от пятиминутного путешествия через помещения для слуг, которое я был вынужден совершить, чтобы попасть сюда. Вскоре мы будем принимать съезжающихся сюда гостей, и совсем не время заниматься реконструкцией. И хуже всего, что я не помню, чтобы вы просили у меня на это разрешения.

– Это не реконструкция, а просто раскопки, – огрызнулась она, и в ее глазах снова вспыхнул зеленый огонь ненависти.

– Прошу прощения?

– Западная башня обрушилась. – Ее лицо застыло от гнева.

– То есть?.. – переспросил он, выронив из рук карманные часы, которые, раскачиваясь, повисли на цепочке, прикрепленной к кармашку для часов.

– Западная башня, – повторила она, словно разговаривала со слабоумным. – Она упала. А чего вы ожидали, если ничего с ней не делали?

– Если я ничего не делал? – пролепетал он. – Но вы сказали... Я думал... Вы...

– Я написала вам пять писем, – перебила она, прищурив зеленые глаза до узких щелочек, – а они оказались пустой тратой времени. И теперь проход должен быть загорожен с обеих сторон – не для того, милорд, чтобы создать вам неудобства, а для того, чтобы защитить ваших слуг от падающих камней. Один Бог знает, что еще может обрушиться.

– Мадам, – Уолрейфен не полностью понял ее слова, но он понял, что пришло время поставить миссис Монтфорд на место, – мне не нравится ваш тон. Вы намекаете, что я не забочусь о своих слугах?

– Святые небеса! – С нескрываемым негодованием миссис Монтфорд воздела вверх руки. – Неужели вы ничего не поняли? Люди могут работать поблизости! Там играют дети! Это небезопасно, все еще небезопасно. Так что, вы действительно хотите, чтобы эти перегородки убрали? – Ее последние слова прозвучали подстрекательством.

– Вам следовало еще раз написать мне, однако вы этого не сделали. Почему?

– Дальнейшие обсуждения кажутся спорными, – резко ответила миссис Монтфорд, теперь уже дрожа от сдерживаемого гнева. – Я совершенно определенно информировала вас, что башня ненадежна. Теперь природа распорядилась по-своему, и она рухнула сама по себе. Я велела убрать камни и заложить кирпичами проход.

– Но это никуда не годится, – буркнул Уолрейфен. Боже правый, неужели он собирался настаивать на своем? Неужели Кардоу близок к разрушению? Неожиданно оказалось, что он совсем не хочет этого. – Без этой башни нарушится симметрия замка, и, чтобы попасть из одного конца в другой, придется проходить полмили.

– Значит, вы хотите, чтобы ее восстановили? – Ее брови удивленно взлетели вверх.

– Безусловно.

– Я проинформирую компанию «Симпсон и Верней». – Миссис Монтфорд слегка склонила голову, словно она отпускала его.

Симпсон и Верней? Проклятие, это архитекторы! И только тогда Уолрейфен вспомнил ее отчаянную мольбу в последнем письме: «Прошу Вас, сэр, ответьте, следует ли ее снести или укрепить? Я только хочу, чтобы решение было принято, пока она не обрушилась на одного из садовников...»

Уолрейфену стало немного не по себе. Да, ее высокомерие было невыносимо, но, Боже милостивый, он действительно не обращал на нее внимания. И на этот раз разобраться с возникшими проблемами было не в ее силах – возможно, она была хорошей экономкой, но вряд ли она была каменщиком.

– Миссис Монтфорд?

– Да? – Она резко остановилась, уже взявшись за ручку двери, и обернулась.

– Я надеюсь... Так сказать, я надеюсь, что никто не погиб и не покалечился при этом несчастном случае?

– Никто не погиб. – Она немного странно произнесла это последнее слово.

– Хорошо. Это хорошо.

Ничего не говоря, Обри повернулась, чтобы уйти.

Однако Уолрейфену не хотелось ее отпускать. Он не понимал, что с ним случилось и почему он так груб с этой женщиной. На сегодняшний день ее единственной провинностью были ее письма ему и ее упорные попытки заставить его выполнять свои обязанности в Кардоу и в графстве.

– Миссис Монтфорд! – Он отрывисто кашлянул.

– Да, милорд? – Она снова обернулась.

– Я вас еще не отпускал. – Он постарался говорить более теплым тоном, но ему это не удалось. – Я хочу сообщить вам информацию о гостях, чье прибытие ожидается в ближайшее время.

– Приходский священник и я подготовили список.

Достав из кармана листок бумаги, миссис Монтфорд пересекла комнату и подала его Уолрейфену. Он заметил, что у нее были тонкие изящные руки – очень красивые руки, и сейчас они совсем не дрожали.

Отведя взгляд от ее рук, Уолрейфен посмотрел на бумагу: из Бата тетя Харриет с семьей; двоюродный дедушка со стороны бабушки; две кузины из Уэльса. Он прочел список – чтобы перечислить всех его родственников, не считая тех, что были в Америке, хватило шести строчек.

– Что ж... – он громко прочистил горло, – вполне приемлемо.

– Рада это слышать, – язвительно обронила она.

Чтобы занять руки, Уолрейфен снова открыл карманные часы и невидящим взглядом смотрел на них, размышляя над тем, действительно ли эта женщина – такая хрупкая на вид – была любовницей его дяди. Но какая ему разница? И почему это его волнует?

– Будут ли еще какие-либо пожелания, милорд? – с нетерпением спросила она.

– Да, – почему-то кивнул он, – я хочу сказать вам, что, пока здесь находится леди Делакорт, вы будете получать от нее распоряжения по дому. Вы должны относиться к ней так, как будто она все еще здесь хозяйка. Я не хочу, чтобы мне надоедали распорядком дня, меню, тем, кто где спит, или когда люди приезжают и уезжают. У меня есть более важные дела.

– Да, милорд.

– И разместите леди в ее прежних апартаментах.

– В хозяйских апартаментах? – уточнила миссис Монтфорд.

– Да.

– Багаж уже отнесли наверх. – Она быстро прошла через комнату и потянула шнур звонка.

– Немедленно перенесите его.

– Я как раз звоню Бетси. – Она бросила на Уолрейфена насмешливый взгляд.

– Отлично. – Он махнул рукой, отпуская ее.

– Какие комнаты займете вы? – Позвонив, Обри взглянула ему в лицо.

– Мне все равно, – быстро ответил он. – Любые рядом с Огилви.

– Ваши старые покои в северном крыле?

– Нет, – отрицательно покачал головой Уолрейфен, – я не люблю ту часть дома. А кроме того, там в моей гардеробной дохлые жабы. Возможно, они тоже ждут, чтобы начать преследовать меня, – добавил он едва слышно, и ему показалось, что легкая усмешка тронула губы миссис Монтфорд.

– Тогда китайскую спальню? Она поблизости.

– Отлично.

Как раз в этот момент одна из служанок робко заглянула в комнату.

– Бетси, – миссис Монтфорд повернулась к двери, – попросите лакеев перенести вещи лорда и леди Делакорт в хозяйские апартаменты. А его сиятельство пожелал занять китайскую спальню.

– Да, мадам. – Служанка казалась сбитой с толку, но ничего не сказала.

– А когда закончите, – продолжала миссис Монтфорд, – пойдите в буфетную и приготовьте отвар из лабазника и мяты для его сиятельства. Вы помните, как его делать?

– Да, мадам. – Бетси торопливо ушла.

– Отвар! – воскликнул Уолрейфен. – Помилуй Бог, зачем?

– У вас болит голова. – Со сложенными перед собой руками миссис Монтфорд выглядела раздражающе чопорно. – И мне кажется, вы хромаете на левую ногу.

– Я чувствую себя вполне хорошо, – проворчал Уолрейфен, – и абсолютно уверен, что мой врач не одобрил бы травяных отваров.

– О, в этом я нисколько не сомневаюсь. – В ее последнем слове он снова уловил едва заметный акцент. – Но в лабазнике содержится много салицилата.

Ее самоуверенность взбесила его, ему было неприятно, что она оказалась права в отношении его ноги и головной боли.

– Салицилат, – недовольно пробормотал он. – Никогда о таком не слышал.

– Это вещество, которое снимает воспаление, – пояснила миссис Монтфорд. – Оно очень хорошо помогает при ревматизме.

– О Господи, мадам, у меня нет ревматизма!

– Разумеется, нет, милорд.

Уолрейфен явно почувствовал, что сейчас над ним издеваются, и это ему не понравилось.

– Миссис Монтфорд, – сухо сказал он, – давайте вернемся к текущим делам. – Где положили моего дядю?

– В позолоченной гостиной. Вы хотите, чтобы и его немедленно перенесли?

– Прошу прощения?

– Вы, очевидно, ужасно недовольны расположением всего в этом доме, – спокойно ответила она. – И если вы хотите, чтобы вашего дядю перенесли в другое место, я прослежу и за этим тоже.

– Нет, – ответил Уолрейфен, борясь с внезапно нахлынувшей на него волной горя, – нет. – Он не хотел, чтобы дядю переносили; проклятие, он хотел, чтобы тот был живым – живым и здоровым, чтобы он, ворча и ругаясь, бродил по дому. Но в этом миссис Монтфорд тоже не могла ничем помочь. – Позолоченная гостиная – просторная комната, – с трудом продолжил он. – Много народа приходило выразить свое почтение?

– Половина Сомерсета. Дважды.

«Да, и большинство из любопытства, а не из-за огорчения», – подумал Джайлз. Его экономка была точно такого же мнения, он почувствовал это по легкому скептицизму в ее голосе. И он снова посмотрел на нее, на этот раз откровенно разглядывая ее лицо. Совершенно не представляя себе, что делать с этой женщиной, он, должно быть, слишком надолго погрузился в молчание, потому что миссис Монтфорд тихо кашлянула.

– Есть еще что-либо, милорд?

– Да, миссис Монтфорд, есть. Я забыл спросить – сколько вам лет?

– Сколько лет? – эхом повторила она. – О, мне тридцать, милорд.

Джайлз иронически улыбнулся, уверенный, что сейчас она лжет. Но какое ему до этого дело? Его дело знать, может она выполнять работу или не может.

– Спасибо, миссис Монтфорд, – резко сказал он. – Можете идти.

– Благодарю вас, милорд, – сухо отозвалась она.

– О, миссис Монтфорд!

Обернувшись, она посмотрела на Уолрейфена, но ничего не сказала.

– Я понимаю, что мы все сейчас в большом напряжении, – продолжил он, – поэтому я не стану придавать значения заносчивому тону, которым вы перед этим разговаривали со мной. Но в будущем прошу вас помнить, что, как бы великолепно вы ни выполняли свою работу, я не потерплю дерзости от своих служащих. Ясно?

– Абсолютно ясно, сэр. – Ее лицо снова превратилось в непроницаемую маску.

Внезапно Уолрейфену захотелось остаться одному. Он почувствовал, как на него навалилась тяжесть горя и утраты, а к тому же почти невыносимое чувство долга. А миссис Монтфорд слишком много видела своими сердитыми зелеными глазами. Она была чересчур умна, чересчур прямолинейна – и безумно красива. Она была совсем не такой, как он ожидал, не такой, с которой он мог чувствовать себя свободно. Разумеется, было очень соблазнительно просто рассчитать эту женщину, но Кардоу нуждался в ней, и сейчас ожидался полный дом гостей. Господи, какой тугой петлей оказался семейный долг! Неудивительно, что буйная толпа лондонских радикалов теперь казалась менее устрашающей, чем жизнь в Кардоу. И подумать только, Макс считал его храбрым!

– Спасибо, миссис Монтфорд, – после долгого молчания сказал граф. – Вы свободны. – Уолрейфен заметил, как его секретарь, не открывавший рта в присутствии миссис Монтфорд, проводил ее любопытным взглядом. – Огилви, я хочу не позже чем через час видеть врача своего дяди, – сказал он, подойдя к столу юноши, – а завтра первым же делом встретиться с приходским священником.

– А как насчет местного мирового судьи, сэр?

– Хиггинса? Его тоже запишите на завтра. – Огилви выглядел растерянным, и Уолрейфен уже начал жалеть, что не взял с собой старого Уортуисла, но бедняга был слишком слаб, чтобы много часов просидеть в экипаже, даже имеющем хорошие рессоры. – Огилви, у вас растерянный вид.

Взгляд Огилви некоторое время оставался прикованным к двери, а затем он перевел его на своего хозяина.

– Знаете, эта ваша экономка, – нерешительно заговорил он, – миссис Монтфорд. Как вы думаете, откуда она?

– Полагаю, с севера, – равнодушно ответил Уолрейфен, беря пачку писем, которые Огилви только что вскрыл. – Из Ньюкасла.

– Нет, – нахмурившись, тихо возразил Огилви, – я думаю, это не так.

– Вы ее знаете? – Уолрейфен вопросительно поднял одну бровь.

– Нет, – покачал головой Огилви, – но голос... Нет, не голос. Акцент. Он шотландский. Слабый, но, несомненно, принадлежащий высшему классу. Но все же...

– Хорошо, это не важно, – буркнул Уолрейфен, для которого все, что находилось севернее Уайтхолла, было таким же далеким, как обратная сторона Луны, и стал перебирать стопку корреспонденции. – Скажите мне, Огилви, как эти письма с соболезнованиями прибыли так быстро? Просто поразительно, не правда ли?

– Конечно, милорд, – согласился молодой человек. – Совершенно поразительно.

Выйдя из кабинета лорда Уолрейфена, Обри постаралась тихо закрыть дверь. Она всегда напоминала слугам, что они должны все замечать, но сами оставаться невидимыми. Им платили не за то, чтобы они проявляли чувства. Так почему, как слепая поднимаясь по лестнице, она ощущала, что сердце колотится у нее в горле?

Потому, что сейчас она сама чуть не разрушила собственную жизнь. Она не смогла удержать рот закрытым, и это было недопустимо. Теперь ей пришлось весьма надолго задержаться снаружи кабинета, чтобы взять себя в руки – настолько, чтобы ненароком подслушать наивно высказанное наблюдение мистера Огилви: «Акцент. Он шотландский. Слабый, но, несомненно, принадлежащий высшему классу...»

Обри не стала дожидаться, чтобы услышать ответ графа. Ее натянутые нервы не выдержали, гнев превратился в панику, и она не раздумывая бросилась в пустой коридор. Ее все больше охватывало чувство безнадежности – такие знакомые ей чувства беспомощности и страха. Ей хотелось убежать, исчезнуть, но, внезапно резко остановившись, она лихорадочно нащупала ключи на талии. «Никто не должен видеть меня такой растерянной, – сказала она себе. – Никто».

Ей кое-как удалось отпереть дверь в пустую спальню, и она влетела в комнату, словно по пятам за ней гнался сам сатана. Крепко закрыв дверь, Обри прислонилась к ней спиной и прижала ладони к твердому дубовому дереву, как будто оно могло разлететься в щепы позади нее. Боже милостивый, как она могла допустить, чтобы все вот так вышло у нее из-под контроля? Как она могла позволить своему характеру завести ее так далеко?

Майор был мертв! И теперь граф, приехав сюда, смотрит на нее своими холодными как лед глазами и презрительно усмехается. Но ее волновало вовсе не его презрение. Ее беспокоили вопросы, подозрения и люди – незнакомые люди, которые будут повсюду. Кто-нибудь из них может узнать ее или Айана...

Ох, зачем она стала спорить с лордом Уолрейфеном, ведь от нее зависела судьба Айана! Ей просто повезло, что граф сразу же не рассчитал ее. Схватив с кровати подушку, Обри прижала ее ко рту, чтобы заглушить рыдания, сотрясавшие ее тело. «О Боже... О Боже! Нужно успокоиться, – говорила она себе. – Нужно держаться ради ребенка, не терять голову, не потерять работу и не раскрывать рта». Короче говоря, она должна исполнять все, что ни пожелает надменный граф Уолрейфен – даже если это убьет ее, – потому что теперь все изменилось.

Майор был мертв, и Кардоу перестал быть ее убежищем.

Глава 4
Комната с видом

Джайлз был рад видеть джентльмена, ближе к вечеру того же дня вошедшего в его кабинет, хотя тот был мало похож на кругленького мальчика с взъерошенными волосами, с которым они вместе играли в детстве. У ставшего теперь худым и угловатым Джеффри Креншоу рубашка была заправлена кое-как, а на обшлаге расстегнутого пальто красовалось темное пятно крови. В руке он нес кожаную сумку, а на своих плечах – вселенское бремя, если судить по выражению его лица.

– Прости, что так поздно, – сказал доктор, протягивая свободную руку. – Приятно снова видеть тебя дома, Уолрейфен.

– Я не вовремя отвлек тебя? – Джайлз жестом руки указал Креншоу на кресло.

– Джек Бартл неосторожно обращался с острой косой и злоупотреблял пивом, – усмехнулся Креншоу. – Но в твоей записке было сказано, что дело срочное, поэтому я наложил ему швы и пришел прямо сюда. Я очень сожалею, Уолрейфен, о том, что случилось с твоим дядей. Это трагедия. После похорон матери ты провел здесь не больше двух недель и вот теперь вернулся на похороны дяди. Мне очень жаль, что именно смерть привела тебя домой.

– Это не дом, Креншоу, – тихо сказал Джайлз, пройдясь к окну и обратно, – но я приехал, потому что должен был приехать. Я выполняю свой долг.

На мгновение Креншоу стало не по себе, и он, немного помолчав, сказал:

– Мы с тобой старые друзья, Уолрейфен, и в детстве чудесно проводили здесь время. Я знаю, твоей маме здесь не нравилось, но разве на самом деле было так плохо?

– Взгляни на это место, Креншоу, – отрывисто сказал граф, выразительно подняв руки. – Оно совершенно не для нее. Она была молодой и красивой, полной жизни. А этот угрюмый старинный замок, море, туман, полная изоляция... Господи, все это высосало из нее жизнь.

– У нее был ты, – возразил Креншоу. – Ты был ее жизнью.

– Да, а мой отец упорно хотел отнять у нее и это, разве не так?

– Многих мальчиков отправляют в школы, Джайлз, – мягко сказал доктор. – Это не должно было стать для нее концом света.

– Мы не можем разобраться в той трагедии, Креншоу. – Джайлз вернулся к окну и смотрел в темноту. – Давай займемся этой, за которую у нас есть надежда отомстить.

– Да, конечно, – согласился он. – Скажи, чем я могу помочь?

Джайлз хотел услышать, что его старый друг думает о смерти Элиаса. Креншоу был хорошим доктором, каким до него был и его отец, и Джайлз любил его и доверял ему.

За рюмкой бренди Креншоу объяснил, как в день смерти Элиаса он оказался в замке.

Это был день открытия осенней ярмарки, и один из слегка подвыпивших лакеев Кардоу бежал по деревне и во всю силу легких орал, что майора убили. Тогда, схватив свою сумку, Креншоу бросился наверх по холму в замок, но оказалось, что надежды нет, а вскоре прибыли констебль и местный мировой судья. Окно библиотеки было открыто, что неудивительно, потому что день был теплым, но никаких признаков насильственного вторжения в замке не обнаружили.

– Креншоу, кто на самом деле нашел моего дядю? – спросил Джайлз, стараясь все осмыслить.

– Думаю, миссис Монтфорд, – после небольшой паузы ответил доктор.

– Она слышала выстрел?

– Полагаю, она приняла его за хлопушку в деревне. – Креншоу смотрел в рюмку с бренди. – Она обнаружила, что майор мертв, когда принесла ему поднос с чаем.

– Боже милостивый!

– Но дело не в этом, Уолрейфен, – резко сказал Креншоу, наклонившись вперед. – Ему выстрелили в грудь. Он не защищался.

– В грудь? – Джайлз поставил рюмку и постарался перевести дыхание. – Джефф, ты не думаешь... Я хочу сказать, он действительно не...

– Даже шепотом не произноси такого, – покачал головой Креншоу. – Ты слишком хорошо знаешь, к чему приводят такие разговоры. Кроме того, оружие не найдено.

– А каково было его здоровье? – Запустив руку в волосы, Джайлз размышлял над словами друга. – Может быть, он был в отчаянии?

– Его здоровье было крайне плохим, – откровенно сказал Креншоу. – У него увеличилась печень и пожелтела кожа. Он чахнул, однако отказывался лечиться. Но солдаты, тем более такие храбрые, как Лоример, себя не убивают. Это считается позором.

– Да, конечно. Я совсем не подумал об этом, – признался Джайлз.

– Ладно, не будем об этом, – посоветовал Креншоу, неловко, со стуком, поставив рюмку. – Ты хочешь, чтобы король заботился обо всех своих подданных?

– У него не было ничего, кроме репутации героя, – печально улыбнулся граф.

– А разве это не самое ценное на свете? – Креншоу выразительно развел руками. – Безусловно, он не заслужил, чтобы его темной ночью закопали в могилу, не произнеся над ним христианской молитвы. Это дикая, отсталая деревня, Джайлз. Еще десять лет назад мы хоронили самоубийц на перекрестке дорог, протыкая их сердца кольями. Пусть церковь обеспечит майору достойное погребение, а об остальном предоставь беспокоиться полиции.

– Ты уверен, что это убийство? – вздохнул Джайлз.

– А что же еще, если оружия нет, а дом пустой? Кто-то просто воспользовался ярмарочным праздником – возможно, цыгане – и решил легко поживиться. Они, должно быть, даже не знали об Элиасе.

– Дом был пустой? – Джайлз в упор посмотрел на доктора.

– Миссис Монтфорд дала всем выходной ради ярмарки, – после минутного колебания ответил Креншоу.

– Странно, – заметил Джайлз. – Насколько хорошо ты ее знаешь?

– Могу сказать, так же, как любого другого, – опять немного помолчав, сказал доктор. – Она немного... надменная. Возможно, неуступчивая. Но очень опытная. Достаточно только взглянуть на дом, чтобы это понять. Да, до ее приезда это место было сви... – Креншоу слегка побледнел.

– Свинарником, – сухо закончил за него Уолрейфен. – Да, я знаю. Миссис Монтфорд регулярно писала мне и жаловалась на это. Она совершила здесь потрясающие преобразования. Теперь здесь чувствуется даже какая-то теплота, – после паузы признал он.

– Издавна Кардоу был одним из самых внушительных английских имений, – натянуто улыбнулся доктор. – И наконец он опять так выглядит. Ни у кого не вызывает сомнения, чья это заслуга.

– Скажи мне, Креншоу, что известно об этой женщине? – Граф задумчиво отхлебнул бренди. – Она... вернее, была ли она... хм, любовницей моего дяди?

– Определенно могу сказать, что это не мое дело. – Все краски исчезли с лица Креншоу.

– Да-да, но что говорят? – нетерпеливо спросил Джайлз. – Как ты сказала, деревушка здесь маленькая.

– Верно, – согласился доктор, сосредоточенно глядя в свою рюмку. – Именно поэтому нельзя верить и половине того, что слышишь. Поначалу да, были разговоры, что у нее связь со старым чертом – прости меня, Уолрейфен, – и мне казалось, что майор питает к ней нежные чувства, потому что он мирился с ее вмешательством в его жизнь. Но окончательно убедило в этом всех в деревне то, что вскоре после ее приезда майор прекратил... хм... свои похождения.

– Ты хочешь сказать, водить проституток? – вставил Уолрейфен.

– Да, водить проституток, – грустно улыбнулся доктор. – И он больше оставался дома. Но я полагаю, причиной этого были его возраст и пьянство, воздействовавшие на его... э-э... силу, если ты меня понимаешь.

– Боюсь, понимаю, – криво усмехнулся Уолрейфен. – Скажи, Креншоу, что думает мировой судья?

– Кто, старый Хиггинс? – У доктора вытянулось лицо. – Он, само собой, подозревает миссис Монтфорд. По его мнению, она что-то скрывает, а всегда проще всего свалить все на чужака, не так ли? Она держится обособленно и редко ходит куда-нибудь дальше деревни, если только не понадобится кому-то из арендаторов. По теории Хиггинса, между ней и майором, возможно, произошла одна из их всем известных стычек, которая на этот раз вышла из-под контроля. Но он ошибается, Уолрейфен. Обри Монтфорд не убивала твоего дядю.

Горячность доктора удивила Джайлза, однако ему хотелось с ним согласиться. Женщина, с которой он только что познакомился, не казалась способной совершить такое преступление. О, он не сомневался, что миссис Монтфорд была способна на убийство, но это было бы хорошо спланированное убийство, а не порыв бесконтрольной ярости, после которого на ковре остались пятна крови, а в доме беспорядок.

– Ты говоришь так, словно сражен моей экономкой, старина, – заметил Уолрейфен.

– Ах, возможно, и есть немного, – признался Креншоу, улыбнувшись мальчишеской улыбкой. – Знакомство с ней принесло мне много хорошего. Но согласись, Уолрейфен, она редкая красавица и к тому же обладает определенным обаянием, если мужчина не боится сильных, самостоятельных женщин.

– Я не заметил, – солгал Джайлз, потому что на самом деле у него были смешанные чувства к миссис Монтфорд.

Она его раздражала, ему не нравился ее острый язычок и надменный, презрительный вид, который она напускала на себя, но от него не ускользнули искорки юмора, сверкнувшие у нее в глазах, когда он упомянул о дохлых жабах, и это почему-то смягчило его гнев, если не голос.

И Креншоу был прав – она обладала редкой красотой. Но это лицо с тонкими чертами, имевшее форму сердца, и светящиеся зеленые глаза выглядели чересчур уж смышлеными. А ее густые волосы, рыжие волосы, которые каким-то образом ухитрились выбиться из-под покрывавшего их чепца, как будто старались выставить себя напоказ! Да, ее внешность вызвала у Джайлза удивление, ведь его дядя предпочитал чувственных женщин.

– Обри, – протянул Уолрейфен. – Это ее имя? Как странно, что я не знаю такого. У Хиггинса есть какие-нибудь достоверные улики против нее?

– Ее одежда была перепачкана кровью, – снова пожав плечами, сообщил доктор. – Как следует из ее заявления, она была одна в доме. И, по словам Хиггинса, она сохраняла спокойствие, разговаривая с ним. Но миссис Монтфорд вряд ли можно отнести к истерическому типу людей.

«Да, это абсолютная правда», – согласился про себя Джайлз. Сегодня днем она столкнулась с ним один на один и не отступила, не проронила ни слезинки, не впала в истерику в отличие от большинства знакомых ему женщин. Его гнев, казалось, не произвел на нее совершенно никакого впечатления, даже тогда, когда он пригрозил рассчитать ее. «Что нужно сделать, чтобы она сбросила с себя эту маску? И была ли это действительно маска?» – задумался он. Возможно, у этой женщины не только спина была из твердой стали, и, возможно, как подозревал Хиггинс, она что-то скрывала.

В этот момент дверь отворилась, и Джайлз увидел Певзнера.

– Прошу прощения, милорд, – сказал дворецкий. – Я не знал, что здесь доктор Креншоу.

– Певзнер, вы чем-то расстроены, – окликнул дворецкого Уолрейфен, когда тот уже наполовину закрыл дверь.

На самом деле губы дворецкого были неодобрительно сжаты, словно он только что нашел на обеденном столе дохлую крысу. Он вошел в комнату и, бросив на Креншоу настороженный взгляд, закрыл дверь.

– С сожалением должен доложить вам, сэр, что исчезли карманные часы вашего дяди.

– Его часы? – нетерпеливо переспросил Джайлз.

– Да, сэр. Они были из чистого золота и отделаны сапфирами, – как бы оправдываясь, сказал дворецкий. – Он очень дорожил ими и всегда держал в шкатулке на туалетном столике. Я собирал его вещи, но часов в его комнатах нигде не нашел. Боюсь, их украли.

– Я сообщу это Хиггинсу. Благодарю вас за старания. – Уолрейфен вздохнул, он знал, что материальные ценности не много значили для Элиаса.

– Если они не найдутся в ближайшее время, – настаивал дворецкий, – я думаю, следует обыскать весь дом.

– Конечно. Организуйте это, Певзнер. – И Джайлз жестом руки отпустил дворецкого.

– Мне тоже пора идти. – Креншоу резко поднялся, когда Певзнер, кивнув им, вышел. – Моя помощь больше не нужна?

– Нет, Креншоу, спасибо тебе. – Встав, Джайлз протянул другу руку, но потом быстро отдернул ее. – Подожди, есть еще кое-что. Огилви сортировал почту, и среди нее оказалось письмо, адресованное тебе. – Подойдя к столу, он стал перебирать стопку конвертов. – Вот. – Джайлз протянул доктору коротенькую записку. – Огилви нашел его на столике у двери в большом зале. В суматохе кто-то, видимо, положил на него пришедшую почту.

– Почерк миссис Монтфорд, – сказал Креншоу, рассматривая сложенную бумагу, и, сломав печать, бегло прочитал послание, а затем передал его Джайлзу.

– Удивительно, – сказал Джайлз, прочитав записку. – Миссис Монтфорд просит вас прийти в замок и осмотреть моего дядю? «Он согласился на это», – пишет она. Трудно поверить этому.

– Зачем бы ей лгать? – вступился за нее Креншоу. – Это было написано утром в день его смерти. Нет сомнения, она была уверена, что на следующий день он будет жив. Нужно быть слишком хитроумным, чтобы заранее спланировать такое.

Но миссис Монтфорд была очень хитроумной, Джайлз лично удостоверился в этом. Но чтобы она была убийцей? Нет.

– Конечно, ты прав, так что, прошу тебя, захвати эту записку с собой перед уходом. Мне хватает и моей собственной корреспонденции.

– Я рад, что ты не утратил своего сарказма, – ухмыльнулся Креншоу, засовывая записку в карман пальто, и, пожав Джайлзу руку, направился к двери.

– Подожди, Креншоу! – остановил его Уолрейфен. – Ты не мог бы остаться к обеду? Родственники из Бата вот-вот приедут, и я, откровенно говоря, чувствую себя подавленным.

– Сабрина, Сара и Сьюзен? – с сочувствием взглянул на друга доктор.

– Мне кажется, Сильвия, Сибилла и Серена. Или Сандра? Я не могу отличить их друг от друга. И конечно, тетя Харриет.

– Извини, старина. – Креншоу кивком указал на испачканный кровью рукав пальто и довольно весело подмигнул. – Сейчас я просто непрезентабелен.

* * *

Хотя ни один из тех, кто видел ее, не догадывался об этом, но к пяти часам Обри совершенно извелась от беспокойства. Мало того, что она умудрилась оскорбить своего работодателя, в первый раз увидев его, так теперь вскоре предстоит первый официальный обед в Кардоу, на котором будет присутствовать почти половина семейства Лоримера.

Обходя один за другим залы для официальных приемов, Обри придирчиво разглядывала полы, обстановку и занавеси. Она часто останавливалась, чтобы расправить складки или переставить цветы. Все должно быть безупречно, изысканно, как было прежде, – эту цель она поставила не только перед штатом слуг, но и перед собой тоже, не желая доставлять графу Уолрейфену удовольствия убедиться, что его экономка оказалась не только дерзкой, но еще и неумелой.

Покончив с осмотром гостиных и холлов, Обри направилась в главный обеденный зал. Служанки должны были последний раз стереть отовсюду пыль перед тем, как лакеи накроют на стол. Однако, приблизившись, она увидела, что двери распахнуты настежь, а изнутри доносятся громкие голоса – чересчур громкие, Остановившись у порога, Обри увидела в конце комнаты Бетси, полирующую и так уже начищенные до блеска фигурные настенные подсвечники. Но Летти и Ида особенно не утруждали себя, а просто стояли у окна; склонив друг к дружке головы и болтая, они выглядывали из-за занавесей в расположенный внизу сад.

– По-моему, она хороша, как всегда, – оценивающе заметила Летти. – Никогда не видела такую копну рыжих волос. А лорд Уолрейфен, ну, он тоже привлекателен, несмотря на темные круги под глазами, правда?

– А Бетси говорит, что его сиятельство велел миссис Монтфорд разместить ее сиятельство в ее прежних апартаментах, – услышала Обри шепот Иды. – Тебе не кажется это странным? Весь багаж пришлось переносить.

– Фу, Ида, – фыркнула Летти, – ты зеленая, как трава. А еще из Лондона!

– А что? – Ида была явно оскорблена.

Обри понимала, что следует вмешаться, но ее ноги словно примерзли к полу.

– Скажем, хозяину лучше всего покрепче запереть на ночь дверь в комнату своей жены, – продолжила Летти, еще немного отодвинув занавеси. – Всем известно, что лорд Уолрейфен по-прежнему страдает по ней. Взгляни туда – какими мечтательными глазами они смотрят друг на друга!

– Ой, перестань! По мне, так у нее вовсе не мечтательные глаза! И потом, разве она недобровольно вышла замуж за старого лорда?

– Ага, конечно, только потому, что старый лорд набросился на мистера Джайлза, – снова хихикнув, возразила Летти. – А женился он просто назло. Отвратительный был тип и всегда щипал и щупал там, где не положено.

– Замолчи, Летти, – шепнула Ида – Ты что, хочешь, чтобы миссис Монтфорд нас поймала?

– Боюсь, уже поздно, – тихо сказала Обри, входя в комнату со сложенными руками. – Ида, Летти, что здесь происходит?

– Ничего, мадам, – ответила Летти, когда девушки испуганно разом повернулись в ее сторону.

– Мне это показалось похожим на сплетни, и самого отвратительного сорта. Если вы здесь закончили, берите свои вещи и возвращайтесь вниз. Можете помочь лакеям полировать ведра для охлаждения вина.

Подхватив свои тряпки, служанки убежали, как пара напуганных кроликов, а Бетси, видимо, закончив протирать подсвечники, подошла к окну. Она поставила на пол ведро, и комнату сразу наполнил острый запах яблочного уксуса.

Выглянув в окно, Обри увидела, что лорд Уолрейфен все еще прогуливается по саду под руку с леди Делакорт. Леди смеялась, запрокинув голову, так что заходящее солнце играло в ее волосах. Уолрейфен, должно быть, о чем-то договаривался с ней. Он остановился, сорвал веточку с ближайшего куста и заложил ее за ухо Сесилии, при этом с необыкновенной нежностью слегка коснувшись ее щеки. Они были прекрасной парой, такой прекрасной, что можно было принять их за жениха и невесту.

– Девушки сплетничают, Бетси, – недовольно сказала Обри, поглощенная сценой в саду. – Они говорили... возмутительные вещи. О его сиятельстве и леди Делакорт.

– Что ж, – спокойно сказала стоявшая рядом с ней Бетси, тоже взглянув в окно, – полагаю, в этом большая доля правды, мадам. О, совершенно верно, Летти должна держать рот на замке, но она ничуть не лжет.

– Ох, я не знача, – тихо промолвила Обри и, непонятно почему смутившись, плотно задернула занавеси.

В этот вечер незадолго до обеда в Кардоу действительно нагрянули родственники Джайлза из Бата, и обед превратился в затяжной, напряженный ритуал, наполненный бесконечным количеством прощупывающих вопросов, на которые у Джайлза не было желания отвечать. Тетя Харриет и ее незамужние дочери были ужасными сплетницами, а ее муж Майлз казался тихой мышью среди людей. Но спасибо Сесилии, которая пустой болтовней с изяществом отражала большинство надоедливых вопросов, и ее мужу, который без зазрения совести флиртовал с его тетей и кузинами, пока точно по расписанию не были поданы все семь блюд.

Такое обслуживание явилось для Джайлза еще одним сюрпризом. Он ожидал самого худшего, полагая, что слуги не привыкли заботиться ни о ком, за исключением дяди Элиаса, у которого, разумеется, не было никаких запросов. Как было известно Джайлзу, большая часть штата его слуг никогда в жизни не прислуживала за столом, однако ни к одной мелочи, начиная от великолепно отглаженной скатерти и кончая послеобеденным портвейном, нельзя было придраться. И он отлично понимал, что это заслуга не бедняги Певзнера. «Миссис Монтфорд, должно быть, настоящий тиран», – пришел к заключению Уолрейфен.

Слава Богу, обед закончился, и Джайлз получил возможность уйти в китайскую спальню, чтобы погрузиться в беспокойный сон. Проснувшись на рассвете, он накинул халат и нетерпеливо позвонил, чтобы ему принесли кофе. Всю ночь его дожидался посыльный из Уайтхолла, и Огилви, несомненно, уже приготовил ему на просмотр груду рабочих бумаг. А потом на девять часов у него назначена встреча с мировым судьей. Хотя твердое намерение Уолрейфена разыскать убийцу дяди не поколебалось, он боялся иметь дело с бюрократической машиной, и ему не хотелось думать, что подозревают кого-то из его прислуги, даже если это была миссис Монтфорд – особенно если это была миссис Монтфорд.

При мысли об этом он беспокойно подошел к окну и отдернул тяжелую бархатную штору с гораздо большей силой, чем того требовало такое действие. Он хотел посмотреть, поднялся ли туман, но не успели кольца шторы, позванивая, остановиться, как он, не в силах поверить своим глазам, во весь голос позвал камердинера. Наспех одетый Бидуэлл стрелой влетел в комнату, прогоняя с лица сон.

– Миссис Монтфорд. Немедленно, – задыхаясь, прохрипел Джайлз всего три слова.

– Но, милорд, – возразил камердинер, – вы не одеты для приема!

– Она, черт побери, экономка, а не английская королева, Бидуэлл, – обернулся к нему Джайлз. – Идите вниз и приведите ее. Немедленно.

Не прошло и двух минут, как миссис Монтфорд стояла рядом с графом у окна. Было заметно, что она запыхалась, и это непонятно почему доставило Джайлзу удовольствие.

– Миссис Монтфорд, если вы смотрите прямо вниз с этой скалы, что вы видите, если не считать этого проклятого бесконечного тумана? – очень спокойно спросил он, плавным движением подняв руку и указывая сквозь стекло. – Или, пожалуй, лучше сказать, чего вы не видите?

– Я... – начала миссис Монтфорд, наморщив лоб. – Ну, я ничего не вижу... то есть, милорд, я не совсем понимаю...

– Море, море! – опустив руку, взревел Уолрейфен. – Что стало с морем? Несомненно, мадам, несомненно, океан не высох за то время, что я был в Лондоне? Несомненно, вы не упаковали Бристольский залив и не отправили его в... не знаю куда. Может быть, в Малую Азию или в какое-нибудь еще Богом забытое место? Я хочу сказать, миссис Монтфорд – и поправьте меня, если я ошибаюсь, – что из этого замка открывался прекрасный вид на морской берег, не так ли?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стойкие в невзгодах (лат.)

Вернуться

2

Ради Бога! (ит.)

Вернуться