Джефри Триз
За Хартию

Глава первая
За хлебом

Сумрачны и пустынны Черные Горы; им к лицу невеселое их имя. Еще издалека, с лесистых холмов над рекой Уай или из поросших садами милых долин Герефордшира, видны эти мощные пласты и скалы. Они вытянулись под высоким небом подобно морскому чудовищу, выползшему на берег. А в ненастный день едва можно различить, где горная гряда, а где гряда низких туч.

Сумрачным и невеселым был год 1839. Народ Англии прозябал в нужде и горестях, тщетно силясь прокормить себя, работая по шестнадцать часов в день, и всё лишь для того, чтобы горстка жирных становилась еще жирнее, чтобы кучка богачей могла бездельничать с утра до ночи.

Королева Виктория только что вступила на престол. В Лондоне ревели трубы оркестров, реяли флаги, и джентльмены на благородных лошадях прогуливались неспешной рысью по аллеям парков.

Но в Англии, в Большой Англии, не слышно было веселой музыки – только рокот машин, которые вертелись все быстрей, быстрей, чтобы принести фабрикантам всё новые доходы, чтобы лишить работы всё новых ткачей и прядильщиков. Над заводской Англией не видно было ярких флагов – лишь полосы вонючего дыма, изрыгаемого бесчисленными фабриками. Народ стоял поодаль, бросая взгляды на чьи-то дворцы с гордыми стройными башенками, устремленными в небо; ему, народу, достались только закопченные башни заводских труб и сквозные пирамиды над угольными копями – на этих вышках медленно крутились огромные колеса, опуская людей в недра шахты.

Англия и Уэлс начинали роптать, и этот ропот, пока еще смутный, но упорный, был подобен перекатам приближающегося грома. Однако ее величество и парламент ее величества, оглушенные фанфарами на площадях и оперными хорами, не слышали ничего.

Надвигалась гроза…

Обо всем этом Оуэн Гриффитс не имел ни малейшего представления.

Весело насвистывая, шагал он по грязному проселку, направляясь к ферме мистера Джонса. Заботы? Горести? Разве они еще существуют в мире? Мартовский полдень полон солнца, холмы уже освободились от снега – весна в воздухе! Сегодня ему исполнилось шестнадцать! Еще много лет назад, когда Оуэн только поступал в подпаски, мистер Джонс пообещал, что с шестнадцати лет положит ему полное жалованье, как взрослому.

Жалованье пастуха – целых семь шиллингов в неделю! Разумеется, сердце мальчишки замирало при этой мысли.

Каждую субботу он будет давать маме на три шиллинга больше. Как много радости принесут эти деньги в маленький домик в Лланбедре, где он живет вместе с родителями и кучей братишек и сестренок.

Прошедшая зима была не из легких. Он не помнил дня, когда все они были сыты. Крыша протекала – владелец дома отказался чинить ее, и в комнатах разгуливали сырые сквозняки.

А порою странные мысли приходили ему в голову.

Вот он одиноко бредет со своим стадом по склону холма, и вокруг никого. Только овцы. Сотни маток и ягнят, и все они принадлежат мистеру Джонсу. А пастухи, которые выходили это стадо? Часто ли доводится им поесть вволю свежего мяса? Освежеванные туши отправляют на юг, в долины, где добывается уголь. Но, говорят, и там жены шахтеров покупают только самый дешевый бекон. И эти люди, которые в жизни не пробовали ягнятины, каждый день поднимают из-под земли гораздо больше угля, чем нужно им самим. Для кого? Оуэн едва ли хоть раз видел уголь в своем очаге: мать довольствовалась сырым хворостом, который его маленькие братья и сестры собирали в лесном овраге за деревней.

А почему бы пастухам не менять мясо, которого у них могло быть в избытке, на лишний уголь, который должен быть у шахтеров? Жизнь стала бы куда веселей и для тех и для других, не так ли?

Безнадежная мечта! Мистер Джонс – хозяин овец, а мистер Хьюз – хозяин шахты. Все прочие? Они работают на них, не более. Они голодают? Они мерзнут? Для мистера Хьюза и для мистера Джонса это не имеет значения…

Но в тот день подобные мысли не донимали Оуэна: теперь кое у кого дела пойдут лучше. Семь шиллингов, семь шиллингов, семь шиллингов! Какие звонкие слова! Сегодня же он купит чаю для матери и унцию табаку для отца. Да, да, они как следует отпразднуют это событие.

А вот и ферма. Длинное серое здание; перед фасадом – несколько одиноких деревьев, согнувшихся под ветром, а из-за кухонных труб видна плоская вершина Столовой Горы.

Оуэн счистил об ступеньку грязь с башмаков, окликнул собак и ступил на кирпичный пол кухни.

Фермер завтракал. Перед ним стояла большая тарелка, а в ней – яичница с поджаренным беконом. Он вытер рот рукой и что-то проворчал в ответ на вежливое приветствие мальчика.

– Отправляйся-ка в Кам Банв, – проговорил фермер. – Там, кажется, один баран отбился от стада. Если не проследить, этот старый черт Томас живо превратит его в баранину! А кроме того, получи-ка распоряжения на следующий день.

Оуэн слушал, мял в руках шапку и говорил себе: «Было б гораздо лучше, если бы завтрак на столе не пахнул так вкусно. Бекон с яичницей!» А он, Оуэн, сегодня позавтракал только овсянкой и куском хлеба.

– Вот и все, – закончил фермер. – И присматривай получше. Ну, чего ты еще ждешь?

– Мистер Джонс, я… Мне сегодня исполнилось шестнадцать лет.

– И что же? – Маленькие глазки фермера разглядывали Оуэна, тонкие губы раздвинулись в ухмылке. – Что мне следует предпринять по сему поводу? Поздравить тебя?

– Мистер Джонс, вы обещали, что дадите мне полное жалованье взрослого, когда мне исполнится шестнадцать. Семь шиллингов.

– Разве? – Фермер глотнул чаю и провел по губам волосатой рукой. – Что-то не помню.

– Нет, обещали, сэр.

– Мм… Сколько времени ты у меня работаешь?

– Почти семь лет. Большой срок, сэр.

– Пред лицом Господа нашего это всего лишь день. О нет, меньше чем день, – напевно проговорил мистер Джонс.

По воскресеньям он исполнял обязанности приходского проповедника, но и в будни не упускал случая объяснить своим работникам, каков их долг перед Богом и друг перед другом.

Внезапно он переменил тон.

– Уж очень сейчас тяжелые времена для нас, фермеров, – проговорил он, доверительно наклонившись к мальчику. – Может быть, мы вернемся к этому разговору на праздник святого Михаила?

– Четырех шиллингов мне мало, – твердо возразил Оуэн. – Я уже мужчина, то есть почти совсем мужчина. И мне причитается жалованье взрослого.

– А я говорю, время очень тяжелое, – продолжал фермер. – Но ты, я вижу, славный парень. Может, мне удастся выкроить для тебя еще шесть пенсов в неделю.

– Шесть пенсов? Не выйдет! – грубо сказал Оуэн. Он был еще мальчишка, он был вспыльчив и не сумел сдержаться. Ведь он честно и усердно работал на этого Джонса. Сколько лет он ждал этой прибавки, и вот награда за все!

– Время и для нас тяжелое, – продолжал Оуэн. – А вам, мистер Джонс, живется не так уж худо, насколько я знаю. Взгляните на холмы: они будто под снегом, столько на них пасется ваших белых овец…

– Я все понял, мой мальчик. – Фермер ухмылялся, прихлебывая из кружки. – Если тебе у меня не нравится, я тебя не удерживаю. Многие мальчишки в Лланбедре рады заполучить твою работу.

– И вы, конечно, будете кормить их теми же сказками, что меня: «Работай, надрывайся, а в шестнадцать лет дам тебе надбавку к жалованью». Теперь мне все ясно, мистер Джонс. Я не первый, с кем вы сыграли эту шутку, и, уж конечно, не последний.

– Убирайся отсюда! – зарычал хозяин, приподнимаясь в кресле. – И знай – надбавки тебе не видать, потому что не будет самого жалованья. Убирайся, пока я не спустил на тебя собак!

– Ну что ж, – Оуэн не спеша направился к двери, – я расскажу всей деревне, какой вы хозяин. Возможно, вам будет не так легко найти еще одного дурака.

– А тебе будет не так просто найти другую работу! Я дам знать всем фермерам, и никто не возьмет тебя. Можешь подыхать с голода, мне наплевать…

Хлопнула дверь. Оуэн снова шагал по грязному проселку. Он громко насвистывал, выражая этим свое презрение к невзгодам и заглушая растущее беспокойство. Невеселое это дело – оказаться без работы. Особенно если Джонс выполнит свою угрозу и сговорится со всеми окрестными фермерами. Нечего сказать, славно он отпраздновал день рождения!

Вступая в деревню, Оуэн уже не свистел. Он был хмур и мрачен…

Туристы, которые спустя десятилетие стали частыми гостями в Лланбедре, окрестили это местечко «маленьким раем», «эдемским садом»[1] и другими романтическими именами Оно было и вправду прекрасно – даже для привычных глаз Оуэна. Семейка каменных домиков лепилась к лесистому горному склону, под которым пенистый Грвин Фечан с ревом перекатывался через огромные валуны. Но сегодня мальчик мог думать только о горе и нищете, что скрывались под нарядными крышами. И особенно о нужде в его собственном доме.

Дом! Три крохотные комнатенки на девятерых. Дождь, проникающий сквозь кровлю, сырость, вползающая сквозь щели в полу, и скудная, разваливающаяся мебель. Чего только мать не делала, чтобы содержать дом в порядке! И все напрасно. Двое сыновей умерли в прошлом году.

Оуэна встретили с удивлением и тревогой: он никогда не возвращался до темноты. У матери от ужаса перехватило дыхание, когда она услышала новость.

– Скорей! Скорей беги назад, извинись! Может, он возьмет тебя обратно. Четыре шиллинга лучше, чем ничего…

Оуэн не побежал, не извинился. Со следующего дня он стал обходить все фермы в округе. Стучался во все двери, отгонял палкой рычащих собак и просил работы. Любой работы!

К концу недели ноги еле носили его. Он совсем приуныл и готов был на какую угодно работу, сколько бы за нее ни платили. Но все бесполезно.

Безработица свирепствовала повсюду, сотни людей снимались с насиженных мест и отправлялись на юг – туда, где шахты, фабрики, заводы.

А если какой-нибудь фермер и соглашался нанять Оуэна, мистер Джонс был тут как тут. Он немедленно вставлял словечко, намекая, что парень-де ленив и нечист на руку, потому и пришлось его уволить.

Бороться, доказывать – бесполезно.

Оуэн совсем отчаялся. Он чувствовал, что не может больше и недели оставаться дома: семья по-прежнему тратила на него деньги, а он сам не зарабатывал ничего. И наконец Оуэн решился.

– Я спущусь в Эббу-Вейл или Тредигар, – объявил он однажды. – Может быть, найду какую-нибудь работу на шахтах.

– На шахтах! – повторила мать с ужасом. – Но я не хочу, не хочу, чтобы ты спускался под землю! Тебя там завалит, убьет…

– Пусть идет, – невесело проговорил отец. – Все лучше, чем здесь подыхать от голода. Может быть, устроится на фабрике или в литейной. Это не так уж плохо.

– Что-то делать надо, – продолжал Оуэн, связывая в узелок свои скудные пожитки. – Я, конечно, дам знать, как у меня дела. А вдруг все так уладится, что я даже смогу посылать вам немного денег!

Старики с сомнением закачали головами. Да, на рудниках платят больше, чем здесь, и все же они всегда мечтали удержать своих детей при себе, подальше от шахт. Одно дело перегонять овец по холмам с восхода до заката, совсем другое – проработать двенадцать часов под землей, где взрыв рудничного газа каждую минуту может похоронить тебя заживо.

Оуэн закинул свой узелок на плечо и вышел.

Он направился к западу, по дороге на Крикхауэлл. Перейдя по мосту через Аск, он свернул к Майнид Ллангатвиг – так было короче, чем вокруг Джилверна, а пустынная болотистая низина не пугала его. Он знал эти места, и они его знали.

Протоптанная дорожка пролегала через вереск и папоротники. Здесь она ненадолго отклонялась от нужного направления. Оуэн оставил ее и пошел через поле. Его пастушеское чутье подсказывало ему прямой путь, хотя то и дело приходилось огибать трясины, ручейки и протоки, которыми было изрезано плоскогорье.

Оуэн проголодался. Вынув несколько хлебных корок и кусок овечьего сыра, он расположился возле небольшого родника. Чистой холодной водой он запьет свою скромную трапезу.

Мартовский ветер кружил над плоскогорьем, свистел, что-то напевал в покрасневшие уши мальчика. И мальчик поеживался под этим ветром, потому что старенькая, выношенная одежонка слабо согревала его.

Ветер выл так громко, что Оуэн не услышал за своей спиной тихих шагов по упругому мху. И, когда жадная рука протянулась из-за его плеча, он был застигнут врасплох.

Он вскрикнул. Рука исчезла, а вместе с ней самая большая горбушка и сыр.

Оуэн вскочил, сжав кулаки. Парнишка примерно его возраста, но еще более оборванный, грязный и тощий, приплясывал в отдалении, запихивая в рот украденную еду.

– Вор! – крикнул Оуэн по-валлийски. Его лицо потемнело от злости.

Но противник оказался англичанином. Он явно не понимал по-валлийски. Тогда Оуэн повторил свое оскорбление по-английски, прибавив все обидные слова, какие только знал. Незнакомый мальчишка тоже рассердился. Сжевав последнюю крошку хлеба, он шагнул навстречу Оуэну:

– Сам ты вор! Грязный валлиец!

Кулак Оуэна ударил его в скулу. Воришка опрокинулся на спину. Еще через секунду ребята молотили, щипали и царапали один другого, сцепившись на вершине холма.

Глава вторая
Тени над долиной

Оуэн сразу почувствовал, что сильнее обидчика. Недаром он провел свою жизнь в горах, пас овец под открытым небом – сельский труд сделал его жилистым и гибким. А противник, судя по его бледному лицу, был горожанин. К тому же он совсем ослаб от голода.

Однако этот заморыш владел разными ловкими приемами, которые были незнакомы подпаску, привыкшему к бесхитростным деревенским потасовкам. Оуэн всё чаще получал неожиданные удары, а его собственные попадали в цель все реже.

– Ты, черт! Драться ты умеешь! – прошипел Оуэн, хватая ртом воздух. Он невольно начинал уважать этого мелкого воришку.

Английский паренек криво усмехнулся и очень больно стукнул валлийца по носу. Оуэн взвыл и, забыв о всяком уважении, бросился на врага, как дикий кот.

Благородный бокс перешел в неклассическую борьбу.

Англичанин попытался серией коротких зуботычин» навязать Оуэну дальний бой, но безуспешно. Противники сцепились, обхватили друг друга за шею и повалились на землю, перекатываясь один через другого и через колючие кусты.

– Все! Тебе конец! – выдохнул Оуэн.

Он был теперь наверху и чувствовал, что сопротивление врага слабеет. Потом сел на грудь англичанина, придавил коленями его руки, а свои собственные освободил, чтобы чуть придушить противника, если потребуется. Англичанин отчаянно извивался в последней попытке сбросить врага на землю. Но Оуэн сидел крепко, и внезапно борьба прекратилась. Лицо воришки совсем побелело.

– Твоя победа! – пробормотал он и закрыл глаза. Оуэн поднялся.

– Потому что ты усталый и голодный, – благородно признал он.

– Еще бы! – откликнулся тот. – Я ничего не ел два дня. С тех пор, как вышел из… – Он внезапно умолк, подозрительно оглядывая Оуэна. – С тех пор, как вышел из дому, – закончил он осторожно.

– Так бы сразу и сказал! Неужели я бы с тобой не поделился? – проговорил Оуэн. – Я сам знаю, каково это, когда есть хочется. Иди сюда, давай прикончим все, что у меня осталось.

Они уселись на земле и тщательно разделили пополам оставшуюся еду. Англичанин схватил свою половину и проглотил ее в один миг, бормоча слова благодарности.

– Ищешь работу? – осведомился Оуэн.

– Да. Думаю, может, в Эббу-Вейле или Тредигаре…

– По виду ты мало подходишь для работы в шахте.

– Да и ты не больше моего. Наверное, работал на ферме?

– Да.

– А жить как-то надо, – грустно сказал англичанин. Оуэн разглядывал его с любопытством.

– А что ты делаешь в Уэлсе? Ведь ты англичанин?

Снова тот же испуганный взгляд. Потом, после минутного колебания, мальчик ответил:

– Поклянись, что никому не скажешь. Похоже, ты человек порядочный.

– Клянусь, что никому никогда ничего не скажу. Удираешь от полиции?

– Нет, не совсем. Но если меня словят, то непременно упрячут в тюрьму.

– Ты не очень-то похож на бандита, – засмеялся Оуэн. – Что ты натворил?

– Сбежал от хозяина.

– Ну, это еще не так страшно, а?

– Но я должен был проработать в подмастерьях семь лет. Был заключен контракт, все по форме, как полагается. А если ты нарушаешь контракт, тебя могут отправить в тюрьму. Один мой приятель отсидел месяц в прошлом году.

Оуэн присвистнул:

– Скверно, что и говорить. А потерпеть семь лет ты не мог?

– Вот еще! Кормежка такая, что и свинью бы стошнило. И спать негде. Работа – четырнадцать часов в сутки, а жалованье – дунешь, и нет его. И так все семь лет, представляешь себе?

– От такого и вправду сбежишь. Где это было?

– В Герефорде.

– От самого Герефорда – пешком?

– Да. Погляди на мои ноги. Но я не жалею. Прошлую ночь спал в каком-то грязном сарае, и все равно там уютней, чем у хозяина.

Оуэн поднялся и произнес своим певучим валлийским говорком:

– Пора двигаться. Меня зовут Оуэн Гриффитс. Пойдем вместе?

– Давай. А меня – Том Стоун. Кстати, я… ты извини, что я обозвал тебя «грязным валлийцем».

Оуэн улыбнулся.

– И я зря обругал тебя вором. Когда человек подыхает с голоду, разве он вор, если даже и украдет? Вот если этакий жирный и краснорожий жрет яичницу с бараниной, когда ему уже и в глотку не лезет, он и есть настоящий ворюга.

– То же самое и я говорю! Представляешь себе – толстобрюхий судья отправляет в тюрьму человека только за то, что он стащил полбулки хлеба! А сам сидит за обедом часа три, потому что быстрее такой обед не съешь. И при этом считает себя честным.

Разговаривая, ребята шли через плоскогорье и вскоре достигли вершины, с которой им открылся вид на угольные долины Южного Уэлса.

В те дни большая промышленность еще не стала по-настоящему «большой». Поселки горняков – дымные, черные, страшные – еще не расползлись по всем долинам, еще не истребили их красоты.

Пирамиды над шахтами и дома вокруг них пока еще казались только черными оспинами на зелени равнин. Живые деревья еще шелестели листьями, птицы еще распевали в кустах, и горные потоки еще низвергались водопадами и растекались озерами – тогда еще в них можно было купаться.

Потребовалось пятьдесят лет, чтобы полностью изуродовать эту прекрасную землю. Пятьдесят лет, чтобы испоганить горные долины, чтобы покрыть луга грудами отработанной породы и шлака, чтобы вывести леса, вытравить траву, изгнать всех птиц до единой, чтобы превратить чистейшие реки в зловонные канавы, в которые заводы спускают ^мутную жижу.

Где были тишина, покой и солнце – там облака дыма закроют небеса, заскрипят угольные вагонетки, взвоют фабричные гудки. И весь этот ужас опустошения будет называться «процветание Южного Уэлса».

Оуэн и Том еще доживут до этого времени, увидят все собственными глазами. А уже после них, еще через пятьдесят лет, мимолетное «процветание» вдруг прекратится, а потом и забудется. Шахты? Закрыть их! Они больше не нужны, они не приносят дохода. Тысячи людей, что работали на шахтах? Они тоже никому больше не нужны. Но ведь они, кажется, голодают? А это никого не волнует – ни хозяев, ни правительство в Лондоне.

И вот загубленные долины, уже негодные для пашни, ненужные для промышленности, выброшены из жизни и из памяти.

Были люди, которые предвидели все это. Но их никто не желал слушать.

А пока целые семьи снимаются с насиженных мест, спускаются с горных пастбищ в долины, идут в шахты. Земля не дает им хлеба, может быть, они найдут его под землей? Может быть, шахты не так уж страшны? Ведь платят там чуть побольше, чем на фермах…

На пути Оуэна и Тома встал первый поселок. Одна-единственная улица – два ряда домов и узкие, проулки между ними, потому что каждый дом представлял собой, по сути, два дома, слепившихся спинами под одной крышей.

Какая-то женщина, увидев изможденные лица ребят, пригласила их войти: чайник только что закипел, и они могут попить чаю, если им хочется. Мальчики поблагодарили и вошли.

Даже Оуэн, привыкший к тесноте в своем доме, был поражен тем, что увидел. В Лланбедре хоть светло было, воздух был! А здесь, в этом домишке, зажатом с трех сторон стенами других домов, скудный свет проникал только через дверь.

Трое ребятишек жались друг к другу и к огоньку камина. Все трое выглядели нездоровыми и вялыми, но при виде незнакомых пареньков оживились, и глаза их заблестели. Видно, этот дом не часто принимал гостей.

Мать поставила две лишние чашки на ветхую скатерть. И еще на столе была еда! Оба путешественника не могли отвести от нее взгляд. Женщина заметила это. Она улыбнулась:

– Да, сегодня мы богачи. Можете поесть. Мы только что похоронили нашего четвертого малыша. Поминки были за счет общины, и у нас кое-что осталось.

Разлив чай, она пододвинула каждому чашку и вздохнула:

– Странно, не правда ли? Нас кормит тот, кого уже нет в живых. Здесь все так – больше радуются похоронам, чем крестинам. Когда-то было иначе. .

Она опять вздохнула, вспомнив о тех далеких днях, когда еще девочкой жила на горной ферме. А теперь – шахты, и возврата к старым добрым временам уже не будет.

– Как вы думаете, найдем мы здесь работу? – спросил Оуэн, пытаясь переменить тему разговора.

Женщина покачала головой:

– На этой шахте полно своих. Наведайтесь в Эббу-Вейл и Тредигар. Говорят, там открыли новые пласты и набирают людей. Но, пожалуй, вы оба чересчур хлипкие для работы в шахте…

– Что же делать? Мы…

– Держитесь подальше от шахты! Бегите от нее! Здесь, на земле, – солнце, а там в любую минуту вас может взорвать, завалить, похоронить заживо. О, если б я могла, никогда бы не пустила моих детей в шахту! Но что делать? Им тоже придется идти. Иного выхода нет. – Она взглянула на старшую девочку. На вид ей было лет шесть, не больше. – Да, Анни уже пора спуститься под землю. Как мы ни старались, пришел и ее черед. Нам нужны деньги.

Том был поражен:

– Таких малышек пускать в шахту?!

– Пускают. И редко они возвращаются оттуда живыми. Их ставят возле дверцы, которыми перекрыты забои. Эту дверь надо открыть перед вагонеткой и поскорее захлопнуть. Тогда, если взорвется одна штольня, пламя в другую не перекинется.

– Да, я тоже слышал, – подтвердил Оуэн. – Даже пятилетних посылают на эту работу.

– Какое преступление! – горячо воскликнул Том.

– Нам нужны деньги, – отозвалась женщина. – Всего пенни или два в неделю, но без них не обойтись. Дети растут, и никакой другой работы для них не подыщешь.

Мальчики допили свой чай, поблагодарили и вышли. Пройдя еще две мили, они увидели шахту. Только что кончилась смена, и ребята остановились, глядя с любопытством, как бадья поднимала на поверхность земли свой угрюмый груз.

Неужели эти люди – уроженцы Уэлса? Белолицего, румяного Уэлса?

Их волосы, кожа, одежда были покрыты черной пылью. На бледных лицах были видны красные провалы ртов и светились белки глаз. Они разбредались маленькими группами, пыля по дороге отяжелевшими ногами.

Потом появились юноши и девушки. Рваное тряпье едва прикрывало их жилистые тела. Они тоже еле волочили ноги, но из них шахта еще не успела вытравить веселость. Проходившие перекидывались шуточками – главным образом насчет двух пареньков, что стояли у ворот.

Все говорили по-валлийски, и Том ничего не понимал, Зато Оуэн густо краснел от стыда и ярости – он слышал весьма неуважительные отзывы о своей собственной персоне. К тому же эти девчонки – любая не старше его младшей сестры – отпускали такие словечки, что деревенскому пареньку становилось не по себе. Они, наверное, всего понаслышались, работая с мужчинами.

Вслед за взрослыми вышли дети – мальчики и девочки шести-семи лет. Все они были голые и черные, совсем как маленькие негритята. Видно, большинство из них, проработав год или два под землей, навсегда в земле и останется. Всю смену сидели они скрючившись возле низкой дверцы и теперь не могли разогнуться. Их ноги и руки были тоньше спичек. Эти ребятишки никогда не имели вдоволь ни еды, ни тепла, ни солнца.

– Не очень мне нравится все это, – проворчал Том.

– И мне. Только податься-то некуда. Пойду потолкую вон с тем человеком.

Оуэн подошел к мужчине, который, судя по одежде, был надсмотрщиком или кем-то из начальства.

– Скажите, сэр, не найдется ли здесь работы? – проговорил он почтительно, притрагиваясь пальцем к своей шляпе.

– Нет.

Джентльмен сплюнул, растер плевок ногой и больше не удостоил мальчика своим вниманием. Оуэн пожал плечами и отошел.

– Сюда и не суйся, приятель, – проговорил сзади чей-то более дружелюбный голос. – Бесполезно.

Одна из девочек нагнала их и зашагала рядом. Она была примерно их возраста и недурна собой, хотя и густо припудрена угольной пылью. На ней, как и на других девчонках из шахты, были холщовые штаны, залатанные и перезалатанные, так что Оуэн и Том даже приняли ее сперва за мальчишку.

– Работу сейчас лучше искать в Тредигаре, – продолжала она. – Жалованье там неплохое. Вот только обдираловка еще хуже нашей.

– А что такое обдираловка? – спросил Том. Девочка поглядела на него с изумлением:

– Клянусь, ты единственный парень во всей долине, который не знает, что такое обдираловка! Мы-то хорошо знаем, что это такое, – каждый день чувствуем на своей шкуре.

– Так что же это?

– Лавка, где мы покупаем жратву. Понимаешь, нам на шахте денег не платят. Вместо этого открывают счет в лавке, которая принадлежит хозяину шахты. У него там можно купить и мясо, и овощи, и все, что надо.

– Ну что ж, по-моему, это неплохо, а?

– Ты так думаешь? – Девочка запрокинула голову и громко расхохоталась, ее белые зубы казались ослепительными на черном лице. – Неплохо? Куда уж лучше! Если б лавка была как лавка, а не обдираловка! Но ведь хозяин берет с нас за товары сколько ему вздумается: знает, что нам некуда податься. Кусок мяса, который у него стоит десять пенсов, в другом месте можно купить за шесть.

– Та-ак, – протянул Оуэн. – Хозяин в конторе дает вам жалованье, а в лавке забирает его назад. Просто перекладывает ваши денежки из правого кармана в левый.

– Ворюга! – подтвердила девочка.

Она остановилась возле подслеповатого домика; рядом выстроилась целая улица таких же хибарок – еще более невзрачных, чем в первой деревне.

– Вот здесь мы и живем. Только дом, конечно, не наш, а хозяина шахты. Он всех нас держит в кулаке…

Шахтовладелец, домовладелец, землевладелец, лавочник – все он! Попробуй сказать, что ты недоволен, сразу лишишься и работы, и дома.

– А говорят, Британия – свободная страна, – задумчиво проговорил Том.

– Помереть можно вполне свободно, – откликнулась девочка и засмеялась. – Прошу прощения, но я вас к себе не приглашаю. У нас в двух комнатках – шестнадцать человек. К тому же сейчас едва ли сыщется хоть крошка съестного. Разве что завтра, когда откроют обдираловку.

– Мы пойдем, – сказал Оуэн.

– Желаю удачи. Запомните на всякий случай: меня зовут Гвен. Может быть, еще встретимся, кто знает. Гвен Томас.

Мальчики назвали свои имена. Улыбнувшись на прощанье, Гвен вбежала в дом. А они двинулись дальше по дороге, туда, где на фоне заката маячил новый шахтный копер.

– Где будем ночевать/ вот вопрос, – проворчал Оуэн.

– Да, похоже, что невеселая нам предстоит ночка.

– Ладно, как-нибудь…

Стараясь забыть голод и усталость, они тащились все вперед. А впереди черное колесо подъемника вырисовывалось все четче и все чернее в ярком вечернем небе.

Глава третья.
Странствующий аптекарь

В следующей деревушке им посоветовали заглянуть в контору шахты:

– Если придете завтра раньше других, может, получите работу…

Друзья понимали: положение безвыходное. Есть нечего, денег нет – надо идти на шахту.

У обоих тряслись поджилки при этой мысли. Но, если придется очень скверно, можно податься на юг – говорят, работа на фабрике чуть полегче. А еще можно устроиться в док грузчиками. Но для этого надо подрасти хоть немного.

Стемнело. Пришла пора подумать о ночлеге. Оба знали, что проситься к кому-нибудь бесполезно: в каждом доме и без них полно. Люди спали вповалку и даже не представляли себе, что это и нездорово и неудобно, что можно жить иначе.

– Хорошо бы найти какой-нибудь сарай, – сказал Оуэн. – Лучше в стороне от жилья, где-нибудь в поле, – там не выгонят.

– Тогда свернем с дороги. Вот этот проулок, кажется, ведет на какой-то пустырь.

Они зашагали по узкому переулку. Вскоре появилась луна, осветив заборы и пристройки из белого камня. Мальчики никак не могли найти ничего подходящего – везде холодно, жестко», – Решили поискать еще – может найдется амбар, или навес, или стог соломы.

– До чего плохо, когда холодно и есть нечего! – бормотал Том.

Он вспомнил теплый отцовский дом в Бирмингеме. Видно было, что он не привык к долгим переходам, к холоду, не то что его товарищ. А неудачи последних дней и вовсе лишили его мужества.

Вышли в поле. Дорога, вырвавшись из тисков заборов, убегала вдаль и сияла под луной, как серебряная лента. Все было тихо, только журчал где-то родничок да издали доносился цокот легких копыт. Лошадь? Не похоже. Скорей пони.

– Здесь ничего не найдем, – снова забормотал Том. – Лучше повернем назад и устроимся под тем забором…

– Тише!

Оуэн прислушался. Его острый пастушечий слух, привыкший ловить и различать самые отдаленные шорохи, на этот раз не уловил звука копыт. Тишина. Только родник журчал по-прежнему.

– Странно. Готов поклясться, что минуту назад по этой дороге нам навстречу двигалась повозка, запряженная пони.

– Может, остановилась зачем-нибудь?

– Да, конечно. Но почему вдруг…

В тишине ночи прогремел пистолетный выстрел. Том схватил товарища за руку:

– Кто-то стреляет. Воры! Грабители!

Снова выстрел. Из-за поворота донеслись голоса, крики.

– Скорей туда! – Оуэн бросился вперед.

– Дурак, у нас нет оружия!

Но тут же, забыв осторожность, Том ринулся вслед за приятелем, прижимая локти к вздымающимся ребрам.

Опять крики. Теперь можно было различить проклятия и ругательства.

– Наконец ты нам попался, ты…

– Берегись, Джем, у него пистолет!

Опять выстрел. Пуля пропела где-то совсем близко. Оуэн добежал до поворота. Невдалеке в легкой повозке, запряженной пони, стоял, вытянувшись во весь рост, человек, с кнутом в одной руке и с пистолетом в другой. Вокруг суетилось несколько теней. Бандиты! У каждого – увесистая дубина.

– Джем, погляди! Кто-то идет!

Нападающие замерли. В этот решающий момент Оуэна осенило.

– Именем королевы – стойте! – прокричал он по-английски самым грубым голосом, на какой был способен.

Грабители заколебались.

– Ребята, это полиция!

Опять послышались ругательства, но уже откуда-то издалека. Тени растворились в темноте. Оуэн подбежал к тележке.

– Кто-нибудь ранен? – проговорил он задыхаясь.

– Нет. Благодарю вас, сэр… О Господи! Ведь это мальчишка…

Человек спрятал пистолет и легко соскочил на землю, Он смеялся.

– Должен тебе сказать, мой мальчик, что ты проявил изрядное присутствие духа. Впрочем… следовало ожидать, что за меня вступится кто угодно, даже ребенок, только не полиция. Вот не думал, что буду обязан жизнью ее величеству!

Он громко расхохотался и дружески хлопнул Оуэна по спине. В это время подбежал Том, оба стали с любопытством рассматривать незнакомца.

Судя по наружности, вряд ли этот человек, маленький и невзрачный, был привычен к ночным путешествиям по горным дорогам. Говорил он с бирмингемским акцентом и одеждой совсем не походил на фермера. Из-под плотного плаща с капюшоном и широкополой шляпы виднелись только крючковатый нос и кустистые брови.

– Думаю, что воры больше не вернутся, – сказал Оуэн осматриваясь.

– Воры? Нет, друзья, полагаю, это не просто воры, – незнакомец опять засмеялся, на этот раз скорее горько, чем весело, – им нужно было нечто большее, нежели деньги бедняги Джона Таппера. Однако благодаря вам они удрали. Весьма признателен за помощь. А ведь они и вправду могли…

Он внезапно умолк, не окончив фразы. Оуэн, почувствовав некоторую неловкость, поспешил вступить в разговор:

– Да, сейчас в горах много бродит всяких…

– Совершенно верно. Между прочим, позвольте представиться, – маленький человек сорвал шляпу в шутливом поклоне: – Джон Таппер, скромный аптекарь, которого местный люд по невежеству величает доктором. Готов к вашим услугам, джентльмены.

– А меня зовут Оуэн Гриффитс из Лланбедра. А это… – Оуэн вдруг вспомнил, что Том скрывает свое имя.

– А я Том Стоун из Бирмингема, – откликнулся Том.

Он сразу почувствовал, что этот странный ночной путешественник не может отплатить злом за добро.

– Ну, вот и познакомились, – сказал Таппер. – Кстати, вы ужинали?

Мальчики объяснили, что не обедали, не ужинали и на завтрак тоже не надеются. В ответ Таппер вздохнул.

– Да, сейчас немало ребятишек вроде вас бродит по дорогам Англии и Уэлса. Ну что ж, думаю, что смогу чем-нибудь помочь. И ночлег подыщем, если только вы не побрезгаете моим домом, который особым изяществом не отличается.

Он взял пони под уздцы и зашагал по дороге. Скоро свернули на узкую проезжую тропу, которая едва виднелась среди порослей вереска.

– Когда вот так ходишь по разным местам, торгуя нехитрыми лекарствами, то привыкаешь ко всему… Приходится ночевать Бог весть где…

Он остановился, достал из тележки фонарь и поднял его над головой. В желтом свете стали различимы очертания полуразвалившегося каменного амбара, в который все они и вошли – даже пони и повозка.

– Здесь нас никто не потревожит, – тихо проговорил аптекарь. – Я здесь скрывался… то есть я хотел сказать – ночевал – годами. Вот по этой лестнице можете подняться на сеновал. Сено свежее. Отдыхайте, пока я разведу огонь.

Мальчики с готовностью последовали совету. А Таппер удивительно проворно сложил костер неподалеку от амбара, и вскоре аппетитный запах мясного бульона стал щекотать ноздри.

– Я так и думал, что вы сегодня рано обедали и не откажетесь перекусить со мною, – обратился к ребятам Таппер, вручая им дымящиеся тарелки.

Он пристально оглядел Тома, его узкие плечи, изможденное лицо.

– Уж тебе-то нечего делать в шахте, мой мальчик, – сказал он.

– Завтра я вынужден буду туда спуститься.

– Ну что ж, – медленно проговорил Таппер, – спуститься ты можешь, а вот назад тебя вынесут ногами вперед. Ты к такой работе не привычен и, судя по твоему виду, вряд ли протянешь долго.

– Но…

– Я тебе это говорю как медик, – с важностью продолжал аптекарь, – как медик и как твой благодарный друг. Я решительно запрещаю тебе спускаться в шахту,

– Но что же делать? Надо как-то жить, как-то зарабатывать на жизнь…

– Работать будешь у меня, – прервал Таппер. – Мне нужен мальчик. Мне нужны два мальчика. Договорились?

Том и Оуэн чуть не выронили тарелки от такого неожиданного предложения. Они переглянулись с сомнением.

– Вы хотите сказать, что будете брать нас с собою в путешествия? – спросил Оуэн.

– Да. Ты мне пригодишься, потому что знаешь валлийский язык. Будешь моим переводчиком. Ведь местные жители не понимают по-английски.

– А я? Я-то не говорю по-валлийски, – запротестовал Том.

– Неважно. Тебе тоже найдется работа. Оба вы будете моими телохранителями – как видите, мне без них теперь не обойтись.

Маленький аптекарь, посмеиваясь, переводил взгляд с одного мальчика на другого, склонив при этом голову на плечо, как птица.

– Я согласен.

– Я тоже.

– Отлично! А теперь, мой верный Оуэн, если вы протянете руку и достанете вон ту сумку, то обнаружите в ней вареные яйца. Продолжим нашу скромную трапезу. Через полчаса, загасив огонь и засыпав лошадке овса, все трое поднялись на сеновал и взбили свои душистые постели.

– Весь Уэлс болен одной болезнью, – пробормотал Таппер, – и наш долг – обойти страну, чтобы научить людей средству от этого недуга.

– Что же это за средство? – полюбопытствовал Оуэн.

– Обожди немного, – усмехнулся аптекарь, – скоро узнаешь, какие у меня лекарства. Обожди немного…

Глава четвертая
Предупреждение

«Кто же он такой, этот Таппер?..»

Лежа без сна в тишине сеновала, Оуэн все припоминал слова аптекаря: «Полагаю, это были не просто воры»… Но, если это были не воры, зачем они напали на человека среди ночи? Впрочем, у обычных разъездных аптекарей действительно мало чем можно поживиться, а Таппер сам намекнул, что нападавшие имели в виду не деньги, а нечто иное. К тому же он обмолвился. «Я здесь скрывался», – сказал он, а потом поспешно поправился: «Я здесь ночевал». Но Оуэн не сомневался: этот амбар, конечно, тайное убежище, где Таппер прятался. Но от кого? Непонятно.

В этом было что-то таинственное, хотя Оуэн нисколько не сомневался, что Таппер человек честный и чистый. Возможно, аптекарь делал непозволительные вещи – с точки зрения закона, но ведь всем известно: законы придуманы для бедных. А богатым закон не писан.

И что это за недуг, которым страдает весь Уэлс? И какое есть у Таппера лекарство против этого недуга? Может быть, все эти разговоры – обычное хвастовство лекаря-шарлатана, шляющегося по рынкам и ярмаркам? Или в них какой-то скрытый смысл?

Казалось, недоумениям не будет конца. Так и не решив ни одной загадки, Оуэн наконец уснул.

Когда он проснулся, раннее солнце уже светило сквозь ворота амбара. Том лежал рядом, но аптекаря на сеновале не оказалось. Только сено было примято на том месте, где он спал.

Оуэн потянул носом. Ветчина! Запах ветчины! Невероятно! Это была бы чрезмерная роскошь. Но сомневаться не приходилось. Он подкрался к лестнице и глянул вниз. Их новый друг стоял, склонившись над огнем; сковородка в его руке отражала солнце своим вычищенным донышком.

– Доброе утро, сэр! – крикнул Оуэн сверху. Аптекарь поднял глаза, и его густые брови под выпуклым бледным лбом смешно задвигались.

– Для тебя я не «сэр», а друг или товарищ, – поправил он. – Доброе утро. Завтрак будет готов через минуту. Можешь разбудить нашего достойного Томаса.

Потягиваясь, мальчики спустились вниз. Потом размялись возле ручья, что пробегал у самого амбара. Холодная вода прогнала последний сон, прятавшийся в уголках глаз, и ребята принялись уплетать за обе щеки завтрак, приготовленный Таппером.

– Куда теперь? – проговорил Оуэн, набивая рот самой вкусной едой, какую только ему приходилось пробовать.

Таппер поднял голову и задумался.

– Сначала в Абертиллери, потом вниз до Риски. А может быть, и до Ньюпорта, как знать? В этой долине уйма больных – вдруг удастся им хоть немного помочь…

Когда завтрак был окончен, он сказал:

– Ну, можете приступать к делам. Ты, Оуэн, помой посуду в ручье, а Том пусть все упакует в дорогу. Я тем временем запрягу нашего верного Буцефала[2].

У Оуэна было легко на душе. О таком везении он и не помышлял: работа нашлась сама собой, причем не на этих страшных шахтах, а у хозяина, которого и хозяином-то не назовешь, такой он веселый и простой. А теперь они собираются на юг – к Абертиллери, к Риске и, может быть, к морю! Оуэн всегда мечтал попутешествовать, поглядеть, каков мир за пределами его горной деревушки. И вот – удача, неслыханная удача.

Делая свою нехитрую работу, мальчик напевал веселую валлийскую песенку, которой научился от пастухов, пасших вместе с ним овец на холмах родного Лланбедра.

Таппер прислушивался с улыбкой.

– Я научу тебя новым песням, – сказал он. – Вот, например.

И он запел на удивление глубоким и приятным голосом. Это была маршевая песня, которую ни Оуэн, ни Том прежде не слыхали.

Видел я, как тополь расцветал,
Окружен шиповником покорным.
Видел я, как ураганный шквал
Выворотил тополь с корнем[3].

Глаза его светились, голос крепчал и поднимался. Мальчики слушали стоя.

Пусть угнетателей сметет
Гроза огня и стали, —
Принес им Хартию народ,
Они его прогнали.

– Это и вправду славная песня, – проговорил Оуэн, – только я никак не пойму предпоследнюю строчку.

– Не беда. Со мною – скоро поймешь, – откликнулся маленький аптекарь. – А когда-нибудь – запомните! – стены Вестминстера эхом отзовутся на припев этой песни. Нет, они падут перед ней!

– Как стены Иерихона?[4] – спросил Оуэн, которого с малых лет заставляли ходить в церковь.

– Как стены Иерихона, – согласился аптекарь. – А теперь пора в путь! Я поведу Буцефала, а вы идите следом, пока не выберемся на дорогу.

Ребята последовали за скрипящей повозкой, а когда вышли на гладкую дорогу, Таппер освободил для них место среди бесчисленных коробок и свертков. Усесться было нелегко, но оба пассажира, по выражению аптекаря оказались «полудохлыми от голодовки, так что от каждого осталась ровно половинка».

Когда все устроились, Таппер щелкнул кнутом. Буцефал бодро затрусил по дороге, хотя отлично знал, что хозяин по доброте душевной никогда его не ударит.

Солнечное весеннее утро. Холмы по обе стороны дороги уже покрыты зеленью, которая становилась все ярче по мере того, как рассеивался ночной туман. Справа пенился, перекатываясь по валунам, Эббв Фач, и только фабричные поселки да шахтные строения портили картину.

Несколько раз Таппер останавливал тележку возле какого-нибудь дома и быстро перекидывался словом с женщиной за забором. Она говорила ему, что у нее болит, и аптекарь доставал из тележки порошки или пилюли. Однажды Оуэн пригодился как переводчик в таком разговоре.

Таппер, казалось, знал всех в этом районе. Каждого спрашивал о здоровье, о работе и горестно прищелкивал языком, когда узнавал скверные новости: «умер», «потерял работу» – эти слова слышались повсюду.

По дороге из одной деревни в другую аптекарь беседовал с мальчиками. Говорили обо всем, и вскоре Оуэн и Том пришли к выводу, что хозяин – самый ученый человек в мире. А иногда он пел песни – большинство из них мальчики ни разу не слышали. Впрочем, одну песню Том узнал.

– Это французская песня? Да? – спросил он. – Ее пели солдаты Бонапарта, когда шли в бой?

– Верно. Они сделали ее военной песней – к несчастью для себя. А сначала это была песня трудового люда, песня революции. Она звала в бой, но не против англичан или австрийцев, а против собственных хозяев да против иноземных королей, которые им помогали.

И, закончив «Марсельезу», Таппер рассказал историю песни. И про то, как французский народ восстал, сбросил своих владык и как владыки соседних стран, боясь за собственную шкуру, страшась собственных народов, ополчились против молодой республики, чтобы вновь посадить на престол короля.

– Какая подлость! – воскликнул Оуэн. – И кто победил?

– Видишь ли, французы вышвырнули завоевателей, но заодно выкинули и то, чего добились с таким трудом. Им надо было навсегда разделаться с правителями, а они позволили Бонапарту стать императором. Где империя, там война. Так оно и вышло. Миллионы французов, русских, немцев, англичан были убиты или искалечены, прежде чем удалось избавиться от императора, А теперь – что делать! – у них снова король.

– Что императоры, что короли – мало в них проку, – произнес Том глубокомысленно.

– Да и в королевах не больше, – добавил Оуэн, вспомнив про маленькую девочку, которая, как считалось, правила Великобританией.

– Браво! – захохотал Таппер. – Я вижу, из вас обоих получатся славные республиканцы.

В полдень остановились у маленькой таверны. Столы и стулья были выставлены в этот солнечный день прямо на дорогу. Таппер потребовал пива, чтобы «выпить, – как он выразился, – за новое содружество!»

Хозяин харчевни обрадовался, увидев их. Он тихо переговорил с аптекарем, и тот вручил ему большой запечатанный пакет, в котором, судя по его форме, лежали какие-то бумаги или книги.

– Вот и отлично, доктор! – сказал хозяин с ухмылкой. – Уверен, что мальчишки скоро выучатся вашим рецептам…

Затем он вдруг исчез в доме, пряча пакет под полой. В ту же секунду Оуэн заметил на дороге всадника. Он-то, должно быть, и спугнул хозяина гостиницы.

Незнакомец оказался довольно полным мужчиной средних лет. Его лицо в красных прожилках ясно говорило, что он любит поесть и выпить, что он больше трудится ртом и брюхом, чем руками. Судя по одежде, это был богатый землевладелец. Великолепный конь под ним свидетельствовал о большом достатке его хозяина.

– Ты опять здесь, господин шарлатан! – грубо пробасил он, осаживая жеребца перед самым столом.

– Да, и останусь здесь, пока во мне будет нужда! – ответил Таппер, спокойно поднимая глаза от своей кружки.

– Мне на тебя плевать, пока ты занят таблетками и микстурами, – хрипло засмеялся всадник. – Можешь травить дураков своими порошками – все равно их останется больше, чем нужно мне для работ на шахте. Но только не вздумай пичкать их идеями! Понимаешь?

– Я понимаю, чего вы так боитесь. И вы понимаете: когда народ начнет думать, кончится ваша спокойная жизнь. – Маленький аптекарь говорил очень мирно, однако его глаза, бесстрашно глядевшие в лицо всадника, горели, как два угля. – Травить этих бедняков? Будто вы уже не сделали все, чтобы угробить их, поселив в домишках, подобных чумным приютам, безжалостно обсчитывая их в конторе! В лавке вы их грабите, в шахте ломаете им кости.

– Чепуха! Оскорбительная и опасная болтовня! – Красное лицо всадника стало пунцовым, волосатая рука схватилась за хлыст. – Помни, я мировой судья. Я могу упрятать тебя в тюрьму как агитатора! Я могу…

– Вы можете заткнуть мне рот, мистер Дэвид Хьюз. Вы и подобные вам уже заставили замолчать многих, это верно. Тюремные двери открываются и закрываются по вашему слову. Солдаты стреляют по вашему приказу. По вашему требованию корабли увозят каторжников в Австралию. Но вам меня не запугать. – Таппер встал. Несмотря на свой малый рост, выглядел он внушительно. – Вам не удастся заткнуть рот всему Уэлсу, сэр, всей Англии. И голос страны будет по-прежнему требовать справедливости и свободы.

– Вы получите розог по справедливости!

Лошадь мистера Хьюза пятилась, поднималась на дыбы, он сдерживал ее с трудом.

– Убирайся из моей долины, проклятый бродяга, или тебе придется любоваться ею из тюремного окошка.

– Из твоей долины! – тихо повторил Таппер с неизъяснимой насмешкой в голосе.

– Да, моя! Или не мне принадлежат здесь каждая пядь земли, каждая шахта, каждый дом? О нет – каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок! Стоит мне сказать слово, и все они будут голодать.

– Твоя долина! – опять проговорил аптекарь. – Да, мистер Хьюз, это верно: тебе еще придется нести ответ за эту долину.

– А тебе придется отвечать перед Судом. Дай только повод… нет, половину повода, и я тебя упрячу!

Выругавшись на прощанье, Хьюз хлестнул коня и умчался.

Глава пятая
Государственная измена

– Ну, теперь все плохое вы обо мне знаете, – проговорил с улыбкой аптекарь, когда они снова тронулись в путь. – Если вы решили, что лучше вам со мной не связываться, я вас не держу.

– Я не совсем понимаю, – сказал Оуэн. – О чем он толковал? За что он грозил вам тюрьмой?

– А я, кажется, понимаю, – вступил в разговор Том. – Вы чартист?[5]

Таппер кивнул.

– Да, – ответил он после минутного молчания, – я чартист.

Том даже присвистнул:

– Теперь все ясно!

– А мне нет, – нетерпеливо отозвался Оуэн.

Он прожил всю жизнь в маленькой деревушке, вдали от газет, городских новостей и никогда не слышал этого слова.

Таппер стал объяснять:

– Вы оба отлично знаете, что все наши законы придуманы парламентом. А в парламенте сидят одни богатые. Мы должны только подчиняться и терпеть, хотя богатые принимают лишь те законы, которые угодны им. Простые шахтеры или фермеры не имеют голоса и потому не в силах ничего изменить.

– Не очень это справедливо, – сказал Оуэн. – Если законы писаны без нашего участия, почему мы должны соблюдать их?

– Да. Это несправедливо.

– Теперь мне понятно, почему нам так скверно живется. Но что делать?

Требовать своих прав! – Аптекарь возвысил голос:– Надо заявить прямо, что это издевательство над свободой. Надо потребовать у парламента нашу собственную «Хартию вольностей», которая превратит нас из рабов в полноправных граждан!

Он поднял руку и указал красноречивым ораторским жестом на поля и холмы, мимо которых они проезжали:

– Взгляните! Кто принес богатство этой стране? Кто добывает уголь, кует сталь, кто ткет, кто выращивает овец? Парламент? Или девчонка, что сидит в Виндзоре? Или мистер Дэвид Хьюз, шахтовладелец? Нет! Шахтеры, рабочие, ткачи, крестьяне – вот кто! Но все они голодают, и все они вместе не имеют ни единого голоса в парламенте, чтобы заявить о себе.

– Это правда, – вставил Том. – Я не очень-то разбираюсь в политике, но ведь это понятно всякому.

– Да. Верно, – согласился Оуэн.

– А я-то думал, что чартист – это нечто среднее между вором и убийцей! – продолжал Том. – Во всяком случае, так говорил мой хозяин в Бирмингеме. Послушать его – выходило, что все беды, начиная от крушения на железной дороге и кончая плохой погодой, – все дело рук чартистов.

Таппер весело расхохотался.

– А теперь? Когда ты познакомился с настоящим чартистом, ты все еще веришь этому?

– Нет. Если Хартия поможет простому человеку вздохнуть полегче, то и я за Хартию. Я тоже чартист!

– И я! – добавил Оуэн.

Аптекарь, очень довольный, похлопал и того н другого по спине и пообещал:

– Сегодня ночью вы кое-что увидите! Такое, что удивит вас и обрадует.

Больше он не сказал ни слова, сколько ребята ни расспрашивали. Только качал головой, опять напевая «Марсельезу». Так они ничего и не узнали до вечера. А когда стемнело, оставили Буцефала и тележку в каком-то сарае, затерянном среди холмов и болот, а сами отправились пешком в горы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

(древнеевр.) по библейской легенде, «земной рай».

Вернуться

2

Буцефалом звали легендарного дикого коня, которого обуздал Александр Македонский.

Вернуться

3

Стихи в этой повести даны в переводе Р. Сефа.

Вернуться

4

древний город в Палестине. Согласно библейскому мифу, неприступные стены Иерихона рухнули от звука труб.

Вернуться

5

массовое революционное движение английских рабочих (30-50-е годы XIX века) под лозунгом борьбы за Народную Хартию (по-английски charter). Движение выражало протест против бесправия трудящихся, против господства крупной буржуазии. Одно из основных требований чартистов – право голоса для каждого гражданина, независимо от его имущественного положения.

Вернуться