Валентин Иванов
ЭНЕРГИЯ ПОДВЛАСТНА НАМ
Научно-фантастический роман

ЭНЕРГИИ, энергии, энергии! Ещё и ещё! Сколько ни вырабатывается энергии, её всё же мало человеку!

Нет предела потребности в свете, в тепле, в движущей силе! Сколько ни дают тока электростанции, сколько ни дают тепла бесчисленные котлы и печи, сколько ни крутят колёс неисчислимые моторы, – всего этого мало. Мало сегодня, но завтра понадобится в два раза больше, а послезавтра – в четыре.

Можно ли ограничивать людей в свете, в тепле, в движении? Конечно, нет! Сгущённую силу Солнца накопила мать-Земля в далёкие эпохи своей молодости для нас, её детей. Будем же черпать и черпать из этих запасов и тратить их щедро, потому что щедр тот, кто осознал свою силу и верит в своё будущее.

Но надолго ли хватит драгоценных источников энергии? На одно столетие, на два, на три?

Велики, но не бесконечны запасы нефти и угля.

И вот уже звучит за океаном наглая проповедь человеконенавистников:

«Слишком много людей, слишком много! Мир беден и тесен. Смиритесь, склонитесь перед судьбой. Поставьте предел размножению человеческой плесени. Нужны войны, нужны болезни – да царят над миром пушки и чума! Только мы знаем, кто имеет право на жизнь, и у кого это право нужно отнять…»

Эти голоса громки, так громки, что не слышать их нельзя. Это голоса старого мира, мира насилия и расточительства. Это голоса поджигателей войны.

Нет границ достижениям человечества, неисчерпаемы для него земные богатства. Грандиозные, ещё почти не тронутые источники энергии хранятся в падающей воде, течениях рек, в океанских приливах, – да мало ли где ещё!

Совсем недавно открыт неиссякаемый источник сил и в самом строении вещества, в недрах материи. И ныне этот воистину чудесный источник энергии также стал доступен людям.

В одном грамме любого вещества – воды, песка, камня – содержится энергия, равная двадцати пяти миллионам киловатт-часов!

Так поставлена проблема энергии в двадцатом веке. Это – научная, техническая проблема использования атомной энергии.

Мы, в нашем победном движении к идеалу человеческого общества, к коммунизму, неуклонно идём вперёд, неустанно поднимаемся всё выше и выше. Мы созидаем жизнь, а не разрушаем её. Такова воля нашего народа. Ступени, ведущие нас всё выше и выше, – это и лесные полезащитные полосы, это гигантские гидроэлектростанции и каналы, орошающие пустыни, это вся наша наука, весь наш труд. И мы говорим – подвластная нам энергия используется только на благо человечества!

И так мы поступаем. Мы всегда поступаем так, как говорим.

Это наш, советский обычай!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СВЕТ НАД ОЗЕРОМ

Глава первая
НА СЕВЕРНОМ ПУТИ

1

В ОКЕАНЕ безветренно. Мёртвая зыбь медленно гонит гладкие широкие валы. Над океаном низко стоит солнце, но по его положению нельзя определить время дня. Дальний Север. Лето. Круглые сутки ходит солнце в небе, пока не скроется за горизонтом на долгие зимние месяцы.

У носа парохода вскипают высокие буруны. За кормой, оставляя длинный след, треугольником расходятся волны. С труб срывается чёрный дым, тянется сзади узким облаком.

Вот около передней трубы с шипением вырвалась струя белого пара, и густой рёв прокатился над волнами. Когда он смолк, издали донёсся едва слышный ответный гудок. Приветствие при встрече! На горизонте чуть видны силуэты судов. Проходит караван. Не пустынны холодные просторы океана.

В капитанской рубке океанского парохода тишина. На столе развёрнута большая карта – линия изрезанного заливами берега, бледносиняя отмывка моря, сеть координат. В одном из квадратов – чёрная точка в красном карандашном кружке: маленький островок. Рядом тушью указано его положение в градусах, минутах и секундах северной широты и восточной долготы. От островка расходятся пунктирные линии: так принято изображать на картах морские дороги. Но обычно пунктирные линии описывают мягкие кривые от порта к порту. Здесь же они изломаны, они пересекаются и прерываются. Некоторые уходят к северу от чёрной точки острова, но большинство тянется к берегу, к югу. Пунктирные линии занумерованы и на каждой сделаны красным карандашом отметки – крестики. Около крестиков проставлены цифры – это глубины.

За столом неподвижно сидит директор Всесоюзного Института Энергии – академик Подарев. Полярное солнце утомляет зрение, и глаза Фёдора Александровича закрыты, но он не спит. Он ждёт и отдыхает. И думает!..

«…Главное в том, что вместо редкой урановой руды удалось подобрать распространённую горную породу. И ещё очень важно – способ изоляции! Как было бы трудно, если бы не удалось сделать простыми, безопасными процессы управления внутриядерными реакциями!..»

И академик видит перед собой толстые чешуйчатые щиты из тусклого зернистого металла. Непроницаемая защита изолирует аппараты. Там отбирается конечный продукт – замечательный высокоактивный энергит. Работают атомные фильтры, они гудят напряжённо, стройно и грозно, словно рой пчёл, поглощённых разумной, согласованной созидательной работой…

2

Фёдор Александрович открывает глаза и смотрит на часы. Время ещё есть… Он снова опускает веки и отдаётся на этот раз далёким воспоминаниям юности. Академик видит себя молодым человеком на широком тротуаре Невского в старом Петербурге. Витрины под белыми полотняными козырьками.

Магазин шляп. На студенческую вечеринку по случаю окончания института нельзя прийти в старой фуражке. Обычай! Уже на последнем курсе многие надевали фуражку инженера…

Не случайно вспомнилась ему именно сейчас эта студенческая вечеринка… Он отлично помнит, как земляк и товарищ по институту Барабанов, пощипывая молодую бородку, кричал бойким высоким тенором:

– Коллеги, коллеги! Да слушайте же! Предлагаю общему вниманию интересную вещь! Раскопки в отцовском собрании газет! Слушайте!..

Номер довольно распространённой в те годы газеты десятилетней, начала века, давности. И в нём статья, посвящённая «оригинальнейшему», как он был назван, проекту русского инженера. Предлагалось ни более ни менее, как превратить в остров громадный полуостров на дальневосточной окраине Российской империи! На схеме был изображён широкий канал, отрезающий полуостров от материка.

Холодное, забитое льдом море связывалось с океаном вторым выходом и включалось в циркуляцию океанских течений. Именно в этом и заключался смысл «оригинальнейшего» проекта. Тёплое течение должно будет приблизиться к русскому берегу… И автор статьи с истинным пафосом говорил о предстоящем повышении температуры воздуха в Приморье, об оттаивании вечномёрзлых почв, о новых блестящих перспективах русской колонизации пустынных, нетронутых человеком богатейших дальневосточных земель.

Но, рассказав о проекте, журналист с умной и злой насмешкой переходил к возражениям. Он подсчитывал затраты, нужные для реализации мечты инженера-патриота, и находил их непомерными. Он напоминал об отказах в кредитах даже на скромнейшие и простейшие нужды народа в ближайших, давно обжитых районах. Ловко маневрируя среди грозных рифов цензуры, перо журналиста отчётливо рисовало косность правительства и пошлую жадность промышленных кругов, стремящихся только к немедленной, хищной и безрассудной наживе. Упоминалось о горестной судьбе смелых экспедиций, погубленных скаредностью правительства и преступной небрежностью к насущным потребностям смелых путешественников. Не были забыты и изобретатели, отвергнутые царским правительством и обокраденные ловкими заграничными дельцами…

В заключение журналист выражал пессимистическую, но здравую уверенность в том, что проект не найдёт ни поддержки, ни капиталов, и сообщал, что он уже получил оценку дальневосточных соседей… Впрочем журналист заверял, что при всех симпатиях к увлекательной технической фантазии талантливого инженера проект его, по убеждению журналиста, не более как химера!..

Фёдор Александрович вспоминает, что он тогда же, на вечеринке, проделал поверочный расчёт. Да… Ёмкость моря, температура его воды, сечение канала и быстрота поступления относительно тёплой океанской воды в холодный резервуар… Обычный теплотехнический расчёт! Действительно, согреется. Но и газета была права. Химера! Да, для того времени. А теперь? Работы по сооружению канала доступны советской технике.

– Товарищ академик! Капитан первого ранга просит вас на палубу!

Дверь рубки открыта. В проёме вытянулась сильная, фигура матроса.

– Очень хорошо! Благодарю вас…

Фёдор Александрович медленно проводит большой рукой по лбу и коротким, густым белым волосам. Он выходит, слегка нагнувшись, чтобы не задеть головой притолоку. Капитан, наверно, хочет сообщить ему о встрече с выполнявшими задание минными заградителями. Пришло время завершения дела, порученного академику и эскадре кораблей Северного Флота.

3

В океане по-прежнему безветренно. Тихо и на палубе, пароход неподвижен. На валах мёртвой зыби поднимаются и опускаются минные заградители. Вместительные и устойчивые суда кажутся маленькими рядом с высоким корпусом парохода-флагмана.

У левого трапа группа моряков: капитан и прибывшие на борт командиры заградителей. Фёдор Александрович поздоровался с вновь прибывшими и пригласил их к карте. Все молча прошли в рубку.

Командиры заградителей с письменными рапортами и картами в руках докладывали по очереди.

– Буйки расставлялись по указаниям…

– Глубины совпадают с заданными. Расхождения не превышают дозволенных…

– Квадраты по координатам…

– Число буйков в каждом квадрате…

– Расстояния между буйками…

По ходу каждого доклада Фёдор Александрович отмечал остро отточенным синим карандашом точками крестики на пунктирных линиях большой карты, приколотой кнопками к столу в капитанской рубке. Выслушав последний доклад, академик поставил точку на последнем крестике и сказал:

– Благодарю вас, товарищи. Теперь прошу немедля приступить к получению и к погрузке наших аппаратов. На каждый заградитель я посылаю инструкторов, работников Института. Для консультации и… для возможной помощи.

Последние слова Фёдор Александрович произнёс, заметно смягчая официальный тон. Специальную подготовку команды заградителей уже прошли, и посылка инструкторов не означает недоверия. Именно – помощь.

Длинные ажурные стрелы кранов поднимали из трюма двухметровые цилиндры и спускали их в присланные заградителями катера. Груз не казался тяжёлым – матросы легко подхватывали тускло поблёскивавшие гладкие цилиндры из крупнозернистого металла и без заметных усилий прицепляли их к крючьям кранов. После цилиндров заградители приняли большие и тяжёлые алюминиевые ящики. Сто девяносто пять цилиндров, сто девяносто пять ящиков.

Фёдор Александрович молча следил за спорой и быстрой работой. После окончания погрузки он спустился в тот отсек трюма, где хранился этот необычный груз. Увидев там семь оставшихся цилиндров и семь алюминиевых ящиков, Фёдор Александрович сказал сопровождавшему его капитану:

– Всё правильно и погрузка прошла отлично!

4

Большой океанский пароход и минные заградители расходились разными курсами. Пароход направился к острову, обозначенному на карте чёрной точкой. Оставшиеся в трюме семь цилиндров и семь алюминиевых ящиков были погружены на шлюпки и оставлены в разных местах на голом каменистом берегу острова. Затем пароход принял шлюпки на борт и повернул на юго-запад. А минные заградители шли по путям, обозначенным на карте пунктирными линиями, к буйкам на воде. Долгая, точная и кропотливая работа по установке буйков, связанная с точным счислением мест, сменилась быстрым погружением аппаратов там, где были установлены буйки. Из алюминиевых ящиков извлекались полушария полутораметрового диаметра, похожие на гигантские автомобильные фары, и круги проводов, заключённых в резиновые оболочки. Один конец провода соединялся с контактами, помещёнными на выпуклости полушария, а другой – с контактами на обрезе цилиндра.

Командированные на заградители работники Института Энергии особенно тщательно проверяли надёжность – соединений. К кольцам, имевшимся на каждом цилиндре, прицеплялись тяжёлые лапчатые якоря.

Заградители останавливались у буйков. Аппараты затоплялись на тросах, а на поверхности воды оставались лёгкие полушария. Они плавали, обратив вверх плоскости, закрытые чёрными мембранами. Чётко звучали слова команды:

– Поднимай!

– Трави трос!

– Вира!

Работа шла очень быстро. Все знали, что эскадра участвует в выполнении приказа Правительства и что на дно океана погружаются заряды нового взрывчатого вещества.

5

Северный океан – искони русский. Это – наши, советские воды. Нет чужих на просторах Северного океана. Поэтому радисты не ищут в эфире. Им точно известны и названия судов, находящихся в плавании, и их позывные, и длина волн.

…Работает радиостанция большого океанского парохода. Каждое судно получает шифрованное распоряжение.

«Секретно. С десяти часов по московскому времени устанавливается запретная зона по координатам… О снятии запрета будет сообщено дополнительно. Дайте расписку».

Штурманы кораблей, находившихся в эти дни в Северном океане, по получении шифрованного распоряжения обводили на своих картах границы запретной зоны, вычисляли свой курс и намечали обход тех квадратов, где на карте Фёдора Александровича проходили пунктирные линии с красными крестиками и синими точками на них.

Вскоре радиостанция флагманского парохода начала принимать доклады командиров минных заградителей:

– Я первый. Погружаем десятый аппарат…

– Я третий. Погрузил девятый…

– Я четвёртый. Опускаю двенадцатый…

К концу вторых суток начали поступать донесения:

– Капитан-лейтенант Никифоров задание выполнением окончил. Нахожусь в квадрате… Держу курс…

Флагманский пароход стоял на якоре в двухстах семидесяти трёх километрах от маленького скалистого острова. Оставалось ждать донесений о выходе всех минных заградителей за пределы запретной зоны.

6

На карте – только точка! Ничтожное скопление камней: невысокий холм над водой в шапке вечного льда. Но если было бы возможно хотя бы немного понизить уровень океана, – то остров показался бы весьма внушительным. Это – макушка могучего горного хребта. Вершина – высшая точка системы горных цепей, разделённых глубокими ущельями. На юге горные цепи связываются с материком, на севере – обрываются крутыми ступенями.

Подводные горы. Во многих местах их каменные складки почти выходят на поверхность воды. Это – барьеры. Засада на путях человека, организованная гранитом и гнейсом. Капканы для льдов и причалы для ледяных полей. Схваченные снизу льдины останавливаются, топят своей тяжестью друг друга, смерзаются, спаиваются с камнем и как бы каменеют сами. Солнце не каждое лето бывает в силах справиться с ледовой стоянкой. Кладовая холода. Одна из родин туманов!..

Послушная передовой советской науке, сила, атомных ядер давала возможность изменить этот участок земной коры. Институт Энергии получил задание Правительства. Фёдор Александрович выступил с докладом. Он доказывал, что подводные горы будут снесены… уничтожены… сброшены! Сократится Северный путь, удлинится удобное для навигации время, и могут благоприятно измениться направления океанских течений.

Председатель совещания сказал:

– Это будет испытанием сил коллектива учёных! – и подписал постановление.

С весны гидрографическая флотилия уточняла глубины и топографию дна. Были вычислены силы сопротивления гор и определена нужная сила взрыва. Пунктиры на карте указали линии размещения под водой атомных мин.

…И вот Фёдор Александрович стоит на палубе и ждёт. Минные заградители уже затопили цилиндры с зарядами энергита. Сто девяносто пять чутких мембран на воде и семь на острове тоже ждут. Они должны получить импульс извне – и тогда они передадут его вниз, лежащим у подводных гор цилиндрам.

Получена радиограмма последнего заградителя: «Запретная зона свободна!»

7

Пароход стоял на якорях в четырёх километрах от берега материка. Глубокая осадка и мелководье не позволили подойти ближе. Здесь мёртвая зыбь чувствовалась ещё сильнее. Пароход медленно поднимался и опускался, поворачиваясь около якорных цепей, отпущенных почти на всю длину. К северу лежало свободное море с редкими плоскими льдинами и с широкими тёмными разводьями. На юге простиралась низкая жёлто-коричневая земля с грядой выброшенного на берег пловучего-леса, темнеющего за белой каймой прибоя.

Через несколько минут после получения последней радиограммы с палубы взлетел выброшенный катапультой гидросамолёт и круто ушёл вверх, оставляя в холодном небе белую ленту сгущающегося выхлопного газа реактивного двигателя. На борту самолёта находился Фёдор Александрович.

Пролетев над осуждённым островом, самолёт круто повернул на юг. Штурман привёл в действие механизм сбрасывателя бомб. Глядя назад, Фёдор Александрович успел увидеть раскрывающиеся куполы парашютов. Но после второго поворота самолёта, на запад, он потерял из вида яркие шары и не старался найти их. Самолёт шёл на огромной высоте над уровнем моря. Взрыв произойдёт через шесть минут. Фёдор Александрович думал, глядя на часы:

«Быстрота детонации энергита под водой и на острове после взрыва авиабомб в воздухе будет такова, что наблюдатель без приборов воспримет их слитно…»

Потом он сказал в микрофон пилоту и штурману:

– Прошу надеть защитные очки и не снимать их, пока я не скажу!

Фёдор Александрович смотрел назад не отрываясь. Он одобрительно кивнул головой, когда небо за горизонтом стало покрываться грибовидными опухолями. Назвать их облаками было бы трудно…

А на палубе парохода царило напряжённое молчание. Все ждали. Из радиорубки выскочил радист и крикнул:

– Сообщают – бомбовый груз сбросили!

Все люди на палубе надели глухие защитные очки. Через чёрные стёкла были едва различимы циферблаты часов, а солнце на небе казалось тусклым тёмнокрасным диском. Яркий полярный день погас. И время, казалось, остановилось… Стрелки часов едва ползут… Терпение!..

Сознание отметило приход намеченной минуты, потому что внезапно окончился мрак. Свет ворвался с севера. Море сразу стало белым, а льдины на нём – синими. Из-за горизонта неслись сияющие стрелы.

Потом так же мгновенно стемнело. Через очки уже ничего не было видно. Это означало, что опасность сжечь сетчатку глаз прошла и очки более не нужны.

Все щурились, ослеплённые ярким солнцем. Но вот возник звук. Казалось, кричала сама вода, испытывая чудовищное насилие. Непрерывный раскат катился, казалось, отовсюду. Грохот был так силён, что люди не могли слышать собственных голосов.

На севере, высоко-высоко в небе исчезали, таяли тени, похожие на скопление гигантских раскрытых дождевых зонтов. Учёные знали, что другие приборы, улавливающие энергетические возмущения, расскажут всему миру правду о работе, проделанной в Северном океане.

Капитан подал команду, и вороты начали поспешно сматывать цепи, поднимая якоря. Ещё падали тяжёлые капли с вырванных из воды якорей, когда капитан передал в машинное отделение:

– Полный вперёд!

Вода забурлила за кормой и дым из высоких труб, ложившийся до сих пор на воду за кормой, стал отставать. Пароход шёл в открытое море, поспешно набирая скорость. Навстречу ему, без ветра, вставал океан. Было видно, как идёт первый чудовищный вал, а за ним, ещё выше, поднимался второй…

Все были готовы к этому. Водяная гора подошла – и огромный пароход, содрогаясь от мощной работы машин и сопротивления воды, поднялся вверх в вихре взбиваемой тяжёлым корпусом пены. Потом пароход провалился на дно глубокой пропасти, и зелёная вода встала над ним высочайшей стеной. Казалось, что эта стена обрушится вниз, раздавит пароход, но он каждый раз поднимался наверх. И в те секунды, когда на крутых горбах валов обнажались винты, машины, как сердце, давали перебои и задыхались от спешки.

Так пароход уходил в свой порт, – вниз и вверх, вниз и вверх. Валы океана ломались на мелководье у берега, падали, с громом залпов пушек главного калибра и клокочущей белой пеной бежали к югу, заливая, насколько мог видеть глаз, низкую, плоскую тундру.

…Сделав круг, гидросамолёт опустился на спокойную воду глубоко врезанной в материк бухты. Сообщение с парохода о взрыве всех очагов было принято ещё в полёте. Взорвались три блока энергита в воздухе, семь на острове и сто девяносто пять на дне океана. Фёдор Александрович знал, что северная лоция[1] исправлена раз и навсегда: подводные хребты и остров перестали существовать.

Старый академик испытывал какое-то особенное, ни с чем не сравнимое возбуждение – своего рода опьянение человека, привыкшего мыслить широкими обобщениями.

В тот момент, когда он вступил на причал бухты, в его воображении возникло грандиозное видение. Он увидел великие стройки, меняющие лицо природы, молодые деревья на путях суховеев, могучую силу атомной энергии, облегчающей мирный созидательный труд, и всю титаническую работу заводов, институтов, лабораторий его Родины, идущей по пути, указанному партией, самоотверженно борющейся за мир и счастье людей!

Глава вторая
СОКОЛИНАЯ ГОРА

1

В течение тысячелетий осыпалась отмиравшая хвоя, покрывая древние камни толстым плотным ковром, который глушил шаги человека. Серой тенью метнулась белка, оставив на мгновение зримую в воздухе стремительную черту прыжка, и исчезла в густом сплетении жёстких еловых ветвей. Быстро перебирая маленькими лапками с острыми коготками, рыженький зверёк поднялся по стволу почти до самой вершины, прижался к ветке, плоско вытянул длинный пушистый хвост, замер и стал невидим…

Чёрный глухарь неспешно и важно ходил по мхам в зарослях поспевающей голубики. Вот он остановился, высоко выставил шею и долго слушал. Потом опустил голову, разбежался, быстро двигая сильными мохнатыми ногами, подскочил и, тяжело взмахивая крыльями, натужно стал подниматься, с треском задевая твёрдыми маховыми перьями за ветки. Грузная птица вырвалась к вершинам деревьев и исчезла…

Громадная короткохвостая кошка с кисточками на острых ушах неслышно вышла из густой чащи молодых ёлок. Мягкие подушечки высоких, гибких лап бесшумно пронесли сильное тело до чуть заметной тропы среди вековых сосен и пихт. Рысь остановилась, долго слушала, поворачивая круглую голову, долго дышала пряным запахом горного летнего леса. Что рассказывали тонкому слуху лесного хищника звуки, идущие издалека? Что говорил чуть заметный ветерок?.. Была в нём, наверно, струйка знакомого запаха – запаха человека. Рысь подошла к густой корявой сосне, медленно встала на задние лапы, лениво поцарапала ствол когтями передних, вытянулась и снова прислушалась. Вдруг лёгким движением, глубоко, до самой древесины, запуская в морщинистую кору длинные когти, зверь вскарабкался на дерево, осторожно балансируя, прошёл по толстому суку, протянутому сосной над тропой, и лёг – невидимый снизу, готовый к прыжку.

С беспечным свистом перелетали с ветки на ветку иволги. Порхнула над тропой голубая сойка, сверкнула белыми зеркальцами крыльев, опустилась, пробежала по земле, схватила гусеницу.

Солнце стоит высоко в светлосинем, прозрачном небе.

Неподвижно застыли редкие, лёгкие пёрышки белых об лаков. Невысокие, крутые горы густо поросли лесом.

В сыроватых лощинах, в непроходимых зарослях дикой малины и смородины, бегут по чистым камням холодные хрустальные ручьи. Скалы выставляют из-под узловатых корней упрямые лбы, украшенные разноцветными мхами…

2

Теперь все большие и малые обитатели леса ясно слышат шаги. Это не размеренная поступь спокойно идущих лосей. Это не мягкий шаг лесного хозяина – бурого великана-медведя, и не торопливо-неутомимая побежка волка, идущего по следу. Слушают лесные чащи…

Кроме шагов, доносятся и другие звуки, разнообразные, ни с чем не сравнимые. Такого голоса нет ни у одного лесного жителя. Звуки протягиваются прямыми струнами к ушам рыси. Теперь зверь видит ушами и носом всё. Плотно ложится готовая, было, подняться дыбом шерсть. Вжимается в сук мускулистое тело, сливается с ним…

По едва заметной тропе под старой корявой сосной, не видя притаившейся рыси, проходят три человека. Зверь смотрит на спины людей сквозь густую темнозеленую хвою. Человек не один. Рысь же нападает только сзади, на одного и только наверняка. Таков обычай хищников.

Люди идут не торопясь. Вчера Фёдор Александрович прилетел на Соколиную Гору. Сегодня он решил посетить место, где начато строительство энергетической станции. Академика сопровождает один из его учеников и сотрудников, Михаил Андреевич Степанов. Впереди идёт проводник.

На повороте тропы, перед крутым подъёмом на очередную террасу ступенчатой возвышенности, они остановились.

– Теперь уже близко, – сказал проводник, обернувшись к своим спутникам. – Вот Михаилу Андреевичу-то в привычку здесь по горам лазать, а вам, Фёдор Александрович… обуты-то вы неудобно, – и проводник указал на ботинки академика. – Мне-то легко!

На ногах у проводника ловко и плотно сплетённые лыковые лапти. Горные жители тех мест не променяют их ни на какую другую обувь: «В лапоточках и ноге свободно и цепко».

– Нет, почему же? Я не устал, – отвечает академик. – Я с молодых лет немало земли измерил своими ногами, – ещё в то время, когда мы расстояния мерили вёрстами. Я всегда сам любил поглядеть на работы…

Проводник смотрит на Фёдора Александровича и думает: «Лет ему немало, а силён, – прочного дерева!»

Михаил Андреевич, худощавый, с упрямым хохолком тёмных волос на макушке непокрытой головы, быстрым движением взял академика под руку:

– Да разве вы теперь не молоды, Фёдор Александрович?

– Ну, это вы не то говорите! – с оттенком неудовольствия в голосе ответил старый академик.

Маленькая группа двинулась дальше…

3

Солнце стало на полдень. Тёплый ветер тянет с юга, шевелит высокие верхушки деревьев. Вот и конец подъёма на Соколиную Гору.

Леса взбираются со всех сторон к широкому плато, но внезапно останавливаются. Пожар ли в засушливое лето обнажил вершину, злые ли зимние ветры отстояли пространство, – на плоском темени горы только кое-где видны редкие, изогнутые, низкие сосны с тощими ветвями. Одинокий сокол, оправдывая название горы, сидит на сухом, опалённом молнией дереве.

Отсюда ничто не мешало обзору. Это самая высокая точка хребта. К югу, понижаясь вначале и вновь вставая к горизонту, тянулись горные цепи.

Ветер усиливался. С западного подступа к темени горы поднялся столб дыма и пыли. Но звук взрыва запаздывает, приходит приглушённым – это далеко…

Сокол снялся с сухого сучка, затрепетал на косых крыльях и спиралью стал подниматься вверх на восходящих от нагретого солнцем плоскогорья токах воздуха. В прозрачной высоте птица остановилась и ушла в ту сторону, куда смотрели все.

– Хороший, по нашей примете, знак! – сказал проводник.

Быстро смеркается… Ночи на севере в середине лета светлы, прозрачны. Только к самой полуночи чуть потемнеет и тени на земле начнут сгущаться. Но этот час недолог. Опять бледнеет небо в отсветах полярного дня, и тени прячутся, так и не успев выйти из тёмных углов и завладеть пространством.

После захода солнца север спешит напомнить о себе быстрыми туманами. Встанут они над лощинами, заколеблются лёгкой дымкой, потом начнут густеть, растекаться плотной пеленой – предвестники близких осенних ночей. Недолго прекрасное горное лето!..

4

На заводских и станционных путях бегают деловитые маневровые паровозы и просят нужный путь.

Мчатся товарные экспрессы, стремительно режут пространство. И едва успевает высокий семафор автоблокировки сбросить красный свет и показать зелёный, как вновь и вновь нарастает мощный грохот. Дрожит земля, прогибаются тяжёлые рельсы, стонут толстые шпалы в щебне балласта.

Друг другу навстречу летят поезда-близнецы – летят без остановок, встречаются в смерчах дыма, пара и пыли, обмениваются приветствиями, вырывающимися из стальных глоток, и исчезают.

Через каждые пять минут на каждой из железнодорожных магистралей, проходящих через горный хребет, с громом проскакивают четыреста чугунных колёс в отполированных работой стальных ободьях. Неутомимо поднимаются и опускаются тяжёлые членистые руки паровозов…

На маленькой, неизвестной станции, где только почтовые поезда задерживаются на одну минуту, а все остальные проходят не замедляя хода, кипит напряжённая работа. С недавнего времени здесь останавливаются товарные экспрессы, и оборот вагонов достигает иногда нескольких сотен в сутки. На спешно проложенных дополнительных станционных путях днём и ночью составляются маршруты из платформ и вагонов.

Поезда идут на север, к Соколиной Горе, постукивая на стрелках, исчезают в густом лесу, извиваются среди возвышенностей, дробно стучат по мостам в ущельях, где далеко внизу, сквозь ажурные фермы видна пенящаяся на камнях вода студёных горных рек.

Тяжёлые составы останавливаются у станции «Соколиная Гора». Здесь их ждут подъёмные краны, выстроившиеся вдоль путей. Они выгружают стальные балки, тяжёлые листы котельного железа, громадные барабаны кабеля, готовые металлические детали, цемент – всё, что нужно для строительства. Краны поднимают и бережно опускают на землю тяжёлые контейнеры с надписями: «Осторожно, не кантовать, не толкать!»

А маленькая линейная станция торопит по селектору: «Кончай разгрузку, возвращай порожняк, у меня пробка, принимай номер четыреста двенадцатый, готовь путь сто сорок третьему!»

От станции «Соколиная Гора», прячась под зелёным сводом вековых деревьев, вьётся неширокое шоссе: оно огибает лесистую возвышенность и поднимается к воротам в глухой каменной стене.

За стеной – серые бетонные здания, а в дальнем углу большого двора возвышается круглое сооружение со сферическим куполом, подавляя своими размерами и высотой все окружающее.

Вправо – высокие металлические опоры и переплетение проходов открытой трансформаторной станции большой мощности, от которой прямо на юг уходит, шагая по горам и над лесами, линия передачи тока высокого напряжения.

5

Солнце уже скрывалось за деревьями, когда трое путников, выйдя из леса, направились к высокой каменной стене.

Старый академик и Михаил Андреевич вошли в круглое здание. Под сферическим куполом было тихо. Но если прислушаться, рождалось ощущение неровного, слабого, но очень настойчивого звука, похожего на шум в большой морской раковине. Этот звук усиливался, если вплотную подойти к сооружению, заполняющему здание, – гигантскому стальному шару. Между стенами здания и бронёй шара – свободное расстояние в несколько метров. Шар пятидесятиметрового диаметра, срезанный внизу кажется таким большим, что вблизи него выпуклость почти неощутима. Только ажурные лестницы и переходы, обвивающие броню лёгкой паутиной, помогают зрению ощутить форму шара.

Лестницы идут вверх и в стороны, давая доступ к размещённым на броне прозрачным кабинам, в которых сверкают бронзой и никелем сотни измерительных приборов.

Много мысли и труда вложили люди в это сооружение. Было время, когда пришлось собрать все воды с окрестных гор, потому что производство атомной энергии требовало интенсивного охлаждения аппаратов.

Потом вода оказалась излишней. Процесс уже не чуждался в охлаждении. Это был большой шаг вперёд. Сложная вначале схема упрощалась.

Глядя на стальной шар, Фёдор Александрович невольно вспоминает пройдённое. Трудности были большие. Но люди росли на работе. Много людей выросло в труде, достигло зрелости. Широк ныне путь к знанию, тысячи идут к вершинам… Поэтому-то и удаётся всё!..

Смолкает шум дневных работ. Фёдор Александрович смотрит вверх, в тёмное небо, куда высоко уходит сферический купол энергоустановки.

Издревле назывались эти места Соколиной Горой, а теперь люди, работающие в серых бетонных зданиях, называют их «Солнечной лабораторией»…

6

«Солнечная лаборатория»… Вечером Фёдор Александрович просматривал журналы наблюдений последнего месяца. В одном из них оказалось три листка, очевидно кем-то забытых.

Фёдор Александрович читал:

«…Наше Солнце на своей поверхности имеет температуру порядка шести тысяч градусов, а внутри – двадцати миллионов!!! Это можно определить математически, но я не могу представить себе такую температуру…»

«…Почему Солнце даёт энергию? Если бы оно состояло из чистого углерода, то есть из угля без посторонних примесей, или алмаза, оно бы полностью сгорело за пять или шесть тысяч лет. Если бы оно давало энергию за счёт сжатия, его хватило бы только на пятьдесят миллионов лет. К тому же, если и допустить такое предположение, то приблизительно двадцать миллионов лет назад наша Земля была бы частью постепенно сжимающегося Солнца, захватившего тогда своей массой нынешнюю орбиту Земли, – следовательно, и сама была бы тогда горячей, газообразной массой!..»

«…Но ведь геология и палеонтология бесспорно доказали, что органическая жизнь на Земле существует почти миллиард лет. Это значит, что уже один миллиард лет назад Солнце давало Земле такое же количество энергии, как сейчас.»

«…Мы теперь знаем, что никакие химические или механические источники солнечной энергии, как это думали прежде, ничего не объясняют. Всё дело в превращении элементов и в освобождении энергии атомных ядер! Солнце на восемьдесят два процента состоит из водорода. Превращение водорода в гелий на Солнце и является постоянным источником энергии. Вот расчёт: атомный вес водорода равен 1,00813. Атомный вес гелия равен 4,00386. Четыре атома водорода превращаются в один атом гелия и освобождают 0,02866 единицы массы. Она переходит в энергию! В этом-то всё дело. И так было всегда!..»

«…Теперь мы знаем подлинный секрет солнечного производства. Атомная энергия, сила атомного ядра – вот настоящий источник жизни. И Солнце не потухнет миллионы лет. И жизнь будет существовать вечно, Всё остальное – просто выдумки. Она всегда будет – наша юная, прекрасная жизнь!»

«…Здесь, в лаборатории, научились синтезу и превращению элементов! Это такая громадная сила! Здесь это делают в самом маленьком размере, только лабораторно, как принято говорить, но уже получают в секунду восемьсот тысяч больших калорий. Ведь это четыре тысячи тонн пара в час. И лаборатория даёт мощность около семисот тысяч киловатт, кроме тепла. А источник – несколько граммов вещества!!! Голова кружится, как подумаешь.»

«…На Соколиной Горе начали строить атомную энергетическую станцию. Мы выгоним холод, дадим энергию на всю северную часть хребта, сделаем всё, что захотим! Всё, всё!»

«…Как приятно мечтать о том, что будет! Будет наше, советское Солнце! В бывшей тундре разведут розы, будут новые, белые города, как на юге, в них будет пахнуть белой акацией, а океан станет, как море в Сухуми или в Батуми, тёплым и добрым. Как хорошо будет! Как хорошо жить!..»

Листки были исписаны старательным, круглым почерком. Вероятно, кто-нибудь из молодых практикантов написал всё это. Фёдор Александрович положил листки в журнал. Что же, формулировки и выводы правильны!..

7

На следующее утро учёные готовились к отъезду. Фёдор Александрович заканчивал последний разговор с начальником строительства Соколиной Горы и инженерами, когда принесли радиограмму из Красноставской Энергетической Станции Особого Назначения. На белом бланке плотной бумаги самопишущий приёмный аппарат зафиксировал набор шифрованных знаков, под которыми был напечатан перевод:

«Ночью отмечены интенсивные также весьма близкие прохождения радиации условно сигма точка Повторяем сигма наблюдался вблизи точка. Имеем особенно полные наблюдения точка. Подпись».

Прочтя радиограмму, Фёдор Александрович сказал Михаилу Андреевичу:

– Вы поедете на Красноставскую, товарищ Степанов. До сих пор отражённые луной радиации наблюдались в относительно далёком прохождении. Посмотрите вместе с ними.

– Сегодня ночью Красноставская просила помощи, – вмешался начальник энергетического хозяйства Соколиной Горы.

– И вы им дали за счёт резерва? – спросил Степанов.

– Нет, им потребовалось столько энергии, что пришлось давать из основных мощностей!

– Ну вот! Тем более… Посмотрите, Михаил Андреевич, что там происходит, – сказал академик. – Мне не хотелось бы давать им мощность отсюда, это будет влиять на разворот работ. А вам, – он обратился к начальнику энергохозяйства, – следует увеличить резерв.

Через час с расположенного в широкой, плоской лощине аэродрома Соколиной Горы поднялись в воздух два лёгких самолёта.

Один пошёл на юго-запад, а второй – на юг, по меридиану Соколиной Горы, над поросшими лесом горами.

Глава третья
СТЕПНОЕ ОЗЕРО

1

Для путешественника, летящего на самолёте, степь с высоты однообразна. Далеко тянется она с редкими берёзовыми рощами, с массивами поспевающих хлебов, блестит зеркалами частых озёр.

В этот час воздушный наблюдатель мог бы заметить маленькую точку – лошадь, запряжённую в лёгкую тележку, в которой сидят два человека. С высоты кажется, что тележка неподвижна. Она находится в нескольких километрах от села на чуть заметной дороге – тропе, ведущей к широкому озеру.

Жаркий августовский день близится к вечеру. Чисто светлоголубое небо: в нём ни облачка. Ветер, дувший весь день, стихает.

Бодрая, сильная, хоть и «невидная» лошадь бежит спорой рысью по поросшей травой дороге.

Кончаются массивы высокой оплошной колхозной пшеницы. Колёса мягко катятся по отросшей отаве приозёрного луга.

Из двух седоков тот, кто правит лошадью, одет в выцветшую армейскую гимнастёрку с тёмными следами погонов на плечах. На груди дырочки от орденских колодок. Под старой армейской фуражкой – энергичное, загорелое лицо. Зеленовато-серые глаза, окружённые мелкими морщинками, смотрят спокойно. Лет этому человеку сорок, может быть чуть больше.

Его спутник кажется много моложе. Он сидит, слегка подавшись вперёд, и во всей его фигуре, в уверенно поставленной на широких плечах голове, в улыбке, которая прячется в глубине глаз и уголках губ, чувствуется та особая радость, которую испытывает городской житель, вновь соприкасаясь с природой. На нём спортивная зелёная куртка, перетянутая широким ремнём большого двухрядного патронташа.

Короткие чехлы ружей, высокие резиновые сапоги, без которых не проберёшься к просторным озёрам. Это – охотники.

Приехали. Привалом служит крайний, ближний к озеру стог. А солнце всё ближе и ближе к горизонту!..

Охотники поспешно выпрягли и стреножили лошадь. Приученная к степным привалам, она никогда далеко не уйдёт, сама напьётся воды у озера, в камышах, а травы, сочной степной травы, кругом много.

Торопясь, они достают ружья из чехлов, вытаскивают из мешков резиновые лодки и накачивают их лёгкими мехами.

– Ты, Павел Иванович, как планируешь?

Охотник в старой армейской фуражке, усиленно действуя ногой, гонит воздух через похрюкивающий клапан лодки. Он отвечает:

– Выбирай, Николай Сергеевич, ты – гость!

– Я на ту сторону. А ты?

– Да я здесь останусь, на прошлогоднем месте. Я человек постоянный…

– Значит, друг другу поможем, птица от тебя ко мне, а от меня – к тебе.

Гость обгоняет хозяина. Его лодка уже лежит в траве – плотная, упругая. Закидывая ружьё на ремень за спину, он говорит Павлу Ивановичу:

– А на завтра остаться никак не можешь? Твоё правление без тебя не обойдётся? Остался бы!

Павел Иванович аккуратно складывает лодочный мех, щурит глаза.

– Ты же меня оставлял в Москве, занятый своим делом?

Его друг собирается что-то ответить, но Павел Иванович, набивая карманы гимнастёрки патронами, деловито кивает на солнце:

– Смотри, времени-то нет нисколько, через час совсем темно будет!..

Николай Сергеевич подхватывает лёгкую лодку и широким шагом идёт к тому месту, где в стене камышей виден узкий коридор. Не оборачиваясь, он кричит:

– Я ночевать в лодке останусь!

– Ладно, мы ваши привычки знаем!

Когда Павел Иванович проталкивал лодку через узкий «проплыв» в камышах, впереди грянул резкий дуплет.

– Вот не терпится человеку, – стосковался за год! Хлебом не корми, – бормочет Павел Иванович.

Богаты дичью степные озёра. Плоскими чашами, заросшие камышом, лежат они в вольной степи, давая приют поистине бесчисленным стаям водяной птицы. Здесь родина многих десятков пород уток, серого гуся, казарки. А о мелочи – куликах, водяных курочках и прочих – говорить не приходится! Коренные места, выводные…

Изголодавшись по вольному простору, степному воздуху, ружью, гость не пропускает ни одной птицы.

Ему отвечают нечастые выстрелы Павла Ивановича.

Смеркается, на ружейных стволах уже не видно мушки. Пора на покой!..

Ближе к полуночи на горизонте разгорается зарево. Медленно всходит яркая, почти полная луна. Светлы стали озёрные воды. Тишина. Степные совы умолкли. Павел Иванович крепко спит под стогом. Слышен только мерный хруст жующей лошади да её редкие шаги…

2

– Павел, проснись!

– Что, приплыл? Или комары в камышах доняли?

– Да нет, ты посмотри на небо!

На небо, действительно, стоило посмотреть. Луна светила своим холодным, ровным светом, а на диске луны то появлялось, то исчезало яркое пятно, излучавшее синевато-белое сияние. Очертания пятна то и дело меняли форму, – пятно вибрировало, мигало. Свет его то усиливался, то ослабевал. Он казался лучом прожектора, направленным на озеро и луг около него.

Лошадь перестала жевать и, делая неловкие прыжки, подошла к стогу. На озере были слышны тревожные голоса птиц, взметнулись стайки уток.

Вот световой луч отчётливо охватил большую часть озера и часть луга. Дальше по контрасту со светом, стояла стена мрака. Пятно перестало мигать. Оно казалось круглым. Свет его стал ослабевать, пятно пожелтело и вдруг сразу исчезло. Луна приняла свой обычный вид. Сделалось очень темно.

– Ну, Николай, спасибо, что разбудил. Такого я ещё не видал. Что же это такое?

Обсуждая виденное, друзья сходились на том, что они ничем не могут объяснить чудесный луч. В предположениях и догадках прошёл остаток недолгой ночи первого дня августа.

– Вот что, дружище Павел Иванович! Ты, как хотел, поезжай по своим делам. Если кто-нибудь что видел, так ты об этом сам услышишь. Дело настолько необычайное, что разговоров не оберёшься. Впрочем, я уверен, что это явление было видно только отсюда, с озера, с самого берега. Когда в понедельник приедешь, бинокль не забудь привезти. Меня всё это так заинтересовало, что я останусь здесь…

На этом друзья расстались. Павел Иванович, забрав общую добычу, запряг лошадей и уехал. Николай остался один. Это входило в его привычки и одиночества он не боялся.

3

Дневные часы охотник на озёрах посвящает отдыху и сну, чтобы бодрствовать в часы утренних и вечерних зорь.

Дневной сон Николая Сергеевича, хоть ночь и выдалась беспокойной, был некрепок и часто прерывался мыслями о необычайных ночных наблюдениях. Как, хорошо, что он не успел крепко заснуть, как Павел! По возвращении в Москву обязательно нужно будет сделать сообщение в Институте об этом странном явлении. Интересно, видел ли кто-нибудь ещё? Возможно ли, чтобы пятно на луне и отбрасываемый им луч наблюдали только они двое?..

Он старался вспомнить всё, что знал о Луне. В сущности, этот единственный спутник Земли не так уж далёк от неё. До него округлённо 380 тысяч километров. Диаметр Земли – 12 800 километров, следовательно, между Землёй и Луной только 28 земных диаметров. Машина, движущаяся со скоростью 500 километров в час, долетит до Луны за 30 суток. А если лететь со скоростью звука, – 1200 километров в час, – то потребуется немногим более 10 суток. До проведения железных дорог от Москвы до Киева добирались дольше…

Луна холодна и мертва. На ней нет воздуха. Она светит отражённым светом Солнца. Откуда же появился этот очаг необычайного свечения? Может быть, это падение метеорита, который воспламенился от удара? Ведь межпланетное пространство наполнено громадным количеством малых космических тел. Метеорит больших размеров, может быть в несколько сот или тысяч тонн весом, с огромной силой ударился о незащищённую атмосферой поверхность Луны. Энергия движения массы метеорита при соприкосновении с Луной превратилась в тепловую. В точке удара образовалось большое количество тепла, температура поднялась до нескольких тысяч градусов. Хотя на Луне нет атмосферы, накал частиц проявил себя свечением. Но… тогда это было бы мгновенной короткой вспышкой? Нет!.. Если это был метеор, то его падение не могло вызвать интенсивный и как бы концентрированный в виде цилиндрического луча свет… Мысли терялись среди многих догадок…

И снова зажглась ясная вечерняя заря над затерянным в степи озером. Одинокий охотник часто пропускал возможность удачных выстрелов. Он с нетерпением ждал ночи и Луны.

Совсем стемнело. Николай подплыл к берегу, протащил лодку через камыши в неглубокой воде и ушёл к столу. Восхода Луны он решил дождаться на берегу. Если удастся что-нибудь увидеть, всё будет последовательно записано.

В записную книжку Николай уже занёс краткий отчёт о наблюдениях предыдущей ночи…

4

В понедельник, как и всегда, солнце освещало тихое, спокойное озеро. Лёгкий ветер шелестел в верхушках высоких камышей и слегка рябил воду.

Было уже около десяти часов утра, когда, верный своему слову, Павел Иванович подъехал на бойкой лошадке к привалу у стога. Он слез, забросил вожжи за вбитый колышек и оглянулся. Под стогом никого нет. Вот вещевой мешок Николая, а вот и его ружьё. Где же он сам? Ну, без ружья ушёл недалеко.

– Николай!.. Хо-оп, хо-оп!.. Эге-ге!

Павел Иванович был далеко не в хорошем расположении духа. Сегодня утром он обнаружил во второй тракторной бригаде хоть и мелкие, да всё же неполадки. А если бы завтра в поле? И бригадир хорош – у него всё «так точно», «всё готово». А на деле? «Сменю», – думает Павел Иванович. Так и сказал бригадиру, что только до следующего раза. Кузнецу хватит работы на весь день – крюк сварить у одного «сталинца», а у «коммунара» сменить звено правой гусеницы.

Хотя всё это дела поправимые, но Павел Иванович со вчерашнего дня злится главным образом на самого себя. «Командир полка должен за всё отвечать» – это его любимая поговорка, «моя деловая формула», как он сам говорит.

Крепко и кстати сказанное, это выражение довелось ему впервые услышать от одного из генералов, оборонявших столицу великой страны. То было поздней осенью первого года войны в блиндаже около дороги.

Хотя упрёк предназначался не Павлу Ивановичу, тогда молодому офицеру, а запомнился на всю жизнь. Он сделал понравившуюся ему истину мерой своих поступков, командуя ротой, батальоном, а под конец и полком. После демобилизации, вернувшись домой, он ответил этими словами на доверие односельчан, избравших его председателем колхоза. Павел Иванович внушил, «довёл» эту простую, дельную мысль до всех бригадиров, трактористов – командиров и солдат многосложного и умного хозяйства земли. О них в районе и в области говорили: «В Лебяжьем каждый своего полка командир».

– Николай Сергеевич… Эге-ге!

Привезённые другу несколько жареных уток, хлеб, шаньги и бидончик с молоком он мог бы оставить у стога и поехать на дальний полевой стан, где завтра начнётся уборка.

Необычайное свечение луны, которое они наблюдали в минувшую субботу, сегодня мало занимает Павла Ивановича. Во-первых, никто ни на селе, ни в округе ничего особенного в ту ночь не видел. Во-вторых, если Николай этим интересуется, ему и книги в руки: он инженер, начинающий учёный.

А всё-таки – где же он? Павел Иванович решает пожертвовать ещё несколькими минутами своего времени и идёт к озеру, к тому месту, где в камышах виден проплыв. Трава у воды и камыши почему-то пожелтели.

Но, прежде чем он осознает это, он убеждается, что ни лодки, ни приятеля у берета нет. Павел Иванович входит в неглубокую воду, идёт в камышах по колено в воде, и скоро перед ним открывается широкий простор озера. Всюду видны побуревшие камыши. Концы длинных перьев стали совсем жёлтыми! А друга всё не видно…

– Хоп, хоп, хоп! Никола-а-а-й!

В голосе слышится тревога.

Павел Иванович сквозь сильные окуляры бинокля внимательно осматривает камыши, стоящие высокой стеной вокруг свободного водного пространства.

Дневной ветер гонит лёгкую рябь в дальний, северовосточный угол озера. Всматриваясь, Павел Иванович находит резиновую лодку своего друга, вплотную стоящую у камышей. Хоть расстояние и немалое, но бинокль позволяет ему различить над бортом лодки фуражку друга. Ну… не утонул! Ведь всякое бывает на озёрах!..

Но зачем он туда забрался, и без ружья? На воде, прибитые ветром к отдельным камышинкам, кое-где видны неподвижные тёмные предметы, похожие на кочки. Опытный взгляд охотника угадывает убитых уток. Неприятное чувство беспокойства охватывает Павла Ивановича.

Над камышами в дальнем углу озера появляется ястреб. Вот он скользнул над водой, схватил безжизненное тело утки и отлетел в сторону, в степь. Этот пришлый хищник был единственным, кажется, живым существом на озере. Ни одной гагары, ни одной водяной курочки на озере, хотя это их обычное время.

Павел Иванович идёт на берег за ружьём Николая.

Вернувшись к озеру, он стреляет раз, другой… перезаряжает и стреляет вновь. Но чёткие, резкие удары бездымного пороха не вызывают в лодке никакого движения.

Теперь Павлу Ивановичу ясно – неладное случилось с другом. Он вышел на берег и подосадовал на себя: «Лодку не взял!», – хоть и не думал брать её с собой. Без лодки же, вплавь, ни человек, ни зверь не пробьётся через густо заросшее камышами да цепкими подводными травами озеро. И председатель колхоза вскачь погнал лошадь в село за лодкой и за помощниками.

5

Через два часа Павел Иванович с племянником Петей, подростком лет четырнадцати, плыл в лодке по озеру. Вот и Николай. Он лежал на спине в неловкой позе. Голова со съехавшей на лицо фуражкой откинута на круглый, мягкий, надутый воздухом, борт лодки. Одно короткое весло осталось в уключине, другого нет.

– Николай, что с тобой? Очнись! – почти кричит Павел Иванович. Наклоняясь вперёд, он поднимает фуражку и всматривается в побелевшее лицо друга. Ни кровинки, – кажется даже, что загар сошёл с лица Николая. Губы так побелели, что сливаются с кожей лица. Небритая щетина на щеках кажется тёмной.

Павел Иванович зовёт, плещет в лицо холодную воду.

Вздрагивают и с тягостно медленным усилием приоткрываются веки. Усталый взгляд останавливается на взволнованном лице Павла Ивановича. Николай пытается говорить. Наклонясь к его лицу, Павел: Иванович слышит слабый шопот:

– …нет сил… возьми мою записную книжку…

Глаза закрываются.

– Плохи дела, Петя! На берег!

Поспешно тянут Павел Иванович и Петя на буксире лодку с безжизненным Николаем.

Петя поднимает своё весло и подхватывает крупную кряковую утку, около которой вплотную проходит лодка.

– Нашёл время, уток не видел, греби!.. – Павел Иванович сердится…

– Да смотри, дядя Павел, она, вроде, живая!..

– Не до уток, греби!

Павел Иванович с Петей осторожно подняли Николая и быстро отнесли его, неподвижного и тяжёлого, как труп, к тележке.

Места для троих мало; уложив больного на подостланное сено, правя одной рукой и придерживая Николая другой, быстро возвращался в село Павел Иванович.

Пете он поручил вытащить лодки, выпустить из них воздух, сложить и спрятать в стог, захватить ружьё и вещи Николая Сергеевича и пешком отправиться домой.

Однако у подростка более широкий план действий. Судьба Николая Сергеевича его мало беспокоит: он здоровый, отлежится!..

Гораздо больше Петю занимает возможность, открывшаяся перед ним благодаря внезапному обладанию лодками и ружьём. У дяди Николая «штучная централка, кучно режет». Пете давно хотелось «стрельнуть» из этого ружья, а попросить мешал ему строгий уклад семьи – «баловство». Дядя Николай не станет считаться, если выпалить несколько патронов. Вон их сколько!.. Зато Петя ружьё почистит и смажет. Он это умеет делать, он понимает, как важно беречь оружие. Взяв ружьё и большой патронташ, Петя отправился к лодкам.

Подобранная им утка лежит неподвижно. Подросток поднял её и внимательно осмотрел.

Куда же ей попало? Утка жива, глаза открыты и моргают, затягиваясь плёнкой, если к ним прикоснуться. Под пером и пухом трудно найти маленькую ранку от дробины мелкого номера. Петя положил утку в лодку и на всякий случай привязал её верёвочкой за лапку.

На этом, далёком от села, озере Петя бывал редко. «Камыши здесь особые, – думал он. – На нашем «домашнем озере» весь камыш ещё зелёный, а здесь уже желтеет и перья подсохшие. Видно, здесь вода другая. Впрочем, на вкус такая же, как и на «домашнем» озере. Чуть-чуть солоновата, но пить можно… Вот и убитые утки. Дядя Николай хорошо пострелял!..»

Ветер принёс добычу к северо-восточному углу озера, и тела уток неподвижно лежат на воде. Собирая уток, Петя всё больше преисполнялся уважением к ружью дяди Николая. Ни на одной птице не видно следов ран. Видно, издали бил!

Немало собрал подросток убитых уток и водяных курочек, подобрал ещё и трёх подранков. Несколько гагар были им оставлены без внимания.

– Чего это он гагар надумал стрелять, они вкусом поганые! – говорил сам с собой Петя.

Но чужая добыча не так интересна, как своя. Окончив объезд, Петя вогнал лодку в камыш и решил ждать появления дичи. Но озеро совершенно безжизненно. Даже ни одной гагары. Петя стреляет в воздух, зная, что птицы иногда поднимаются от выстрела. Пустое озеро не нравится ему:

– Тоже, говорят… Наше лучше, там хоть лысок много. И камыши здесь плохи – вишь, уже пожелтели.

Петя тяжело нагрузился утками, ружьём и вещевым мешком Николая Сергеевича и отправился домой. Собранную добычу он пожалел бросить.

6

Въехав в село, Павел Иванович повернул налево и остановился перед домом правления колхоза.

– А ну, товарищи, вынимайте нашего москвича из тележки, да поосторожней, а я позвоню в райбольницу, – сказал Павел Иванович и торопливо направился к телефону.

– Алло, алло, район… больницу давайте… Да… ну, тогда квартиру главврача… Лидия Николаевна, это я, Кизеров из Лебяжьего. Лидия Николаевна, вы моего приятеля московского ведь знаете, с ним на озере беда случилась… Нет, не застрелился… да нет же, вот увидите, целый… он и ружьё на берегу оставил… Он очень плох, сердце чуть бьётся… вроде контуженный, я таких на фронте видал… Не говорит, не может… Помогите… Да, да, он здесь, я его сейчас привёз… Так я жду… прощайте…

Тем временем у тележки успели собраться ребята и появилось несколько взрослых.

– Николай Сергеевич, а, Николай Сергеевич, – говорила невысокая загорелая девушка, бережно поддерживая голову больного. – Очнись, что с тобой?

– Агаша… мою книжку достань… пусть Павел сохранит… – чуть слышно прошептал Николай, и больше ни одного слова не услышали от него люди, толпившиеся около тележки.

– Подождите, не снимайте его. Сейчас прилетит санитарный самолёт, – сказал Павел Иванович, выходя на крыльцо. – Главврач сказала, что сейчас же высылает.

– Он что-то о книжке сказал…

– Правда, правда!.. Он и мне говорил… А ну, Аганя, посмотри у него в карманах!

Записная книжка оказалась в кармане гимнастёрки.

– Ну, поедем потихоньку встречать самолёт, – сказал Павел Иванович, беря у Агаши книжку и пряча её в карман.

Провожавшие тележку дети пустились бежать вперёд. Хотя многие из них и были знакомы с прелестями полёта, – иной раз в праздники лётчики прилетали катать желающих, – всё же появление самолёта было всегда событием для детей.

Не прошло и получаса, как послышался нарастающий шум авиационного мотора.

Лёгкий биплан, снижаясь, сделал круг и с выключенным мотором мягко побежал по полю.

Николая на носилках перенесли в самолёт.

– Я Лидии Николаевне всё рассказал, – говорил Павел Иванович медицинской сестре, – человек он сильный, крепкий, оставил я его на озере здоровым, а привёз, сами видите, каким!

Маленькая группа провожающих смотрела вслед рулившему по полю самолёту.

Вот взревел мотор, самолёт быстро побежал и оторвался от земли. Полукруг… и машина ушла по направлению к районному центру.

– Павел Иванович, что он, неужель умирает? – спрашивала расстроенная Агаша.

– Будет тебе!.. Он крепкий, выживет. Вот мы вечером Лидии Николаевне позвоним, узнаем сводку информбюро, – попробовал отшутиться озабоченный председатель колхоза.

– А что у него в книжке, может, он написал, что с ним случилось?

Павел Иванович достал записную книжку и стал перелистывать страницы, исписанные неровным и не совсем разборчивым почерком. На лице его мелькнуло удивление.

– Здесь о другом, – сказал он. – Ну, всё!..

Когда вечером жена Павла Ивановича с помощью дочери стала ощипывать доставленных Петей с озера уток, ни на одной не было следов убивших их дробин.

Птицы, проявлявшие признаки жизни, – их к вечеру осталось две, – были на ночь заперты в кладовке. Утром они были мертвы. Впрочем, это обстоятельство осталось незамеченным. А своего мнения Павел Иванович не высказал.

Глава четвёртая
НА МЕРИДИАНЕ СОКОЛИНОЙ ГОРЫ

1

Широки ковыльные степи, беспечно посвистывают рыжие суслики, весной стрепет пляшет на бугорках любовный танец перед своей скромной подругой. Зимой позёмка гонит сухой снег, заметает овраги. Спит суслик, а стрепет ждёт в тёплых странах прихода весны, чтобы вернуться домой, на милую родину, где ждут его и новая любовь, и новые прекрасные танцы.

В августе степь пахнет подсыхающими дикими травами. Высокое небо с перистыми облаками сине и предвещает хорошую погоду.

Грейдерная дорога ведёт к северо-востоку от одной из недавно проложенных железных дорог. Укатанный путь на много десятков километров тянется серым полотном по степи и кончается среди одноэтажных домов посёлка.

Посёлок уже начинает закрываться зеленью. Ветви молодых деревьев поднимаются к крышам. Зелёные посадки в посёлке не одиноки. Если посмотреть кругом, то окажется, что молоденькие деревья идут широкими полосами к югу и к северу.

Они чередуются так правильно, встречаются под такими явно заданными углами, что совсем не нужно обладать большой проницательностью, чтобы понять, что это дело человеческих рук!

В этих местах никогда не было лесов. Теперь же здесь много деревьев, посаженных, как видно, недавно. Они прикрывают посевы от сухого ветра.

Красноставская Энергетическая Станция Особого Назначения (КЭСОН), расположенная в степи, получила своё наименование от крохотной речки-ручья, около которой была поставлена палатка первых изыскателей.

Одноэтажный городок, в котором живут работники Красноставской, находится в двух с половиной километрах к юго-западу от производственных сооружений. Первоначальный проект предусматривал возведение высотных зданий с толстыми стенами, так как одна из основных задач, поставленных технологами перед строителями, заключалась в совершенной изоляции станции от внешних условий.

При обсуждении проекта Михаил Андреевич Степанов, только что окончивший Институт Энергии, предложил нечто новое – пользуясь отсутствием грунтовых вод, опустить сооружения под землю, отказаться от вертикального их расположения, распространяясь в длину и ширину.

Остроумное решение было оценено скупым на похвалы Фёдором Александровичем: «Вот, извольте видеть! То, что нам нужно, – и почти в два раза дешевле!»

Красноставская не имела величественного внешнего вида. С внешней стороны она представлялась наблюдателю рядами резко очерченных возвышенностей, изображающих правильные геометрические фигуры и покрытых густыми посадками кустарников. Только тот, кто заглянул бы внутрь этих сооружений, понял бы величие работ, произведённых в короткий срок в необжитом степном районе.

Путь по воздуху от Соколиной Горы до Красноставской занимал два часа. Тотчас по прибытии Степанов прошёл в демонстрационный зал.

Докладывал начальник демонстрационного зала:

– Вчера ночью мы опять наблюдали излучения, имеющие характер освобождения атомной энергии. Лоцируя Луну, мы уловили отправляющийся от её поверхности в направлении к Земле луч несветового характера. Вот он!

Степанов взял из рук начальника демонстрационного зала несколько негативов. На чёрном фоне были видны резкие белые полосы. Они образовывали правильные параллельные линии.

На последних пластинках линий не было. На них были белые, слегка расплывшиеся пятна.

– Ого! – сказал Степанов. – Это что же? Прямо? Лобовой снимок?

– В том-то и дело! Так получилось! – ответил начальник демонстраций.

– А вы уже просматривали с предельным увеличением? – спросил Михаил Андреевич.

– Нет ещё, ждали вас.

– Вы взяли полную серию?

– Да, и очень удачно.

– Ну, давайте смотреть!

Демонстрационный зал имел в ширину сорок метров. Длину его трудно было определить на глаз: почти на всю ширину и на двадцатиметровую высоту он был пересечён белым экраном из прочной, идеально гладкой пластмассы. В распоряжении исследователей было полотно площадью в семьсот квадратных метров, позволявшее демонстрировать снимок с увеличением во много тысяч раз.

По полу были проложены в несколько рядов рельсы. В тридцати или сорока метрах от экрана рельсы уходили под операционную камеру – кубическое сооружение с плоской крышей, казавшееся в большом зале маленьким, хотя ребро этого куба было равно семи метрам. На его стене, обращённой к экрану, находились четыре обода круглых отверстий, напоминающих корабельные иллюминаторы.

Начальник демонстрационного зала поднялся по ступеням в операционную камеру. Степанов и работники Красноставской разместились на длинной скамье, укреплённой на первой ступени демонстрационной камеры. Оператор потушил свет. Зрителей окружала полная темнота, понятная только тому, кто побывал глубоко под землёй, в шахтах или в пещерах, – густой, абсолютный мрак.

На экране вспыхнуло яркое пятно. Операционная камера покатилась по рельсам вперёд, потом двинулась назад, остановилась. На гладкой поверхности экрана появился ярко окрашенный позитив, снятый на плёнку. Негатив методом лабораторного увеличения извлёк из областей, не доступных глазу, отпечатки живой энергии. Он показал их тончайшими, едва видимыми линиями. Теперь же на ярко освещённом экране струились полосы толщиной в руку, – оператор вёл демонстрацию с быстротой записи наблюдаемого явления. На экране были живые красные молнии. Ясно была видна кипящая сила их стремительного движения.

Края красных полос вспухали, опадали, покрывались зубцами с трепещущей бахромой. Появлялись какие-то подобия почек и ветвей. Они, казалось, хотели оторваться от своей основы, метались, искрились, сверкали, рвались в пространство и вновь исчезали.

Между широкими красными полосами появлялись точки и чёрточки золотисто-жёлтого цвета. Они нападали на красные живые молнии, отскакивали от них, исчезали и опять появлялись настойчивыми золотыми роями. На экране в демонстрационном зале Красноставской пульсировала, струилась и мчалась жизнь, ещё недавно никому не известная. И это были не амёбы, не бациллы, не низшие микроскопические формы живой, организованной материи. Перед внимательными глазами людей жил внутриатомный мир, первоисточник энергии – движение частиц атомов!

Через двенадцать секунд после начала демонстрации красные полосы стали быстро утолщаться. Казалось, их стремительное движение замедлилось. Остановившись на краю экрана, они пульсировали, одетые трепещущими коронами. Затем красные пятна стали расплываться, готовясь слиться и заполнить весь экран. И вдруг всё исчезло. Наступила опять глубокая тьма подземелья, казавшаяся особенно густой, неподвижной после сверкающей бури энергии, впервые виденной людьми.

2

Для того чтобы понять происхождение записей в демонстрационном зале, нам нужно вернуться к событиям минувшей ночи, когда Красноставская отметила появление в мировом пространстве направленных излучений.

В ту ночь, как и всегда, Красноставская станция слушала или, с тем же успехом можно сказать, – смотрела.

Степь, перерезанная рядами молодых деревьев, была полна бесчисленными скромными жизнями, рождавшимися и умиравшими каждую секунду. Летали мириады насекомых. Беззвучно крался к чуткой добыче старый волк, а за ним строгая волчица вела по следу нетерпеливый выводок. Голодная сова бесшумно скользила в неподвижном воздухе. В небе мерцали звёзды, и там – в тёмной вышине, начинали уже мелькать длинные чёрточки звёздного дождя. Всходила Луна, а станция смотрела и слушала…

Из многих сложных приспособлений состоял её орган слуха и зрения. Его чувствительная сетчатка представляла собой систему проводов, растянутых над землёй густой сетью. Диаметр сооружения составлял около одного километра. Сеть была подвешена на столбах, расположенных в шахматном порядке. Каждый столб, кроме сети, поддерживал длинную гибкую антенну. Общая высота всех антенн, составляющих на периферии приблизительно двадцать метров, к центру понижалась. В центре, похожий на выпуклую роговицу глаза, был вмонтирован колоссальный диск.

Вероятно, с воздуха всё это можно было бы сравнить с очень плоской воронкой гигантских размеров, сотканной из ажурной ткани. В середине воронки – громадный выгнутый диск. Это одновременно и зрачок и ухо.

Диск прикрывает одно из центральных помещений Красноставской. Он сделан из сплавов металлов и имеет сложную слоистую структуру.

На земле вокруг диска лежат концентрическими кругами массивные кольца, покрытые защитной краской, рядом с которыми и стоят – каждый на своём фундаменте – столбы, поддерживающие антенны. Расстояния между кольцами около пятидесяти сантиметров, а толщина каждого кольца превосходит шестьдесят сантиметров. Вся система соединяется цепью контактов.

Некогда в результате сложных геохимических процессов Земля отложила здесь слиток девственно чистого железа. Она закрыла своё тайное сокровище плотно, со всех сторон, толстой корой порфиров и базальтов, – спрятала его надёжно, казалось навечно.

Аномалия магнитной стрелки открыла изыскателям недр тайну земли, и богатая рудами страна отдала учёным замечательную находку. С точки зрения современной науки об энергии, именно здесь, именно в этом месте мог быть успешно приложен, наконец, знаменитый рычаг, которым Архимед собирался поднять Землю. Точка опоры!

В этом месте Институт Энергии мог легче всего осуществить одну из своих задач. Какую и как?

Это была необычайная работа. Впервые за всё время существования Земли первозданный металл подвергся особой форме насилия. Его не поднимали наверх по частям и не он увидел, какие перемены произошли за время, прошедшее со дня его рождения. Его не ковали и не плавили.

Нет, его оставили на месте и с ним сделали то, что мог сделать только Человек! Девственный металл настойчиво обрабатывали электрическими токами разного напряжения и разных частот. Его будили, его заставляли жить и вибрировать в самых глубинах, в самой сущности его вещества. И он изменился. В самой его структуре, в глубине его атомов произошли великие перемены и замечательная сила была возбуждена в подземной горе железа.

В ней появилась сила, подобная магнитной. А над ней расположились батареи генераторов, соединённые цепями бронзовых контактов с железными кольцами, лежащими наверху, под высокими антеннами надземного строения Энергетической Станции Особого Назначения.

Так, в сочетании наследства, полученного от природы, и знаний людей была создана Красноставская.

Этим единственным в мире устройством, генератором электромагнитных сил, управляла многосложная система машин. Красноставская была предназначена для изучения природы всех земных и космических излучений и для влияния на них.

3

Уже не в первый раз Красноставская Энергетическая Станция отмечала возникновение на лунной поверхности кратковременных, весьма ограниченных очагов излучения энергии явно ядерного происхождения.

Звёзды, в том числе и наше Солнце, излучают энергию своих атомов. На Солнце это результат физических процессов, происходящих при температуре, измеряемой десятками, сотнями тысяч и миллионами градусов. На Луне нет таких условий, подобные явления не должны быть ей свойственны.

Наблюдаемые излучения Луны получили на Красноставской название «лунных аномалий», а в переписке их условно именовали греческой буквой «сигма». Длительность их бывала кратковременной – до трёх минут. Вспышки обладали необычайной направленностью. Совершенно не наблюдалось дифракции, – не было этого отступления от прямолинейного распространения энергии, совершенно отсутствовало своеобразное загибание в область тени. Излучение пронизывало пространство, как игла!

Электромагнитное поле Красноставской имело возможность активно воздействовать на лунные аномалии. Поток искривлялся, привлекаемый КЭСОН. Затем, после выключения поля, поток, уклонившись со своего пути, должен был описывать некоторую траекторию и уходить за пределы Земли, подобно невидимой комете.

Красноставская неоднократно наблюдала лунные аномалии также и пассивно. Трудно было с точностью определить, где излучение касалось земной поверхности, но на Красноставской считали, что точки касания должны были располагаться в нескольких тысячах километров от неё к востоку.

В ночь, предшествовавшую приезду Степанова, руководители Красноставской были взволнованы тем обстоятельством, что поток лунной аномалии начал проходить где-то вблизи. Впервые таинственный луч был так близок! Толчок магнитного поля Красноставской заставил неизвестные частицы начать описывать круг, после чего поле было выключено. Возможно, что произошёл удар в сооружения верхнего строения Станции, хотя действие этого удара зарегистрировано не было – неведомая энергия погасла в грандиозной массе металла. Но её успели запечатлеть интереснейшие отпечатки на сверхчувствительной плёнке.

По подсчётам, сделанным на Красноставской, можно было высказать предположение, что без вмешательства Станции излучение прикоснулось бы к поверхности Земли на расстоянии от пятисот до тысячи километров от точки наблюдения в северо-восточном направлении.

– Да, необычайно интересно! – сказал Михаил Андреевич, – то, что мы называем «осколками» ядер всех известных элементов, не похоже на это излучение. Это – незнакомые нам элементы…

Сидя на широкой скамье в демонстрационном зале, Степанов думал, вспоминал. Невольно приходила в голову навязчивая мысль об искусственности странного явления. Не раз уже они обсуждали его… Фёдор Александрович не считал себя вправе высказать определённое мнение – ведь так мало было ещё наблюдений! Да, наблюдений было мало. В сущности, в первый раз удалось получить такой материал, который демонстрировался сейчас.

Оператор ещё пять раз повторил демонстрацию. Присутствующие обменивались замечаниями:

– Явно трансурановые элементы.

– Смотрите, как их атакуют космические лучи!

– Но какая сила и направленность!

– Ещё бы, осколки крупных ядер!

– Да, уран и плутоний остаются далеко!.

Повторные демонстрации шли в сильно замедленном темпе. Широкие красные полосы извивались, как жирные удавы, медленно набухали. Но, и замирая, они сохраняли упорство движения. Красные полосы хранили оси своего движения, не боясь нападения жёлтого роя чёрточек и точек.

Полосы превращались в неправильные пятна, замирали. Они казались гигантскими каплями крови, ещё не успевшей побуреть и засохнуть…

– Ни одного уклонения…

– Замечательно настойчивое явление!

– Дифракция не наблюдается!

– Явление неправильное, периодичности нет!

– Это может быть сильнее, чем излучения урановых котлов!

– Но там дифракция налицо!

– В том-то и дело, что тут её нет!

– Конечно, там, так сказать, естественное явление…

Степанов наблюдал молча.

4

Ночью Степанов подошёл к входу в основные помещения Красноставской. Ступени вели вниз, в вестибюль, а за ним – к просторным кабинам. Точные приборы не любят, вернее очень боятся, пыли и влаги. Поэтому сюда через систему фильтров подаётся чистый, сухой воздух и круглый год поддерживается одинаковая температура.

Михаил Андреевич и руководители Красноставской прошли по длинным коридорам к тому месту, которое с чьей-то лёгкой руки называли здесь «зрачком КЭСОН».

Радиолокатор встретил их насторожённым молчанием. Луна была ещё за горизонтом.

…Шёл конец второго часа ожидания. На квадратном экране радиолокатора, наклонённом своей шестиметровой плоскостью в сторону наблюдателей, было видно несколько вытянутое в овал, светлое пятно Луны со скользящими по нему тенями.

Сверху сюда доносился один и тот же хрипловатый звук, чем-то напоминающий скрежет или ту неясную ноту, которая бывала слышна в наушниках старинного детекторного приёмника, если царапать кристалл. Музыка космоса, смутно улавливаемая человеческим ухом, слетала с выпуклого диска.

На сто тринадцатой минуте наблюдений на светлом овальном пятне, отражённом на экране, появилась яркая точка величиной с булавочную головку. И сейчас же выпуклый диск заговорил: гкх… гкх… гкх…

Красноставская принимала… На Луне опять заработал источник непонятной энергии!

Оператор приступил к фиксации отражений. Но Михаил Андреевич не разрешил начальнику Красноставской включить силовые установки Станции. В эту вторую ночь Красноставская наблюдала пассивно.

Все ждали. Через три минуты пятьдесят семь секунд яркая точка на светлом пятне Луны исчезла. Сверху перестали доноситься звуки «гкх-гкх». Слышен был только успокоительный, привычный хрипловатый звук.

– Сегодня рекордная длительность, – обычно она не превышала трёх минут! – сказал начальник Красноставской. – Будут интересные снимки!

Михаил Андреевич прервал начавшийся было обмен мнениями.

– Товарищи, – сказал он, – до сих пор Красноставская Энергетическая Станция Особого Назначения действовала, руководствуясь только интересами наблюдений, зачастую пассивно регистрируя появление лунных аномалий. Иногда вы вмешивались и нейтрализовали аномалии при достижении ими сферы земного притяжения. Теперь же я обязываю вас бдительно наблюдать и при каждом появлении аномалий включать «щит»!.. А закончил Михаил Андреевич так:

– Не останавливайтесь, – берите всю нужную дополнительную мощность Соколиной Горы!

Глава пятая
ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

1

Лет сорок назад и в большом «губернском» городе не было такой больницы, какая теперь обслуживает отдалённый степной район.

Два двухэтажных корпуса, аптека, рентгеновский кабинет, лаборатория, операционный зал, оснащённый всеми техническими новинками, специальная библиотека… Шесть врачей заботятся о здоровье населения района. Районный аэропорт двумя санитарными самолётами обеспечивает надёжную связь со всеми населёнными пунктами и областным центром.

Лидия Николаевна, крупная полная женщина лет пятидесяти, с широкими сильными руками хирурга, – главный врач Чистоозерской районной больницы, – говорила своей помощнице:

– Его состояние для меня вполне понятно. Совершенно ясны все признаки острой анемии. У него двадцать процентов эритроцитов, потеря подвижности, речи, сознания. Пульс слабо наполненный – только 25 в минуту!.. Это почти смерть. Будем повторять переливание крови малыми количествами и следить за её составом. Общая конституция у него отличная. Кизеров утверждает, что он вполне здоров… то есть был здоров до утра воскресенья, во всяком случае…

– Значит, он заболел внезапно?

– Ещё бы! Но ведь молниеносная спонтанная анемия неизвестна, – по крайней мере, она никем не была описана. Ведите историю болезни особенно тщательно. Это очень важно. Больного нужно спасти. Я нуждаюсь в совете Станишевского и вечером позвоню ему в область. Если найдёт время, обязательно прилетит. Слишком уж тяжёлый и интересный случай.

Поздно вечером Станишевский, доктор медицины, профессор и главный врач областной клиники, внимательно слушал по телефону рассказ главного врача Чистоозерской больницы и подавал, по своей привычке, краткие реплики:

– Так! Так! Одобряю, дорогая Лидия Николаевна! Интересно! Как? Конечно! Именно капельные переливания! Да! Правильно, что вы меня известили. Конечно, хотя это не тиф, не холера, но по своей редкости – это именно «чрезвычайное происшествие» по минздравовской номенклатуре!

2

Много хлопот доставил врачам необычайный больной. Повторные переливания крови вначале, казалось, ничего не давали.

На следующий день чистоозерский аэродром принял санитарный самолёт из областного центра, доставивший Станишевского.

Перед Лидией Николаевной появилась с небольшим чемоданчиком в руке знакомая сухая фигурка с очень живыми глазами на подвижном лице, с жёлтыми прокуренными усами и с остренькой бородкой.

– Вот и я, уважаемая и дорогая Лидия Николаевна!.. Я человек беспокойный. Уж очень вы интересно рассказываете. У вас, право, дар рассказчика! Так хорошо рассказали, что я не утерпел и – в гости к вам. Тут я привёз кое-какие реактивы, мы с вами кое-что проверим.

В лаборатории Станишевский убедился, что прилетел он не напрасно. Внимательные наблюдения с помощью мощного микроскопа над взятой у Николая кровью оказались, действительно, очень интересными.

Плазма крови больного обладала свойством растворять в каких-то пределах красные кровяные шарики. В каких пределах? Как долго сохранится у неё это страшное свойство?

Жизнь человека зависела от ответа на эти вопросы. И ответ был найден решительно и правильно. Частые переливания крови малыми количествами с добавлением физиологического раствора уже к концу второго дня привели к тому, что кровь больного потеряла свою роковую силу. С этого момента можно было быть уверенным в благополучном исходе, а к четвёртому дню увеличение числа красных кровяных шариков было таким значительным, что вопрос полного выздоровления зависел только от времени.

Вечером четвёртого дня на очередной запрос Павла Ивановича Кизерова из больницы ответили: «Он ещё уток постреляет».

Но какие причины вызвали болезнь? Этот, самый важный теперь вопрос, оставался пока без ответа.

Станишевский ещё раз прилетел в Чистоозерскую больницу. В лаборатории, над микроскопом, произошёл такой разговор:

– Вот видите, Лидия Николаевна, растворение эритроцитов более не наблюдается. А такое число красных кровяных шариков, хоть их гораздо меньше нормы, бывает и у здоровых, но истощённых людей.

– Я тоже веду наблюдения, Павел Владиславович. Третьего дня всё-таки ещё было хотя и почти незаметное растворение красных кровяных шариков, но совсем не такое, как в первый день.

– А вчера?

– Так же, как сегодня, – всё хорошо.

Станишевский упрямо сдвинул брови.

– Считаю лечение удачным, об этом говорит и общее состояние больного, и микроскоп – сегодня и вчера. Он должен поправиться.

– Безусловно! Мы были правы, определив метод лечения. Но причина, причина? Что это за невидимый яд – растворитель эритроцитов?

– Непонятно, непостижимо, Лидия Николаевна!.. Но вот что! Больному теперь лучше. Давайте ещё раз его посмотрим и поговорим с ним. Кстати, взятая мною у него в первый раз кровь была помещена в моей лаборатории в соответствующие живому организму условия. И что же вы думаете? Я очень быстро констатировал стабилизацию. Число красных кровяных шариков более не уменьшалось. Это подсказывает, что токсина в крови не было. И, действительно, никакого токсина в крови у него я не нашёл. Ведь это заставляет думать, что больной мог выжить и без нашего вмешательства! Непонятно! Не могу найти ответа!..

3

Внимательный осмотр больного вполне удовлетворил врачей. Николай с усилием, но достаточно ясно и внятно отвечал на вопросы.

Ему давали отдыхать и вновь осматривали и спрашивали.

Прощаясь, Станишевский долго не выпускал его руки.

– Будете, будете здоровы! Ещё постреляете! Немного у нас здесь отдохнёте, ну – неделю, две, а там, пожалуйста, милости просим! Я сам в молодости ружьё любил. Ведь вы в отпуску? Отлично, мы вам бюллетень дадим, по закону отпуск на время болезни продлевается. Поживите у нас!

И вдруг… вопрос в упор – сказалась жадная любознательность учёного:

– А на прощанье ещё раз прошу вас, скажите, не было ли у вас на озере какого-нибудь сильного переживания, так сказать, нервного шока, внешнего потрясения, вспомните-ка! Не здесь ли причина болезни вашей?

Веки Николая чуть дрогнули, и слабым ещё голосом он, вполне, впрочем, просто и уверенно, ответил:

– Нет, я не помню ничего особенного.

– Так. До свидания, дорогой мой. Именно до свидания, так как у меня к вам покорнейшая просьба. Вы ведь через наш город домой поедете? Вот и загляните ко мне, порадуйте вашим, к тому времени, – уверен! – цветущим видом. Болезнь ваша крайне для науки интересна. Случай с вами необычайный, скажу более – необычайнейший…

4

В глубине сознания, на границе полного мрака беспамятства возникло расплывающееся, смутное пятно: лицо Павла Ивановича. Слышался чей-то чужой голос. Инстинкт долга напоминал о записной книжке, – а потом всё исчезло…

Когда сознание возвращалось, опять вспоминалась книжка и звучал женский голос, кажется – Агаши… Потом снова всё исчезало.

Только где-то высоко-высоко вспыхивала крохотная, очень яркая искра. Она со звоном бежала по длинной, протянутой от лунного диска струне.

Николай боялся, что искра упадёт. Он изо всех сил, напрягаясь всем телом, держал струну, и искра скользила по ней с томительным ноющим звоном «ззззз» и не падала.

Он не знал, когда это прекратилось, – осталась только большая усталость. Николай ощущал свет, слышал голоса и понимал обращённые к нему слова.

Отвечая на вопросы врачей, внутренне он был занят другим. Его – молодого, физически сильного человека – не интересовала болезнь как личный вопрос. Для него важно было другое – он всё время думал только о том, свидетелем чего он был на озере.

Слушая разговоры около своей постели, Николай убедился, что необычайное свечение луны никому неизвестно. Это подтверждало его мысль о редкой концентрации явления. Он понимал также, что Павел Иванович читал записи в его книжке и, как видно, сохранил секрет.

Но последний вопрос Станишевского был всё же неприятен Николаю.

«Как же быть? – спрашивал он себя. – Написать Алёше, дяде Феде?» Из путаницы мыслей и воспоминаний последних дней всплыл и чётко обрисовался строгий образ дяди Феди – старого учёного, его умные, проницательные глаза, его суровая требовательность к себе и окружающим.

Николай позвал дежурную сестру и сказал ей:

– Будьте добры, у меня в кармане было вечное перо, нельзя ли его достать? Пожалуйста!

Через десять минут сестра вернулась из кладовой.

– Я смотрела во всех карманах – пера нет. Наверно, в дороге потерялось. Вы хотите писать? Я сейчас принесу перо и чернила.

Но когда сестра явилась с бумагой и письменными принадлежностями, Николай сказал ей:

– Простите, что побеспокоил вас, я раздумал…

– А я вам на столике всё оставлю!

– Нет, нет, я не буду писать…

Вечером, несмотря на протесты дежурного врача, беспокойный пациент районной больницы встал и прошёлся по палате.

«Довольно валяться! Нужно скорее в Лебяжье! Там я всё продумаю хорошенько, побываю на дальнем озере и тогда вызову Алёшу!», – говорил он себе.

5

Небольшая записная книжка Николая находилась в надёжных руках. Последние слова записи ясно подчёркивали важность записанного: «…чувствую полную потерю сил, прошу Павла сохранить всё в секрете…»

Впрочем, бережное отношение Павла Ивановича к записной книжке и его молчание объяснялись не только чувством дружбы и природной сдержанностью. На одной из первых страничек Павел Иванович прочёл подчёркнутую фразу:

«…Это может иметь большое научное значение, и не только чисто научное…»

Первая запись была сделана Николаем днём в воскресенье. Кратко повторяя уже известные нам особенности свечения на лунной поверхности, он писал:

«Падение космического тела на поверхность планеты может вызвать большой тепловой и световой эффект. Но это должно было бы наблюдаться всеми обсерваториями нашего полушария. В этом случае настоящие записи не имеют никакой цены, так как мы не имели нужных инструментов. Но удар метеорита о луну вызвал бы не концентрированный, а рассеянный луч света. Исключительная концентрация луча мною была проверена до того, как я разбудил Павла. Издали я едва замечал слабое свечение в камышах и в траве. Воздух же над озером был совершенно тёмен. Свет не отражался ни водяными парами, ни частицами пыли в воздухе. Всё это не похоже на известные мне виды свечения. Создаётся впечатление искусственного явления…»

Далее следовали менее разборчивые строки.

«Наблюдаю с берега, луна поднимается. Светящееся пятно появляется вновь. Отходил в степь и переставал его видеть. Граница освещённой зоны резко очерчена. Переход от неосвещённой зоны в освещённую составляет несколько шагов. Перехожу к наблюдениям из лодки на воде. Ветра нет, я нахожусь приблизительно на середине озера. Вода освещается на полную глубину. Видны все водоросли на дне, но дна не различаю. Растения кажутся висящими в тёмном пространстве. Пятно изменило цвет, оно сейчас совсем белое. Смотреть на него трудно. Почти ничего не вижу. Чувствую полную потерю сил, прощу Павла сохранить всё в секрете»…

Точки не было. Следовала черта, уходящая вниз.

Николай всё же сумел спрятать книжку в карман, а его вечное перо Петя нашёл в лодке.

Если бы Николай мог продолжать записывать виденное, он отметил бы, что через несколько секунд после последней записи луч исчез, а луна и озеро приняли свой обычный вид.

На следующий день приехавший в районный центр Павел Иванович Кизеров увёз своего друга в Лебяжье. Николай не захотел оставаться в больнице ни на один день.

– Я совершенно здоров, – уверял он врачей.

* * *

Далёкое степное озеро на добрый месяц опередило время: камыши стояли на нём жёлтые, словно уже наступил сентябрь.

Тихо стало на озере: оно потеряло почти всех своих несчётных шумных обитателей, по которым дневные и ночные хищники, собравшись со всей округи, много дней справляли роскошную тризну…

Глава шестая
ОСТРОВ ТУМАНОВ

1

Туман… Густой, плотный туман, мягкий, как вата, уже вторые сутки окутывал остров, лежащий в океане вблизи северного побережья Европы. Бело-серое покрывало водяного пара переползло через неширокий пролив и редело на континенте, за прибрежными городами. К северу от острова туман простирался до льдов Арктики. С самолёта, идущего на большой высоте, можно было бы увидеть внизу только беспредельную, едва, волнующуюся снежнобелую пелену тумана.

Однако ни один лётчик не отваживался, на полёт. Ни одно судно не выходило из портов. Радио оповестило весь мир о необычайном тумане в этом районе. Зимой, в декабре или в январе, в период относительного покоя на северных морях между бурями в дни осеннего и весеннего равноденствия, такие туманы не были исключительным событием.

Но в последние дни июля!..

Газеты печатали интервью своих корреспондентов с учёными: беседы с известными метеорологами, географами, физиками, химиками, снабдив их высказывания сенсационными заголовками, далеко не всегда отвечающими содержанию.

«…Сэр Бернон считает, что туман предвещает изменение климата…»

«…Опрошенные нами учёные заявляют, что такого тумана в это время года никогда ещё не наблюдалось с самых древнейших времён…»

«…Великий химик Плайн заявил, что его не интересуют причины, вызвавшие появление тумана. Но он говорит, что нужно немедленно прекратить сжигание угля во избежание отравления населения оседающими газами…»

«…Наш известный писатель Бернар Фоу сказал, что этот туман напустили на последней сессии Организации Наций противники мира, но что известные круги наверняка объяснят появление тумана происками коммунистов и что протокол, изобличающий коммунистов, спешно изготовляется и будет опубликован в ближайшие дни…»

«…Сэр Артур Форрингтон утверждает, что с помощью атомной энергии можно навсегда изгнать туман с нашего острова…»

И так далее и так далее…

Большинство спекулировавших на тумане газет отмечало необычайность атмосферных явлений в этом году. Понижение температуры Гольфштрема совпало с поразительно низкой летней границей арктических льдов. Суда, пересекавшие Атлантику, встречали ледяные поля и айсберги в таких широтах, где их ещё никогда не бывало летом. Пароходные компании, обслуживавшие северные воды, были вынуждены переместить пути прохождения своих судов к югу. Льды мешали рыболовству на северных отмелях.

На следующий день вечерние газеты соперничали между собой, бесстыдно используя туман для увеличения тиража.

Тысячи и тысячи невидимых в тумане продавцов газет глухо выкрикивали:

– Мир охлаждается! Покупайте «Вечерний Вестник», вы узнаете последнюю новость о тумане!

– Только «Трубач» знает правду о тумане!

– Покупайте, покупайте, покупайте!!!

Туман был таким плотным, что продавцы и покупатели газет видели только руки друг друга, появлявшиеся из тумана.

Жизнь на острове, густо заселённом несколькими десятками миллионов людей, приостановилась.

Застигнутые туманом на пути к острову, сотни океанских кораблей снижали ход и медленно двигались, завывая мощными сиренами. Штурманы непрерывно производили расчёты, прокладывая курс вблизи коварных, изобилующих отмелями и подводными камнями берегов. Капитаны каботажного плавания были счастливы, когда опущенный наудачу якорь цеплялся за дно: «Можно отстояться».

Движение наземного транспорта на острове прекратилось. Люди передвигались только пешком, да и то рискуя разбить себе лоб о фонарный столб или о стену. Метрополитен был в эти дни единственным способом сообщения.

2

– Наконец-то! Клянусь Юпитером, сэр, дорога мне показалась чертовски длинной.

Туман скрадывал длинные линии тяжёлых каменных фасадов. Если подойти вплотную к одному из них, то с трудом можно разглядеть троих людей, стоящих у входной двери особняка. Один из них высок и строен. Тёмная шляпа и тёмное пальто с поднятым воротником влажны от тумана. Второй, выразивший своё удовлетворение окончанием трудного пути, носит форму старшего офицера полиции, третий, очень массивный грузный человек в клеёнчатой накидке, – полисмен, наблюдающий за порядком в квартале.

Полисмен звонит. Большая дверь с бронзовыми украшениями и с головами львов, которые держат в зубах блестящие, точно золото, кольца, открывается почти тотчас. Вестибюль ярко освещён, но не свет прорезает туман, а туман клубами врывается внутрь вместе с двумя входящими в дом мужчинами. Полисмен остаётся на улице.

Лакей с бритым бесстрастным лицом низко кланяется, принимает у посетителя трость, пальто и шляпу и говорит тихим, почтительным голосом:

– Сэр Артур ожидает вас, сэр…

Человека в форме офицера полиции он не заметил.

Как заведённый автомат, лакей поднимается по лестнице на второй этаж, показывая дорогу. Войдя в большой зал, он пересекает его по диагонали, ни разу не оглядываясь, но точно соразмеряя свои шаги с шагами гостя. Ноги лакея, обутые в лёгкие ботинки на каучуковой подошве, бесшумно скользят по коридору, потом он проводит гостя ещё через две комнаты и, наконец, останавливается, стучит в дверь и чуть приоткрывает её.

«Сэр…», – и он докладывает о посетителе, называя имя человека, который, несмотря на относительно молодой возраст, был не так давно министром островной империи. Лакей пропускает гостя и осторожно, но плотно закрывает дверь. Назад он идёт медленно. Он также бесшумно двигается, но теперь походка его изменилась. У него что-то неладно с левой ногой, кроме того, у него подёргивается щека. Это не годится, ему не хотелось бы расстаться с местом. Платят хорошо и работа нетрудная, особенно когда хозяина не бывает дома. Хозяин отсутствует часто. Сестра хозяина, мисс Молли, добрая старая леди. Хозяин тоже хороший, он никогда не обращает внимания на слуг. Самое лучшее, когда хозяева не говорят со слугами… А хозяин чудак… читает «Рабочий день»! Забавно! Что он там находит? А ведь читает! Это сразу видно по газете. Другие газеты часто остаются неразвёрнутыми… Да, из-за воспаления седалищного нерва, нажитого в окопах, можно потерять хорошее место. Если это будет усиливаться, – в дом призрения бедных или на улицу.

Лакей остановился и потёр бедро. Проклятая болезнь. Но если не будет хуже, он выдержит и никто ничего не заметит…

Полицейский офицер сидит в вестибюле в кресле. Как же он его не заметил? Чортова болезнь! Оплошал…

– Не угодно ли вам подняться наверх, сэр?

Лакей опять скользит по лестнице автоматической бесшумной походкой.

– Стакан старого портвейна, сэр? Бисквиты, сэр? Сигару, сэр?

3

Громадная комната, дверь которой открылась, чтобы пропустить посетителя, кажется тёмной, несмотря на яркое освещение. Чёрно-коричневый резной дуб потолка и стен. Чёрный блестящий паркет. Тёмнокрасная кожа кресел и диванов. Чёрное дерево столов и стульев, чёрное дерево книжных шкафов, откуда глядят длинные ряды коричневых корешков. Тусклые, тёмных тонов картины мастеров старой фламандской школы висят над шкафами. Окна задёрнуты занавесами из тяжёлого темновишневого бархата. Белого цвета здесь только борода хозяина, закрывающая ему грудь, жёсткий пластрон сорочки гостя, открытый низко вырезанным жилетом вечернего костюма, да два мраморных бюста – Аристотель и Фарадей – на высоких подставках. Гость начинает первым:

– Как поживаете, сэр Артур? Какой туман! Какая отвратительная погода!

Хозяин смотрит на гостя маленькими, упрямыми светлоголубыми глазами и молча принимает его рукопожатие. Он утвердительно наклоняет седую голову. Кажется, на него не производит впечатления ни высокий пост, который прежде занимал его гость, ни положение, которое он и сегодня удерживает в своей партии.

– Отвратительная погода, – явно только из вежливости произносит, наконец, сэр Артур Форрингтон. – Вчера газеты не давали мне покоя и я был вынужден принять репортёра… – он назвал одну из наиболее распространённых утренних газет.

– Я читал ваше интервью, сэр Артур. Оно необычайно интересно. Я давно не имел удовольствия беседовать с вами. Я только из газет узнал, что вы здесь. Я предполагал, что вы находитесь в… – бывший и, возможно, будущий министр назвал один из мало известных городов заокеанской страны, показав тем самым полную осведомлённость о занятиях сэра Артура.

– Да, я намеревался пробыть здесь всего один день, но меня задержал туман.

– Вы уезжаете, сэр Артур?

– Томас Макнилл настаивает на свидании со мной. При первом прояснении я вылечу на континент.

– Я отношусь с большим уважением к мистеру Макниллу и ко всем членам этой сильной семьи. Они были на высоте положения во время войны…

– Я давно связан с ними…

– Кто же не знает, сэр Артур, чем обязана вам наша промышленность и мощь империи!

Сэр Артур не отвечает. Гость выдерживает требуемую вежливостью паузу и, видя, что хозяин не собирается говорить, меняет тему разговора:

– Вы высказали в вашей беседе с репортёром очень интересные мысли, но не считаете ли вы их преждевременными?

Сэр Артур смотрит на гостя в упор и молчит.

– Для вас, сэр Артур, не является секретом, что, несмотря на смену парламентского большинства, наша (гость делает ударение на этом слове) внешняя политика не претерпела изменений. Вам известно, что у нас есть большие шансы вскоре вновь взять всё в свои руки. Ваше участие в научных изысканиях, которые проводит империя совместно с нашим заокеанским партнёром, представляется нам очень важным…

Сэр Артур делает движение, и гость прерывает свою речь.

– Почему же я не могу высказать свои мысли? Кому не известно, что атомная, как вы её называете, энергия может повысить температуру Гольфштрема, превратить арктические льды в маленькое пятно около полюса и на век покончить с нашими туманами?..

Гость мягко улыбается:

– Но к чему при современном международном положении внушать массам необоснованные надежды, тем более что враги цивилизации и империи пользуются всеми средствами для того, чтобы поколебать нашу мощь?

Сэр Артур начинает раздражаться:

– То, о чём я говорил, можно осуществить в ближайшее десятилетие!

– Я хотел сказать, сэр Артур, что место, занимаемое вами в комиссии учёных двух стран… и нежелательность огласки…

Сэр Артур резко перебивает гостя:

– Я, вероятно, скоро не буду занимать этого места…

Гость говорит с нескрываемым удивлением:

– Но интересы империи, сэр?

– У вас нет монополии на понимание интересов империи. Огласка? То, о чём я говорю, является сейчас тайной только для политиков и учеников приходских школ. Каждый студент, если он занимается не только спортом, знает это!

Сэр Артур становится всё более и более резким в выражениях, однако гость не хочет замечать адресованных ему колкостей.

– Но война приближается! Мы обязаны готовиться к оборонительной войне, сэр Артур.

– К войне с русскими? Старая, навязчивая идея! Вы хотите уверить, что русские кровожадны и невежественны, хотя сами не верите этому! Вам первому известно, что там есть очень знающие люди, вот например (и сэр Артур назвал фамилию Фёдора Александровича). Я видел его перед войной. Он окружён учениками. И он делает то, что хочет. Да!

– Но ведь вы, сэр Артур, всегда принимали деятельное участие…

– А теперь, по вашему мнению, дорогой сэр, настало время и мне заняться политикой, причём по вашему рецепту? Вы ошибаетесь!!! Вы хотите вынудить всех заниматься политикой? Что же… Ею, наконец, займутся! Но не так…

Сэр Артур уже несколько минут ходит по комнате и говорит очень громко, не глядя на бывшего министра.

Гость встаёт.

– Я вижу, сэр Артур, что вы сегодня не расположены к деловой беседе, – говорит он, вежливо улыбаясь, но глаза его становятся холодными, колючими.

– Я всегда расположен к разумным беседам.

– Желаю вам покойной ночи, сэр!

Гость откланивается, не принимая вызова.

Сэр Артур молча отвечает на поклон и нажимает кнопку звонка. Лакей встречает бывшего министра за дверью, провожает в вестибюль, подаёт пальто и шляпу, и посетители исчезают в тумане.

Лакей остаётся один. Он удивлён: «Странно… Хозяин даже не проводил его хотя бы до дверей библиотеки! Его!»

4

Неподвижное море густого тумана всё ещё затопляет столицу острова. По одной из её улиц медленно движется маленькая группа людей. Двое мужчин и две женщины. Не обращая внимания на туман, они ходят целый день по городу; они стучатся во многие двери, входят в десятки квартир, говорят с сотнями людей. Наступает ночь. Но их путь ещё не кончен.

Трудно двигаться в тумане. И все четверо устали. Но люди продолжают идти. Их дело не может ждать, не может! Это очень важное дело.

Вот они подошли к большой двери с бронзовыми украшениями и с головами львов, которые держат в зубах блестящие, как золото, кольца. Один из мужчин позвонил, подождал, опять нажал на кнопку звонка.

Дежурный полисмен натолкнулся на маленькую группу. Он остановился, направил на людей луч карманного фонаря.

Но в эту самую минуту дверь приоткрылась. Вышел лакей. Он старался рассмотреть смутные тени в тумане.

– Кто вы? Что вам угодно? – спросил он.

– Мы хотим видеть сэра Артура Форрингтона, – глухо ответили из тумана.

– Сэр Артур не принимает.

– Пожалуйста, доложите ему, что мы очень просим его принять нас. Только на несколько минут.

Лакей вытягивает вперёд голову и в луче полицейского фонаря различает силуэт женщины. Женщина повторяет:

– Мы очень просим!

Лакей открыл дверь шире и проговорил:

– Войдите.

В вестибюле лакей нерешительно сказал:

– Я попробую доложить. Подождите…

У двери библиотеки он прислушался, поднял руку, снова прислушался и, наконец, постучал. Не слыша ответа, он приоткрыл дверь, очень осторожно и тихо произнёс:

– Простите, сэр, две леди и два джентльмена очень просят вас принять их на несколько минут. Это не репортёры, они из Комитета… Что прикажете им ответить, сэр?

Лакей низко согнулся и виновато посмотрел на своего хозяина. Форрингтон вышел из библиотеки и молча спустился в вестибюль. Старый учёный насупившись слушал простые, страстные слова, с которыми обратилась к нему женщина с утомлённым лицом. Нетерпеливым жестом прервал начавшего говорить мужчину с пустым правым рукавом пальто, пришпиленным к карману, и спросил:

– Где я должен поставить свою подпись?

Когда Форрингтон расписался на одном из бланков, мужчина с пустым рукавом поношенного пальто сказал ему:

– Комитет благодарит вас, сэр Артур.

Форрингтон посмотрел сначала на пустой рукав, а потом на лицо мужчины и спросил:

– Что я могу ещё для вас сделать?

– Ничего, мы только собираем подписи, сэр Артур.

…Лакей сидел в вестибюле и размышлял: «Какой странный день! Хозяин не захотел даже проводить бывшего министра и был очень сердит… Когда пришли люди из Комитета, было страшно докладывать ему… А получилось хорошо. Сам вышел и подписал! Подписал воззвание Комитета Защиты Мира! Чудеса, просто чудеса! И, видно, правы те, кто говорит, что мир меняется. Поскорее бы пришли новые времена!..»

5

Действительно, в этом тумане, да ещё ночью, без помощи полиции ходить было трудно. Первый гость сэра Артура Форрингтона, передаваемый одним полисменом другому, благополучно вернулся домой.

Он потребовал соединить его по телефону и через минуту говорил с человеком, отрывистый, лающий голос которого был широко известен в странах английского языка.

– Вы оказались правы, – сказал бывший министр. – Мои визит был весьма интересным!

– Старый бонза действительно закусил удила?

– Он вёл себя очень странно. Я должен признаться, что он был просто невежлив. Он, по-видимому, отказывается от участия в комиссии…

– Это старческое брюзжанье, как вы полагаете?

– О, нет! Он отнюдь не кажется впадающим в детство!

– Образумится! А пока его место в комиссии следует считать вакантным.

– Всё же это потеря для империи. Но у вас, кажется, есть хороший кандидат?

– Да. А что он сказал по поводу своего фантастического интервью?

– Он совершенно не считает его фантастическим. И, кроме того, он сказал, что наши работы по атомной энергии не могут быть тайной. Он, в частности, назвал… (и бывший министр повторил фамилию Фёдора Александровича). Я сделал вывод, что Форрингтон увлечён успехами русских и считает доступным влияние атомной энергии на климат.

– Вероятно, он прав. Старый бонза знает своё дело и всё, что к нему относится, лучше, чем я свою ладонь. Я вижу, что ваш визит не был излишним. Мы увидимся, когда рассеется этот проклятый туман.

6

Утром следующего дня туман стал редеть. Остров оживал… К полудню последнее облачко было унесено ровным свежим ветром, дувшим с океана, и солнце весело засияло в небе.

В пять часов вечера лёгкий двухместный самолёт поднялся с аэродрома, расположенного в пятидесяти милях от столицы острова, одинокого пассажира с большой, закрывающей грудь, седой бородой. Его провожал только лакей с бесстрастным бритым лицом. Слуга положил в самолёт два плоских лёгких чемодана и некоторое время стоял с непокрытой головой, почтительно глядя вслед быстро поднявшейся в воздух машине. Затем он, чуть заметно прихрамывая, вышел за ограду, где его ждал роскошный автомобиль хозяина.

Глава седьмая
ЗАМОК НА РЕЙНЕ

1

По количеству военных столкновений и пролитой человеческой крови мало есть в мире мест, которые могли бы сравниться с долиной Рейна.

Кто только не форсировал этот столь важный для народов Западной Европы рубеж!

В долине Рейна, как, впрочем, и во многих других местах Западной Европы, памятниками беспрерывных войн, стычек и грабежей мрачного средневековья остались ещё кое-где замки давно забытых владетелей – больших и малых баронов, рыцарей-разбойников.

К толстым каменным стенам и к высокой цитадельной башне одного из таких замков и сегодня очень подошла бы коренастая фигура бородатого рыцаря в кольчуге, надетой поверх толстой куртки из бычьей кожи, зорко всматривающегося в даль. Тем более дисгармонировал с обстановкой далёкого прошлого стройный, средних лет, безукоризненно выбритый мужчина в чёрном вечернем костюме, сидящий на вполне современном стуле на верхней площадке башни.

Резкие, крупные черты лица, тяжёлый подбородок, тёмные, зачёсанные назад волосы, особая манера твёрдо держать голову – весь его облик вполне соответствовал своеобразному стандарту политических деятелей и «капитанов» индустрии, который хорошо знаком читателям стандартных же, обильно иллюстрированных изданий, наводняющих страны английского языка.

Его собеседник, если бы ему переменить костюм, скорее сошёл бы за одного из старинных обитателей замка. Это был человек со старомодной окладистой седой бородой, с живыми глазами и с хорошим цветом лица, свидетельствующим о прекрасном здоровье и о сильной, бодрой старости. Костюм его носил следы небрежности в противоположность строгой подтянутости первого.

Хозяином был младший, старший – гостем. Когда этот гость говорил, хозяин немного наклонялся вперёд, и вся его фигура выражала подчёркнутое внимание.

Действительно, техническая печать, учебники химии, физики и механики островной и заокеанской стран давно уже приучили студентов и инженеров к имени Форрингтона. Член многих академий и десятков научных обществ (на его визитной карточке никак не поместились бы все его научные титулы, хотя бы и изображённые по островному обычаю только начальными буквами), профессор Форрингтон уже давно оставил педагогическую деятельность. Гораздо интереснее казалась ему научная деятельность в лабораториях крупных заводов. В кругах учёных говорили иногда, что с тех пор, как Форрингтон отказался от кафедры в знаменитом университетском городе К… публикуемые им заметки и статьи стали менее содержательными.

Те, кто с ним не встречался непосредственно, считали, что Форрингтон стареет. Но не в старости и не в отрыве от университетов было дело…

Прежде чем перейти к описанию дальнейших событий, познакомимся поближе с двумя джентльменами, столь мирно, на первый взгляд, беседующими в старинном замке на Рейне.

2

Младший из собеседников, Томас Макнилл, мог бы называться также и Макниллом третьим.

Династия Макниллов благоговейно хранила память о Томасе Макнилле старшем, сделавшем первые самостоятельные шаги к богатству в пятидесятых годах прошлого столетия. К началу Крымской войны, когда Артура Форрингтона, молодой священник, получил скромный приход в южной части острова, – способный кузнечный подмастерье Томас Макнилл уже был владельцем собственной оружейной мастерской, выпускавшей отменные охотничьи штуцеры и ружья, высоко ценимые в колониях империи офицерами захватнических войск королевы Виктории.

Томас Макнилл первый сумел значительно увеличить своё скромное предприятие во время Крымской войны. Стволы для штуцеров, изготовленные на его заводике, имели бесспорное преимущество перед продукцией других фирм. Но в тот год, несмотря на великолепнейшие штуцеры Макнилла, несмотря на явное техническое превосходство, несмотря на твёрдую решимость прихожан и пылкие молитвы священников, в том числе и достопочтенного Форрингтона-отца, война с этими упрямыми русскими казалась бесконечной.

Вместо известий о молниеносном успехе из далёкого Крыма поступали длинные списки убитых и раненых и настойчивые требования оружия.

Молебны о даровании победы прерывались заупокойными службами, а Томас Макнилл первый к концу войны увеличил своё предприятие в несколько раз и имел право называть его заводом.

Кроме штуцеров, фирма «Макнилл и сыновья» начала выпускать пистолеты, штыки, наконечники для пик и клинки для сабель – всё отличнейшего качества. В последний месяц войны с русскими на островных полигонах испытывались первые орудийные стволы новой марки, которой предсказывали большое будущее. А после заключения мира с Россией островная империя пополняла свои опустошённые войной арсеналы тоже при деятельном участии фирмы «Макнилл и сыновья».

Весьма прибыльной для фирмы оказалась организация оружейных мастерских в Индии, необходимость чего была доказана попыткой индусского народа сбросить иноземный гнёт, известной под именем восстания сипаев.

К началу франко-прусской войны – через четырнадцать лет после Крымской кампании – репутация фирмы «Макнилл и сыновья» была столь устойчива, что фирма сумела принять заказы от обеих воюющих стран.

Хотя Томас Макнилл первый, полностью солидаризируясь с общественным мнением островной империи тех лет, всей душой сочувствовал пруссакам, он тем не менее доказал правильность своих действий балансом фирмы, отразившим аккуратность и платёжеспособность как молодой германской империи, так и республиканских наследников побеждённого императора французов Наполеона Третьего.

Томас Макнилл свято соблюдал воскресный день и никогда не отказывал в пожертвованиях на благотворительные цели. Он жертвовал крупные суммы на африканские миссии, на обращение в христианство китайцев, на религиозные проповеди среди арабов, на просвещение дикарей тихоокеанских островов и на прочие богоугодные мероприятия.

Франко-прусская война окончательно и прочно утвердила фирму «Макнилл и сыновья» на мировом рынке оружия, и жизнеспособная промышленная организация с тех пор с честью принимала участие во всех больших и малых войнах второй половины XIX века.

Наряду с турецкими султанами (испытание оружия «Макнилл и сыновья» на русских солдатах продолжалось) в книгах фирмы после южноамериканских республик и всех восточноазиатских империй можно было найти и раджу Саравака и даже страшного пирата китайских морей Ванг-Фонга, замаскированного именем известного калифорнийского банкира.

«Бог наградил меня долгой жизнью и крепкой старостью», – любил говорить Томас Макнилл первый. Отличаясь долголетием и цветущим здоровьем, старик дожил до англо-бурской войны.

В год его смерти молодой Артур Форрингтон расставался со строгим укладом патриархальной семьи. Он уносил с собой в открытые двери университета традиционный багаж, состоящий из внушённой с детства привычки искать в библии примеры на все случаи жизни, и твёрдое убеждение в том, что великая островная империя является истинным центром мира. Он нёс в себе также и свойственную его кругу и времени убеждённость в том, что каждый уроженец острова-метрополии стоит неизмеримо выше не только цветных людей, но и европейцев других национальностей.

Среди студентов он выделялся колоссальной работоспособностью и любовью к точным наукам, соединённым с пренебрежением к древним языкам и к спорту.

Тем временем фирма «Макнилл и сыновья» продолжала испытания своего оружия на русских солдатах. В 1904–1905 годах она снабдила японские военные корабли непроницаемой бронёй, дальнобойными пушками и прочими изделиями своего производства, а остров посылал своих инженеров на японские заводы и своих офицеров-инструкторов в армию и на флот азиатского партнёра.

В 1914 году, закончив свои испытания на людях всех цветов и оттенков кожи, всех наций, языков и наречий, всех возрастов, религий и убеждений, фирма «Макнилл и сыновья» прочно завоевала мировую известность.

3

Тогда же, или несколько позже, следуя завещанию своего основателя – «Уважайте учёных, не жалейте на них денег!», «Макнилл и сыновья» обратили в первый раз внимание на молодого физика Артура Форрингтона, которому пророчили большое будущее. Предприимчивые продолжатели дела Макнилла старшего умели привлекать учёных и удерживать их. Испытывая практическую пригодность теоретиков посредством отдельных консультаций и поручений, «Макнилл и сыновья» оценили по заслугам большие способности и дар смелого, но осторожного экспериментатора.

К середине тридцатых годов двадцатого столетия Форрингтон, мастер лабораторных анализов и человек широчайшего научного кругозора, счёл бы просто неприличным, если бы кто-нибудь заметил ему, что он изменил своему первоначальному мнению относительно исключительности людей островного происхождения. В частности, на него не произвела впечатления глупая, не согласная с чопорностью острова, выходка провинциального журналиста, поместившего незадолго до начала второй мировой войны статью с весьма прозрачными намёками на неблаговидность обмена научным опытом между Форрингтоном и его германскими коллегами. Неприличная выходка журналиста скоро была забыта. Форрингтон искренне, без всякого лицемерия, считал себя безукоризненным деятелем свободной науки. Впрочем «Макнилл и сыновья», осведомлённые в данном случае лучше, чем их высокоуважаемый учёный, гораздо больше его знали об истинной цене фактов, на которые намекал пронырливый газетчик.

4

Их учёный… Действительно, к этому времени Форрингтон был монополизирован Макниллами. Он был полностью вовлечён в круг интересов и дел колоссальной и разветвлённой фирмы.

Объём работ притягивал этого человека, способного делать многое. Ресурсы фирмы были, казалось, в его полном распоряжении. Это заставляло Форрингтона мириться с тем, что работа иногда меняла первоначальное общее научное направление, а конечные её цели незаметно суживались до практических задач – с направлением к ограниченно военным целям. Зато сам по себе процесс творчества был всегда увлекательным.

Весьма поучительной оказалась история с удобрением 61-СВ. Массовое производство продукта, основанное на использовании отходов анилиновых заводов и перегонки кардифского угля, обещало переворот в скудном сельском хозяйстве на тощих почвах горных районов северной части острова – родине предков Макниллов. Однако производство было резко сужено, а вся продукция использовалась как сырьё для изготовления нового взрывчатого вещества – тоже по патенту Форрингтона, что служило для него моральной компенсацией.

Конечно, у учёного бывали вспышки недовольства фирмой. Крайне неприятной оказалась и жёсткая фирменная цензура, препятствовавшая широкому опубликованию многих работ, к чему Форрингтон привык в первой половине своей жизни.

Старая культура мысли, – скорее, впрочем, слова, чем мысли, – обладает магической способностью облагораживать вещи и действия. Предъявляемые учёному требования были облечены в приятные, корректные формы.

Форрингтон не стремился к деньгам, – его интересовала только наука в её «чистом» виде. Давно уже закрылся краткий, менее чем двухлетний период скромной семейной жизни учёного, завершившийся смертью жены и новорождённого ребёнка. Две недолгие и не совсем удачные встречи, – как это называлось на языке людей его круга, – не завершившиеся браком, не оставили в его душе ни следов, ни воспоминаний.

Между первой и второй мировыми войнами окончательно укрепилась связь учёного с фирмой, и деньги нашли Форрингтона. Их вторжение в его жизнь создало привычку к обладанию многими преимуществами. Особняк в столичном городе острова со специальными пристройками, где разместились лаборатории и библиотеки, склонность к новым моделям роскошных автомобилей и коллекционированию старинных физических приборов – всё это не мешало учёному щедрой рукой помогать многочисленным племянникам и племянницам. Он был довольно деликатен, – богатый дядюшка. Его редкие вспышки гнева не пугали родню, на которую он никогда не смотрел свысока и от которой даже сносил без гнева намёки на небрежность своего костюма.

А его счета в банках всё росли и росли. Перед второй мировой войной – «за оказанные услуги в области развития знаний и т. д.» – Артур Д. Форрингтон был пожалован королём званием баронета.

Научная деятельность сэра Артура признавалась правящими кругами весьма ценной, несмотря на то что о ней теперь больше знали сейфы фирм, производящих оружие, чем широкая публика.

5

Весьма своевременно использовав особенности «мирного» периода между двумя мировыми войнами, фирма «Макнилл и сыновья» быстро покрыла убытки, причинённые нежеланием «этих русских» расплачиваться с долгами, сделанными их бывшим царём.

К началу второй мировой войны фирма сделала прыжок за океан – Томас Макнилл, сын Джона второго, руководил группой предприятий, расположенных в трёх штатах. Натурализованный гражданин заокеанской страны несколько изменил отношение к отцовской фирме после второй мировой войны, – когда контрольный пакет акций «Нью Мэкнилл» перешёл в руки заокеанских друзей, а его старая родина всё больше входила в роль бедной родственницы. На дипломатическом языке она теперь вежливо называлась «младшим партнёром».

Сэра Артура Форрингтона и мистера Томаса Макнилла сближало взаимное понимание в научной и, особенно, в технической области. Инженер-механик, дополнивший своё образование на специальных физико-математических и химических факультетах, Томас Макнилл владел дедовским талантом администратора и исключительным упорством в достижении поставленной цели.

Хотя Томас и оставался учеником сэра Артура, но в сфере воплощения в жизнь научных идей он не имел себе равных и не раз удивлял Форрингтона достигнутыми результатами.

Может быть именно поэтому за последние два года Томас Макнилл начал несколько тяготиться при встречах с Форрингтоном своим положением ученика.

Но Форрингтон был большим учёным, и в нём нуждалась не только фирма… Об этом постоянно помнил Томас Макнилл. Дело в том, что сэр Артур Д. Форрингтон принадлежал к числу представителей империи в комиссии учёных двух стран – партнёров в мировой политике. Он был членом комиссии, которой два правительства поручили разработку одной из величайших научных проблем XX века, проблемы атомной энергии, или, как её понимали указанные два правительства, проблемы усовершенствования атомного оружия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лоция – детальное описание берегов, островов, течений, глубин, ветров, маяков и прочих особенностей того или иного участка морского пути. Непременное пособие для кораблевождения.

Вернуться