Альберт Мальц
Такова жизнь

I

Летнее луизианское солнце красным пятном стояло в мглистом небе. Тем троим, что ехали в открытой машине, оно казалось факелом, подвешенным на расстоянии фута от их головы. Двое из них развалились на заднем сиденьи, сняв пиджаки, повязав шею мокрыми от пота носовыми платками; рты у них были открыты, точно у рыбы, вынутой из воды. Третий, сгорбившись, сидел за рулем; он обвязал себе лоб цветной косынкой, чтобы соленые капли пота не стекали в глаза. Эти трое мужчин были – шериф и двое понятых. Они выехали произвести арест – во всяком случае, таковы были их предположения. Двадцать шесть миль по песчаной дороге пришлось проделать только потому, что Эвери Смоллвуд вызвал их по телефону. Он сказал: – Мистер Токхью, захватите с собой, пожалуйста, двух понятых, – и мистер Токхью захватил с собой двух понятых. Кроме этого им ничего не было известно.

Миновав тянувшиеся до самого горизонта ровные поля, засеянные высоко поднявшимся хлопком, миновав последнюю кучку ветхих лачуг – жилищ негров-издольщиков, – они выехали на великолепный участок, где стоял дом Смоллвуда.

После долгой езды по раскаленному песку дом, зеленая трава и высокие тенистые деревья вдоль дороги – кипарисы, смоковницы и громадные плакучие ивы с густой, как водоросли, листвой – показались истомившимся в открытой машине людям настоящим оазисом среди пышущей жаром пустыни. Шофер, тощий, веснущатый, почтенный на вид юноша в железных очках и с красной косынкой на лбу, глубоко вздохнул, набрав в лёгкие воздух, в котором вдруг почувствовались свежесть и влага. Понятой постарше, с бычьей шеей, лежавший сзади, приподнялся с кряхтением и сощурил свои черные, как смоль, красивые глаза, точно проснувшийся ребёнок. На его ребячьем, пухлом, тупом лице появилось простодушно-удивленнее выражение, словно он в первый раз в жизни увидел такое красивое место. И третий пассажир, шериф Токхью, потянулся всем своим телом – огромным и угловатым, принял более удобное положение и медленно поднял голову, напоминая собой какую-то неведомую колючую рыбу, всплывшую из морских глубин.

До бетонированной дороги, сворачивавшей к дому Смоллвуда, оставалось еще несколько ярдов. Шериф Токхью наклонился вперёд и ткнул молодого шофера в плечо своим костлявым пальцем. – Остановись-ка, Чарли, – сказал он.

Машина остановилась в тени разросшейся ивы. – Обождём здесь минутку, – сказал шериф. Голос у него был сиплый, пропитой, он цедил слова сквозь уголок рта, сжав свои тонкие губы, словно ему не хотелось зря тратить силы.

Гаррисон Таун, толстый понятой с бычьей шеей, был похож на вытянувшегося не по годам футболиста из школьной команды. Сейчас он старательно вытирал свое мясистое Нотное лицо и ругался негромко, но с преувеличенной выразительностью, свойственной мальчишкам, которые усядутся на корточках в кружок, покуривают, сплевывают и щеголяют друг перед другом своей грубостью. – Вот дьявол! – говорил он. – Ну и дьявол! Совсем изжарился! Как на огне! Сэм, – обратился он к шерифу, – можешь на мне яичницу сделать, и скорлупу разбивать не придется. Будто меня сварил кто, точно рыбу! – Он повернулся и мясистой ручищей ударил по плечу шофера, Чарли Рентия. – Ну, а ты как, Чарли?

– Да ну тебя! – жалобно протянул Рентль, – И так жарко.

– Чарли жарко, – сказал Гаррисон. – Чарли не в духе! – Он взъерошил жиденькие светлые волосы Рентля, запустив в них свои короткие пальцы.

– Иди ты к черту! – раздраженно сказал Рентль. Он мотнул головой.

Таун захохотал. – Это же бесплатный массаж, Чарли. Ты что – облысеть хочешь? – Он продолжал смеяться с преувеличенной веселостью. В его смехе, больше похожем на хихиканье, слышались распущенность и бесстыдство, как будто во всем, что ему казалось смешным, была какая-то скрытая непристойность. Таун оглянулся на шерифа, желая убедиться, оценил ли тот его паясничанье. Шериф Тохкью был занят. Он откупоривал свою утреннюю порцию виски.

За десять лет, прошедших с тех пор, как Сэм Токхью бросил хлопководство ради верных доходов, которые приносил ему официальный пост, и принял на себя обязанности шерифа округа Кларабелл, одна половина его жалованья шла его овдовевшей сестре в уплату за комнату и стол, а другая – на виски. До сих пор никто еще не видел шерифа трезвым и никто не видел его пьяным. По-видимому, он находился всегда в одной и той же строго рассчитанной степени насыщения.

Привычным движением языка шериф достал из-за щеки табачную жвачку и, аккуратно прицелившись, выплюнул ее в канаву.

Выпив с четверть пинты, словно это была простая шипучка, а не виски, он медленно опустил бутылку и с удовлетворением протянул – «а-а-а». Верхняя губа у него вздернулась, как у заржавшей лошади, обнажив неровные желтые клыки. Потом он снова стиснул губы.

Шериф был высокого роста, значительно выше шести футов, а руки и ноги его напоминали длинные колья, выдернутые из ограды. Ему было сорок пять лет, но выглядел он на все пятьдесят. Его тощую фигуру украшало обвисшее брюшко, похожее на маленький пивной бочонок. На таком худом теле брюшко выглядело весьма несуразно, но когда Токхью говорил о нем, его лошадиная физиономия морщилась от удовольствия, и он пояснял слушателям, что этот котелок вмещает в себя виски ни больше, ни меньше, как на шесть тысяч долларов, и при этом он хлопал себя по животу.

Закупорив бутылку, шериф откусил от плитки кусок жевательного табаку и нагнулся к юноше, сидевшему за рулем.

– Чарли, – тихо и ласково проговорил он сквозь стиснутые губы, – Чарли, такого поганого шофера мне еще в жизни не приходилось видеть. Машина у тебя скачет, точно мул с больным брюхом.

– Вы же сами велели торопиться, – устало оправдывался Чарли. Когда шериф начинал говорить таким тоном, Чарли уже знал, что последует дальше.

– А разве я велел тебе нырять в каждую выбоину на дороге? – спросил шериф уже с некоторой горячностью. – Чорт тебя побери, парень, этак ты кого угодно в кисель превратишь!

– Виноват, дядя Сэм, – извинялся Чарли. Он был недавно на этой работе и старался, чтобы все шло гладко.

– Дядя? Ах, чорт возьми! Дядя? – Токхью помолчал и от удивления со свистом перевел дух. – Сколько раз тебе было сказано – не смей называть меня дядей. Ты что, хочешь меня в краску вогнать, да еще в присутствии моего старшего понятого! Мистер Рентль, – продолжал он с ледяной вежливостью, – знаете, кто вы такой? Вы – старая баба. Моя уважаемая сестрица – чтобы у нее язвой все нутро изъело, – понятой Таун заржал, – моя уважаемая сестрица, наверно, без помощи мужа вас родила. Иначе с чего бы вам такой бабой сделаться? – Токхью ударил рукой по сиденью. – Да что там говорить! Вот стащи с себя штаны, тогда посмотрим, прав я или нет.

– А в самом деле? – Понятой Таун был в восхищении от такой идеи.

– Вот уж никогда не думал, – размышлял вслух шериф, вот уж не думал, что у нас среди платных понятых попадется баба! Не будь у меня чувства долга по отношению к родне… – он замолчал и трагически махнул рукой.

– Давайте лучше поедем к мистеру Смоллвуду, – устало сказал Рентль. – А то он будет сердиться, если мы опоздаем.

Шериф скорчил кислую физиономию. – Пусть сердится, – сказал он. Верхняя губа у него вздернулись. – Мистер Смоллвуд, мистер Эвери Дж. Смоллвуд. Ублюдок паршивый! – Он презрительно сплюнул в канаву.

– Фу, чорт! Давайте так здесь и останемся, – предложил Гаррисон Таун. – Хоть до самой зимы. Ну и жара!

– Да, жарко, – пробормотал Рентль. – Если дождя скоро не будет, хлопок так и сгорит на корню.

– Жарко? Тебе жарко? – сказал шериф. – Вы только послушайте, – он громко фыркнул, – ему жарко… Я вижу, придется мне вас уволить, мистер Рентль. Уволю – вот тогда и будете с утра до вечера собирать хлопок наравне с неграми. Тогда узнаете, что такое жарко, мистер Рентль.

Наступило молчание, остренькое личико мистера Рентля от злости покрылось испариной. Потом, словно решившись на что-то, он выпрямился. Он снял свои железные очки. – Мне ваши разговоры надоели, дядя Сэм, – твердо сказал он. – Уволить вы меня не уволите. Да, не уволите! – Он перевел дух. Его бледные веки вздрагивали от яркого солнечного света. – Помогаете родственникам? Бросьте вы чепуху городить! Я спрашивал мать… Мне ваши махинации теперь известны. – Голос его был полон презрения. – С тех пор, как я у вас работаю, вы получаете у матери бесплатный стол. Только из-за этого вы и взяли меня. Почему не положить в карман лишние денежки?… Я вас тоже не люблю, дядя Сэм, – с удовольствием добавил он. – Вот найду себе работу по специальности и распрощаюсь с вами. А тогда мой дядюшка Сэм на коленях передо мной будет ползать, будет просить: «Останься» – ведь с лишней бутылкой виски неохота расставаться. А я не останусь. – По тонким губам Рентля пробежала у мешка. – Да-а! А я скажу: пошли вы к чорту! Так что перестаньте хвалиться, дядя Сэм, меня таким способом не проймешь… – Высказав все это, Рентль занялся протираньем очков.

Шериф Токхью во все глаза уставился на юношу. В первую минуту его лошадиная физиономия цвета дубленой кожи не выражала ничего. Потом она медленно начала покрываться сетью веселых морщинок. Острые зеленые глазки, глубоко сидевшие в глазницах, засверкали, точно маленькие драгоценные камешки. Верхняя губа вздернулась, обнажив желтые зубы. – Правильно, Чарли, – мягко сказал Токхью, и тон у него, как ни странно, был довольный, – тебя этим не проймешь. – Глаза его блестели. – Мало того: когда понадобится, Чарли, я буду ползать перед тобой на коленях. Да, сэр! А знаете, почему? – сказал он ее смешком, в котором слышались и злоба и удовольствие. – Потому что я человек умный! Захочется мне чего-нибудь, и я все сделаю, а своего добьюсь; понадобится – и ползать буду! Да, сэр! – Голос его гудел. – Деньги, Чарли, деньги! А умный человек ползает перед теми, у кого они есть! – Шериф потянулся за бутылкой. Он с жадностью сделал несколько глотков. Потом стиснул губы в напряженной, злобной улыбке. – Я держусь тем, что плачу кому следует. Да, сэр! И получаю с кого следует! Да, сэр! Я лижу кое-кому пятки, и те, кто от меня зависят, лижут мне. Да, сэр! Правильно я говорю, мистер Таун?

– Ну, еще бы! – со смехом сказал Таун.

– Стоит мне только цыкнуть на вас, вы уже готовы мне пятки лизать. Верно, мистер Таун?

– Ну, еще бы! – смеялся понятой.

– И так оно и должно быть, – горделиво заключил шериф. – Такова жизнь! А разбираются во всем этом только умные люди. Вот я разбираюсь, – сказал он, торжествующе глядя на обоих понятых, – уж я-то разбираюсь. – Он отпил из бутылки еще на два пальца. – Вот посмотрите, – шериф показал на лужайку перед домом Смоллвуда, где в тени бродили жирные овцы. – Вот что эти Смоллвуды могут себе позволить! Смоллвуды держат овец только для того, чтобы те подстригали им лужайки. А мы этого не можем, – злорадно заключил он, – мы не можем! – Он поднял бутылку и снова заговорил, не переставая глотать виски. – «Захватите с собой двух понятых, мистер Токхью!» Я спрашиваю: «А что случилось, мистер Смоллвуд?» А он отвечает: «Приезжайте часам к двенадцати». – Токхью уставился на своих понятых. – Ну, что это за ответ?

Понятые молчали.

– И вот я выезжаю в воскресенье – заметьте, в воскресенье – и мчусь сюда, посадив за руль моего племянника, а мистер Смоллвуд скажет мне: «Мистер Токхью, будьте любезны, почешите мне спину!» А что я сделаю? – Шериф помолчал, глядя на понятых горящими, как драгоценные камни, глазами. – Как что? Почешу ему спину! Пусть что хочет подставляет, где угодно почешу, – с торжеством закончил он. – Потому что это мистер Эвери Дж. Смоллвуд, а у него десять тысяч акров земли и тысяча негров, и я сделаю все, что он прикажет, будто я сам негр, – потому что от него зависит, останусь я на своем теплом местечке или нет. Да, сэр! – Токхью хлопнул себя по острой коленке ладонью. – Я пойду к мистеру Смоллвуду и покорно опущу голову и буду скрести себе брюхо, а мистер Смоллвуд скажет: «Вот, так и надо! Этот человек знает свое место. Лучшего шерифа мне не найти». – Токхью радостно фыркнул. Он ударил рукой по обивке сиденья. – А я, как негр-издольщик, – стою да брюхо поскребываю!

Шериф быстро встал. Он надел свой длинный, черный, как у пастора, сюртук. – Трогай, Чарли! – заорал он. – Гони во всю мочь. Уж очень мне охота брюхо поскрести!

II

Дом Смоллвуда, вполне современный по стилю, выглядел очень элегантно в окружении зеленого кустарника, тенистых деревьев и красивого узора клумб. Он был единственный в своем роде во всем округе, где большинство плантаторов не имело возможности даже покрасить свои старые дома хотя бы раз в пять лет, не говоря уже о постройке новых. Поэтому дом Смоллвуда служил одновременно и местной достопримечательностью, и предметом острой зависти соседей. Ухитряясь преуспевать даже в тяжелые для хлопкового рынка годы, Эвери Смоллвуд представлял собой почти исключение среди здешних землевладельцев. Недоброжелатели приписывали это чистой удаче, но его успехи были основаны на трезвом деловом расчете. Плантация Смоллвуда занимала громадный участок; кроме того, у него была собственная машина для очистки хлопка и, что самое главное, он заправлял делами прядильной фабрики в Батон-Руже, которая скупала у него хлопок. Это позволяло Смоллвуду выбираться на поверхность там, где тонули другие.

Дом Смоллвуда, весь участок, содержавшийся в идеальном порядке, фруктовый сад, который тянулся на целую милю, подходя вплотную к плантации, новый каменный гараж с помещением для прислуги наверху, пастбища для скота, цветы, деревья, – все это было необычным зрелищем среди моря развалившихся лачуг и унылых хлопковых полей. Из заезжей публики никто не покидал округ Кларабелл, не прокатившись мимо плантации Смоллвуда.

В это жаркое воскресное утро, когда открытая машина с тремя понятыми свернула на длинную дорогу, ведущую к плантации, Эвери Смоллвуд оставил на минуту свою работу, чтобы посмотреть с веранды, кто это едет. Он сидел у мольберта с девяти часов утра. Увидев костлявую фигуру Токхью, подпрыгивающую на заднем сиденьи, он скорчил недовольную гримасу и снова повернулся к мольберту. Смоллвуд недолюбливал Токхью. Всегда недолюбливал. Он аккуратно положил мазок на холст. Потом отступил назад. Нахмурился. Не годится, никуда не годится. Он нетерпеливо вздохнул. Сегодня утром у него ничего не клеится, просто жаль потерянного времени. Лучше было бы пойти поиграть с детьми. А сейчас еще этот Токхью явился.

Смоллвуд опять вздохнул. Он был маленького роста, чуть выше пяти футов, с тонкими красивыми чертами сурового смуглого лица. Этот физический недостаток отравлял ему жизнь. Он не мог примириться с ним, как не мог примириться и с многими другими сторонами своей жизни. Помимо его воли, – словно он был все еще мальчик, стесняющийся своих сверстников, – перед ним встал образ Токхью: громадная, страшная, желтозубая обезьяна наклоняется к нему, еле заметной хитрой усмешкой давая понять, что иначе, пожалуй, не расслышишь… «Да-а, – подумал Смоллвуд, – вот так всегда в жизни. Она не дает полного, до краев, довольства; успех неизменно несет с собой щемящую боль поражения. В детстве его мучил маленький рост. Сейчас работа. И многое другое».

Работа! А что такое его работа? Смоллвуд задавал себе этот вопрос не впервые. Что считать своей работой – хлопок или живопись? Окончив колледж, он несколько лет учился живописи в Европе. Потом вернулся домой незадолго до смерти отца и принял от него плантацию. Дела шли успешно. Он ввел кое-какие улучшения; поставил машину для очистки хлопка; стал акционером прядильной фабрики. Успех сопутствовал ему всюду. У него красивая жена, которую он очень любит; у него дети – чудесные, умные ребята, а счастлив ли он? Нет. Знал ли он когда-нибудь, что такое настоящее счастье, настоящее довольство жизнью? Нет. Никогда. В чем же дело? Он не знает. Ему так и не удалось получить ответ на этот вопрос. Он знает только одно: то, что приятно в среду, надоест в пятницу. И в тридцать восемь лет, когда на нем лежит такая ответственность, когда он добился таких успехов в делах, ему снова захотелось вернуться к живописи. Теперь раза три в неделю он торопится домой из Батон-Ружа и с раннего утра до позднего вечера сидит на тенистой веранде с кистью и красками. Ну что ж, по крайней мере в эти часы, проведенные перед мольбертом, можно забыть то, что некоторые именуют коммерцией, – а ведь на самом деле коммерция – это просто грязные махинации, основанные на принципе «хватай, не зевай»; по крайней мере можно отдохнуть настолько, чтобы на следующей неделе снова вернуться к этим грязным махинациям. Сейчас, как и много раз раньше, Смоллвуд спрашивал себя, почему бы ему не бросить дела? Вместо ответа он слабо улыбнулся. Он прекрасно знает почему. Он боится! Кто может гарантировать, что живопись не надоест ему так же, как надоели дела? А кроме того, у него хватало смелости признать, что ему нужны и успехи деловой жизни и это чувство удовлетворения, которое приносит с собой успех. Значит, надо идти на компромисс! Его душа ведет двойное существование, так пусть двоится и жизнь. Полного удовлетворения не добьешься, человеку приходится брать от жизни то, что она дает. Будь он такой же, как все остальные мужчины, он мог бы Путешествовать, увлекаться женщинами, пить. Разве мало таких мужчин? Они пытаются купить у жизни то чувство внутреннего довольства, в котором она отказывает им. Нет, это не в его вкусе. Свиней и без того достаточно. Стоит ли умножать собой их число?

А тут еще эта неприятность с Бэйли. Смоллвуд недовольно покачал головою. Хочется побыть наедине, а выходит, что надо раздумывать над этой дурацкой историей, которой вовсе не должно было случиться, но что поделаешь – Эд Бэйли стонет, лежа в постели с разбитой челюстью, а негр Бичер сидит под замком в подвале. Что ж, делать нечего. Надо только получше уладить это. Никаких эксцессов. Он не позволит ни бить, ни линчевать своих негров.

Машина с тремя понятыми остановилась. Смоллвуд повернулся спиной к дороге и сделал вид, что он поглощен работой. Он представлял себе, как шериф подойдет к нему: огромная, клыкастая обезьяна, облизывает губы, маленькие свиные глазки шныряют по сторонам в надежде на виски. Что ж, пусть его смотрит. Пусть глаза хоть на лоб вылезут. Гость вправе рассчитывать на угощение, но Токхью – настоящая губка. Дай ему только попробовать виски, и он не успокоится до тех пор, пока всего не выдует. А Смоллвуду хочется поработать. Если бы только этот дурак Бэйли не дал воли рукам, или Бичер играл бы где-нибудь в карты… А-а! теперь целую неделю все будут ходить недовольные, работа пойдет к чорту, а ведь сейчас самое горячее время, за хлопком нужен уход. Негры всегда так: разобидятся на что-нибудь и отобьются от рук, точно дети… Смоллвуд услышал на лестнице тяжелые шаги Токхью. И чего он так поторопился?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.