Похищение черного квадрата

Глава I
ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА

Тринадцатое число, – вздохнула мама и достала мясорубку. – Да еще и пятница. Что-то непременно должно случиться.

Папа зарплату получит? – наивно предположил я.

Как же! Получит… В такой-то день. Приверни мясорубку. А чего Алешки так долго нет?

У них классный час сегодня. Презентация.

Какая еще презентация? – удивилась мама. – Прокрутишь мясо, потом хлеб, луковицу и чеснок. Сделаем любимые папины котлеты. Что он еще придумал?

Кто, папа?

Алешка. – И она снова взглянула на календарь со зловещей цифрой. – Какая еще презентация?

Это не он придумал. – Я, пыхтя, завертел тугую мясорубку. – Презентация нового педагога. Любаша от них уходит в детский сад.

Вот как? Логично.

Воспитателем, мам, – уточнил я.

Тем более логично.

Еще бы не логично. Эта Любаша, Алешкина учительница, такая миниатюрная и крохотная, что ее даже первоклашки не называют по имени и отчеству. А когда ее окружают на перемене любимые ученики, она исчезает среди них, как Белоснежка среди гномов. Ну а в детском саду совсем другое дело. Там, среди малышей, она как-никак будет выделяться. Не очень, но все-таки. Там, среди них, ее можно, если надо, найти. И даже родители будут иногда ошибаться: «Какая крупная девочка. Это чья же?»

У Алешки теперь будет другая учителка. – Я смахнул со щеки слезу от лука. – Татьяна Львовна. Красавица с локонами. Вроде Мальвины.

В голубом парике, что ли? – Мама попробовала фарш, добавила соли.

Тоже с бзиками.

А ты откуда знаешь?

Ее из сто второй школы поперли.

Выбирай выражения, когда говоришь о старших. – Мама налепила котлеты, обваляла в сухарях и разложила на сковороде. – Где ж Алешка-то?

А вот и он. Мрачный и не один. Следом за ним в квартиру вошла заплаканная Любаша.

Ну вот, – вздохнула мама. – Я же говорила – черная пятница. Здравствуйте, Любовь Сергеевна. Проходите, пожалуйста, в комнату. Что он опять натворил?

Любовь Сергеевна всхлипнула и села, ее ноги не держали от горя.

– Вы не волнуйтесь… Он не взорвал школу… Он не сжег журналы и дневники… У насдля этого другие есть…

Еще немного – и Любаша заплачет навзрыд.

– Вы знаете, я уважаю вашего Алешу. Он принципиальный мальчик. Хорошо учится…иногда. Бывает вежливым… – Два раза в месяц, подумал я. – Он очень отзывчивый. И главное – честный. Но не до такой же степени!

Тут я пошел на кухню за водой, перевернул на шипящей сковороде котлеты и заодно захватил из аптечки пузырек с валерьянкой: Любаша, когда приходит к нам поговорить об Алешкиных «успехах», никогда не пьет с мамой чай, а всегда – валерьянку. Они пьют ее по очереди.

– …Вы знаете, что ваш Алеша наделал?

Мама прямо вся целиком подалась к Любаше, прижав руки к груди. Лешка, наоборот, переместился в дальний угол, за тумбочку. Я подмигнул ему, он чуть заметно улыбнулся. И тут же сделал виноватое лицо.

– Ваш Алеша… – Любаша выпила воды, перевела дыхание. – Ваш Алеша назвал педагога… дурой!

Честный какой…

Мама ахнула, но тут же взяла себя в руки:

Надеюсь, не вас, Любовь Сергеевна?

Нового учителя. Татьяну Львовну… Уж лучше бы меня… – И она опять прерывисто всхлипнула.

Ну что вы… – мама изо всех сил ее успокоила, польстила: – Вас не за что.

Алешка усмехнулся. Мама это увидела и еще больше нахмурилась. А Любаша выпила рюмку валерьянки, размазала по щекам краску с ресниц и добавила:

Самое ужасное: Алешу исключили из школы. На целую неделю.

Лучшего подарка ему не могли сделать, – серьезно сказала мама.

Но Любаша ее не услышала:

Ну и вы, со своей стороны, примите меры.

Вот сейчас придет отец, – сухо пообещала мама, – и примет меры. Мало не покажется. Алексей! Подойди ко мне!

Зачем? – невинно и наивно спросил Алешка, не трогаясь с места.

Сейчас узнаешь.

Кажется, у вас пожар начинается, – вдруг принюхалась Любаша. – Что-то горит.

Котлеты, – сказал я. – Папины любимые.

Что ж, мама оказалась права. Насчет черной пятницы. Котлеты… Алешка… Но сразу скажу: если Алешка назвал новую учителку дурой, значит, иначе он поступить не мог. Значит, у него были для этого основания.

Надеюсь, папа разберется. Справедливо разберется. И не будет слишком строг.

Они с Алешкой уважают друг друга. Наш им на – милиционер. В молодости он был оперативным работником, а сейчас служит в Интерполе. Ловит всяких международных жуликов и бандитов. Работа у него очень трудная и опасная. Он очень устает (один раз прямо за ужином уснул), и у него даже ранение есть. И наград полно. Алешка его очень уважает. И папа его тоже – за честность. (Но не до такой же степени, вспомнил я возмущение Любаши. Вот уж не думал, что можно быть честным отчасти. Наполовину, например.

Надеюсь, папа разберется…

Но черная пятница еще не кончилась. И напомнила о себе еще одной фишкой. И определила нашу жизнь – мою и Алешкину – на целую неделю вперед. И вовлекла нас в такие события, которые нормальные люди обходят стороной. Но мы этого сделать не могли… Да, трудно быть честными наполовину.

Как только Любаша, все еще всхлипывая, ушла, позвонила бабушка Ростика и спросила у Алешки, когда ее внук собирается домой.

А я откуда знаю? – вежливо удивился Алешка.

А разве он не у вас? – удивилась бабушка. – Сказал, что к тебе пошел.

Нет. Он уехал.

Куда уехал? На чем?

На экскаваторе.

И где он его взял?

На стройке, там их полно.

Ну будет ему! – пригрозила бабушка. – Мало не покажется!

Вот, еще и Ростику «мало не покажется». Впрочем, ему не привыкать к неприятностям. Это, как сказала бы наша ботаничка, естественная среда его обитания. Лишите Ростика неприятностей, и он завянет без них, как оконный цветок без поливки. А так – цветет и улыбается…

Между тем близился вечер. И вместе с ним – папа. Мама заметно волновалась и даже позвонила ему на работу – дежурный ответил, что полковник Оболенский «отбыл по месту жительства».

Тогда мама на всякий случай, пока полковник не прибыл на место жительства, отправила Алешку в ванную.

– Заодно и помоюсь, – безмятежно пошутил он.

…Папа пришел озабоченный своими Интерпол овскими делами, усталый и голодный. Такой голодный, что не заметил сгоревшие котлеты. Он съел три штуки – они хрустели у него на зубах, как речной песок под колесами телеги, – и сразу же спросил:

Что натворили?

Котлеты сожгли. – Я постарался этой новостью оттянуть неизбежную разборку.

Жаль, – вздохнул папа. – Я бы котлетке обрадовался.

А что, три штуки подряд тебя не порадовали? – спросила мама.

Это были котлеты? – удивился папа.

– А ты что думал? – удивилась мама. Она, похоже, тоже тянула время.

Но папа на этот вопрос не ответил. То ли не знал, что ответить, то ли не хотел огорчать маму.

Так, – сказал он, – с котлетами разобрались. Что еще?

Алешка учительнице нагрубил. Его из школы исключили.

А из дома не выгнали? Где он? Алексей!

Иду, – послышался недовольный Алешкин голос. – Помыться не дают.

Он пришел на кухню с мокрой головой и в мамином халате, подол которого, чтобы на него не наступить, придерживал обеими руками.

– Докладывай, – сказал папа. – Только не ври.

Этого он мог и не говорить. Алешка никогда не врет. Даже для собственной пользы. За исключением тех случаев, когда надо кого-то выручить из беды.

И он «доложил».

После большой перемены в Алешкин класс пошли трое: наш директор – бравый отставной полковник, заплаканная Любаша и молодая женщина, вся в волнистых локонах. Похожая па Мальвину. У нее были светлые пустые глаза, в которых ничего не отражалось – никаких чувств. Ни плохих, ни хороших.

– Здравия желаю! – сказал Семен Михалыч, когда ребята встали и затихли. – Слушать приказ: решением вышестоящей организации Татьяна Львовна, – жест в сторону Мальвины, – назначается в ваше подразделение на должность учителя. Вопросы есть?

Так точно! – вскочил Алешка. Он всегда шутливо подыгрывал директору.

Фамилия?

Рядовой Оболенский! – Алешка вытянулся, как стойкий оловянный солдатик. – Товарищ полковник, а если мы против?

И тут все ребята зашумели. Как на митинге избирателей. В поддержку своей кандидатуры.

– Приказы не обсуждаются, – прервал их возмущение директор. – Приказы выполняются. Любовь Сергеевна направлена в нижестоящее подразделение – детский сад «Солнышко» – воспитателем старшей группы.

Тут шум немного поубавился. Через «Солнышко» прошли почти все наши ученики. И сохранили о нем самые теплые воспоминания.

Любаша попрощалась со своими учениками, пожелала им успехов в учебе и счастья в личной жизни и пошла к дверям. Ребята сорвались со своих мест, окружили ее, и она исчезла среди них, как ромашка среди васильков.

Приступайте к своим обязанностям, – обратился директор к новому педагогу и как-то странно взглянул на нее.

Есть! – браво ответила Татьяна Львовна и рявкнула: – Стоп ит! Тэйк ё плэйс!

Ребята прибалдели. Английский у них только начался, но многие уже знали, что последняя фраза звучит, как собачья команда: «Место!» И, послушно оставив рыдающую Любашу, разбрелись по своим местам.

Ну, давайте знакомиться, – сказала Татьяна Львовна и села за стол. Раскрыла журнал л, а рядом с ним положила блокнот и все время делала в нем какие-то записи.

Она стала называть фамилии и расспрашивать каждого ученика: кто родители, где работают, какую пользу могут принести школе в целом и классу в частности. И все это записывала в блокнот.

Дошла очередь до Алешки. А он ей почему-то сразу не понравился.

Но когда Алешка сказал, что наша мама экономист, в глазах Татьяны Львовны затеплился огонек.

В банке? – спросила она с интересом.

В какой банке? – обиделся Алешка. – В институте.

Огонек в глазах тут же потух и подернулся пеплом.

А папа?

Милиционер.

Татьяна Львовна вскинула голову, тускло сверкнули ее глаза, и она сказала презрительно:

Понятно. Садись. Огурцова.

Я!

И так дальше, по всему алфавиту. А потом Татьяна Львовна стала ходить по классу, между рядами, и задавать неформальные вопросы.

Алешка как раз в это время укладывал в ранец свои эскизы декораций для нашего школьного театра.

Татьяна Львовна мельком глянула на них, равнодушно похвалила и пошла дальше, бросив на ходу Алешке:

Ты, наверное, художником будешь?

Нет, – доверчиво сказал Алешка ей вслед, – милиционером.

Татьяна Львовна почему-то обиделась. И вполголоса пробормотала на ходу:

Да, если дурачок, то это надолго.

А если дурочка, то навсегда, – буркнул под нос Алешка, не сдержавшись.

Но Татьяна Львовна услыхала и упала в обморок.

Куда упала? – уточнил папа, когда Алешка закончил свой «доклад».

Я же сказал – в обморок.

А точнее? На пол? За окно?

На стул грохнулась. И застонала. И ей валерьянку принесли. А потом – педсовет.

Что-то тут не то, – задумчиво сказал папа. И пообещал: – Ладно, я разберусь. Надеру тебе уши и разберусь. Как фамилия потерпевшей?

Семенова вроде. Или Степанова.

Может, Смирнова?

Нет, точно помню – на букву «М».

Ну-ну, – папа налил себе кофе и взялся за газету. Потом вспомнил: – Да, надеюсь, ты понял, Алексей, что взрослых дураками называть не стоит. Особенно – женщин.

– Понял. Надо было ей сказать: умная какая!

Папа отвернулся, а потом сказал из-за газеты:

– Отдай маме халат и иди спать, досрочно.

Но досрочно не получилось – снова позвонила Калерия Андреевна, бабушка Ростика.

Не приходил? – спросила она.

Нет, – сказал Алешка.

И на экскаваторе не приезжал?

Не приезжал. Да вы не волнуйтесь, Ростик не потеряется.

Но, положив трубку, Алешка задумался. Он уселся в мамином халате в папино кресло и был похож на юного Шерлока Холмса.

Я, правда, не сразу понял, чем он озабочен, и сказал ему:

Леха, ты не огорчайся. Ну, отдохнешь недельку. Ничего страшного. Она тебя просто невзлюбила.

Что ты, Дим! Я про нее уже забыл. Что, у нас дур, что ли, в школе мало? Я за Ростика волнуюсь.

Ростик в нашей школе занимал первое место по озорству. Алешка с ним дружил. Помогал ему в его затеях. И выручал его, когда было нужно. Но Ростик и сам был не промах. Такой пацан нигде не пропадет. Я так и сказал Алешке в утешенье.

Он покачал головой и повторил папину фразу:

– Что-то тут не то, Дим. Что-то подозрительное. Мне кажется, он попал в беду.

Господи! Да Ростик каждые пять минут в беду попадает. Вывернется и на этот раз.

Когда мы легли спать, я долго слышал, что Алешка ворочается, сопит, что-то бормочет, взбивает и переворачивает подушку.

И мне почему-то передалась его тревога. Да к тому же я вспомнил, как мама бросала озабоченные взгляды на календарь.

Черная пятница…

А утром Алешка, босиком и в одной пижаме, бросился к телефону и набрал номер Рости-ка. И даже мне было слышно, как кипятится в трубке Калерия Андреевна:

– Не явился, шалопут! И не явится! Вот родители приедут, я им все расскажу!

Алешка извинился и положил трубку. Повернулся ко мне:

– Дим, я знаю, что с Ростиком. Его похитили…

Глава II
ГДЕ РОСТИК?

Пап, если ребенок пропал, что надо делать? – спросил Алешка.

В милицию заявить. – Папа был уже в дверях. – А кто пропал?

Ростик.

Ростик? – Папа на секунду задумался. И сказал, подумав: – Если Ростик, то это серьезно. Пусть родители напишут заявление. И фотографию приготовят.

А у него нет родителей. Они в Америке на гастролях. Он с бабушкой живет.

Вот как? – Папа почему-то очень озаботился. – Ладно, я пораньше освобожусь, и мы вместе в отделение сходим. Мне все равно туда нужно.

Когда папа ушел, а мама запустила стиральную машину, Алешка мне кое-что рассказал. Во весь голос. Потому что мамина машина очень старая и шумит так, будто где-то рядом, прямо над нами, идет на посадку реактивный лайнер.

– Мы, Дим, как раз хотели с Ростиком придумать, что бы ему такое натворить, чтобыего тоже на неделю исключили.

Не слабо.

А если бы перестарались? Если бы Ростика вообще из школы выгнали? – припугнул я его,

Еще лучше! – «испугался» Алешка. – Он все равно хотел в Америку сбежать.

– К родителям? Алешка очень удивился.

К индейцам. В резервацию. На бизонов охотиться. Но, Дим, как-то не получилось.

Что не получилось? Ты толком говори. – Я уже терял терпение. И в школу опаздывал. Лешке-то хорошо…

А ты толком слушай. – Алешка понизил голос, потому что в это время остановилась мамина машина. – Я уже кое-что придумал…

Я примерно догадался: звонок в милицию о заложенном в подвале школы взрывном устройстве в виде банки из-под «пепси» с воткнутой в нее авторучкой. Одно время наша школа занимала первое место в районе по числу таких звонков в неделю. Благодаря Ростику в том числе.

– Ну? – спросил я Алешку.

Но в это время снова заревела стиральная машина, и что ответил Алешка, я не услышал.

…на большой переменке к Ростику пришел Игоряха Петелин…

А это кто такой? – постарался я припомнить.

Его брат. Двоюрный. Он на стройке работает.

Двоюродный, – поправил я.

А я что говорю? – рассердился Алешка. И продолжил: – И они о чем-то пошептались, а Ростик мне сказал: все отменяется.

Ну и хорошо. – Я уже топтался в прихожей.

Чего хорошего, если его украли?

С чего ты взял?

Алешка аж запыхтел, то ли от своего возмущения, то ли от моей тупости.

– А зачем тогда за ним экскаватор приезжал?

Ни фига себе! Я-то думал, что Алешка соврал про экскаватор бабушке Калерии, чтобы она не очень волновалась. Первый раз слышу, чтобы ребенка похищали экскаватором. Хотя смотря какой ребенок. Иного без ковша не утащишь.

И Алешка рассказал, что после уроков к школе подъехал экскаватор с соседней стройки, в котором сидел «двоюрный» Игоряшка. Что этот «двоюрный» поманил Ростика, тот взобрался к нему в кабину и уехал в неизвестном направлении.

А Ростик высунулся из кабины и все-все мне рассказал.

Что именно? – Я уже взялся за ручку двери.

Все-все! Только я ничего не услышал, потому что этот экскаватор во всю глотку ревел.

Как наша стиральная машина. А по-моему, все это – ерунда. Я так и сказал Алешке.

Ну поехал твой Ростик со своим «двоюрным» покататься…

И все катается? – ехидно спросил Алешка. – По Америке.

Ладно, – сказал я. – После школы разберемся. Сиди дома и не высовывайся.

Я выскочил из подъезда. Возле него уже прогуливались ранние мамаши со своими малыми детишками. И время от времени поглядывали в небо – не садится ли этот надоедный лайнер прямо в песочницу? Или это запоздалый осенний гром гремит?

Школа у нас рядом, но я, чтобы не опоздать, дунул бегом. Завернув за угол соседнего дома, услышал сначала хлопанье парадной двери, а потом дробный стук каблуков и пыхтение за моей спиной.

Это был наш учитель литературы Игорь Зи-шжьевич, по прозванию Бонифаций. Он тоже опаздывал. И на бегу всовывал руки в рукава пиджака, одновременно что-то дожевывая и глотая.

– Успеем, Дим? – спросил он, вытаскивая из кармана галстук и набрасывая его на шею.

– Здравствуйте, Игорь Зиновьевич.

Дробный стук сзади сменился какой-то странной прискочкой. Я опять обернулся. Бонифаций, прыгая на одной ноге, шнуровал на другой ботинок.

– Я успею, Игорь Зиновьевич, а вам еще за журналом надо забежать.

Тогда он ахнул, сделал рывок, обогнал меня и сказал, исчезая в дверях школы:

– После уроков зайди в учительскую. Есть важное дело.

У нашего Бонифация много достоинств. Но есть и недостатки. Он неожиданно появляется там, где его не ждут. Вызывает к доске, когда не знаешь ответа. Звонит по телефону очень не вовремя. С каким-нибудь важным делом.

Бонифацием его прозвали по имени льва из старого мультика – за доброту и сильно курчавую голову. В школе его не только любят, но и уважают. Потому что он никогда не жалуется: ни родителям провинившихся учеников, ни директору, ни завучу. Сам разбирается, иногда довольно круто.

Стоят, например, кучкой амбалы-старшеклассники. Пролетает мимо всегда озабоченный важными делами, всегда опаздывающий Бонифаций. Вдруг резко тормозит, останавливается, что-то припоминает и – хрясь! – кого-нибудь по затылку:

Понял, за что?

Понял, Игорь Зиновьевич. Больше не буду.

И точно – не будет. Кому охота по затылку у всех на виду схлопотать?

Еще взаимно любят Бонифация за то, что он фанат. У нас в школе все фанаты. Разные: футбольные, компьютерные, всякой музыки. А так как наша школа – с гуманитарным уклоном, то есть у нас и фанаты-математики, и физики, и технари-рокеры.

У нас даже педагогический состав – сплошь фанаты. Директор, например, фанат воинской дисциплины («Я из вверенного мне подразделения образцовое сделаю!»). Преподаватель физкультуры Валентина Ивановна – фанат бега па дальние дистанции («Я из вас марафонцев сделаю!»), хотя сама, конечно, никуда не бегает. Химчистка (преподаватель химии) фанат-гобачник. Своих собак у нее, правда, нет, но: што она всем дает советы по их воспитанию.

А Бонифаций – фанат литературы и театрального искусства, Лиры и Мельпомены, как он говорит. Он даже организовал в школе настоящий театр. И поставил в нем всю программную драматургию – от «Недоросля» до «Гамлета». А потом стал привлекать одаренных авторов из нашего литературного кружка. 11 мы стали ставить пьесы собственного сочинения на злободневные школьные темы. Особенно нам удавалась сатира из жизни учительской. И теперь наша школа занимает первое место не как террорист районного масштаба, а постоянный победитель конкурсов школьной самодеятельности.

По Бонифацию и этого мало. Он еще заставил нас взять шефство над домом-музеем одного малоизвестного художника. И поэтому я не удивился, когда он сказал мне после уроков:

– Дима, мы с тобой в субботу едем в Малеевку, в музей.

Отказать Бонифацию невозможно. Как можно отказать фанату?

Я молча кивнул, выслушал его советы и наставления и спросил:

Игорь Зиновьевич, а Игорь Петелин у вас учился?

Петелин? – стал припоминать Бонифаций. – Петелин… Игоряшка! Был такой. Не личность. – Он всех своих учеников различал именно так: личность и не личность. – А почему ты спрашиваешь?

Просто так. Встретил недавно.

Ну и чем он занимается?

«Детей крадет», – чуть было не сказал я.

– Экскаватор водит. По стройке.

– Надо же. Никогда бы не подумал. – Почему?

– Потому что Петелин, насколько я помню, никогда не шел к цели прямым и естественным путем. Как же он экскаватор водит? По синусоиде? Он, например, вместо того, чтобы самому выполнить домашнее задание, обычно списывал его у кого-нибудь из одноклассников.

Чего же тут странного? И какой тут кривой путь? Вполне естественно. Но вслух я этого не сказал.

– А еще он, – вспомнил Бонифаций, – всегда сваливал свою вину на товарищей. И слож ную работу тоже. Всегда старался, чтобы за него кто-нибудь ее сделал.

Да, в этом что-то есть, отметил я про себя.

– И жаден был, – добавил Бонифаций. – Все? Еще вопросы?

Много вопросов еще будет, подумал я и покачал головой.

– До завтра, – сказал Бонифаций. – Не проспи.

Лешка, конечно, дома не усидел. На разведку ходил. О чем и доложил, едва я переступил порог родного дома.

Дим, я все узнал!

Ну? – Я присел на корточки, разуваясь.

Я по следам прошел. За экскаватором, до самой стройки. И нашел!

Что нашел? Кого? Ростика?

Экскаватор!

Да, находка еще та – иголка в стоге сена!

Он стоит рядом с дорогой, у парка. И никого в нем нет. Ни Игоряшки, ни Ростика! А рядом с экскаватором, Дим, следы машины. На которой Ростика увезли. В неизвестном направлении.

С чего ты взял? – Я выпрямился и уставился на него, взволнованного и возбужденного.

Алешка оглянулся, будто он не дома находился, а на улице, где полно врагов и злоумышленников. И прошептал:

– Он мне письмо оставил. Я его нашел под сиденьем. Вот! – и Алешка протянул мне сложенный вдвое листок из тетрадки.

На одной его половине было написано: «Лешь-ке Абаленскаму в лишние руки». Что за лишние руки у моего брата?

– Ты читай, читай, – пыхтел Алешка. Я прочел вслух:

– «Лешька, помаги мне, предумай и зделай чтоб бабуля миня не изкала, нето будут у миня балшие ниприятности. Никаму ни гавари. Твой друг Ростистав».

У меня даже в груди похолодело за этого Ростислава. Он хоть парнишка и боевой, но маленький. И представить его в руках злобных похитителей было по-настоящему страшно.

Надо папе сказать, – первое, что пришло мне в голову.

А большие неприятности? – напомнил Алешка.

Зачем он им понадобился? – вслух задумался я.

За выкупом, – сразу выпалил Алешка. – Родители-то в Америке. Богатые люди.

Ну какие они богатые? – отмахнулся я от этого предположения. – Артисты цирка.

Так жулики этого не знают! Думают, раз в Америке – значит, миллионеры.

Игоряшка-то знает.

Вообще-то – странно. Брат похищает брата. Впрочем, в наше время всякое небывалое бывает.

Что делать-то, Дим? – с надеждой спросил меня Алешка.

Главное – бабушку его успокоить. Чтоб с ума не сходила.

Думаешь, сходит? – с сомнением спросил Алешка. – Я ей сейчас позвоню. – И схватил телефонную трубку.

Здрасьте, Калерия Андреевна. Ростика можно к телефону?

Можно, – своим великим басом отозвалась бабушка Ростика. Алешка чуть на пол не сел. – Только попозже. Он еще не объявился.

Но вы не бойтесь, его не похитили, – вырвалось у Алешки – так он волновался.

Успокоил старушку. Но старушка была не из нервных.

Если б его похитили, – прогремел бабушкин голос, – я бы им еще и премию дала. Чтоб подольше не отпускали.

Да вы не беспокойтесь, – продолжил Алексей, – никто его не хитил. Он сам… похитился.

И куда это?

Алешка на секунду растерялся. Но не таков он был, чтобы долго размышлять перед трудностями.

Он это… к родителям уехал. В Америку.

На экскаваторе? – ахнула бабушка. С носовитым смешком.

На пароходе. На лайнере, океанском.

А деньги где взял? Банк ограбил?

– Нет. Он вас не успел предупредить. Один наш мальчик, Павлик, вчера уезжал с родителями в Америку. На постоянное местожительство. Но заболел свинкой. Ну, чтоб билет не пропал, они Ростика взяли вместо Павлика. Он мне не успел предупредить.

А вещи? – опять басовитый смешок.

У этого Павлика полно вещей. Такого же размера. И штаны, и куртка, и зубная щетка.

Ну ладно, – с угрозой сказала Калерия Андреевна, – вот позвонят родители – я им все расскажу.

Не надо! – взмолился Алешка. – Он им сюрприз хочет сделать. То его нет и нет, а тут вдруг – вот он я! Представляете, как они обрадуются!

Сомневаюсь. А сколько ему плыть?

Целую неделю.

Ладно, неделю потерплю. А потом как выдам! Но сначала выдам тебе, корнет Оболенский! Врать ты здоров, я даже позавидовала. Но я все знаю. А тебе не скажу! Если вас с Рос-тиком разделить пополам, от вас вреда будет вдвое меньше. Понял? Тогда – седлай коня! – И она положила трубку.

Вот, Дим, – вздохнул Алешка. – Какая-то мрачная тайна. Но неделя у нас есть, чтобы Ростика разыскать. И освободить. Седлай коня, поручик. Понял?

Как не понять!

Папа пришел поздно, усталый и рассеянный. Задумчивый такой.

И сел ужинать. А мы все, кругом него, сочувствовали.

Устал? – заботливо спросила мама.

В отделение ходил? – требовательно спросил Алешка.

Не успел, – виновато оправдался папа. – Я своего сотрудника туда направил.

Вот и хорошо, – сказал Алешка.

Что? Нашелся Ростик?

Еще не совсем.

И где же он?

В Америке. Вернее, на полпути. Он где-то там, в океане.

А… Ну и хорошо.

Отец, – спросила мама с подозрением, – а ты зачем в наше отделение собирался? Опять кто-нибудь что-нибудь натворил? – И она по очереди оглядела нас с Алешкой, будто прикидывала, что мы могли натворить. – Я весь день стирала.

Надо так понимать эти слова: я весь день Пыла занята и, чем они опять отличились, могла проглядеть.

Да это не они, – успокоил маму папа, принимая от нее чашку с кофе. – Деятель один, но фамилии Симаков. Он в нашем районе турфирму организовал, фальшивую. Собрал с людей деньги и отправил за рубеж.

Деньги? – спросил Алешка.

Людей. Но без денег и путевок. Они сейчас там на вокзале сидят. Голодные. И вернуться им не на что.

А Симаков? – опять Алешка.

Он тоже сидит. В милиции.

Тоже голодный?

Не совсем. Но его должны выпустить. На время.

Отец, а почему вы этим занимаетесь? – спросила мама. – Вы же Интерпол.

– А у него сообщники в Германии. Тоже мошенники.

Алешка призадумался. А потом спросил:

Пап, а он какой – Симаков? Фамилия очень знакомая. Я ее где-то видел.

Не думаю, что ты его знаешь. А вот почему ваша Татьяна Львовна на тебя обиделась, кажется, догадываюсь.

Я тоже, – сказал Алешка. – Она милицию не любит.

Папа посмотрел на него, но ничего не сказал.

Глава III
ДРУЖНАЯ ТЕТКА

В субботу папа улетел куда-то в Европу. На какой-то международный аукцион. А я стал собираться в Малеевку.

– Я с тобой, – сказал Алешка, вскакивая с тахты. – Зря, что ль, меня исключили? Чтобы я дома, что ли, сидел?

Я вздохнул и позвонил Бонифацию. Он, конечно, не возражал. Алешка – его слабость. Алешка у Бонифация – главный художник-декоратор. Для всех спектаклей он рисует эскизы декораций. Это у него классно получается. Бонифаций говорит, что Алешкины рисунки придают спектаклям особый аромат романтизма и вместе с тем достоверности.

В Малеевку мы ездим часто. Там сохранился дом, в котором когда-то жил и творил не очень известный художник Малеев. Он творил семьдесят с лишним лет. Одну и ту же картину. Всю жизнь. Вернее – семь картин. Он ездил в соседний с Малеевкой городок и рисовал там всегда одно и то же место. Раз в десять пет. И так он написал семь картин. Но все равно был непризнанным талантом. А теперь оказалось, что он стал, во-первых, великим, а во-вторых, что запечатлел на своих картинах те (тоже великие) изменения, которые произошли за эти годы.

К сожалению почитателей его таланта, из семи картин сохранилась только одна – последняя, не оконченная его великой кистью.

А в доме, где он жил и творил, теперь сделали музей. И наша школа с гуманитарным уклоном зачем-то взяла над этим музеем шефство. Мы все время туда ездим и что-нибудь там детом. Ну, очищаем сад от палых листьев и сухих сучьев. Чиним заборчик. Подметаем дорожки, что-нибудь ремонтируем. Убираемся в доме. И разглядываем экспонаты.

Это в основном всякие эскизы на стенах и скромная домашняя обстановка. Ну, там, го-пые лавки, дырявая печка, на которой стоят подшитые кожаными заплатками валенки художника, здоровенный пустой кованый сун-. А самый ценный экспонат – это мольберт I рой самой неоконченной седьмой картиной из великой серии – всемирно известной, но неизвестно куда пропавшей. Да и еще в кувшинчике – засохшие кисти, которыми не была закончена картина.

В этот раз мы должны были отвезти в Малеевский музей скворечники, которые сколотила в школьной мастерской наша первоклассная мелюзга на уроках труда. Наш Бонифаций говорил дорогой, что художник Малеев очень любил всяких диких птиц, особенно скворцов и синичек. И у него в саду было полно скворечников. И надо сделать так, как было в саду при его жизни и творчестве. Чтобы звенели птичьи голоса.

Мы спустились в школьный подвал, где размещались наши мастерские. Еще на ступенях услышали печальные звуки флейты. Наш трудовик Иван Ильич – тоже фанат. Все свободное время он музицирует в своем подвале. И мы уже привыкли, что во время уроков до нас иногда доносятся грустные мелодии. Оно и понятно: невеселое это занятие – приучать нас к полезному труду.

Иван Ильич отложил флейту и выдал нам по кривому скворечнику.

Я б в таком жить не стал, – сказал Алешка. – Впрочем, наш родной дом не лучше.

Какие есть, – печально согласился Иван Ильич и снова взялся за флейту.

На платформе Бонифаций купил пакет орехов – на дорожку. Когда мы уселись в вагоне, Алешка положил свой скворечник на колени и из озорства, распечатав пакет, высыпал в круглую дырочку-леток все наши орехи. И всю дорогу запускал туда свою узкую ладошку.

Бонифаций всю дорогу говорил о том, что в последние годы к творчеству художника Малеева появился большой интерес. Особенно за рубежом, в Европе. И если при жизни его творения не очень ценили, то теперь поняли, как были к ним несправедливы. Такое часто бывает в мире литературы и искусства, говорил Бонифаций, безуспешно пытаясь время от времени запустить руку в Алешкин скворечник за орешком – рука не пролезала. И моя – тоже.

Только время указывает достойное место творцу в истории, говорил Бонифаций. И вот теперь творческое наследие художника возвращается к людям. И мы тоже должны в этом процессе участвовать. Должны помочь исправить эту историческую несправедливость и развесить в саду скворечники.

– И подмести пол в его доме, – лукаво добавил Алешка с набитым ртом.

Вскоре мы сошли на дальней пустынной станции.

Был хороший осенний день. Солнечный, теплый, веселый. И когда мы шли лесной тропой к Малеевке, то все вокруг нас было в золотых и синих тонах. Золотая листва и синее небо. И прекрасная загородная тишина. Только сухо шуршали под ногами листья. И щебетали всякие птахи.

Мы подошли к музею.

Это была самая обычная деревенская изба. Не отмеченная печатью гения. А отмеченная беспощадным временем и невниманием народа к своему историческому достоянию. Так Бонифаций говорил, когда мы остановились у запертой калитки.

Дом и правда был отмечен беспощадной старостью. Краска на железной крыше облупилась. Наличники, резные и разноцветные, осыпались трухой. Изо всех щелей между шершавыми бревнами торчала и неряшливо свисала лохматыми прядями пакля.

Это птицы, – сказал Бонифаций, – они выщипывают ее для своих гнезд.

А теперь они будут ее выщипывать, – сказал Алешка, – для своих скворечников.

Единственно, что радовало глаз, это чисто вымытые окна, которые так и сияли от яркого солнца. И еще радовало то, что местная администрация установила в музее охрану и сигнализацию. Изыскала средства.

Бонифаций нажал кнопку звонка, и из дома вышел парень в форме охранника. У него было все путем: здоровенный рост, дубинка, газовый баллончик, наручники. И рация в нагрудном кармане. И вышел он не один, а в сопровождении лица кавказской внешности. Лохматого, с громадным пышным хвостом и белоснежными клыками – каждый величиной с палец.

Охранника звали Васей, а кавказца Абрек. Они нас хорошо знали и беспрепятственно впустили на территорию музея.

Мы с ними поздоровались, прошли в сад и сложили скворечники под яблонями, на замшелый столик, покрытый листвой, как красивой скатертью в желтых, багровых и алых тонах. За этим столиком художник, наверное, пил чай теплыми летними вечерами. После дневных трудов.

Вася, – сказал Бонифаций, – нам нужна стремянка. Молоток мы привезли с собой.

Мне нельзя отлучаться с объекта, – скапал Вася, – поэтому стремянку возьмите сами. Она в сарае. – И он с кавказцем (и с достоинством) пошел в дом. Отдыхать, наверное, после бессонной сторожевой ночи.

Мы пошли через весь осенний сад к сараю. Здесь было еще тише, чем на дороге. Листья не только шуршали под ногами, они даже на землю опускались с шорохом. И казалось, что мы не в саду, а у моря – будто легонько шумит ласковый прибой своими маленькими волнами по золотистому песку.

И запах стоял такой грустный, горьковатый и печальный, что даже кружилась голова.

Но такая мирная осенняя тишина продолжалась недолго. Едва мы вытащили из сарая лестницу и три длинных шеста, как она взорвалась сначала воем сирены, а потом визгом тормозов и грозным окриком:

– Стоять! Руки за голову!

Мы задрали руки и обернулись. За заборчиком стояла милицейская машина. Она вовсю ныла и крутила на своей крыше разноцветную мигалку, а два милиционера направили на нас свои автоматы.

– В чем дело? – возмутился Бонифаций. Тут на крыльце появился наш Вася. И все

объяснилось. Оказывается, сарай с дровами тоже поставили на сигнализацию, и она сработала, как только мы открыли его дверь. Вася забыл ее отключить. А милиция примчалась мгновенно, потому что была совсем рядом, на другом конце поселка.

Милиционеры отругали Васю и уехали. А мы занялись своим делом.

Вытряхивай орехи из скворечника, – сказал Бонифаций Алешке с надеждой в голосе.

А чего там вытряхивать? – честно признался Алешка. – Нет там ничего.

Мы приколотили шесты к скворечникам и выбрали три самых высоких дерева. Бонифаций придерживал лестницу, Алешка подавал мне птичьи домики, а я крепил их к стволам.

– Отлично! – похвалил нас Бонифаций, отойдя в сторонку и любуясь делами рук наших. – Со вкусом. Я бы сам не отказался пожить в таком домике весной.

Алешка с удивлением глянул на него, но ничего не сказал. Из уважения.

Потом мы зашли в дом, поглядели экспонаты. Все было в порядке – валенки на печке, сундук на полу и картина на мольберте. Завешенная от мух и пыли кусочком старого холста.

Алешка его откинул и долго рассматривал картину, а потом сказал:

– Мне нравится. Я бы смог ее окончить. Не сомневаюсь. На картине был нарисован какой-то перекресток из серых современных домов, светофор с зеленым глазом, а в глубине – силуэт старинной церкви с голубыми куполами.

Типичный городской пейзаж. А Лешке они как раз лучше всего удаются. Его за это Бонифаций называл урбанистом. Ну, это тот, кто любит город и отражает его в своем творчестве. У Лешки это лихо получалось. Только он обязательно среди каменных джунглей сажал какое-нибудь яркое пятнышко. Зеленое деревце или красный цветок. И все сразу оживало. И вызывало сначала чувства, а потом и мысли.

Мы уже собрались уходить, а Лешка все сидел на кованом сундуке и смотрел на картину.

– Все, – сказал ему Бонифаций. И опустил холст на место. – Сеанс созерцания и общения с прекрасным окончен. Пошли пить чай. К наследнице.

Мы попрощались с Абреком и Васей, напомнили им о сигнализации и пошли вдоль улицы на другой конец поселка. Поселок был небольшой, но хороший, типа деревни. Весь в садах и палисадниках с поздними осенними цветами. Он состоял из одноэтажных деревянных домов. Возле каждого дома, у калитки, стояла ветхая скамейка под старым развесистым дуплистым деревом. На дереве тусовались горластые галки, а под деревом, на скамейке, сидели ветхие старушки. Пряли свою пряжу и внимательно смотрели нам вслед.

У нас тоже такие есть – они все видят, все знают, все скажут…

По краям улицы то и дело попадались колонки для воды. Из них, закручиваясь и брызгая, лились тонкие струйки, собирались в ручейки, а ручейки разбегались в большие мутные лужи посреди дороги, где плескались и чем-то кормились разноцветные косолапые утки.

На самом краю поселка, на пригорке, стояла высокая водокачка с черным железным баком на макушке. А на баке стоял на одной ноге настоящий аист и. время от времени задирал вверх свой длинный клюв и трещал, пощелкивал им в тихом осеннем воздухе.

Аист, – лирически вздохнул Бонифаций, – символ домашнего очага…

Детей в капусте прячет, – со знанием дела добавил Алешка, – от родителей. – И споткнулся на ровном месте.

У Алешки, в его светлой голове, иногда такая крутая каша бывает, что… ложка торчком стоит и не падает. Такое обычно случается, когда он над чем-то очень серьезно задумывается. Или очень устает. А сейчас, по-моему, и то, и другое разом.

Далеко еще? – спросил Алешка Бонифация. – До вашей наследницы? Это старушка такая?

Во-первых, Алексей, – начал терпеливо, как в классе, объяснять Бонифаций, – она не моя наследница. Она внучка художника Малеева. У него, кроме нее, никакой родни не осталось. Во-вторых, ее зовут Олечка. Славное создание. Одинокое существо. Будущая балерина. Она тут с теткой живет, со старушкой. Вообще-то тетка ей не родная. Но добрая. Они дружно живут, не думайте.

А мы и не думали. Мы очень устали, двигали ногами, как типичные осенние мухи. Алешка все время спотыкался и бормотал на ходу:

Будущая старушка… Одинокая балерина… Дружная тетка…

И еще, ребята, запомните, – Бонифаций даже остановился. – Никаких вопросов об Олечкиных родителях. Ясно?

Нет, – признался Алешка. Как бы спросонок.

Это больное место. Они исчезли. Потерялись.

Как?! – Алешка даже перестал спотыкаться, проснулся на ходу. – Где потерялись?

Я потом вам расскажу, – пообещал Бонифаций. – Мы уже пришли. Помните, о чем я вас попросил.

Глава IV
НАСЛЕДНИЦА. БЕЗ НАСЛЕДСТВА

Бонифаций отворил калитку с табличкой «Осторожно! Злая собака!». За калиткой начиналась и исчезала в глубине густого сада кирпичная дорожка, как бы покрытая ковром из листьев. По бокам ее теснились стриженые кусты в багровых тонах.

Где-то стукнула дверь, что-то звякнуло, весело залаяла «злая» собачонка. Выкатилась нам под ноги пушистым шариком, поплясала на задних лапках – доверчиво выразила свою радость незнакомым людям – и опять умчалась в дом.

Он стоял в глубине сада под двумя старыми березами, похожий на крепкий осенний гриб.

Этот дом мне сразу понравился – маленький такой, сказочный, уютный. В таком доме тебя сразу, ни о чем не спрашивая, посадят за стол, чтобы покормить, а потом уложат на теплую мягкую перину, чтобы отдохнуть. И не станут будить, пока не выспишься; будут в это время говорить шепотом, ходить на цыпочках и не звенеть чашками. А потом еще раз покормят и спросят, как тебе спалось и чем тебе помочь. Такой дом всегда нужно иметь в запасе. Мне кажется, и наш родной дом чем-то такой же. Дом, в котором хочется отдохнуть. А иногда и спрятаться.

Распахнулась дверь терраски, спустилась по крыльцу девочка в брюках, вся в сказочных тонах, и красиво пошла нам навстречу. Вот она! – будущая балерина. Она идет нам навстречу, как танцует, легко, пружинисто, гибко – пятки вместе, носки врозь. Ну то есть понятно.

– Тетя Света! – звонко крикнула девочка на ходу. – Дядя Игорь приехал!

Дядя Игорь красиво, с поклоном поцеловал протянутую девочкой руку и щелкнул каблуками драных резиновых сапог, как старый лохматый гусар. Девочка засмеялась и посмотрела на нас.

– Мои юные друзья, – представил нас Бонифаций. – Братья по крови и разуму. А это Олечка. Очаровательное существо.

Тут он явно не преувеличивал. Олечка посмотрела на нас таким теплым и весенним взглядом, такими большими голубыми глазами, что мы с Алешкой разом шагнули вперед и тоже склонили по-гусарски свои головы. Светло улыбнувшись нам, будто только того и ждала, чтобы мы заявились на чаепитие, девочка Оля снова звонко позвала:

– Тетя Света! У нас гости!

На крыльце появилась приятной наружности старушка, вся в розовых тонах, похожая на румяный колобок в переднике.

Ой! – сказала она с удовольствием. – Бонихваций! – И здесь это прозвище вынырнуло. – И пошто вы к нам пожаловали? – приветливо, шутливо пропела молодым голосом.

Чай пить, с баранками, – в тон ей пропел Бонифаций.

Ой! А у нас и баранок-то нет, – старушка сошла со ступенек. – Третьего дня кончились.

А у нас – полно. – И Бонифаций потряс свою сумку.

Ой! Самовар, поди, надо ставить.

Как я заметил позже, бабушка Света всю свою будничную жизнь начинала с этого праздничного «Ой!». Будто все ее удивляло и радовало:

– Ой! Молоко убежало! Ой! Куры в огород забрались! Ой! Кошелку с покупками в магазине оставила!

И под это жизнерадостное «Ой!» все началось и закрутилось. Сам собой появился самовар, откуда ни возьмись возникла корзинка со стружками, шишками и березовыми чурочками.

– Чай во дворе пить будем, под яблоней, – говорила бабушка Света, накрывая столик разноцветной скатертью. – Нынче тепло на дворе. Лешка, заливай водичку. Димка, коли чурбачки. Олька, чашки неси.

Садовый столик стоял под старой-старой яблоней. Ее толстые громадные ветки разметались прямо над землей. Они были все шершавые и мохнатые. И очень теплые, когда касаешься их рукой.

– Антоновка! – сказала бабушка Света. – Настоящая. Ей сто лет скоро будет. Через два дня. Ой, Лешк, ну-ка, сходи за яблочком.

Лешка сразу ее понял. Шагнул прямо с земли на нижнюю ветку, толщиной с бегемота, и пошел по ней вверх, к яблокам. Набрал их в карманы и так же легко и непринужденно спустился к столу.

А на столе уже дымил старый медный самовар с выбитыми медалями на груди. Если издалека на них поглядеть (на стол и самовар), вроде бы как старинный пароход получался. С дымовой трубой.

Бабушка Света нарезала яблок, вырезала из них сердцевинки и разложила эти сочные кусочки по стаканам и чашкам. А потом залила заваркой и кипятком из самовара.

Так-то у нас в Курским по осени пьют, с яблочком. Вкусно? – Еще бы! Да с баранками. Хорошо, что Бонифаций не проговорился о них в электричке. – Я-то сама с Курска. Да вот здеся прижилась. Ой, Ленька, еще налить? Пил так-то когда?

Такто не пил, – сказал Алешка. – Никогда.

Несколько позже я выяснил, что Алешка долгое время был уверен, что чай с яблоками называется на курской земле загадочным словом «так то».

Вскоре разговор за столом под яблоней вернулся в свое русло – Бонифаций заговорил о музее. О том, что будущая балерина Олечка, когда ей исполнится шестнадцать лет, станет полновластной хозяйкой этого дома. И вся наша школа будет ходить к ней в гости и любоваться единственной сохранившейся картиной ее дедушки.

А где остальные-то? – спросил Алешка.

Кто ж знает? Рассеяны по свету. Скорее всего, в частных коллекциях.

А я все время молчал. Пил чай и не сводил глаз с будущей балерины. Она это заметила и, улыбнувшись, покачала головой. Видно, давно привыкла к таким взглядам. А Лешка с хитрой усмешкой поглядывал на меня. Но почему-то время от времени хмурился, будто неожиданно вспоминал что-то нехорошее. Наверное, пропавшего Ростика. Вообще – странно. Что-то часто люди стали пропадать в нашем отечестве. Ростик, Олины родители… И я тоже нахмурился. Тем более что беседа в розовых тонах сменилась разговором в тонах мрачных.

Оказалось, что Олечка заканчивает балетную школу и должна поступать в балетное училище, чтобы продолжить свое балетное образование и выйти на балетную сцену Большого, к примеру, театра. Но чтобы попасть в училище, нужны большие деньги. А где их взять?

Бонифаций, оказывается, добрый человек не только в нашей школе, а в самом широком смысле. Он, оказывается, уже занимался этой проблемой. И уже договорился с каким-то настоящим музеем, что единственную картину художника Малеева возьмут в этот музей как бы в залог. За деньги. Но только тогда, когда Олечка достигнет совершеннолетия. И будет иметь право распоряжаться наследством.

– Пустяки, – сказал Алешка под Карлсона. – Дело житейское.

Бонифаций с надеждой взглянул на него поверх своего стакана. Он знал, какой светлой бывает иногда Алешкина голова.

Но сейчас… Сейчас в ней только ложка в каше торчала.

– Ерунда, – продолжил Алешка. – Я рисую копию этой картины – раз! Мы ее вешаем на мольберт – два! А оригинал продаем за миллион баксов – три с плюсом! На эти деньги Олька будет учиться до глубокой старости.

Оля засмеялась, а Бонифаций нахмурился.

Ты считаешь, это честно?

А честно, что ребенок без денег не может учиться? – воскликнул Алешка.

Ты меня в политику не втягивай, – сказал Бонифаций.

Ну, тогда я что-нибудь другое придумаю, – легко пообещал Алешка.

И ведь придумал! Но об этом – в свое время, в своем месте…

За нашими разговорами незаметно нагрянул ранний вечер. Сильно посвежело. Небо над садом из голубого стало синим, и кое-где на нем уже просвечивали сквозь эту синеву первые звездочки.

Но было так хорошо и уютно, что не хотелось уходить. Самовар еще попыхивал, в нем, в его глубине, потрескивали затухающие угольки и робко светились в дырочках над коротенькими разлапистыми ножками.

А листва все падала и падала. Шуршала даже в полете. И, не знаю почему, мне вдруг в этом шуршании почудилось что-то тревожное. Будто эти падающие листья знали что-то очень важное и хотели нас предупредить.

Эх, – сказал Бонифаций, – хорошо-то как. Однако пора.

Ой! Да вы б заночевали. Места хватит. А то в сарайке, где коза, постелю, нынче еще тепло.

Спасибо, – отказался Бонифаций и кивнул на нас: – Родители будут беспокоиться. – При этих его словах грустная тень мелькнула в глазах Оли. Мне стало жалко ее изо всех сил. – Да, а завтра опять в школу, – протянул Бонифаций и повернулся к Алешке: – Тебе-то хорошо, – вздохнул он с какой-то детской завистью.

Что ж, подумалось мне в грустных тонах, у всех свои проблемы. У кого поменьше, у кого побольше.

Мы поблагодарили добрых хозяек за гостеприимство и стали прощаться. Пообещали приехать в следующие выходные.

А я в любой день могу, – похвалился Алешка. – Я злостный прогульщик.

Ты злостный фантазер, – поправил его Бонифаций.

…В электричке Алешка все-таки пристал к Бонифацию с вопросом:

Игорь Зиновьевич, а что случилось с Олиными родителями? Они ее бросили, да?

Какие глупости, Алексей! Они просто исчезли. – Просто исчезли. Хорошо звучит! – Они поехали по турпутевке за границу. И не вернулись.

Как это? – удивился Алешка.

Вот так. Руководитель их группы сказал, что они вечером вышли из гостиницы прогуляться перед сном и пропали.

Заблудились?

Возможно.

Или их похитили?

А зачем?

Они найдут зачем. – Алешка явно примеривал эту загадочную и грустную историю на похищение Ростика. – Может, за выкупом.

Если бы так… – Бонифаций задумчиво смотрел в окно, за которым ничего не было видно. – Если бы так, они бы уже давно предъявили свои требования. А ведь уже времени много прошло…

Все ясно, – подумав, сказал Алешка. – Олькины родители – наши разведчики. Их разоблачили и задержали. И где-то прячут.

Бонифаций пожал плечами и, наверное, подумал: «злостный фантазер».

Но как показало ближайшее будущее, Алешка был очень недалек от истины. Очень…

– Как вам не стыдно! – встретила нас мама упреком. – Я тут одна-одинешенька, а мои родные дети где-то шляются до поздней ночи.

Мы в Малеевку ездили, я же говорил тебе.

Мог бы еще раз сказать, – упрекнула мама без всякой логики. – Вы столько всего говорите, что и не знаешь, чему верить.

Ростик не звонил? – спросил с ходу Алешка.

Вот! – мама всплеснула руками. – Нет чтобы спросить: как ты провела день, мамочка?

Как ты провела день, мамочка? Ростик не звонил?

Не звонил. Никто не звонил, – проворчала мама, – весь день одна. Ведро на помойку вынести некому.

А мы «так то» пили, – похвалился Алешка.

Этого еще не хватало! – мама схватилась за голову. – Что за гадость?

И вовсе не гадость. Так в Курским чай с яблоками зовут. Очень вкусно.

Подумаешь, – с легкой завистью сказала мама. – У нас тоже яблоки есть. Вот сейчас пойду на кухню…

А какие яблоки? – спросил Алешка. И пошел за мамой на кухню. – Всякие не годятся. Годится только столетняя антоновка.

– Вот еще! – фыркнула мама, заглядывая в вазочку на холодильнике. Достала пыльное, сморщенное яблоко: – Ну, чем не столетнее?

Алешка молча высыпал на стол из пакета красивые, круглые, большие яблоки со столетней яблони.

Какая прелесть! – сказала мама. – Где украл? В чьем саду?

У одной дружной тетки. Сама дала. Говорит: такой хороший мальчик – и без яблок.

И они с мамой расхохотались. И стали заваривать чай и резать столетнюю антоновку. А меня послали сначала с ведром на помойку, а потом за хлебом и молоком в магазин.

Когда я вернулся, Алешка уже висел на телефоне. Разговаривал с бабушкой Ростика. Она, посмеиваясь, спрашивала его, нет ли вестей с борта теплохода, на котором Ростик плывет в Америку.

– Там все в порядке, – отвечал Алешка. – Давление сто атмосфер ртутного столба, температура воды за бортом минус пятьдесят градусов, ветер слабый до умеренного разного направления. Спокойной ночи, Калерия Андреевна.

Алешка положил трубку и, закусив губу, в раздумье постоял возле телефона. Потом что-то проворчал и пошел в нашу комнату. Там он стал перечитывать записку Ростика. Что он такого в ней углядел?

– Дим, – вдруг сказал Алешка и протянул мне этот листок, – странный он, да?

Я повертел его в руках, перевернул, посмотрел на свет, пожал плечами: что тут странного? Никаких пляшущих человечков.

Алешка забрал у меня записку и опять над ней задумался.

Ошибок много, – подсказал я.

Не заметил, – сухо отозвался Алешка.

А что ты заметил?

Ну… знаешь, очень аккуратно написано. В кабине экскаватора, на коленке, так нельзя написать.

Ты что, думаешь, что это не Ростик писал?

Ростик. Это его почерк. – И ошибки тоже, подумал я. – Но он писал эту записку спокойно, сидя за столом.>.

Ну и что? – мне ужасно хотелось спать.

А то! – возмутился Алешка. Но ничего не сказал.

И сердито направился в ванную. Долго там плескался и громко ворчал. Но чего он там ворчал, я уже не слышал. Я плюхнулся в постель и закрыл глаза. И последнее, что мелькнуло в моей уставшей голове, было чье-то красивое, но грустное лицо. И легкая походка. И голубые глаза…

Глава V
АУКЦИОН

За завтраком мама объявила:

– Папа звонил. Сегодня приедет. Вечером.

Быстренько он смотался. Туда и обратно. По семье соскучился, наверное. Все-таки два дня нас не видел.

Мы должны порадовать папу! – решила мама. – Он приедет из командировки усталый, замученный – а дома его ждет такой сюрприз!

Какой сюрприз? – насторожился Алешка.

Как какой? – мама всплеснула руками. – Чистота, уют и порядок!

Ну да… – завял Алешка. – Родимое гнездо. – И он начал потихоньку соскальзывать с табуретки и перемещаться поближе к входной двери – он раньше меня сообразил, чем дело пахнет.

…Мы приберемся, – мечтала мама с горящими глазами, – все-все пропылесосим, везде-везде сотрем пыль. Книги на полках поровнее расставим… Цветы польем… А ты куда, Алексей?

А… это… цветы поливать.

Молодец! – похвалила его мама. – Дима, доставай пылесос! А ты куда, Алексей? – Он уже у дверей топтался.

– Как куда? Цветы поливать, в школе. Мама на секунду замерла, потом взорвалась:

– Дома польешь! Тебя исключили, а ты им цветы поливать собрался? Никакой гордости! Ни капли самолюбия! Папа приедет, а в горшках – засуха. Не стыдно?

Можно подумать… В этих горшках – круглый год засуха.

Алешка меня поддержал.

Не надо их поливать, мам, – сказал он тревожно. – Они привыкли к засухе. Им плохо от воды станет. Не выживут.

Все! – сказала мама железным голосом. – Я на минутку к соседке – за дрожжами. Буду пирожки печь. А вам – произвести уборку! Генеральную!

К соседке, за дрожжами, на минутку… Мы тайком переглянулись – значит, два часа у нас точно есть.

Мама накрасила глаза и хлопнула дверью. Мы быстренько соорудили себе по стакану «так-то», вытащили в прихожую пылесос, Алешка прихватил метелочку для пыли, и мы уселись перед телевизором, воткнули приставку и погрузились в автогонки.

…Два часа пролетели незаметно.

Звонок в дверь. Телевизор – щелк! Пылесос в моих руках. Пылевая метелка – в Алешкиных. Входит мама.

Алешка грустно вытирает пот со лба. Я устало закатываю пылесос на его законное место – в шкафчик возле дверей. Мы оба такие грустные, измученные. Как папа после командировки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.