Стивен Кинг
Бессонница

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Табби… и Элу Куперу, который знает правила игры.

Я ни в чем не виноват.

Пролог

Старость – это остров, окруженный смертью.

Хуан Монтальво. О прекрасном

1

Никто – и тем более Доктор Литчфилд – не сказал Ральфу Робертсу напрямую, что его жена умирает, но пришло время, и Ральф понял это сам, без чьей-либо подсказки. Месяцы между мартом и июнем слились в сплошную кошмарную беготню – это было время бесконечных бесед с врачами, вечерних пробежек в больницу с Каролиной, поездок в другие больницы в другие штаты для каких-то специальных анализов (большую часть времени, проведенного в этих поездках, Ральф не уставал благодарить Бога за то, что у Каролины был страховой полис «Голубого креста», покрывающий часть расходов, связанных с пребыванием в больницах) и самостоятельных изысканий в Публичной библиотеке Дерри: сначала – в поисках чего-то, что могли проглядеть специалисты, потом – просто в поисках надежды, соломинки, за которую можно было бы ухватиться.

Эти четыре месяца были похожи на какой-то жуткий карнавал, куда тебя затащили по пьяни, – на карнавал, где люди на аттракционах действительно кричат от страха, люди, потерявшиеся в зеркальных лабиринтах, теряются по-настоящему, а обитатели Павильона Уродов глядят на тебя с кривыми улыбочками на губах и неподдельным ужасом в глазах. Это странное впечатление возникло у Ральфа еще в середине мая, а когда наступил июнь, он понял, что все эти ребята в больничных покоях норовят впарить ему какие-то шарлатанские снадобья, что исцелением здесь и не пахнет, а веселый скрип карусели уже не мог скрыть траурного похоронного марша, звучащего из динамиков. Да, это был карнавал – карнавал потерянных душ.

В первые недели девяноста второго года Ральф продолжал гнать от себя эти ужасные образы – и еще более страшную мысль, которая маячила там, за ними, – но в начале июля он понял, что дальше обманывать себя уже невозможно. В тот год стояла жуткая жара – такой жары в штате Мэн не было с семьдесят первого года, – и Дерри стал настоящей баней из подернутого дымкой солнца, невыносимой влажности и средней дневной температуры около сотни по Фаренгейту[1]. Город – отнюдь не шумный мегаполис и в более благоприятные времена – теперь окончательно впал в сонный ступор, и в этой жаркой тишине Ральф Робертс впервые услышал, как тикают часы смерти, и понял, что за этот короткий месяц – от прохладного июня до тяжелого душного июля – мизерные шансы Каролины на спасение и вовсе сошли на нет. Она скоро умрет. Может, и даже скорее всего, не этим летом (у докторов на руках обычно имеются кое-какие козыри, и Ральф был уверен, что и на этот раз что-то такое есть), но осенью или зимой – это точно. Человек, с которым он прожил долгие годы, единственная женщина, которую он любил в этой жизни, – умрет. Ральф гнал от себя эти мысли, обзывая себя старым параноиком, но в звенящей тишине жарких летних дней ему непрестанно слышалось это страшное тиканье – иногда ему казалось, что оно доносится даже из стен.

Но все-таки громче всего этот звук был в самой Каролине, и когда она поворачивалась к нему со своим спокойным бледным лицом – чтобы попросить его включить радио, пока она готовит фасоль на ужин, или принести ей мороженого из магазинчика «Красное яблоко», – в эти мгновения он понимал, что и она тоже слышит эти призрачные часы. Он это видел в ее темных глазах: и когда она была еще в сознании, и даже потом – когда ее взгляд уже был затуманен болеутоляющими таблетками, которые она принимала горстями. К тому времени тиканье стало уже очень громким, и в то душное лето, когда Ральф лежал без сна – когда одна простыня весила целую тонну, когда начинало казаться, что все собаки в Дерри воют на луну, – он слушал, слушал, как тикают часы смерти внутри Каролины, и ему представлялось, что его сердце сейчас разорвется от горя и ужаса. Сколько ей еще придется страдать, прежде чем все будет кончено? И сколько еще придется страдать ему? А главное, как ему жить потом, без нее?!

Именно в этот странный и жуткий период своей жизни Ральф начал совершать долгие и даже изнурительные прогулки. Он гулял жаркими летними днями и сумеречными вечерами, иногда он возвращался домой настолько уставшим, что даже не мог поесть. Он все еще ждал и надеялся, что Каролина будет ругать его и отговаривать, что она скажет: «Зачем ты себя истязаешь, старый дурак? Ты точно угробишь себя, если будешь столько ходить по такой жаре!» Но Каролина ничего не говорила, и постепенно он начал понимать, что она скорее всего и не знает об этих его долгих прогулках. Она была в курсе, что он куда-то выходит. Но она ничего не знала о всех тех милях, которые он проходил пешком, и не понимала, что он возвращается совершенно измученным, зачастую дрожа от усталости и едва не схлопотав солнечный удар. А ведь когда-то Ральфу казалось, что она замечает все – даже малейшие изменения в его прическе. Когда-то, но не теперь; опухоль в мозгу уже лишила ее былой наблюдательности, а скоро заберет и жизнь.

И он гулял, наслаждаясь жарой, даже несмотря на то что у него часто кружилась голова и звенело в ушах, – наслаждаясь по большей части именно из-за этого. Иногда у него звенело в ушах несколько часов кряду, причем звенело так громко и голова гудела так сильно, что он не слышал тиканья часов смерти, отмеряющих время, оставшееся Каролине.

Тем летом, в тот жаркий июль, он исходил почти весь Дерри – седой узкоплечий старик с большими руками, еще годными для работы, даже для самой тяжелой работы. Он гулял от Витчам-стрит до Пустошей, от Канзас-стрит до Нейболт-стрит, от Главной улицы до Моста Поцелуев, но чаще всего ноги несли его по Харрис-авеню, где его по-прежнему прекрасная и по-прежнему любимая Каролина Робертс проживала свой последний год в тумане жутких головных болей и морфина, к Окружному аэропорту Дерри – там не росли деревья, и аэропорт был полностью открыт беспощадному летнему солнцу. Он шел вперед, пока ноги чуть ли не отнимались, и только потом поворачивал обратно.

Обычно он останавливался, чтобы перевести дыхание, в тенистой зоне для пикников неподалеку от служебного входа в аэропорт. По ночам здесь собиралась местная молодежь, они пили, курили травку, из магнитофонов доносились рваные звуки рэпа, но днем здесь, как правило, заседала компания – друзья и знакомые Ральфа, – которую его сосед Билл Макговерн называл «Клубом старперов с Харрис-авеню». Старперы собирались почти каждый день, чтобы поиграть в шахматы, попить джина или просто потрепаться. Многих из них Ральф знал долгие годы (а со Стэном Эберли они вместе ходили в начальную школу), и ему с ними было вполне комфортно… пока они не становились слишком настырными. Большинство, кстати, вели себя очень тактично. В основном это были настоящие янки, как говорится, старой закалки, и они придерживались того принципа, что человек сам выбирает, о чем ему говорить с другими, и не надо его донимать расспросами.

Как раз во время одной из таких прогулок Ральф впервые заметил, что с его соседом Эдом Дипно творится что-то неладное.

2

В тот день Ральф прошел по продолжению Харрис-авеню гораздо дальше, чем ходил обычно, может быть, из-за того, что на небе собирались тучи, закрывшие солнце, и временами дул прохладный ветерок. Он впал в некое подобие прострации – шел вперед, не думая ни о чем и глядя только себе под ноги. А потом самолет рейса 445 United Airlines из Бостона пролетел у него почти над головой, возвращая его обратно в мир зубодробительным скрежетом моторов.

Ральф посмотрел, как самолет пролетел над старыми железнодорожными вагонами и над оградой аэропорта и приземлился на посадочную полосу, выпустив клубы синего дыма. Потом он взглянул на часы, увидел, что уже поздно, и перевел взгляд на оранжевую крышу ресторанчика при бензоколонке. Да, он действительно пребывал в прострации; он сам не заметил, как прошел без малого пять миль.

Время Каролины, пробормотал у него в голове глухой голос.

Да, все правильно. Время Каролины. Она сидит сейчас одна, в пустой квартире, считая минуты до того момента, когда ей нужно будет опять принимать «Комплекс Дарвона» или как там оно называется, а он стоит в самом дальнем конце аэропорта… чуть ли не на полпути к Ньюпорту.

Ральф взглянул на небо и только теперь – в первый раз – увидел синюшно-багровые тучи, собирающиеся над аэропортом. Конечно, это еще не значит, что обязательно будет дождь, но если дождь все-таки будет, то скорее всего Ральф под него попадет, а укрыться здесь негде, разве что в маленькой беседке на площадке для пикников, там всегда пахнет пивом.

Он еще раз взглянул на оранжевую крышу маленького ресторанчика, потом сунул руку в правый карман и нащупал там пачку денег, скрепленную серебряным зажимом, который Каролина подарила ему на последний юбилей. Ему ничто не мешало пойти в ресторанчик и вызвать такси до дома… разве что смутное опасение, что таксист сочтет его за идиота. Старый дурак, скажут ему глаза в зеркале заднего вида. Старый дурак, и чего тебя понесло в такую даль в такой жаркий день. Хорошо еще, что ты шел пешком. Если бы ты не пешком шел, а плыл, то на таком расстоянии ты бы давно утонул.

Опять у тебя паранойя, Ральф, сказал внутренний голос, и его покровительственный тон напомнил Ральфу Билла Макговерна.

Что ж, может, оно и так, а может, и нет. В любом случае Ральф решил, что пойдет обратно пешком. В конце концов дождя может и не быть.

А что, если будет не просто дождь? В прошлом году в августе шел такой град, что по всей западной стороне в домах повыбивало стекла.

– Значит, пусть будет град, – сказал Ральф вслух. – Я так просто не сдамся.

Он медленно пошел обратно к шоссе, продолжению Харрис-авеню, поднимая при каждом шаге маленькие облачка пыли. На западе, где собирались тучи, уже слышались первые раскаты грома. Солнце, хотя и померкшее, все же не хотело сдаваться без боя – резало тучи острыми золотыми лучами и просвечивало сквозь рваные облака, как гигантский кинопроектор. Ральф вдруг понял, что совсем не жалеет о своем решении пойти домой пешком, даже несмотря на боль в ногах и спине.

По крайней мере во всем этом есть один плюс, подумал он. Сегодня я буду спать как убитый.

Аэропорт – акры и акры сухой коричневой травы с ржавыми вагонами, утонувшими в ней, как остатки кораблекрушения – теперь был слева. Вдалеке, за оградой, виднелся «Боинг-747» компании United Airlines. Он казался размером с детскую игрушку и медленно катился по взлетно-посадочной полосе по направлению к маленькому терминалу, который делили United и Delta.

И тут взгляд Ральфа случайно упал на еще одно транспортное средство – это была машина, отъезжающая от главного терминала, который находился в ближней части аэропорта. Она ехала через взлетно-посадочную полосу по направлению к служебному входу в аэропорт, от которого начиналось шоссе – продолжение Харрис-авеню. Ральф повидал немало машин, въезжающих в аэропорт и выезжающих из аэропорта: ворота были всего-то в семидесяти ярдах от того места, где собирался «Клуб старперов с Харрис-авеню». Но когда машина подъехала к воротам, Ральф узнал ее. Это был «датсун» Эда и Элен Дипно… и он ехал по-настоящему быстро.

Ральф остановился, не осознавая, что его руки сами сжались в кулаки в тот момент, когда маленькая коричневая машинка подъехала к закрытым воротам. Чтобы открыть ворота снаружи, нужна была магнитная карточка, изнутри ворота открывались сами – на фотоэлементах системы электронного слежения. Но датчик был очень близко к воротам, слишком близко к воротам, а машина ехала на такой скорости…

В самый последний момент (или Ральфу только показалось) маленькая коричневая машинка резко затормозила перед воротами, выпустив из-под колес облачка синего дыма, которые напомнили Ральфу о приземлившемся «боинге», а потом ворота начали медленно открываться. Ральф разжал кулаки.

Из окна водителя высунулась рука и замахала вверх-вниз, как бы подгоняя ворота. В этом было что-то настолько нелепое, что Ральф невольно улыбнулся. Но улыбка померкла почти мгновенно. Усиливающийся ветер с запада, где были тучи, донес до него крики водителя «датсуна»:

– Ну ты, ублюдочный сукин сын! Недоносок! Урод! Быстрее! Быстрее, мать твою! Чтоб ты всю жизнь жрал дерьмо, козел гребаный!

– Это не может быть Эд Дипно, – пробормотал Ральф. Он сдвинулся с места и пошел дальше своей дорогой, сам того не осознавая. – Это точно не он.

Эд был химиком, работал в Исследовательской лаборатории Хоукинса во Фреш-Харбор, и Ральф всегда считал, что Эд Дипно – один из самых культурных и вежливых молодых людей, кого он знает. И сам Ральф, и тем более Каролина очень любили жену Эда Элен и их новорожденную дочурку Натали. В те тяжелые времена только Натали могла отвлечь Каролину от ее страшной болезни. Элен это чувствовала и достаточно часто приходила к ним в гости с Натали. Эд никогда не был против. А ведь есть и такие люди, которые никогда бы не позволили своей жене бегать к соседям каждый раз, когда их ребенок выкинет какую-нибудь новую очаровательную штучку, и особенно если соседская бабушка тяжело больна. Но Эд к таким не относился. Иногда Ральфу казалось, что этот парень не сможет даже послать человека к черту, не мучаясь потом угрызениями совести, но…

– Ты, мудак гребаный! Шевели своей жирной дерьмовой задницей, сколько ждать можно! Слышишь, ты? Урод!

Но это был голос Эда. Даже на таком расстоянии – две, а то и все три сотни ярдов – было слышно, что это именно голос Эда.

Водитель «датсуна» нервно дергал замок зажигания, как ребенок на игрушечной машинке, ждущий зеленого света на светофоре. Облака дыма валили из выхлопной трубы. Как только ворота открылись – даже не до конца, но вполне достаточно, чтобы там мог проехать «датсун», – машина с ревом сорвалась с места и проскочила в образовавшуюся щель. Теперь Ральф сумел разглядеть водителя как следует. Он был достаточно близко, и сомнений уже не осталось: это был именно Эд.

«Датсун» поехал по короткой заасфальтированной дорожке, что вела от ворот к продолжению Харрис-авеню. Вдруг Ральф услышал гудок и увидел синий «форд-рейнджер», который ехал по шоссе и в данный момент отчаянно пытался увильнуть от несущегося ему навстречу «датсуна». Водитель пикапа слишком поздно заметил опасность, а Эд, казалось, вообще ничего не видел (только позже Ральф понял, что скорее всего Эд нарочно пошел на таран). Раздался скрежет тормозов и глухой удар – «датсун» въехал в бок «форда». Пикап вынесло на встречную полосу. Капот «датсуна» погнулся, крышка отскочила наверх, одна фара отвалилась и упала на асфальт. А мгновение спустя обе машины застыли посреди дороги наподобие некоей жуткой скульптуры.

Ральф еще немного постоял на месте, глядя, как из-под машины Эда вытекает лужица масла. На своем веку – почти семьдесят лет, ни много ни мало – он повидал достаточно автокатастроф. Большинство из них были пустячными столкновениями, но случались и серьезные аварии, и Ральфа всегда удивляло и завораживало, как быстро все происходило и как буднично выглядело – ничего трагичного, если на первый взгляд. Это не кино, когда камера может замедлить показ, и не видеосъемка, где изображение можно пустить по кадрам, если хочется повнимательнее рассмотреть, как машина падает в пропасть, или прокрутить пленку несколько раз, вникая в детали. В жизни это всегда происходит как серия быстро сменяющихся картинок и сопровождающих их резких звуков: визг тормозов, удары металлических частей, звон разбитого стекла. А потом – voila – все кончено.

Для таких случаев существовал даже некий негласный свод правил поведения: «Как должен вести себя тот, кто попал в аварию на маленькой скорости». Ральф часто думал об этом. В Дерри ежедневно случалось около дюжины пустячных дорожных происшествий – летом и примерно в два раза больше – зимой, когда шел снег и на дорогах был гололед. Вы выходите из машины, тот, с кем вы столкнулись, тоже выходит, вы встречаетесь там, где столкнулись ваши машины, вы глядите на них, вы качаете головой. Иногда – хотя, если честно, достаточно часто – эта стадия общения сопровождается забористой нецензурной бранью, каждый винит другого (зачастую не разбираясь, кто действительно виноват), каждый делает вывод об умении другого водить машину, каждый вопит, что дело должно пойти в суд. Но Ральфу всегда казалось, что на самом деле все эти люди хотят сказать только одно: Слушай, дурак, ты напугал меня до смерти!

Финальным па в этом танце обоюдной скорби был «Обмен сокровенными номерами карточек соцстрахования», и к этому моменту водителям уже, как правило, удавалось худо-бедно контролировать свои эмоции… до обоих наконец доходило, что никто не пострадал. Иногда даже случалось, что под конец водители жали друг другу руки.

И сейчас, похоже, был именно такой случай.

Ральф приготовился понаблюдать – тем более что его «наблюдательный пункт» располагался вполне удобно, меньше чем в ста пятидесяти ярдах от места аварии, – но когда дверца «датсуна» открылась, он сразу понял, что здесь все будет совсем по-другому: что все еще только начинается. И в конце этого представления никто не станет обмениваться рукопожатиями.

Дверца не просто открылась, она распахнулась. Эд Дипно вышел наружу, а потом просто застыл возле своей машины. Его силуэт темнел на фоне сгущающихся туч. На нем были поношенные джинсы и футболка. Ральф вдруг понял, что до сегодняшнего дня никогда не видел Эда в рубашке, которая не была бы застегнута на все пуговицы. И еще у него было что-то на шее: длинное и белое. Шарф? Это было похоже на шарф, но кому придет в голову надевать шарф в такую жарищу?!

Итак, Эд на мгновение застыл возле своей разбитой машины. Казалось, он смотрел во все стороны, но только не на саму машину. Он резко дергал головой – как петух, который осматривает свой двор, пытаясь понять, не вторгся ли кто чужой на его территорию. И было в этом что-то такое, что встревожило Ральфа. Он никогда раньше не видел Эда в таком состоянии, но это была только одна из причин. Даже не главная из причин. А главная заключалась в том, что он никогда раньше не видел, чтобы хоть кто-то вел себя подобным образом.

На западе громыхнул гром, на этот раз – громче. И ближе.

Человек, вылезший из «рейнджера» был раза в два, если не в три, шире Эда Дипно. Его здоровенное брюхо нависало над ремнем зеленых рабочих брюк, а на рубахе под мышками расползались огромные пятна пота. Свою кепку с надписью «Садовники Вест-Сайда» он сдвинул на затылок, чтобы получше рассмотреть человека, который в него врезался. Его широкое квадратное лицо было абсолютно белым, если не считать двух ярких красных пятен на скулах, и Ральф подумал: Вот отличный претендент на скоропалительный сердечный приступ. Если бы я стоял поближе, то наверняка бы увидел полопавшиеся сосуды у него в глазах.

– Эй! – закричал здоровяк на Эда. Голос, исходящий из его мощной широкой груди, был неожиданно и нелепо высоким, почти писклявым. – Ты что, права на рынке купил, придурок?

Эд резко повернул голову на звук, на голос этого большого мужчины – почти что запеленговал сигнал, по крайней мере так показалось Ральфу, – и тогда Ральф впервые увидел глаза Эда. Внутри сразу сработал сигнал тревоги, и он неожиданно для себя сорвался с места и побежал к месту происшествия. Эд между тем шагнул к мужчине в пропотевшей белой рубашке и кепке. Он шел нетвердой походкой вдугарину пьяного человека, высоко подняв плечи и подволакивая ноги, – это было совсем не похоже на его обычный легкий шаг.

– Эд! – закричал Ральф, но порывистый ветер – холодный и теперь уже явно предвещающий дождь – отнес его слова в сторону чуть ли не раньше, чем он успел их произнести. И конечно же, Эд его не услышал. Ральф побежал быстрее, забыв о боли в ногах и спине, потому что в широко распахнутых, немигающих глазах Эда он увидел смерть. У него, разумеется, не было опыта, на котором могла бы базироваться эта странная уверенность, но тут невозможно было ошибиться: такой взгляд бывает, наверное, у бойцовых петухов, когда их натравливают друг на друга. – Эд! Эй, Эд, подожди! Не надо! Это я, Ральф!

И опять – никакой реакции, хотя Ральф сейчас был так близко, что Эд просто не мог его не услышать, несмотря на усиливающийся ветер. А вот здоровяк обернулся, и Ральф увидел в его глазах страх и неуверенность. Потом он повернулся обратно к Эду и примирительно поднял руки:

– Послушай, мы можем договориться…

И это было все, что он успел сказать. Эд сделал еще один быстрый шаг вперед, протянул свою худую руку – в сгущающихся сумерках она показалась Ральфу очень белой – и ударил Здоровяка по лицу. Звук был похож на выстрел пневматического ружья.

– Скольких ты уже убил? – спросил Эд.

Открыв рот, Здоровяк вжался в свою машину, его глаза широко распахнулись. Но Эд на этом не успокоился: он подошел к Здоровяку вплотную и замер на месте, как будто и не замечая, что водитель пикапа был выше его сантиметров на десять и тяжелее килограммов на пятьдесят, если не больше. Эд снова ударил его.

– Ну давай! Смелее, мальчик. Скольких ты уже убил? – Его голос сорвался на крик, который утонул в первом, по-настоящему серьезном ударе грома.

Здоровяк оттолкнул его – это был жест не агрессии, а обыкновенного страха, – и Эд отлетел к капоту своего «датсуна». Он тут же вскочил, сжав кулаки и собираясь наброситься на Здоровяка, который вжался в дверцу своей машины. Его кепка съехала набок, а рубашка вылезла из штанов. Не понятно с чего, в голове у Ральфа мелькнуло воспоминание: «Три приколиста», короткометражка, которую он видел много лет назад, Ларри, Керли и Мо изображали маляров, не имеющих ни малейшего представления об этой профессии, – и он вдруг почувствовал неожиданную симпатию к этому здоровяку, который хоть и выглядел нелепо, был явно напуган до смерти.

А вот Эд Дипно отнюдь не выглядел нелепо. Со сжатыми губами и широкими, немигающими глазами, он действительно был похож на бойцового петуха.

– Я знаю, чем ты занимался, – прошептал он Здоровяку. – И что за комедию ты вздумал передо мной разыгрывать? Ты что же, думал, тебе и твоим дружкам-мясникам удастся вот так вот просто…

В этот момент, тяжело дыша и сопя, как старая вьючная лошадь, Ральф подбежал к Эду и положил руку ему на плечо. Жар под рубашкой был просто невыносимым – как будто кладешь руку в горячую печь, – и когда Эд обернулся, чтобы взглянуть на Ральфа, у того возникло мимолетное (но незабываемое) ощущение, что и смотрит он тоже в горящую печь. Он никогда раньше не видел такой всепоглощающей и беспричинной ненависти в человеческих глазах; он даже и не подозревал, что такая ярость вообще может существовать.

Первое, что хотел сделать Ральф, так это немедленно отскочить в сторону, но он подавил в себе этот порыв и остался на месте. У него было стойкое ощущение, что если он отойдет назад, Эд накинется на него, как какой-нибудь бультерьер, и буквально искусает зубами. Конечно, это был уже полный бред. Эд был химиком-исследователем, Эд состоял в книжном клубе «Лучшая книга месяца» (из тех, которые предлагают своим членам широкий выбор совершеннейшей макулатуры, а если ты ничего не выбрал, тогда будь добр выложить денежки за чудный трехтомник «История Крымской войны»), Эд был мужем Элен и отцом Натали. Черт возьми, Эд был его другом.

…вот только это был вовсе не Эд, и Ральф прекрасно это понимал.

И вместо того чтобы отойти назад, Ральф подался вперед, обнял Эда за плечи (такие горячие плечи под тонкой рубашкой, просто неимоверно горячие) и развернул его таким образом, чтобы Эд смотрел на него, а не на Здоровяка.

– Эд, прекрати! – сказал он громко и твердо, но при этом достаточно спокойно. Это обычно помогает, когда у людей случаются истерики. – С тобой все в порядке! Прекрати!

Пару мгновений Эд вообще не реагировал, а потом перевел взгляд на Ральфа. Это было немного, но уже кое-что. Ральф все равно почувствовал некоторое облегчение.

– Что с ним такое? – спросил Здоровяк из-за спины Ральфа. – Вы думаете, он рехнулся?

– Я думаю, он в полном порядке, – сказал Ральф, хотя был уверен в обратном. Он говорил, почти не разжимая губ, и не отводил глаз от Эда. Он не решался отвести от него глаза: сейчас только этот взгляд связывал его с Эдом, и терять эту связь ему совсем не хотелось. – Он просто на взводе после аварии. Обыкновенный шок. Ему нужно пару минут, чтобы…

– Лучше спроси, что у него под брезентом! – вдруг завопил Эд и показал через плечо Ральфа. Сверкнула молния, и на мгновение на лице Эда четко обозначились все изъяны и шрамы, оставшиеся от подросткового периода. Это было похоже на какую-то странную карту. Прогремел гром. – Хей, хей, Сьюзан Дей! – запел Эд высоким, почти детским голоском, от которого Ральфа пробрала дрожь. – Ты сколько сегодня убила детей?

– Никакой это не шок, – нахмурился Здоровяк. – Он же форменный псих. И когда сюда приедет полиция, уж я сделаю все, чтобы его забрали в дурдом, где ему самое место!

Ральф обернулся и взглянул на голубую пленку, натянутую на кузов пикапа. Пленка была привязана яркой желтой веревкой. Под ней, судя по форме, было что-то круглое.

– Ральф? – робко спросил чей-то голос.

Он глянул налево и увидел Дорранса Марстеллара. В свои девяносто с чем-то Дорранс был самым старым из всех старперов с Харрис-авеню, и сейчас он стоял за машиной Здоровяка. В его восковых, почти прозрачных руках была какая-то дешевая книжка, и Дорранс нервно сгибал ее и разгибал, окончательно портя корешок. Наверное, это был очередной томик поэзии. Дорранс вообще не читал ничего, кроме поэзии, во всяком случае, Ральф не видел, чтобы он читал что-то другое. А может быть, Дорранс вообще ничего никогда не читал, может, ему просто нравилось держать в руках книжки и рассматривать буквы.

– Ральф, что случилось?

Над головой опять засверкали молнии – лилово-белые нити электричества в темном небе. Дорранс взглянул наверх, как будто не был уверен, где он сейчас, кто он такой и что он видит. Ральф вздохнул про себя.

– Дорранс… – начал было он, но в этот момент сзади дернулся Эд, как дикий зверь, который успокоился лишь для того, чтобы поднакопить сил. Ральф пошатнулся, но устоял на ногах и снова прижал Эда к капоту его «датсуна». Он был близок к панике – не знал, что и как делать дальше. Слишком много всего происходило сразу. Он чувствовал, как по его рукам ходят ходуном мышцы Эда. Впечатление было такое, что парень как-то исхитрился проглотить ту самую молнию, которая недавно сверкала над ними в небе.

– Ральф? – спросил Дорранс тем же ровным, но чуть встревоженным тоном. – Я бы на твоем месте его больше не трогал. Я не вижу твоих рук.

Замечательно. Просто прелестно. Еще один ненормальный. Вот чего не хватало для полного счастья.

Ральф взглянул на свои руки, потом обернулся к старику.

– О чем ты, Дорранс?

– Я о твоих руках, – терпеливо пояснил тот. – Я не вижу твоих…

– Дор, тебе тут не место. Давай ты сейчас просто исчезнешь, а?

При этих словах старик чуть ли не просиял.

– Да! – У него был голос человека, которому только что открылась величайшая истина. – Именно это я и собирался сделать! – Он дал задний ход, но когда в небе вновь прогремел гром, замер на месте, съежился и прикрыл голову книжкой, которую держал в руках. Ральф сумел даже прочесть название на обложке, написанное яркими красными буквами: «Подбери лошадку с норовом». – И тебе, кстати, советую сделать то же, Ральф. Не стоит вмешиваться в дела долгосрочников. Это чревато…

– Я не понимаю…

Но прежде чем Ральф успел договорить, Дорранс повернулся к нему спиной и поплелся к площадке для пикников. Редкие седые волосы развевались вокруг его головы, как нимб святого – или как пушок на голове новорожденного.

Одна проблема решилась, но радость Ральфа была недолгой. Эд на время отвлекся на Дорранса, но сейчас он снова злобно смотрел на Здоровяка.

– Ублюдок! – прошипел он. – Имел я тебя и мать твою тоже!

Здоровяк нахмурил густые брови.

– Что?!

Эд опять сфокусировал взгляд на Ральфе, которого узнал только сейчас.

– Спроси, что у него под пленкой, – выкрикнул он. – Пусть этот сучий убийца покажет, что у него под пленкой.

Ральф посмотрел на Здоровяка:

– Что там у вас?

– А тебе-то какое дело? – набычился Здоровяк, пытаясь быть агрессивным и грубым. Он поймал взгляд Эда Дипно и отошел еще на пару шагов назад.

– Мне-то все равно, а вот его это волнует. – Ральф показал на Эда. – Просто помогите мне его успокоить, ладно?

– Вы его знаете?

– Убийца! – закричал Эд и так рванулся в объятиях Ральфа, что тот невольно отступил на шаг. И все-таки что-то сдвинулось с мертвой точки. Ральфу показалось, что пугающий, пустой взгляд в глазах Эда потихоньку сменяется более осмысленным выражением. Теперь казалось, что перед ним все-таки Эд, чуть-чуть больше Эда, чем раньше… или он просто выдавал желаемое за действительное. – Убийца, убийца детей!

– Господи, какой бред, – сказал Здоровяк, но все-таки подошел к кузову, отвязал одну из веревок и отогнул угол пленки. Под ней лежали четыре контейнера с надписью «ПРОТИВ СОРНЯКОВ». – Органическое удобрение. – Здоровяк перевел взгляд с Эда на Ральфа и обратно на Эда. – Я весь день проторчал в саду Психиатрического отделения местной больницы, где тебе, дружок, самое место.

– Удобрения? – тупо переспросил Эд. Казалось, он разговаривает сам с собой. Он медленно поднял руку и потер левый висок. – Удобрения?

Он был похож на человека, который пытается докопаться до сути какого-то очень простого, но тем не менее заковыристого вопроса.

– Удобрения, – согласился Здоровяк. Он взглянул на Ральфа: – Этот парень больной на голову, причем на всю, вы уже в курсе?

– Он слегка растерялся, вот и все, – с сомнением произнес Ральф. Он подошел поближе к пикапу и постучал по крышке одной из бочек. Потом повернулся к Эду: – Всего лишь контейнеры с удобрениями. Теперь все нормально?

Ответа не было. Эд поднял вторую руку и принялся растирать правый висок. Он был похож на человека, который страдает жуткой мигренью.

– Все нормально? – повторил Ральф спокойно.

Эд на мгновение закрыл глаза, а когда снова открыл, Ральф увидел в его глазах какой-то странный блеск. Может быть, это были слезы. Эд облизнул губы – сначала правый, потом левый уголок рта. Он взял свой шарф и протер им лоб, и Ральф увидел, что на шарфе нарисованы китайские иероглифы. Красные значки по краю.

– Да, наверное… – начал Эд, а потом резко замолчал. Его глаза вновь широко распахнулись, и Ральфу это совсем не понравилось. – Младенцы! – прошипел Эд. – Ты меня слышишь? Младенцы!

Ральф снова прижал его к машине, в третий или четвертый раз, он уже сбился со счета.

– О чем ты, Эд? – внезапно его озарила догадка. – Натали? Ты беспокоишься о Натали?

Бледная, хитрая улыбка коснулась губ Эда. Он посмотрел сквозь Ральфа на Здоровяка:

– Удобрения, говорите? Ну, если там действительно удобрения, вы ведь не откажетесь открыть одну из бочек?

Здоровяк наградил Ральфа тяжелым многозначительным взглядом.

– Чуваку нужен доктор, – заметил он.

– Может быть. Но мне показалось, что он уже потихонечку успокаивается. Не могли бы вы открыть одну из этих бочек? Может, ему от этого полегчает.

– Да, конечно. Говно вопрос.

Еще одна вспышка молнии, еще один раскат грома – на этот раз он, казалось, накрыл всю землю, – и за шиворот Ральфу упали первые капли дождя. Он посмотрел налево и увидел Дорранса Марстеллара. Старик стоял на входе на площадку для пикников и с тревогой смотрел на их троицу.

– Дождь будет нехилый, похоже на то, – сказал Здоровяк. – А я не могу допустить, чтобы это все промокло. Начнется химическая реакция. Так что смотрите быстро. – Он ощупал одну из бочек, покопался в кузове и достал оттуда лом. – Я, наверное, такой же псих, как и он, если я это делаю, – доверительно сообщил он Ральфу. – Я о чем… я спокойно ехал домой, вез вот эту бодягу с работы. А он в меня врезался.

– Давай, – сказал Ральф. – Это займет всего пару секунд.

– Ага, – угрюмо отозвался Здоровяк, просовывая плоский конец лома под крышку одной из бочек. – Зато воспоминаний – на всю оставшуюся жизнь.

Опять прогремел гром, и Здоровяк не расслышал, что сказал Эд. А вот Ральф услышал, и внутри у него все похолодело.

– Эти бочки набиты трупами мертвых детей, – сказал Эд. – Вот увидишь.

Здоровяк поддел крышку. В голосе Эда была такая непоколебимая убежденность, что Ральф почти ожидал увидеть в контейнере крошечные ручки и макушки маленьких головок. Но вместо этого его взору открылась смесь голубых кристаллов и какого-то бурого порошка. Запах, шедший от бочки, был очень сильным и похожим на торфяной, с легкой примесью каких-то химикатов.

– Ну что, посмотрели? Довольны теперь? – спросил Здоровяк, вновь обращаясь к Эду. – Я же вам не маньяк какой-то. Что скажете?

На лице Эда промелькнуло что-то похожее на смущение, и когда снова ударил гром, он вздрогнул. Потом наклонился, протянул руку к открытой бочке и вопросительно посмотрел на водителя «форда».

Тот кивнул ему. Почти сочувственно, как показалось Ральфу.

– Конечно, можешь потрогать, мне по фигу. Только если пойдет дождь, пока это дерьмо будет у тебя в руке, танцевать будешь не хуже Траволты. Оно жжется.

Эд засунул руку в бочку, зачерпнул ладонью немного смеси и посмотрел, как она протекает сквозь пальцы. Потом растерянно взглянул на Ральфа (в этом взгляде было еще и смущение, как показалось Ральфу) и засунул руку в бочку по локоть.

– Эй, – закричал Здоровяк. – Это тебе не коробка с крекерами!

На мгновение на лице Эда появилась хитрая ухмылка – взгляд, говорящий: «Знаю я ваши штучки», – а потом она снова сменилась смущением, когда и в глубине он не нашел ничего, кроме все тех же удобрений. Когда он вытащил руку из бочки, она была пыльной и пахла химической смесью. Еще одна вспышка молнии озарила улицу и аэропорт, а удар грома почти оглушил Ральфа.

– Вытри быстрее руку, пока не пошел дождь, я тебя предупреждаю, – сказал Здоровяк. Он сунул руку в окно своей машины и достал оттуда пакет из «Макдоналдса». Потом выудил из него несколько салфеток и протянул их Эду, который с отсутствующим видом принялся стирать удобрение со своей руки. Здоровяк тем временем закрыл бочку, забив пробку на место одним ударом могучего кулака, и бросил взгляд на потемневшее небо. Когда Эд дотронулся до его плеча, он шарахнулся в сторону и посмотрел на него с испугом.

– По-моему, мне надо извиниться, – сказал Эд, и на этот раз его голос звучал совершенно нормально.

– Веселый ты парень, как я погляжу, – отозвался Здоровяк, и в его голосе было искреннее облегчение. Он накрыл бочки пленкой и привязал ее обратно. Наблюдая за ним, Ральф невольно задумался о том, какой все-таки хитрый вор – время. Когда-то он мог с такой же легкостью упаковать что угодно. Он и сейчас тоже может, но теперь этот процесс отнимает у него как минимум две минуты и, может быть, плюс к тому три-четыре матерных слова.

Здоровяк вновь повернулся к ним, скрестив руки на своей необъятной груди.

– Вы видели аварию? – спросил он у Ральфа.

– Нет, – мгновенно отозвался тот. Он так и не понял, почему соврал, но решение было принято сразу. – Я смотрел, как приземляется самолет. Компании United.

К его изумлению, щеки Здоровяка снова пошли красными пятнами. Ты тоже за ним следил, внезапно подумал Ральф. И не просто смотрел, как он приземляется, иначе ты бы так не покраснел… ты еще и наблюдал за тем, как он подруливает к терминалу.

И дальше все стало понятно. Толстяк был уверен, что авария произошла по его вине или что так могут решить полицейские, которые станут заниматься этим делом. Он засмотрелся на самолет и не заметил, как Эд выехал из ворот аэропорта и вылетел на Харрис-авеню.

– Послушайте, мне действительно очень жаль, – еще раз повторил Эд, и выглядел он не просто виноватым, он выглядел совершенно подавленным. Ральф вдруг поймал себя на том, что он всерьез раздумывает, насколько можно доверять этому выражению Эда, и понимает ли он,

(Хей, хей, Сьюзан Дей)

что тут вообще происходит… и кто такая, черт возьми, эта самая Сьюзан Дей.

– Я ударился головой о руль, – продолжал Эд, – и, судя по всему, мне хорошенько стукнуло по мозгам, понимаете?

– Да, кажется, понимаю, – сказал Здоровяк. Он поднял голову, посмотрел на темное грозовое небо, потом вновь перевел взгляд на Эда. – У меня есть предложение, приятель.

– Какое предложение?

– Давай просто обменяемся именами и номерами телефонов и не будем затевать всю эту бодягу со страховкой и прочим дерьмом. А потом каждый поедет своим путем.

Эд неуверенно взглянул на Ральфа, но тот лишь пожал плечами.

– Если приедет полиция, – продолжал Здоровяк, – у меня могут возникнуть проблемы. Они выяснят, что прошлой зимой я тоже попадал в аварию и теперь езжу по временному разрешению. И само собой, они постараются обвинить меня во всех смертных грехах, даже если окажется, что я ничего не нарушил. Понимаешь, о чем я?

– Да, – кивнул Эд. – Кажется, понимаю. Но эта авария произошла полностью по моей вине. Я превысил скорость…

– Да и столкновение-то пустячное, кажется, – сказал Здоровяк, потом с тревогой оглянулся и посмотрел на обе машины. Затем он опять обратился к Эду: – Ты потерял немного масла, но оно уже не течет. Я думаю, до дому ты доберешься… если, конечно, ты живешь в городе. Ты ведь в городе живешь?

– Да, – сказал Эд.

– А я тебе заплачу за ремонт, ну… до пятидесяти баксов точно.

Ральфа посетила еще одна догадка, почему водитель «форда» вдруг так резко изменил манеру поведения и вместо агрессии перешел чуть ли не на откровенную лесть. ДТП прошлой зимой? Да, скорее всего. Но Ральф никогда не слышал о такой штуке, как временное разрешение. Так что, судя по всему, это все была просто чушь, и мистер Садовник Вест-Сайда ездил вообще без прав. Но ситуацию осложняло вот что: Эд говорил чистую правду, авария произошла по его вине.

– Если мы просто разойдемся с миром и поедем по домам, – продолжал Здоровяк, – мне не придется опять объяснять полиции, что произошло прошлой зимой, а тебе не придется рассказывать, почему ты выскочил из машины, начал бить меня и кричать, что у меня полный грузовик трупов.

– Я что, правда такое говорил? – не поверил Эд.

– Ты же сам знаешь, что говорил, – с усмешкой сказал толстяк.

Голос с легким французско-канадским акцентом спросил:

– Эй, ребята, у вас тут все в порядке? Никто не пострадал? О, Ральф, дружище, это ты?

На борту подъехавшего грузовика красовалась надпись ХИМЧИСТКИ ДЕРРИ, и Ральф увидел, что за рулем сидит один из братьев Вашон из Олд-Кейпа. Скорее всего Триггер – самый младший.

– Это я, – сказал Ральф. Сам не зная почему, да и не спрашивая себя о причинах – это был скорее инстинкт, чем какое-то осмысленное решение, – он подошел к Триггеру, обнял его за плечи и повел обратно к грузовику из прачечной.

– Эй, а те ребята в порядке?

– В порядке, в полном порядке. – Ральф глянул назад и увидел, что Эд и Здоровяк стоят около своих машин и что-то оживленно обсуждают. Очередная порция дождевых капель пролилась с неба и забарабанила по брезенту, как неторопливые пальцы стучат по столу.

– Ну вот и славно, – удовлетворенно кивнул Триггер Вашон. – А как твоя женушка, Ральф?

Ральф вздрогнул и почувствовал себя, как человек, вспомнивший уже за ленчем, что, уходя на работу, он забыл выключить утюг.

– Господи Иисусе, – прошептал он и посмотрел на часы, надеясь на четверть шестого, на половину шестого – самое позднее, но на часах было без десяти шесть. Уже двадцать минут Каролина ждала, что он принесет ей суп и половину сандвича. Она скорее всего беспокоилась. А если принять во внимание, что за окном сверкали молнии и грохотал гром, она могла еще и испугаться. И если все-таки пойдет дождь, она не сможет даже закрыть окно – у нее почти не осталось сил.

– Ральф, – встревожился Триггер. – Что такое?

– Ничего, – отозвался Ральф. – Я просто пошел гулять и совсем забыл о времени. Потом случилась эта авария… и… ты не мог бы подбросить меня до дома, Триггер? Я тебе заплачу.

– Не, не надо мне платить, – сказал Триггер. – Мне все равно по пути. Заваливайся, Ральф. С этими двумя точно все будет в порядке? Они не начнут бить друг другу морды или еще чего?

– Вряд ли, – усмехнулся Ральф. – Сейчас, подожди минутку.

– Конечно.

Ральф подошел к Эду.

– Ну что, у вас все нормально? Разобрались?

– Да, – сказал Эд. – Мы решили уладить все это между нами. В конце концов, по большому счету все ограничилось разбитым стеклом.

Теперь он наконец стал самим собой, и большой мужчина в белой рубашке смотрел на него почти с уважением. Ральф все еще волновался за Эда, но он решил, что тут и без него прекрасно разберутся. Ему очень нравился Эд Дипно, но этим летом его главной заботой был вовсе не Эд, а Каролина. Каролина и та штуковина, которая тикала в стенах их спальни и в самой Каролине – всю ночь напролет.

– Замечательно, – сказал он Эду. – Я еду домой. Мне надо приготовить Каролине ужин, а я уже опаздываю.

Он пошел было прочь, но Здоровяк остановил его и протянул руку.

– Джон Тэнди, – сказал он.

Ральф пожал руку.

– Ральф Робертс. Рад познакомиться.

Тэнди улыбнулся:

– С учетом всех обстоятельств, сомневаюсь, конечно, что вы очень рады… но я правда рад, что вы так вовремя появились. Еще пара секунд и, мне кажется, мы бы начали бить друг другу морды.

Мне тоже так кажется, подумал Ральф, но не сказал этого вслух. Он посмотрел на Эда, окинул взглядом непривычную футболку и белый шарф с красными иероглифами. Он не стал вглядываться в глаза Эда – все-таки он еще не совсем отошел от произошедшего.

– С тобой точно все в порядке? – спросил Ральф еще раз. Ему пора было уходить, Каролина и так заждалась, но он все-таки волновался. Его не покидало стойкое ощущение, что все еще не совсем в порядке, даже совсем не в порядке.

– Да, все хорошо, – быстро проговорил Эд и улыбнулся, но одними губами. Эта улыбка не коснулась его темных зеленых глаз. Они внимательно изучили Ральфа, как бы пытаясь понять, что он видел на самом деле… и что он

(Хей, хей, Сьюзан Дей)

запомнил.

3

В кабине грузовика Триггера Вашона пахло чистой одеждой. Этот запах почему-то всегда напоминал Ральфу запах свежего хлеба. Пассажирского сиденья там не было, и он стоял, держась одной рукой за ручку двери, а другой – за корзину из прачечной.

– Слышь, Ральф, там что-то странное происходит с этими двумя, – сказал Триггер, глядя в зеркало заднего вида.

– Ты и половины всего не знаешь, – ответил Ральф.

– Я знаю, что парень за рулем этой колымаги – Дипно, так его, что ли, зовут. У него очень славная женушка, видел я ее как-то. И вообще вроде бы нормальный парень.

– Сегодня он был слегка не в себе, – сказал Ральф.

– Что, шило в заднице засвербило?

– Да скорее целый набор слесарных инструментов.

Триггер рассмеялся над этой шуткой, уронив голову на руль.

– Ха, набор инструментов. Здорово! Просто супер! Я это запомню! – Триггер вытер глаза огромным носовым платком. – Кажется, мистер Дипно выехал из служебных ворот, да?

– Да, все правильно.

– Кажется, чтобы оттуда выехать или въехать, нужен пропуск? У мистера Ди он есть?

Ральф задумался, нахмурился и покачал головой:

– Не знаю. Я как-то об этом не думал. Надо будет спросить его в следующий раз, как увижу.

– Ага, спроси, – сказал Триггер. – И еще спроси, как там поживают слесарные инструменты. – Триггер снова расхохотался, так что опять пришлось вынимать носовой платок.

Когда они выехали на Харрис-авеню, наконец разразилась гроза. Града не было, но пошел отменный летний ливень, такой сильный, что поначалу Триггеру пришлось снизить скорость.

– Вау! – уважительно сказал он. – Ничего себе. Мне это напоминает грозу восемьдесят пятого, когда полгорода превратилось в большой канал! Помнишь, Ральф?

– Да, – отозвался Ральф. – Будем надеяться, что этого не повторится.

– Ну да, – усмехнулся Триггер и прищурился, пытаясь разглядеть дорогу сквозь дождь и работающие дворники. – Дренажную систему вроде бы починили, так что все будет в порядке. Классно!

Сочетание холодного дождя и теплого воздуха внутри машины привело к тому, что стекло запотело. Ральф сам не понял, что его дернуло, но он протянул руку и нарисовал на стекле фигуру:

– Что это? – спросил Триггер.

– На самом деле понятия не имею. Похоже на что-то китайское, правда? Такие штуки были нарисованы на шарфе у Эда Дипно.

– Что-то знакомое вроде бы, – сказал Триггер, еще раз взглянув на рисунок. Потом протянул руку и стер его. – Слушай, Ральф. По-китайски я знаю только «кому-та херовата». Да и то это вроде бы по-японски.

Ральф улыбнулся, хотя ему было не до смеха. Это все из-за Каролины. Он просто не мог не думать о ней: не мог не представлять себе открытые окна и занавески, которые шевелились, как призрачные руки, когда шел дождь.

– Ты все так и живешь в том двухэтажном домике около «Красного яблока»?

– Да.

Триггер притормозил у обочины, подняв фонтаны воды. Дождь все еще лил как из ведра. Молнии то и дело вспарывали небо, грохотал гром.

– Лучше тебе посидеть в машине, пока дождь чуть-чуть не утихнет, – сказал Триггер. – Я думаю, еще пять минут она подождет.

– Со мной все будет в порядке. – Ральф не думал, что его что-то может задержать пусть даже на полминуты. Даже наручники. – Спасибо, Триг.

– Подожди секундочку! Дай я тебе хоть кусок пленки дам – наденешь на голову, как капюшон.

– Да не надо, я так…

Он даже не стал договаривать мысль до конца. Его вдруг охватила беспричинная паника. Он распахнул дверцу грузовика и выскочил, приземлившись в глубокую лужу. Даже не обернувшись, он помахал Триггеру на прощание и поспешил по тропинке к дому, который они с Каролиной делили с Биллом Макговерном, на ходу пытаясь нащупать в кармане ключи. Но поднявшись на крыльцо, он понял, что ключи ему не понадобятся – дверь была нараспашку. Билл, который жил внизу, частенько забывал ее запирать, и Ральфу очень хотелось верить, что это действительно Билл, а не Каролина, которая пошла его искать и попала в грозу. О такой возможности ему не хотелось даже задумываться.

Он вбежал в сумрачный коридор, вздрогнув от очередного удара грома над головой, и прошел к лестнице. Постоял там минутку, положив руку на перила и прислушиваясь к тому, как вода с его мокрых штанов и рубашки капает на деревянный пол. Потом он пошел наверх. Ему очень хотелось побежать, но оказалось, что он больше не может бегать после всего, что случилось сегодня. У него бешено колотилось сердце, а промокшие кеды были как якоря, которые задерживали каждый шаг, и почему-то перед глазами до сих пор стоял Эд Дипно и то, как он вертел головой, выходя из «датсуна», – резко и быстро, из-за чего был похож на бойцового петуха.

Третья ступенька, как всегда, скрипнула под ногой, и как бы в ответ сверху раздались шаги. Но они не успокоили Ральфа, потому что это были чужие шаги – не Каролины. Он это понял сразу, и когда на лестнице появился Билл Макговерн с бледным и обеспокоенным лицом, нервно теребящий свою панаму, Ральф был не очень-то и удивлен. Всю дорогу от аэропорта он чувствовал, что что-то случилось, ведь так? Да. Но, учитывая обстоятельства, это вряд ли можно было бы назвать предчувствием. Когда все в твоем мире приходит к некоему определенному уровню неправильности, то уже сложно что-либо изменить или повернуть вспять: все становится только хуже и хуже. И наверное, где-то на подсознательном уровне он всегда это знал. Он только не знал протяженности этой неправильной трассы.

– Ральф, – крикнул Билл. – Слава Богу! У Каролины… ну, я думаю, что-то вроде приступа. Я только что позвонил в 911, просил их прислать «скорую».

Ральф вдруг понял, что, несмотря ни на что, он все-таки сможет пробежать остаток лестницы.

4

Она лежала на полу, на пороге между кухней и комнатой, волосы закрывали ее лицо. Ральфу подумалось, что в этом есть что-то особенно страшное: это смотрелось неряшливо, а Каролина ни за что в жизни не позволила бы себе выглядеть неряшливо. Он сел перед ней на колени и убрал волосы с ее глаз и лба. Кожа под его пальцами была холодной, как его ноги в мокрых кедах.

– Я хотел перенести ее на диван, но она слишком тяжелая, – нервно проговорил Билл. Он снял панаму и снова принялся вертеть ее в руках. – А у меня спина, ты же знаешь.

– Я знаю, Билл, все в порядке. – Ральф осторожно просунул руки под спину Каролины и поднял ее с пола. Она не показалась ему тяжелой. Наоборот. Она была легкой – почти такой же, как одуванчик, на который вот-вот подуют, и белые пушинки разлетятся во все стороны. – Слава Богу, что ты был дома.

– Меня почти не было. – Билл пошел следом за Ральфом в комнату. Он так и терзал свою панаму. Ральфу он чем-то напомнил Дорранса Марстеллара с его книжкой стихов. На твоем месте я бы его не трогал, сказал старый Дорранс. Я не вижу твоих рук. – Я уже собрался уходить, когда услышал какой-то грохот наверху… наверное, это она упала…

Билл посмотрел в окно, за которым бушевала гроза. Его лицо было одновременно безумным и каким-то неприятным… алчным, что ли… а глаза, казалось, искали что-то, чего там не было. Потом в глазах Билла опять появилось осмысленное выражение.

– Дверь, – сказал он. – Похоже, она там открыта! Дождь все зальет! Я сейчас вернусь, Ральф.

Он вышел чуть ли не бегом. Но Ральф этого не заметил: сегодняшний день был похож на какой-то нелепый кошмар. И хуже всего было это кошмарное тиканье – сейчас его не заглушал даже гром.

Он положил Каролину на диван и сел перед ней на корточки. Ее дыхание было прерывистым и каким-то уж слишком быстрым, а запах изо рта – просто ужасным. Но Ральф не отвернулся.

– Держись, дорогая. – Он поднял ее руку – она была почти такой же холодной, как и ее лоб – и нежно поцеловал. – Главное, держись. Все в порядке, все хорошо.

Но он сам понимал, что все плохо. Это тиканье означало, что все далеко не в порядке. Теперь тикало уже не в стенах (честно сказать, там никогда и не тикало, в стенах), теперь тикало только в его жене. В Каролине. В его милой, единственной Каролине. Она уходила от него… и что ему делать без нее?!

– Только держись, – повторил он. – Держись, слышишь? – Он снова поцеловал ее руку и прижал к своей щеке. И заплакал только тогда, когда услышал вой сирен «скорой помощи».

5

Каролина пришла в себя в карете «скорой помощи», по дороге в больницу (дождь закончился, снова выглянуло солнце, и мокрые улицы блестели), и поначалу она разговаривала так невнятно, что Ральф уже уверился в том, что у нее инфаркт. Потом она окончательно пришла в себя и заговорила гораздо яснее, но тут случился второй приступ, и Ральфу вместе с санитаром, который принимал вызов, пришлось ее держать.

Ральф ждал в комнате для посетителей на третьем этаже. Но к нему вышел совсем не доктор Литчфилд, а какой-то Джамаль, невролог. Доктор Джамаль говорил тихим, «успокоительным» голосом. Он сказал, что Каролине сейчас уже лучше, но на ночь ее оставят в больнице, просто чтобы удостовериться, что с ней все в порядке, а утром она уже сможет вернуться домой. Врачи собирались использовать новые препараты – дорогие, конечно, но говорят, что они творят чудеса.

– Не надо терять надежду, мистер Робертс, – сказал доктор.

– Да, – отозвался Ральф. – Конечно, не надо. А это чему-то поможет?

Доктор Джамаль улыбнулся. Он говорил тихим, приятным голосом, который казался еще приятнее из-за его легкого индийского акцента. И хотя он не сказал Ральфу всей правды, не сказал, что Каролина умрет, он все-таки был к этому ближе, чем кто бы то ни было за весь этот долгий год, на протяжении которого его жена так отчаянно боролась за жизнь. Новые лекарства, сказал Джамаль, скорее всего предотвратят возможные рецидивы приступов, но болезнь уже дошла до той стадии, когда любые прогнозы стоит принимать на веру с очень большой поправкой. К несчастью, несмотря на все усилия врачей, опухоль продолжала расти.

– Скоро могут возникнуть проблемы с двигательно-опорным аппаратом, – сказал доктор Джамаль своим тихим спокойным голосом. – И боюсь, что со зрением тоже.

– Могу я провести эту ночь с ней? – тихо спросил Ральф. – Ей так будет спокойнее спать. – Он помолчал, а потом добавил: – И мне тоже.

– Конечно, – просиял доктор Джамаль. – Это замечательная идея.

– Да, – сказал Ральф. – Мне тоже так кажется.

6

И он сидел рядом со своей спящей женой, и слушал тиканье, которое было совсем не в стенах, и думал: Когда-нибудь скоро – может быть, этой осенью, а может, зимой – я вернусь в эту комнату вместе с ней. Это было не предположение, скорее – пророчество. Он наклонился и положил голову на простыню, которая прикрывала грудь жены. Он не хотел снова плакать, но все-таки заплакал.

Это тиканье… Такое громкое и такое ровное.

Мне бы очень хотелось добраться до этой штуки, что издает эти звуки, подумал он. Я бы расколотил ее на куски, я бы топтал ее ногами, пока она не разлетелась бы на сотни мелких кусочков. Бог свидетель, я бы именно так и сделал.

Он уснул в кресле почти сразу после полуночи, а когда проснулся на следующее утро, воздух был прохладнее, чем накануне, и Каролина уже проснулась, в полном порядке, с ясными глазами. Казалось, что она вообще здорова. Ральф отвез ее домой и вновь приступил к своей тяжкой работе: делать последние месяцы ее жизни максимально приятными. И он еще долго не вспоминал про Эда Дипно; даже когда на лице Элен стали появляться синяки, он все равно еще долго не вспоминал про Эда.

Когда лето сменилось осенью, а осень – зимой, последней зимой Каролины, Ральф уже не мог думать ни о чем другом, кроме этих часов смерти, которые тикали все громче и громче, пусть даже и замедлили ход.

Но тогда у него еще не было проблем со сном.

Проблемы начались позже.

Часть первая
Маленькие лысые доктора

Между теми, кто может спать, и теми, кто спать не может, – бездонная пропасть. Это один из важнейших критериев разделения человеческой расы.

Айрис Мердок. «Монахини и солдаты»

Глава 1

1

Примерно через месяц после смерти жены Ральф Робертс впервые в жизни узнал, что такое бессонница.

Поначалу эта проблема не казалась такой уж серьезной, но со временем становилось все хуже и хуже. Где-то спустя полгода после первых приступов бессонницы Ральф дошел до предела. К концу лета девяноста третьего он начал всерьез задумываться о том, каково это будет: провести весь остаток жизни в сумеречном состоянии полусна-полубодрствования. Конечно, до этого не дойдет, убеждал он себя, ни за что не дойдет.

Но был ли он в этом уверен? На самом деле, нет. И вот это его угнетало больше всего. Тем более что все книги по проблемам нарушения сна, которые Майк Хэнлон сумел найти для него в Публичной библиотеке Дерри, вовсе не помогали. Они все почему-то противоречили друг другу. В одних бессонницу называли симптомом какого-то более серьезного заболевания, в других писали, что это вполне самостоятельная болезнь, а в одной из них Ральф вычитал даже, что бессонница – это не более чем миф. Но проблема была еще глубже; насколько Ральф уразумел из книг, никто точно не знал, что такое сон, каковы его механизмы и что происходит с человеком, когда он спит.

Он прекрасно осознавал, что пора бы уже перестать изображать из себя исследователя-любителя и пойти к доктору, но оказалось, что это очень непросто – заставить себя. И дело, наверное, было в том, что он до сих пор относился к доктору Литчфилду с некоторым подозрением. В конце концов именно Литчфилд поначалу определил опухоль Каролины как обычные головные боли из-за давления (к тому же у Ральфа было подозрение, что доктор Литчфилд, убежденный холостяк, просто-напросто рассудил, что это просто нервное и Каролина сама напридумывала себе всяких болезней), а потом, когда Каролине поставили правильный диагноз, Литчфилд делал все возможное, чтобы как можно реже общаться с Робертсами. Ральф даже не сомневался, что если бы он спросил доктора Литчфилда прямо, почему он так упорно избегает встреч, тот бы ответил, что он ничего не избегает, просто он передал Каролину Джамалю, специалисту в данной конкретной области… все вполне справедливо и честно. Именно так, как надо. Да. Вот только Ральф не упускал возможности заглянуть в глаза Литчфилду во время их редких и кратких встреч в период между июлем, когда у Каролины начались первые приступы, и мартом, когда она умерла, и в глазах доктора он видел вину и неловкость. Во всяком случае, Ральфу так показалось. Это был взгляд человека, которому больше всего на свете хочется забыть о том, как он облажался. И Ральф был уверен, что единственная причина, почему он спокойно общается с доктором Литчфилдом и не пытается наброситься на него с кулаками, заключается в том, что доктор Джамаль объяснил ему, что заболевание Каролины почти невозможно диагностировать на ранней стадии, а к тому времени, когда у Каролины начались головные боли, опухоль уже разрослась и начала проникать в другие участки мозга.

В конце апреля доктор Джамаль уехал в Южный Коннектикут, где открыл частную практику, и Ральф не успел поговорить с ним о своей бессоннице. Ему почему-то казалось, что Джамаль выслушал бы его, как никогда не сумеет выслушать доктор Литчфилд.

К концу лета Ральф прочел уже достаточно специальной литературы по интересующему его вопросу, чтобы понять, что та бессонница, которая мучает его по ночам, если и не была каким-то уж уникальным клиническим случаем, все же встречается реже, чем обычное нарушение медленной фазы сна. Люди, не страдающие бессонницей, входят в первую стадию сна, называемую в медицинской литературе медленной стадией, в среднем минут через десять после того, как ложатся спать. А у тех, кто страдает бессонницей, этот процесс занимает значительно больше времени, и иногда люди не могут заснуть часа три, и все это время они пребывают как бы на грани между сном и реальностью. Нормальные здоровые люди входят в третью стадию сна (в некоторых старых книгах эту стадию называли тета-стадией) минут через сорок пять после засыпания, а страдающие бессонницей – опять же – мучаются еще час или два, а иногда им и вовсе не удается достичь этой стадии. Тогда они просыпаются невыспавшимися, совершенно разбитыми и подавленными, иногда – с расплывчатыми воспоминаниями о каких-то странных и неприятных снах, но чаще всего – с ошибочным ощущением, что они всю ночь вообще не смыкали глаз.

Вскоре после смерти Каролины Ральф начал просыпаться раньше обычного. Он по-прежнему ложился спать сразу же по окончании одиннадцатичасовых новостей и по-прежнему засыпал почти сразу, но если раньше он просыпался без пяти семь, ровно за пять минут до звонка будильника, то теперь он начал просыпаться в шесть. Сначала он решил, что это вполне нормально для семидесятилетнего старика со слегка увеличенной простатой и нездоровыми почками, но ведь он просыпался вовсе не от того, что ему слишком уж хочется в туалет, и больше всего его беспокоило, что даже после того, как он сходит в туалет, он все равно не может заснуть. Он ложился в кровать, которую они столько лет делили с Каролиной, но почти час просто лежал, ворочаясь с боку на бок и дожидаясь семи часов, чтобы встать. Со временем он прекратил эти бесплодные попытки снова заснуть – он просто лежал на кровати, сложив на груди слегка припухшие руки, и тупо смотрел в потолок. Причем ощущение было такое, что глаза у него становились огромными, как дверные ручки. Иногда он думал о докторе Джамале, который теперь у себя в Вестпорте по-прежнему утешал пациентов своим тихим и мягким голосом с индийским акцентом и воплощал в жизнь свою Американскую Мечту. Иногда он думал о всех тех местах, куда они ездили с Каролиной в старые добрые времена, и чаще всего он мысленно возвращался в тот жаркий день на пляже в Бар-Харбор, когда они с Каролиной сидели за столиком для пикников под большим ярким зонтом, они сидели в одних купальных костюмах, ели жареных моллюсков под сладким соусом, пили лимонад из бутылок с узким горлышком и смотрели на море, где по синей глади скользили парусные яхты. Когда это было? В шестьдесят четвертом? Или в шестьдесят седьмом? Какая разница…

Изменения графика сна вряд ли бы взволновали Ральфа, если бы все этим и ограничилось; Ральф привык бы к ним и даже принял бы с благодарностью. Все книжки, которые он прочел за то лето, подтверждали великую житейскую мудрость, что пожилые люди спят меньше. Можно подумать, он не знал этого раньше. Если потерянный час сна – единственная плата за сомнительное удовольствие быть «молодым человеком семидесяти лет», он бы с радостью заплатил эту цену и еще решил бы, что дешево отделался.

Но это так просто не кончилось. К началу мая Ральф просыпался уже с петухами, а именно в пять пятнадцать утра. Он пробовал спасаться затычками для ушей, хотя был почти уверен, что шум с улицы не имеет ни малейшего отношения к его бессоннице. Его будили вовсе не птичьи трели и не шум грузовиков, иногда заехавших на Харрис-авеню. Он был из той счастливой породы людей, которые могут уснуть даже под гром духового оркестра, и вряд ли это свойство организма могло измениться с годами. Если что-то и изменилось, то это «что-то» было у него в голове. Там был какой-то маленький переключатель, и каждый день он переключался все раньше. И Ральф понятия не имел, как это остановить.

В июне он выскакивал из кровати, как чертик из коробочки, уже в половине пятого утра, максимум – без пятнадцати пять. А к середине июля – не такого жаркого, как июль девяносто второго, но тоже достаточно паршивого, большое спасибо – он уже просыпался около четырех утра. В одну из таких длинных жарких ночей, когда кровать, на которой они с Каролиной так хорошо занимались любовью в жаркие ночи (и в холодные тоже), казалась ему слишком большой и поэтому неуютной, ему пришла в голову жуткая мысль, что если он вообще перестанет спать, его жизнь превратится в сплошной кошмар. Днем Ральф еще мог смеяться над этими мыслями, но потихоньку он открывал для себя печальную истину о том, что Ф. Скотт Фицджеральд называл темной ночью души. И эта истина была такова: в четыре пятнадцать утра может произойти что угодно. Все, что угодно. В четыре пятнадцать утра нет ничего невозможного.

В те дни у него еще получалось себя убедить, что с ним ничего страшного не происходит – это просто временная дестабилизация сна, вполне нормальная реакция организма на все те стрессы, которые ему пришлось пережить за последнее время, из которых особенно болезненными были уход на пенсию и смерть жены. Иногда, когда он задумывался о своей новой жизни, ему на ум приходило страшное слово – одиночество, но как только оно начинало маячить на горизонте, он загонял его глубоко в подсознание. Одиночество – это тоже нормально. А вот депрессия – другое дело.

Может, тебе надо больше двигаться, рассуждал он. Ходи на прогулки, как прошлым летом. В конце концов ты ведешь какой-то растительный образ жизни – встаешь, съедаешь на завтрак тост, читаешь книжку, смотришь телевизор, покупаешь сандвич на обед в магазине через дорогу, иногда копаешься в саду, иногда ходишь в библиотеку или в гости к Элен и Натали, гуляешь с ними у дома, если они собираются погулять, обедаешь, сидишь на крылечке с Биллом Макговерном или Луизой Чесс. А что потом? Еще немного читаешь, еще немного смотришь телевизор, идешь в душ и ложишься спать. Скучно. Однообразно. Неудивительно, что ты так рано просыпаешься.

Только все это чепуха. Его жизнь только выглядит скучной, но отнюдь не является таковой. Например, у него есть сад. Конечно, призов на выставках цветов он не выиграет, но то, что он делает у себя в саду, – это не просто «возня с растеньицами для приятного времяпрепровождения». Он работал в саду почти каждый день – причем работал по-настоящему, пока у него на рубашке на спине и под мышками не расплывались огромные пятна пота. И частенько случалось, что его буквально трясло от усталости, когда он возвращался домой. Если как-то определять его работу в саду, то здесь лучше всего подошла бы фраза «сущее наказание», а отнюдь не «возня с цветочками». Вот только за что наказание? За то, что он просыпается до восхода?

Ральф не знал и не очень об этом задумывался. Работа в саду отнимала достаточно много времени, но самое главное – она занимала его мысли и отвлекала от всяких не очень приятных раздумий, и это была вполне достаточная компенсация за ноющие мышцы и синяки под глазами. Он начал садовничать сразу после Дня независимости и занимался «растениеводством» до конца августа, когда все ранние урожаи были давно собраны, а более поздние безнадежно засохли от недостатка влаги.

– Тебе надо с этим завязывать, – сказал ему Билл как-то вечером, когда они сидели на крыльце и пили лимонад. Это было в середине августа, когда Ральф стал просыпаться около половины четвертого утра. – Надо уже поберечь здоровье. Между прочим, ты уже выглядишь, как тихопомешанный сумасшедший.

– А может быть, я и есть сумасшедший, – коротко отозвался Ральф, и, наверное, его тон или, может быть, взгляд были достаточно убедительны, потому что Билл поспешил сменить тему.

2

Он снова начал гулять – уже не устраивал марафоны, как в девяносто втором, но все-таки проходил мили две в день, если не было дождя. Его обычный маршрут пролегал по Ап-Майл-хилл к Публичной библиотеке Дерри, потом к букинистическому магазинчику «Старые страницы» и газетному киоску на перекрестке Витчам и Главной улицы.

Букинистический располагался рядом с магазином дешевой поношенной одежды с гордым названием «Потрепанная роза», и как-то в августе во время одной из обычных прогулок Ральф увидел новый плакат в витрине среди древних церковных воззваний и просроченных объявлений о благотворительных обедах. Он висел так, что наполовину загораживал пожелтевший плакат: ПЭТА БАЧАНАНА В ПРЕЗИДЕНТЫ.

Там было две фотографии какой-то женщины. Достаточно привлекательная блондинка лет тридцати восьми. Но манера, в которой были сделаны фотографии – неулыбчивый анфас слева и угрюмый профиль справа, простой белый фон на обоих снимках, – невольно цепляла взгляд, так что Ральф даже остановился. Такие снимки обычно развешивают на стендах в разделе «Объявлены в розыск»… и, судя по всему, это был как раз тот случай.

Поначалу это было обычное любопытство, но потом Ральф прочел имя и застыл пораженный.

В РОЗЫСКЕ ЗА УБИЙСТВО СЬЮЗАН ЭДВИНА ДЕЙ

было написано сверху большими черными буквами. Внизу, сразу под снимками – красными буквами:

ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ НАШЕГО ГОРОДА!

А в самом низу была еще одна строчка совсем мелким шрифтом. После смерти Каролины у Ральфа стало садиться зрение – «садиться» это еще мягко сказано, на самом деле зрение стало вообще ни к черту, – поэтому, чтобы ее прочесть, ему пришлось буквально прижаться носом к грязной витрине «Потрепанной розы».

Оплатил Наблюдательный комитет социальной защиты округа Мэн.

Где-то в глубине сознания раздался шепот: Хей, хей, Сьюзан Дей! Ты сколько сегодня убила детей?

Сьюзан Дей, припомнил Ральф, была общественно-политической активисткой то ли из Нью-Йорка, то ли из Вашингтона, и вообще из тех женщин, которые произносят слова захлебывающейся скороговоркой и которые неизменно приводят в бешенство таксистов, парикмахеров и ремонтных рабочих. Он так и не понял, почему ему вдруг пришла в голову эта короткая строчка из дурацкого стихотворения; она вызывала какие-то смутные ассоциации, но он никак не мог вспомнить, какие именно. А может быть, память просто сыграла с ним злую шутку, и ему вспомнилась фраза времен войны во Вьетнаме и массовых акций протеста, когда все кричали: «Хей, хей, Эл Би Джей[2], ты сколько сегодня убил детей?»

Нет, не то, подумал он. Близко, но не то. Это, это…

И за секунду до того, как у него в голове всплыло имя Эда Дипно, сзади раздался голос:

– Земля вызывает Ральфа, земля вызывает Ральфа, отвечай, Ральф, детка!

Оторвавшись от своих мыслей, Ральф обернулся на голос. Его поразило, но одновременно и повеселило, что он почти уснул на ходу. Господи, подумал он, вот живешь и не знаешь, как важно спать, пока не начнешь недосыпать. А потом земля начинает плыть под ногами, и все углы закругляются.

С ним заговорил Гамильтон Давенпорт, хозяин букинистического магазина. Он расставлял на стенде перед входом книжки в ярких обложках. В уголке рта у него торчала неизменная кукурузная трубка – Ральфу она всегда напоминала трубу игрушечного парохода, – и он пускал маленькие облачка дыма в горячий воздух. Уинстон Смит, его пожилой серый кот, сидел в открытых дверях магазина, обернув лапы хвостом. Он равнодушно взглянул на Ральфа своими желтыми глазами, как будто хотел сказать: Ну что, дружище, ты правда думаешь, что знаешь, что такое старость? Так вот, послушай меня, старика: ни хера ты не знаешь о старости.

– Эй, Ральф, – сказал Давенпорт. – Я тебе уже третий раз кричу.

– Кажется, я замечтался. – Ральф прошел мимо стенда с книжками (невозмутимый Уинстон Смит даже не шелохнулся) и взял две газеты, которые он покупал каждый день: бостонский «Глоуб» и «USA today». «Дерри ньюз» ему приносили домой – спасибо Питу, разносчику. Ральф частенько говорил друзьям, что ему было бы куда проще, если бы он читал только одну газету, но он никак не мог выбрать, какую из трех. – Я не…

Он запнулся, потому что вдруг вспомнил про Эда Дипно. Именно от Эда он услышал эти дурацкие стишки – прошлым летом, около аэропорта. Неудивительно, что он так долго не мог вспомнить. Уж от кого от кого, но от Эда ты меньше всего ожидаешь услышать что-то подобное.

– Ральфи? – сказал Давенпорт. – Ты хотел что-то сказать?

Ральф моргнул.

– Извини. В последнее время я плохо сплю, вот что я, собственно, хотел сказать.

– Вот оно что… ты знаешь, бывают проблемы похуже. Выпей стакан теплого молока перед сном, а потом с полчасика послушай какую-нибудь спокойную музыку и заснешь как миленький.

В то лето Ральф обнаружил, что буквально у каждого гражданина Америки есть свой верный способ борьбы с бессонницей – что-то вроде околопостельной магии, которая передается из поколения в поколение, как семейная Библия.

– Бах – очень неплохо, можно Бетховена или Уильяма Аккермана. Но главное, в чем самый фокус… – Давенпорт поднял палец, чтобы подчеркнуть важность сказанного, – ни в коем случае не вставать с места на протяжении этого получаса. Ни по какому поводу. Не подходи к телефону, не выпускай собаку, не срывайся почистить зубы… просто сиди, где сидишь. И потом, когда ты таки пойдешь спать… бум и все. Вырубаешься сразу.

– А что делать, если, пока ты сидишь в старом любимом кресле, ты вдруг почувствуешь зов природы? – спросил Ральф. – В моем возрасте эти вещи обычно случаются неожиданно.

– Ну так делай прямо в штаны. – Давенпорт сам рассмеялся над своей шуткой. Ральф улыбнулся, но скорее потому, что от него этого ожидали. У него и раньше было не слишком хорошо с чувством юмора, а из-за бессонницы стало и вовсе погано. – В штаны, – простонал Хэм, ударил по стенду и снова затрясся от хохота.

Взгляд Ральфа случайно упал на кота. Уинстон Смит ласково посмотрел на него снизу вверх, и Ральфу показалось, что спокойный взгляд этих желтых глаз говорит ему: Да, все правильно, он дурак, но он мой дурак.

– Неплохо, да? Гамильтон Давенпорт, известный комик. Делай прямо… – Он опять рассмеялся, тряхнул головой и взял у Ральфа два доллара. Засунул их в карман своего короткого красного передника и отсчитал сдачу. – Все правильно?

– Как всегда. Спасибо, Хэм.

– Угу. А если без шуток, попробуй все-таки послушать музыку. Это должно помочь. Расслабляет и успокаивает, и вообще.

– Я попробую. – И, черт возьми, он ведь и правда попробует, как уже пробовал теплую воду с лимоном от миссис Рапапорт и методику замедления дыхания, которую ему посоветовала Шона Макклер. Надо было успокоиться, дышать как можно медленнее и сосредоточиться на слове «прохладный» (только Шона произносила его как «прооохладный»). Когда ты с каждым днем спишь все меньше и меньше и тебе ничего не помогает, тут поневоле станешь хвататься за любые советы, как это исправить.

Ральф уже пошел прочь, но потом обернулся и спросил:

– А что это за плакат там в витрине?

Гамильтон сморщил нос.

– В магазине Дэна Далтона? Я стараюсь туда не смотреть без надобности, чтобы не портить себе аппетит. Что, у него в коллекции появилось еще что-то новое и отвратительное?

– Да, по-моему, новое. Во всяком случае, не такое желтое, как все остальное, да и мухами пока не засижено. Похоже на объявление о розыске, только на фотографиях Сьюзан Дей.

– Сьюзан Дей на… вот сукин сын! – Гамильтон с ненавистью взглянул на соседний магазин.

– А кто она, ты не помнишь? Президент Национальной организации женщин или что-то типа того?

– Бывший президент и соучредитель «Сестер по оружию». Автор «Тени моей матери» и «Лилий из долины». Это исследования о женщинах, над которыми издеваются их мужья, и о причинах, почему только считанные единицы пытаются этому воспротивиться. Она получила за эти книги Пулитцеровскую премию. Сейчас Сьюзи Дей – одна из четырех женщин, наиболее влиятельных в политической жизни страны. И этот клоун прекрасно знает, что у меня тут у кассы лежит одна из ее петиций.

– Каких петиций?

– Мы хотим, чтобы она выступила в нашем городе, – сказал Давенпорт. – Ты же знаешь, что эти борцы за жизнь пытались поджечь Женский центр на прошлое Рождество?

Ральф попытался вспомнить, что было в конце девяноста второго, когда его жизнь превратилась в какую-то черную яму.

– Я помню, на автостоянке поймали какого-то парня с канистрой бензина, но я не знал…

– Это был Чарли Пикеринг из «Хлеба насущного», одной из этих группировок борцов за жизнь, которые постоянно устраивают там пикеты и размахивают плакатами, – сказал Давенпорт. – Это они его подговорили, уж будь уверен. В этом году они не будут ничего поджигать, но… они хотят надавить на городские власти, чтобы они пересмотрели региональный закон и закрыли центр. И не исключено, что они своего добьются. Ты же знаешь, Ральф, Дерри – это отнюдь не оплот либерализма.

– Это точно. – Ральф натянуто улыбнулся. – И никогда им не был. А Женский центр – это, по сути дела, абортарий, правильно?

Давенпорт наградил его неодобрительным взглядом и мотнул головой в сторону «Потрепанной розы»:

– Так его называют всякие засранцы типа него. Только они говорят не «абортарий», а «бойня». И нарочито не замечают все остальные аспекты деятельности центра. – Ральф вдруг подумал, что Давенпорт заговорил, как диктор в телерекламе женских колготок, мягких, удобных и прочных. – Они дают консультации по проблемам семьи и брака, занимаются вопросами насилия в семьях и защиты детей от жестоких родителей, предоставляют защиту женщинам, пострадавшим от своих мужей. Где-то под Ньюпортом у них есть даже специальный дом – убежище для таких женщин. У них есть кризисный центр для помощи жертвам изнасилований, отделение в городской больнице и круглосуточная «горячая линия» для женщин, которых изнасиловали или избили. Короче говоря, они занимаются всем, что по определению должно бесить всяких ковбоев Мальборо типа Далтона, потому что они себя чувствуют просто куском дерьма.

– Но они все-таки делают аборты, – сказал Ральф. – И все протесты именно из-за этого и происходят, правильно?

Иногда Ральфу казалось, что демонстранты с плакатами ходят около здания Женского центра всегда, сколько он себя помнит. Они ему никогда не нравились: они были какими-то уж слишком бледными или слишком усердствующими и нервными, излишне худыми или излишне толстыми, а главное – слишком уверенными в том, что Бог на их стороне. На плакатах, которые они таскали с собой, были надписи типа: У НЕРОЖДЕННЫХ ТОЖЕ ЕСТЬ ПРАВА или ЖИЗНЬ – ЭТО ПРЕКРАСНО, – и, разумеется, неизменный лозунг АБОРТ – ЭТО УБИЙСТВО. Были даже такие случаи, когда митингующие поборники прав человека плевали в женщин, идущих в клинику, и вообще всячески их оскорбляли.

– Да, они делают аборты, – сказал Хэм. – А ты что-то имеешь против?

Ральф вспомнил о том, сколько лет с Каролиной пытались завести ребенка; но эти годы не принесли ничего, кроме нескольких «ложных тревог» и одного выкидыша на пятом месяце. Вспомнил и невольно вздрогнул. Внезапно день показался ему слишком жарким, а сам он почувствовал себя слишком усталым. Мысль об обратной дороге – и особенно о том, что придется карабкаться вверх по холму – вонзилась в мозг, как рыболовный крючок.

– Господи, – сказал он. – Я не знаю. Мне просто не нравится, когда люди такие… резкие, что ли.

Давенпорт буркнул что-то себе под нос, подошел к витрине соседнего магазина и уставился на плакат. И пока он изучал плакат, высокий бледный мужчина с козлиной бородкой – полная противоположность стереотипному ковбою Мальборо – возник из мрачных глубин «Потрепанной розы», как водевильное привидение, слегка, правда, заплесневевшее. Он увидел, куда смотрит Давенпорт, и по его губам скользнула легкая пренебрежительная улыбка. Ральф подумал, что такая улыбка может стоить человеку пары зубов или сломанного носа. Особенно в такой жаркий день, когда ты себя ощущаешь жареной сосиской.

Давенпорт ткнул пальцем плакат и яростно тряхнул головой.

Улыбка Далтона стала еще «лучезарнее». Он отмахнулся от Давенпорта (Никого не волнует, что ты там себе думаешь, – говорил этот жест) и снова скрылся в глубине магазина.

Давенпорт повернулся к Ральфу; у него на щеках расцветали багровые пятна.

– Фотография этого человека должна быть в иллюстрированном энциклопедическом словаре рядом со словом «хер», – сказал он.

А он то же самое думает о тебе, подумал Ральф, но вслух этого не сказал.

Давенпорт встал перед стендом, заставленным книгами. Он засунул руки глубоко в карман своего передника и сверлил взглядом портрет

(хей, хей)

Сьюзан Дей.

– Ладно, – сказал Ральф. – Я, пожалуй, пойду…

Давенпорт оторвался от своего мрачного созерцания.

– Не уходи пока, – сказал он. – Подпиши сначала мою петицию, ладно? Скрась мне это хреновое утро.

Ральф уставился в пол.

– Я обычно не принимаю участия в таких вот акциях…

– Да ладно тебе. – Самый тон Давенпорта, казалось, говорил: давай будем рассуждать здраво. – Это никакая не акция; просто хотелось бы убедиться, что всякие уроды типа этих друзей жизни, и в частности – вот тот конкретно, – он кивком указал на магазин Далтона, – не закроют действительно полезное заведение, Женский центр. Я же не прошу тебя подписать петицию о тестировании химического оружия на дельфинах.

– Ну да, – сказал Ральф. – Не просишь.

– Мы надеемся собрать пять тысяч подписей к первому сентября и послать их Сьюзан Дей. Может быть, ничего хорошего из этого не получится: Дерри – не самый большой город в мире, а у нее, наверное, все расписано до начала следующего века, – но попробовать стоит.

Ральф хотел было сказать Хэму, что единственная петиция, которую он бы подписал, – это обращение к богам сна с просьбой вернуть ему обратно те три часа нормального здорового сна, которые они у него украли, но потом посмотрел на лицо Давенпорта и передумал.

Каролина бы подписала эту дурацкую петицию, подумал он. Она, конечно, не была яростной защитницей абортов, но она очень не любила мужей, которые приходят домой исключительно после закрытия бара и принимают своих жен и детей за футбольные мячи.

Но если честно, это была бы не главная причина, почему она подписала бы эту петицию. Она бы сделала это, чтобы увидеть вблизи и «вживую» такого известного человека, звезду мирового масштаба, как Сьюзан Дей. Она подписала бы эту петицию просто из любопытства, которое было, наверное, основной чертой ее характера. И даже опухоль мозга не убила его до конца. За два дня до смерти она вытащила у него из книжки билет в кино, который он использовал вместо закладки, потому что ей стало интересно, какой фильм он смотрел. Кстати, это был фильм «Несколько хороших парней», и сейчас Ральф удивился и даже слегка испугался – как все-таки больно ему вспоминать об этом. До сих пор. Очень больно.

– Конечно, – сказал он Хэму. – Я с удовольствием подпишу.

– Наш человек, – провозгласил Давенпорт и стукнул его по плечу. Мрачный взгляд сменился улыбкой, но Ральф сомневался, что его согласие так уж сильно повысило настроение Хэму. Улыбка вышла кривой и не особенно убедительной. – Пойдем в мое прибежище всех пороков.

Ральф прошел следом за ним в пропахший табаком магазин, который не смотрелся таким уж порочным в половине десятого утра. Уинстон Смит степенно прошествовал вперед, потом остановился и еще раз взглянул на Ральфа своими желтыми глазами. Он – дурак, и ты тоже дурак, говорил этот взгляд. Учитывая обстоятельства, Ральф не стал бы оспаривать это малоприятное заключение. Он сунул газеты под мышку, наклонился над листком бумаги, который лежал на прилавке у кассы, и подписал петицию, в которой общественность Дерри просила Сьюзан Дей приехать в город и выступить в защиту Женского центра.

3

Подъем на холм оказался совсем не таким кошмарным, как опасался Ральф, и, проходя перекресток Витчам и Джексон, он еще подумал: Ну вот, все не так плохо…

И вдруг он понял, что у него звенит в ушах, а ноги дрожат и буквально подкашиваются. Он остановился на Витчам-стрит и приложил руку к груди. Он почувствовал, как под рубашкой бешено колотится сердце, и это его напугало. Он услышал какой-то шелест и увидел, что из бостонского «Глоуба» вывалился рекламный проспект и мягко приземлился в канаву. Он хотел наклониться, чтобы его поднять, но потом передумал.

Не надо, Ральф. Если ты наклонишься, то скорее всего упадешь. Пусть валяется, дворник потом уберет.

– Да, пожалуй. Хорошая мысль, – пробормотал он, выпрямляясь. Черные точки замелькали перед глазами, словно какая-то сюрреалистическая стая ворон, и в какой-то момент ему показалось, что он сейчас рухнет на мостовую и ему будет уже все равно.

– Ральф? С тобой все в порядке?

Он осторожно оглянулся и увидел Луизу Чесс, которая жила на другом конце Харрис-авеню, в квартале от дома, который они делили с Биллом Макговерном. Она сидела на скамейке у входа в Строуфорд-парк. Может, ждала автобуса, чтобы не тащиться домой пешком.

– Да, все нормально, – сказал он и заставил себя сдвинуться с места. Ощущение было такое, что он идет сквозь густой сироп, но до скамейки он дошел вполне пристойно. Хотя и не смог отказаться от замечательной возможности присесть.

У Луизы Чесс были большие темные глаза – когда Ральф был ребенком, такие глаза называли испанскими, – и он даже не сомневался, что десятки мальчишек украдкой вздыхали об этих глазах, когда Луиза училась в школе. Они по-прежнему были очень красивыми и выразительными, но Ральфа сейчас не особо заботило то волнение, которое он в них увидел. Это было… что? Как-то уж слишком близко, чтобы совсем не тревожиться, это была первая мысль, которая пришла ему в голову, но он не был уверен, что это правильная мысль.

– Нормально, – эхом отозвалась Луиза.

– Точно. – Он достал из заднего кармана носовой платок, убедился, что он чистый, и вытер лоб.

– Ты меня, конечно, извини, Ральф, но вид у тебя далеко не нормальный.

Ральф ее не извинял, но не знал, как об этом сказать.

– Ты бледный, вспотевший и мусоришь, где попало.

Ральф удивленно взглянул на нее.

– Что-то выпало у тебя из газеты. Какая-то рекламка.

– Правда?

– Ты сам знаешь прекрасно, что правда. Извини, я сейчас.

Она встала, перешла улицу, наклонилась (Ральф заметил, что для женщины шестидесяти восьми лет ножки у нее еще очень даже ничего) и подняла проспект. Потом вернулась к скамейке и села.

– Вот, – сказала она. – Теперь ты больше не мусоришь.

Неожиданно для себя он улыбнулся.

– Спасибо.

– Не за что. Теперь я вправе воспользоваться купоном от Максвелл-Хаус, съесть, к примеру, вегетарианский гамбургер и выпить диетической колы. Я так растолстела с тех пор, как умер мой мистер Чесс.

– Ты вовсе не толстая, Луиза.

– Спасибо, Ральф, ты настоящий джентльмен, но не будем отвлекаться. У тебя голова закружилась, да? Ты чуть не упал.

– Я просто слегка задохнулся, – натянуто отозвался он и обернулся, чтобы взглянуть на ребятишек, которые играли в парке в бейсбол. Они смеялись и бегали по площадке. Ральф позавидовал их молодым легким.

– Значит, слегка задохнулся?

– Да.

– Просто слегка задохнулся.

– Луис, тебя заело, как старую пластинку.

– Ну ладно, старая пластинка сейчас кое-что тебе скажет. Ты просто псих, если в такую жару потащился на холм. Если ты хочешь гулять, почему бы тебе не пройтись по шоссе, продолжению Харрис-авеню, там все-таки ровная местность.

– Потому что эта дорога напоминает мне про Каролину. – Ральфу и самому не понравился его грубый, холодный тон, но он ничего не мог с собой сделать.

– Вот черт. – Луиза легонько коснулась его руки. – Прости, пожалуйста.

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке. Я должна была сообразить. Но твой нынешний вид мне тоже очень не нравится. Тебе уже не двадцать лет, Ральф. И даже не сорок. Я не хочу сказать, что ты в плохой форме – для своих лет ты просто в отличной форме, – но тебе надо себя поберечь. Я думаю, Каролина бы не обрадовалась тому, что ты себя гробишь.

– Да, наверное, – сказал Ральф. – Но я и вправду…

…в порядке, хотел он сказать, но потом вдруг увидел глаза Луизы и понял, что не сможет закончить фразу. В ее темных глазах были усталость и грусть… или, может быть, одиночество. А может, и то, и другое. В любом случае это было не все, что он увидел в ее глазах. Еще он увидел себя.

Какой ты дурак, говорили эти глаза. Или мы оба с тобой дураки. Тебе семьдесят лет, Ральф, и ты вдовец. Мне шестьдесят восемь, и я вдова. И сколько еще мы будем сидеть вечерами у тебя на крыльце с Биллом Макговерном в качестве дуэньи?! Надеюсь, не очень долго, потому что у нас мало времени – у двух старых грибов.

– Ральф, – вдруг встревожилась Луиза. – Ты точно в порядке?

– Да, – сказал он, опустив взгляд на свои руки – Да, конечно.

– У тебя было такое лицо, как будто… не знаю, как и сказать.

Ральф вдруг подумал, что, может, жара и подъем на холм все-таки сделали свое черное дело и он действительно слегка тронулся. В конце концов это же Луиза, которую Макговерн всегда называл (смешливо приподняв бровь) «наша Луиза». Ну да, конечно, она и сейчас была в замечательной форме – стройные ноги, красивая грудь и эти незабываемые глаза, – и он, может быть, был бы и не прочь затащить ее в постель, и она, может быть, тоже была бы не прочь, чтобы ее затащили. Но что потом? Если она увидит билет в кино в книжке, которую он читает, она его вытащит – посмотреть, на какой фильм он ходил?

Наверняка ведь не вытащит. Никто не спорит, что у Луизы потрясающие глаза, и Ральф не раз ловил себя на том, что его взгляд скользит вниз, к вырезу ее блузки, когда они втроем с Макговерном сидели у них на крыльце и пили чай со льдом прохладными летними вечерами, но Ральф был из тех осторожных мужчин, которые убеждены, что маленькая головка может повлечь крупные неприятности на твою голову даже в семьдесят лет. Старость – это не оправдание для беспечности.

Он встал, избегая взгляда Луизы и пытаясь не очень сутулиться.

– Спасибо тебе за заботу, – сказал он. – Не хочешь пройтись по улице со старым приятелем?

– Спасибо, но мне в другую сторону. В Клубе кройки и шитья появились очень хорошие розовые нитки, и я собираюсь связать платок. Так что я дождусь автобуса и поеду транжирить деньги.

Ральф усмехнулся.

– Ну, успехов тебе. – Он еще раз взглянул на ребят, игравших в бейсбол. Какой-то парнишка с невероятной копной рыжих волос рванулся к базе и упал, ударившись о наколенники кетчера с довольно громким стуком. Ральф вздрогнул, представив себе карету «скорой помощи» с сиренами и мигалками, но рыжий со смехом встал на ноги.

– Промахнулся, мазила! – закричал он.

– Ну да! – обиженно отозвался кетчер, но потом тоже расхохотался.

– Ты бы хотел снова вернуться в детство, а, Ральф? – вдруг спросила Луиза.

Он задумался.

– Иногда да. – сказал он. – Но вообще-то, мне кажется, это было бы несколько утомительно. Приходи к нам сегодня, Луиза… посидим, поболтаем.

– Может быть, и зайду, – сказала она, и Ральф пошел по Харрис-авеню, спиной чувствуя ее взгляд и изо всех сил стараясь держать спину прямо. Ему показалось, что он справился с этой задачей очень даже неплохо, но это было непросто. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким усталым.

Глава 2

1

Ральф принял решение встретиться с доктором Литчфилдом где-то через час после разговора с Луизой на скамейке около парка; секретарша с прохладным, сексапильным голосом сообщила ему, что может записать его на вторник, на десять часов утра, если это удобно, и Ральф ответил, что, разумеется, это удобно. Потом он повесил трубку, пошел в комнату, уселся в кресло-качалку у окна, откуда открывался вид на Харрис-авеню, и задумался. Он думал о докторе Литчфилде, который пытался вылечить опухоль мозга у Каролины тайленолом и брошюрками о методиках расслабления. Потом он вспомнил взгляд Литчфилда после того, как все анализы подтвердили диагноз, поставленный Каролине после сканирования, – взгляд, в котором было смущение и чувство вины.

Из «Красного яблока» через дорогу вышли несколько ребятишек, затоварившихся шоколадными батончиками и леденцами. Пока Ральф смотрел, как они садятся на велосипеды и исчезают в одиннадцатичасовой жаре, он пришел к выводу, что все воспоминания о том, как выглядел доктор Литчфилд и что он заметил в его глазах, – это всего лишь ложная память.

Все дело в том, приятель, что ты хотел, чтобы он был смущенным… а еще больше тебе хотелось, чтобы он считал себя виноватым.

Вовсе не исключено, что доктор Литчфилд – замечательный парень и отличный доктор, но полчаса спустя Ральф все равно позвонил ему в офис и сказал секретарше с сексапильным голосом, что он только что посмотрел в ежедневник и обнаружил, что в следующий вторник в десять утра он занят. Он договорился о встрече с другим врачом и совершенно забыл об этом.

– Память уже не та, – сказал ей Ральф.

Она предложила перенести сеанс на два.

Ральф сказал, что перезвонит.

Врунишка, врунишка, накакал в штанишки, подумал он, повесил трубку и вернулся в кресло-качалку. Ты к нему не пойдешь, ни на следующей неделе, ни вообще никогда, правильно?

Скорее всего правильно. И сам доктор Литчфилд вряд ли будет сильно расстраиваться из-за этого; если, конечно, он вообще помнит про Ральфа. Да и вообще ему будет только лучше: одним старым пердуном меньше – ему и так хватает старперов, которые выпускают газы ему в лицо при осмотре простаты.

Ну ладно, а что делать с бессонницей, Ральф?

– Спокойно посидеть полчасика перед сном и послушать классическую музыку, – сказал он вслух. – И закупить памперсы на случай настойчивых зовов природы.

Он рассмеялся, представив себе эту картину. Смех получился скорее истерическим, чем веселым, но в данный момент его это не волновало. На самом деле смех вышел даже слегка жутковатым, но он смог заставить себя остановиться лишь через пару минут.

И все-таки он собирался попробовать средство Хэма Давенпорта (только вот без подгузников он как-нибудь обойдется), как уже перепробовал большинство средств, которые насоветовали ему знакомые. Он вспомнил о первом вернейшем средстве, которое ему присоветовали, и невольно усмехнулся.

Это была идея Макговерна. Он сидел на крыльце, а Ральф как раз возвращался из «Красного яблока», куда ходил за лапшой и соусом для спагетти. Макговерн взглянул на своего соседа сверху и неодобрительно покачал головой.

– И как это понимать? – спросил Ральф, садясь рядом с Макговерном. Чуть дальше по улице маленькая девочка в джинсах и огромной, не по размеру, футболке прыгала через скакалку и что-то напевала себе под нос в наступающих сумерках.

– Это следует понимать, что ты весь какой-то помятый, отощавший и страшный, – сказал Макговерн без обиняков. Он приподнял панаму и внимательно посмотрел на Ральфа. – По-прежнему плохо спишь?

– По-прежнему плохо сплю, – согласился Ральф.

Макговерн пару секунд помолчал, когда снова заговорил, голос у него был исполнен непоколебимой уверенности доморощенного пророка. – Виски – вот решение всех проблем, – произнес он торжественно.

– Что-что?

– Верное средство от бессонницы, Ральф. Я не имею в виду, что ты должен глушить его литрами, в этом нет необходимости. Просто смешай чайную ложку меда с небольшой порцией виски и выпей минут за пятнадцать перед сном.

– Ты думаешь, поможет? – с надеждой спросил Ральф.

– Мне помогло, а у меня тоже были серьезные проблемы со сном, когда мне исполнилось сорок. Сейчас, когда я все это вспоминаю, я прихожу к выводу, что это был кризис среднего возраста: полгода бессонницы и почти год депрессии на мою бедную лысую голову.

Хотя все книги, которые читал Ральф, как одна утверждали, что спиртное от бессонницы не помогает, что это распространенное заблуждение и что чаще всего от такого «лечения» становится только хуже, Ральф все же решил попробовать. И попробовал. Он никогда много не пил, поэтому начал с чайной ложки меда на четверть рюмки виски, но через неделю, не почувствовав улучшения, перешел на целую рюмку… а потом и на две. Однажды утром, проснувшись в четыре двадцать с больной головой и мерзким привкусом во рту, он с удивлением сообразил, что у него похмелье – впервые за последние пятнадцать лет.

– Жизнь слишком коротка для такого дерьма, – сообщил он своей пустой квартире, и это был конец великого эксперимента с виски.

2

Ладно, подумал Ральф, глядя в окно на дневной поток покупателей, входящих и выходящих из «Красного яблока». Ситуация такова: Макговерн говорит, что ты ужасно выглядишь, сегодня утром ты почти что падаешь под ноги Луизе Чесс и ты только что отказался от встречи со своим «старым семейным доктором». Что дальше? Просто пустишь все на самотек? Согласишься, что с тобой явно что-то не то, и пустишь все на самотек?

В этой мысли было некое восточное обаяние: судьба, карма и все такое, – но сейчас ему требовалось нечто большее, чем обаяние, для того чтобы хоть как-то выносить эти длинные утренние часы. В книгах писали, что в мире есть люди – довольно много людей, – которым вполне хватает трех-четырех часов сна. А некоторые обходились и двумя. Их, конечно, было явное меньшинство, но ведь они были. Впрочем, Ральф Робертс к их числу явно не относился.

Его вовсе не волновало, как он выглядит – время, когда он пленял красоток, давно прошло, – но его волновало, как он себя чувствует, а чувствовал он себя отвратительно: не просто плохо, а именно отвратительно. Бессонница начала влиять на все, что было у него в жизни, как запах сгоревшего масла на пятом этаже пропитывает все здание за считанные минуты. Окружающая реальность начала терять цвет и яркость и напоминала теперь унылую некачественную фотографию из газеты.

Самые простые решения – к примеру, подогреть замороженный ужин и съесть его дома или купить в «Красном яблоке» сандвич и прогуляться до зоны для пикников, чтобы покушать на свежем воздухе – стали болезненно сложными, почти невозможными. Последние две-три недели он стал замечать, что все реже и реже берет кассеты в видеопрокате у Дэйва, и совсем не потому, что там нечего взять, наоборот, выбор там очень хороший, и именно из-за того, что там слишком много всего, он и не мог решить, что он хочет: фильм из серии про Грязного Гарри, комедию с Билли Кристалом или, может быть, несколько старых серий «Стар-Трека». После очередного из таких вот неудачных походов в видеопрокат он вернулся домой, сел в свое кресло-качалку и едва не расплакался от отчаяния… и еще, надо думать, от страха.

Это странное омертвление чувств и прогрессирующая неспособность выбирать были отнюдь не единственными проблемами, возникшими из-за бессонницы; память тоже начала сдавать. С тех пор как он вышел на пенсию, у него появилась привычка: раз или два в неделю ходить в кино. До прошлого года они ходили вместе с Каролиной, но в прошлом году она была уже слишком слаба для таких походов. Ральф продолжал ходить в кино и после смерти жены. Чаще всего – один, хотя пару раз Элен Дипно составила ему компанию, когда дома был Эд, который мог присмотреть за ребенком (сам Эд почти никогда не ходил в кино, ссылаясь на то, что в кинотеатрах у него болит голова). Ральф постоянно звонил на автоответчик справочной, чтобы уточнить сеансы, и давно уже выучил номер наизусть. Однако в последнее время он обнаружил, что ему все чаще и чаще приходится заглядывать в справочник – он стал забывать, какие были последние цифры: 1317 или 1713.

– 1713, – сказал он вслух. – Я точно знаю.

Но так уж ли точно? На самом деле?

Перезвони Литчфилду. Давай, Ральф, – пора прекращать это дело, а то ты и вправду становишься старой развалиной. Сделай что-нибудь конструктивное. А если ты так уж не хочешь видеть Литчфилда, позвони другому врачу. В справочнике полно докторов – как говорится, выбирай на вкус.

Да, все правильно, но в семьдесят лет уже слегка поздновато выбирать себе нового доктора методом ненаучного тыка. А Литчфилду он перезванивать точно не будет. С Литчфилдом уже все. Как говорится, эпоха закончилась.

Ну хорошо, а что дальше, старый упрямый осел? Еще несколько верных советов от друзей и знакомых? Надеюсь, что нет, потому что такими темпами ты очень скоро себя угробишь.

Ответ пришел, как прохладный ветерок в жаркий летний день… и это было до нелепого простое решение. Все умные книжки если в чем и помогали, так только в том, чтобы понять само явление, но они не объяснили, как с ним бороться. По совету знакомых он перепробовал целую кучу всяких «народных» средств, вплоть до виски с медом, хотя в книгах было написано, что это либо совсем не поможет, либо поможет, но ненадолго. И хотя книги все-таки предлагали некоторые способы борьбы с бессонницей, Ральф попробовал только один из них, самый простой и самый очевидный: пораньше ложиться спать. Только оно не сработало; он просто ворочался с боку на бок до половины двенадцатого, а потом наконец засыпал и просыпался еще раньше, чем накануне. Но была одна вещь, которая могла бы помочь.

Во всяком случае, попробовать стоило.

3

Вместо того чтобы провести день в саду, Ральф пошел в библиотеку и еще раз пролистал некоторые из уже прочитанных книг. Во всех говорилось примерно одно и то же: если не получается заснуть пораньше, можно попробовать наоборот – лечь спать попозже. Ральф вернулся домой (памятуя о своем давешнем приключении, он решил не геройствовать и дождался автобуса) с какой-то призрачной надеждой. Этот способ вполне мог сработать. А если нет, у него всегда оставались Бах, Бетховен и Уильям Аккерман в качестве эстетического снотворного.

Первая его попытка была просто смешной. Он проснулся в свое обычное время (обычным оно стало недавно), а именно в три сорок пять, с больной спиной и затекшей шеей, и честно попытался понять, как он оказался в кресле-качалке возле окна, почему включен телевизор, и он не показывает ничего, кроме «снега» и таблиц.

И только после того, как он посидел еще пять минут, откинув голову и закрыв глаза, он понял, что произошло. Он хотел посидеть в кресле до трех, а может, и до четырех утра. А потом он собирался пойти в кровать с надеждой, что он будет спать как убитый. Таков был план. Вместо этого «Величайший маньяк, страдающий от бессонницы» отрубился во время выступления Джея Лоно – как ребенок, который пытается не спать всю ночь, просто чтобы узнать, каково это. А потом, разумеется, он проснулся в этом проклятом кресле. Проблема осталась, как сказал бы Джо Фрайдей, сменилась лишь дислокация.

Ральф все равно дополз до кровати, еще на что-то надеясь, но спать он уже не смог. И через час он поднялся и снова уселся в кресло, на этот раз – с подушкой, которую он подложил под голову, грустно улыбаясь.

4

А вот во второй попытке, которую Ральф предпринял на следующий день, уже не было ничего смешного. Он начал поклевывать носом в свое обычное время – двадцать минут двенадцатого, как раз, когда Пит Черни рассказывал о прогнозе погоды на завтра. Но в этот раз Ральф мужественно поборол сон и боролся с ним все ток-шоу Вупи (правда, он почти задремал во время беседы Вупи с Розанной Арнольд, сегодняшним гостем студии) и весь ночной фильм, который шел после. Это был старый фильм с Эдди Мерфи, в котором он, совершенно один и совсем безоружный, выиграл войну в Тихоокеанском регионе. Ральфу иногда казалось, что между всеми программными директорами всех каналов был страшный заговор, и рано утром они показывали только фильмы с Эдди Мерфи или Джеймсом Бролином.

После того как взорвался последний японский домик, второй канал отключился. Ральф пощелкал пультом, пытаясь найти еще какой-нибудь фильм, и не нашел ничего, кроме «снега». Если бы у него было кабельное, он мог бы смотреть кино хоть всю ночь напролет, как Билл, сосед снизу, или Луиза. Он собирался поставить декодер в этом году, но потом умерла Каролина – и ему стало уже не до кабельного телевидения.

Он нашел старый номер иллюстрированного спортивного журнала и принялся очень внимательно читать статью про женский теннис, которую пропустил, когда в первый раз пролистывал журнал. Он читал, поглядывая на часы чуть ли не каждую минуту, до трех утра, когда глаза начали закрываться сами собой. Он был почти уверен, что на этот раз у него все получится. Веки были такими тяжелыми, как будто их залили бетоном, и хотя он читал статью очень внимательно, слово за словом, он так и не уловил, что пытался сказать автор. Целые предложения проскальзывали сквозь сознание, как космические лучи – не задерживаясь и ни за что не цепляясь.

Сегодня я буду спать – мне действительно кажется, что я буду нормально спать. Впервые за много месяцев солнце взойдет без моей непосредственной помощи, и это не просто хорошо, друзья и соратники, это замечательно.

Но после трех эта приятная сонливость начала улетучиваться. Она не исчезла разом, а потихонечку утекла, как песок сквозь пальцы или как вода, сочащаяся из крана капля за каплей. Когда Ральф понял, что происходит, он почувствовал не раздражение и не панику, а скорее ужасную усталость. Это чувство Ральф охарактеризовал как полную противоположность надежде, и к тому времени, как он добрался до кровати, на него навалилась такая депрессия, каких с ним не случалось уже очень давно. Она буквально душила его, не давая вздохнуть.

– Господи, ну пожалуйста, хоть сорок минут, – пробормотал он, выключая свет, но у него было стойкое подозрение, что эта молитва останется без ответа.

Так и случилось. Хотя он не спал почти сутки, а на часах было уже без четверти четыре, спать не хотелось совершенно. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким измотанным и усталым, но устать и хотеть спать – это совсем не одно и то же, как он понял в эту ночь. Сон, этот невидимый спутник и друг, самая лучшая и заботливая из нянек человечества с самых древних времен, снова покинул его.

К четырем утра Ральф возненавидел свою кровать, как это бывало всегда, когда он понимал, что сегодня заснуть уже не удастся. Он встал на пол босыми ногами, запустил руку под расстегнутую пижамную куртку и почесал волосатую грудь – когда-то черную и курчавую, а теперь почти всю седую. Он надел тапочки и поплелся в комнату, где рухнул в кресло-качалку и уставился в окно на Харрис-авеню. Улица выглядела как сцена, на которой сейчас был только один актер, да и то не человек, а бродячая собака, которая шла по улице по направлению к парку Строуфорд и холму. Она часто задирала лапу, видимо, считая своим долгом удобрить каждое дерево на Харрис-авеню.

– Привет, Розали, – пробормотал Ральф и протер кулаками глаза.

Был четверг, а по четвергам на Харрис-авеню собирали мусор, так что Ральф вовсе не удивился, увидев Розали, которая шаталась по их кварталу и его окрестностям уже год или даже больше. Она медленно шла по улице, исследуя мусорные баки и пакеты с разборчивостью завсегдатая дорогого супермаркета.

Вот Розали – которая в то утро хромала как-то особенно сильно и выглядела такой же усталой, каким себя чувствовал Ральф – нашла что-то похожее на хорошую кость и, схватив ее в зубы, побежала дальше. Ральф проводил ее взглядом, а потом устроился поудобнее в кресле и, сложив руки на коленях, стал смотреть на тихую улицу. Желтые фонари усиливали ощущение, что это всего лишь сцена: вечерний спектакль давно закончился, актеры разошлись по домам, а свет фонарей был каким-то мистическим, отчего вся улица напоминала некую сюрреалистическую галлюцинацию.

Ральф Робертс сидел в своем кресле-качалке, где он провел уже много таких часов рано утром, и ждал, пока солнечный свет и движение не оживят этот безжизненный мир перед ним. И вот первый актер – почтальон Пит – въехал на сцену на своем велосипеде. Он ехал по улице, на ходу доставая газеты из заплечной сумки и кидая их на крыльцо домов, причем попадал далеко не всегда.

Ральф немного понаблюдал за ним, потом вздохнул и встал заварить себе чай.

– Что-то я не припомню, чтобы у меня в гороскопе было такое дерьмо, – сказал он без всякого выражения, потом включил газ и налил в чайник воды.

5

Долгое-долгое утро того четверга и еще более долгий день преподали Ральфу один важный урок: не стоит жаловаться, что теперь ты спишь только три-четыре часа, лишь потому, что всю жизнь ты прожил с дурацким убеждением, что человеку этих часов полагается шесть или семь. К тому же, если ничего не изменится, ему надо свыкнуться с мыслью, что теперь так будет почти всегда. Впрочем, какое «почти»?! Если ничего не изменится, то так будет всегда. Он попробовал лечь в постель в десять утра, а потом – в час дня, надеясь на короткий отдых. Он был согласен просто подремать. Хотя бы полчасика, это было бы уже хорошо… но у него не получилось даже задремать. Он с ног валился от усталости, но спать не хотел совершенно.

Около трех часов он решил сделать себе суп из пакетика. Налил в чайник воды, поставил его кипятиться и открыл шкаф, где хранились приправы, специи и разные пакетики и стаканчики с полуфабрикатами, которые ели, судя по всему, лишь космонавты и старики – порошки, которые просто разводишь в горячей воде.

Он раздвинул баночки и бутылочки и потом долго смотрел в шкафчик, как будто ожидая, что пакетики с супом сами появятся на свободном пространстве, которое он сейчас освободил, – бах и все. Когда этого не случилось, он повторил весь процесс, только в обратном порядке. На этот раз расставил все по местам, а потом снова уставился в шкаф с искренним недоумением, которое потихоньку становилось (к счастью, Ральф об этом не знал) его основным выражением.

Когда чайник вскипел, он переставил его на одну из негорящих конфорок и опять пошел к шкафу. До него начало доходить – очень и очень медленно, – что он скорее всего съел последний пакетик супа еще вчера или даже позавчера, хотя он совершенно об этом не помнил.

– Это такой сюрприз? – спросил он у коробочек и бутылок в открытом шкафу – Я так устал, что даже не помню, как меня-то зовут.

Ну почему же, прекрасно помню, подумал он. Бонд. Джеймс Бонд. Будем знакомы.

Шутка была не из лучших, но он почувствовал, как у него на губах мелькнула улыбка – легкая, словно перышко. Он пошел в ванную, причесался и спустился вниз. В голову лезли уже совершенно дурацкие мысли: вот Эдди Мерфи, он проникает на вражескую территорию в поисках провианта. Главная цель – коробка порошковых супов с курицей и рисом. Если захватить этот объект окажется невозможным, тогда второстепенная цель: лапша с говядиной. Я знаю, что это очень рискованное задание, но…

– …но я сделаю все возможное, – закончил он вслух, выходя на крыльцо.

Мимо как раз проходила старая миссис Перрин. Она как-то странно взглянула на Ральфа, но ничего не сказала. Он подождал, пока она отойдет подальше; сегодня ему не хотелось ни с кем разговаривать, и уж меньше всего – с миссис Перрин, которая в свои восемьдесят два была еще очень даже бодра и даже умудрялась работать в Пэррис-Айленд, в центре приема новобранцев морской пехоты. Он сделал вид, что изучает какое-то вьющееся растение, и изучал его до тех пор, пока она не отошла на достаточно безопасное расстояние, а потом перешел на ту сторону улицы и направился к «Красному яблоку». И именно там начались самые главные неприятности того длинного дня.

6

Ральф зашел в продуктовый отдел, размышляя о своем крайне неудачном эксперименте и уже склоняясь к мысли, что все научные книжные рекомендации – это всего лишь печатные варианты столь же бесполезных дружеских советов. Судя по всему, так оно и было. Не очень приятная мысль, но его измученное бессонницей сознание (или какая-то другая сила, прячущаяся за сознанием, сила, которая, собственно, и отвечала за эту медленную пытку лишением сна) прислало ему что-то вроде письма, содержание которого было еще более неприятным. У тебя есть окошко в сон, Ральф. Оно, конечно, не такое большое, как раньше, и похоже, что с каждой неделей оно становится все меньше и меньше, но ты должен быть благодарен судьбе за то, что у тебя есть хоть что-то, потому что маленькое окно – это все-таки лучше, чем вообще ничего. Теперь ты это понимаешь, правда?

– Да, – буркнул Ральф себе под нос и прошел в центр зала, туда, где стояли яркие красные коробки с растворимыми супами. – Я прекрасно все понимаю.

Сью, девушка, которая работала в магазине после обеда, весело рассмеялась.

– Ральф, у тебя, кажется, завелись деньги в банке, – сказала она.

– Что-что? – Ральф даже не обернулся. Он изучал красные коробки. Так… лук… горох… говядина с лапшой… где, черт побери, курица с рисом?

– Моя мама всегда говорила, что у людей, которые сами с собой разговаривают… О Господи!

Сначала Ральфу показалось, что она произнесла какую-то замысловатую фразу, слишком сложную для его измученного мозга, что-то типа того, что люди, которые разговаривают сами с собой, обретают Бога, а потом она закричала. Он как раз наклонился, чтобы изучить коробки на нижней полке, и от ее крика у него задрожали колени. Он быстро обернулся, задев полку локтем и уронив на пол десяток коробок с супами.

– Сью? Что случилось?

Сью не обратила на него внимания. Она смотрела на улицу, прижав руки к губам и широко распахнув глаза.

– Господи, посмотрите, кровь, – выдавила она.

Ральф повернулся, попутно сшибив на пол еще несколько коробок, и посмотрел на улицу сквозь грязную витрину. То, что он там увидел, настолько его потрясло, что ему потребовалось несколько секунд – может быть, целых пять, – чтобы понять, что окровавленная, избитая женщина, идущая к магазину, была не кто иная, как Элен Дипно. Ральф всегда думал, что Элен – самая красивая женщина в их квартале, если вообще не в районе, но сегодня в ней не было ничего красивого. Один глаз заплыл, на левой скуле – яркий кровоподтек, на месте которого скоро появится огромный желтый синяк, распухшие губы и щеки залиты кровью, кровь течет из разбитого носа. Элен прошла сквозь маленькую стоянку ко входу в магазин. Ее здоровый глаз, казалось, вообще ничего не видел – смотрел, но не видел.

– Господи Иисусе, она же сейчас уронит ребенка! – закричала Сью, и хотя она стояла шагов на десять ближе к двери, чем Ральф, она не двинулась с места. Она просто стояла, прижав к губам кулаки и широко раскрыв глаза.

Ральф больше не чувствовал себя усталым. Он побежал по проходу, распахнул дверь, выскочил на улицу и очень вовремя схватил Элен за плечи: как раз в тот момент, когда она уже начала заваливаться на холодильник – к счастью, не тем боком, где была Натали, – и развернул ее в другом направлении.

– Элен, – закричал он. – Господи, Элен, что случилось?

– А? – переспросила она каким-то безжизненным голосом, совсем не похожим на голос той милой женщины, которая иногда ходила с ним в кино и обожала Мела Гибсона. Ее здоровый глаз посмотрел на него все с тем же тупым безразличием. Судя по всему, она сейчас не понимала, кто она такая, где находится и что с ней происходит. – А? Ралф? Что?

Ребенок соскользнул вниз. Ральф отпустил Элен и успел схватить Натали за свитер. Нат закричала, замахала руками и уставилась на Ральфа своими большими синими глазами. Он перехватил Натали поудобнее и отпустил ее свитер. Пару секунд она балансировала у него на руке, как гимнаст на бревне, и Ральф почувствовал ее подгузник – кажется, хлюпающий и мокрый, – который был надет под комбинезончиком. Потом он обнял малышку и прижал к груди. Сердце бешено колотилось, и хотя Натали уже была в безопасности, ему все еще виделось, как она соскальзывает и падает, ударяясь головой об асфальт с тошнотворным трескучим звуком.

– А? Ралф? – тупо повторила Элен. Она увидела Натали на руках у Ральфа, и на мгновение ее безразличный взгляд стал осмысленным. Она протянула руки к ребенку, и Натали повторила ее жест своими маленькими ручонками. Потом Элен пошатнулась, ударилась об угол и отступила на шаг. Одна нога зацепилась за другую (Ральф заметил пятна крови на ее маленьких белых тапочках; было так странно осознавать, что мир опять обрел краски и все вновь стало ярким, по крайней мере сейчас), и она бы упала, если бы Сью наконец не вышла из ступора и не распахнула бы дверь, чтобы выйти наружу. И вместо того чтобы упасть, Элен привалилась к открытой двери и сползла по косяку, как пьяница по забору.

– Ралф? – Да, в ее глазах больше не было безразличия, но Ральф увидел там не интерес, а недоверие. Она глубоко вздохнула и попыталась выговорить что-нибудь более или менее внятное распухшими, разбитыми губами. – Тай. Тай мне мою маленькую. Тай мне На-та-ли.

– Не сейчас, Элен, – сказал Ральф. – Ты и на ногах-то стоять не можешь.

Сью все еще стояла по другую сторону двери, придерживая ее так, чтобы Элен не упала. Ее лицо было мертвенно-бледным, а в глазах стояли слезы.

– Иди сюда, – сказал Ральф. – Помоги ей подняться.

– Я не могу, – всхлипнула Сью. – Она вся в кро… в кров… в крови!

– Ради Бога, прекрати истерику! Это же Элен! Элен Дипно с нашей улицы.

И хотя Сью прекрасно об этом знала, имя, произнесенное вслух, совершило чудо. Сью протиснулась в дверь и, когда Элен снова стала сползать вниз, приобняла ее за плечи и поддержала, не давая упасть. Выражение бесконечного удивления застыло на лице Элен. Ральф вдруг поймал себя на том, что ему больно на это смотреть. Его буквально мутило.

– Ральф? Что случилось? Какой-то несчастный случай?

Он повернул голову и увидел Билла Макговерна, который стоял у въезда на стоянку. На нем была элегантная синяя рубашка, даже со складками от утюга. Он прикрыл глаза ладонью – на удивление тонкой ладонью с длинными пальцами, – чтобы получше рассмотреть, что происходит у магазина. Выглядел он как-то странно: беззащитным и чуть ли не голым, – но сейчас Ральфу было не до того, чтобы задумываться о причинах; слишком много всего происходило.

– Это не несчастный случай, – сказал он. – Ее избили. Возьми ребенка.

Он протянул Натали Макговерну, который сначала отшатнулся, а потом все-таки взял ее на руки. Натали тут же снова расплакалась. У Макговерна был такой вид, как будто ему вручили переполненный бумажный пакет из тех, которые выдают в самолетах для вполне определенных целей. Он держал девочку на вытянутых руках, так что ее ножки болтались в воздухе. У него за спиной уже собиралась толпа, там было много детей в бейсбольной форме, видимо, возвращавшихся с тренировки на спортивной площадке за углом. Мальчишки смотрели на окровавленное и распухшее лицо Элен с каким-то странным интересом, и Ральф почему-то вспомнил библейскую притчу о том, как Ной напился пьяным и заснул голым у себя в шатре, и хорошие сыновья отвернулись, чтобы не видеть срама отца, а плохой сын смотрел…

Он аккуратно отстранил Сью и сам подхватил Элен. Она взглянула на него здоровым глазом. В этот раз она произнесла его имя более внятно, и он уловил в ее голосе благодарность и чуть не расплакался.

– Сью, возьми ребенка. Билл не умеет с ними обращаться.

Она сделала, как он сказал. Умело и ласково взяла малышку на руки. Макговерн благодарно ей улыбнулся, и Ральф вдруг понял, что было не так во внешности Билла. Он был без своей обычной панамы, которая (по крайней мере летом) воспринималась даже не как одежда, а уже как часть его самого – как, например, жировик у него на носу.

– Эй, мистер, а что случилось? – спросил один из бейсболистов.

– Ничего, что касалось бы тебя, – сказал Ральф.

– Такое впечатление, что она провела несколько раундов с Риддиком Бове.

– Скорее уж с Тайсоном, – сказал другой, и, что самое ужасное, кое-кто из ребят рассмеялся.

– Убирайтесь отсюда! – закричал на них Ральф, внезапно рассвирепев. – Идите займитесь своими делами.

Они отошли на несколько шагов, но не ушли совсем. Они смотрели на кровь – на настоящую кровь, а не на картинку на телеэкране.

– Элен, ты можешь идти?

– Да… умаю… думаю, да.

Он осторожно завел ее в магазин. Она шла медленно, еле передвигая ноги, как древняя старуха. От нее пахло потом и адреналином, и Ральфа снова начало подташнивать, но, судя по всему, не от запаха. Он никак не мог осознать, что вот эта Элен и та милая сексапильная женщина, с которой он разговаривал еще вчера, – это один и тот же человек.

Ральфу вдруг кое-что вспомнилось про вчерашний день. Вчера на Элен были голубые шорты, достаточно короткие, и он заметил несколько синяков у нее на ногах – большое желтое пятно на бедре и свежий темный синяк на правой икре.

Он довел Элен до маленькой комнатки за кассой. Мимоходом взглянул в прозрачное зеркало, которое висело в углу, чтобы кассир мог наблюдать за торговым залом, не поворачивая головы, и увидел Билла Макговерна, который придерживал дверь для Сью.

– Запри дверь, – бросил он через плечо.

– Господи, Ральф, но мне нельзя…

– Всего лишь на пару минут, – сказал Ральф. – Пожалуйста.

– Ну хорошо. Если на пару минут, то, наверное, ничего страшного…

Когда Ральф усаживал Элен в пластиковое кресло за захламленным столом, он услышал, как щелкнул замок на входной двери. Он поднял телефонную трубку и набрал 911. Но, прежде чем на том конце линии успели ответить, окровавленная рука нажала на серую кнопку сброса, и в трубке раздался длинный гудок.

– Ралф… не на… – Элен сглотнула с видимым усилием и попробовала еще раз. – Не надо.

– Надо, – сказал Ральф. – Надо.

Теперь в ее взгляде был только страх.

– Нет, – сказала она. – Пожалуйста, Ральф. Не надо. – Она посмотрела куда-то мимо него и умоляюще протянула руки. От одного только взгляда на ее побитое окровавленное лицо Ральфа аж передернуло.

– Ральф, – сказала Сью. – Она хочет девочку.

– Я знаю. Отдай.

Сью протянула Натали Элен, и девочка – ей было чуть меньше года, в этом Ральф был абсолютно уверен – обняла мать своими крошечными ручонками и прижалась лицом к ее плечу. Элен поцеловала Натали в макушку. Ей было больно, но она поцеловала дочку еще раз. И еще. Кровь у нее на шее уже засохла и стала похожей на грязь. Ральф опять разъярился.

– Это Эд, да? – спросил он. Конечно, это был Эд – обычно люди не мешают тебе звонить в полицию, если их просто избили на улице, – но он должен был спросить.

– Да, – прошептала она, зарывшись лицом в волосы дочки, так что Ральф едва-едва ее расслышал. – Да, это Эд. Но ты не будешь звонить в полицию. – Она взглянула на него, в ее взгляде были страх и страдание. – Пожалуйста, не звони, Ральф. Мне больно думать, что отца Натали посадят в тюрьму за… за…

И тут Элен расплакалась. Пару секунд Натали удивленно смотрела на мать, а потом тоже заплакала.

7

– Ральф, – нерешительно спросил Макговерн, – может, сходить принести тайленола или еще что-нибудь?

– Лучше не надо, – отозвался Ральф. – Мы же не знаем, насколько сильно ее избили и есть ли какие-то внутренние повреждения. – Он посмотрел в окно, хотя ему не хотелось видеть того, что там происходило, и он очень надеялся, что там ничего не будет, но оно все-таки было: толпа людей, с любопытством глядящих на магазин, – их было так много, Ральф даже не видел, где кончается эта толпа. Некоторые пытались разглядеть, что происходит внутри.

– И что мы теперь будем делать? – спросила Сью. Она поглядывала на зевак, нервно дергая края передника. Всем служащим «Красного яблока» вменялось в обязанность носить такие передники. – Если начальство узнает, что я закрыла магазин в рабочие часы, меня уволят с работы.

Элен дернула Ральфа за руку:

– Пожалуйста, Ральф, – повторила она, только у нее получилось «Пжаста, Рафф», потому что губы были разбиты. – Не звони никуда.

Ральф неуверенно взглянул на нее. За свою долгую жизнь он повидал немало избитых женщин, и видел таких (хотя, если честно, их было совсем немного), которые были избиты куда сильнее, чем Элен. Но, может быть, только теперь он прочувствовал, как это страшно. Его мировоззрение и моральные принципы формировались в те времена, когда все, что происходило между мужем и женой за закрытыми дверями их дома, считалось их личным делом – в том числе и если мужчина лупил жену, и если жена костерила мужа на чем свет стоит. Переделать людей нельзя, и лезть в их личные дела – даже с самыми что ни на есть благими намерениями – значит нажить себе врагов и потерять друзей.

Но тут ему вспомнилось, как Элен несла Натали, когда шла по парковке: несла, прижав к боку, как сумку. Если бы она уронила ребенка на стоянке или переходя через Харрис-авеню, она бы скорее всего этого не заметила; Ральф решил, что только инстинкт подсказал Элен взять дочку с собой. Она не хотела оставлять Натали с мужчиной, который избил ее так, что теперь она видела только одним глазом и выговаривала не все буквы.

И еще ему вспомнилась одна вещь. Это было несколько месяцев назад, сразу после смерти Каролины. Ральф тогда сам удивился глубине своего горя – все-таки смерть Каролины была уже неизбежной; он знал, что она скоро умрет, и ему казалось, что он израсходовал весь запас страданий еще тогда, когда Каролина была жива, – в общем, когда она умерла, он сам словно выпал из жизни и даже не мог позаботиться о необходимых «последних приготовлениях». Он еще как-то нашел в себе силы позвонить в похоронное бюро «Бруклинс Смит», но по большому счету все заботы и хлопоты взяла на себя Элен. Именно Элен опубликовала некролог в «Дерри ньюз», именно Элен ходила с ним выбирать гроб (Макговерн, который ненавидел смерть и все, что с ней связано, взял самоотвод), именно Элен помогла ему выбрать венок с лентой «Любимой жене». И именно Элен организовала маленькие домашние поминки после похорон, заказала сандвичи в забегаловке Фрэнка, а напитки и пиво – в «Красном яблоке».

Все это Элен сделала для него, когда он был просто не в состоянии делать что-то сам. И разве мог он теперь не ответить добром на добро, даже если ей в данный момент казалось, что это совсем не добро?!

– Билл, – спросил он. – А ты что думаешь?

Макговерн перевел взгляд с Ральфа на Элен, которая сидела в пластиковом кресле, низко опустив голову, потом – снова на Ральфа. Он вытащил из карман платок и нервно вытер губы.

– Я не знаю. Мне очень нравится Элен, и я хочу сделать все правильно. Ты знаешь, что я хочу… но в данном конкретном случае… кто знает, как будет правильно?

Ральф вдруг вспомнил, что обычно говорила ему Каролина, если он начинал ныть по поводу того, что ему не хочется что-то делать, – например, по поводу какого-нибудь поручения или нужного, но не очень приятного звонка: Долог и труден обратный путь в Рай, дорогой, так что не жалуйся по пустякам.

Он опять потянулся к телефону, и когда Элен вновь попыталась перехватить его руку, он мягко ее оттолкнул.

– Вы позвонили в Полицейское управление Дерри, – сказал ему автоответчик. – Наберите единицу, чтобы вызвать «скорую», двойку – чтобы вызвать полицию, тройку – чтобы связаться со справочной.

Ральф, который вдруг понял, что ему нужны все три службы, секунду поколебался, а потом набрал двойку. Телефон загудел, а потом в трубке раздался женский голос:

– Полицейская служба 911, чем я могу вам помочь?

Ральф сделал глубокий вдох и сказал:

– Это Ральф Робертс. Я сейчас в магазине «Красное яблоко», что на Харрис-авеню, и здесь со мной моя соседка. Ее зовут Элен Дипно. Ее сильно избили. – Он ласково прикоснулся к щеке Элен, и та прижалась лбом к его боку. Он чувствовал жар ее кожи даже сквозь рубашку. – Приезжайте как можно скорее.

Потом он повесил трубку и присел на карточки перед Элен. Увидев его, Натали радостно закричала и по-дружески стукнула его пятерней в нос. Ральф улыбнулся, поцеловал ее крошечную ладошку и посмотрел в лицо Элен.

– Извини, Элен. Но я должен был это сделать. Просто не мог не сделать. Ты понимаешь? Просто не мог.

– Я ничефо не понимаю! – сказала она. Кровь из носа уже не текла, но когда Элен попыталась дотронуться до него, она вздрогнула от боли.

– Элен, за что он тебя так избил? Почему? – Ральф вдруг поймал себя на том, что он помнит другие синяки и шрамы. Вполне может статься, что это – далеко не первый раз. И если это действительно так, то получается, он вообще ничего не видел до сегодняшнего дня. Это все из-за смерти Каролины. И из-за бессонницы, которая грянула следом. Но как бы там ни было, это наверняка был не первый раз, когда Эд поднял руку на свою жену. Сегодня был крайний случай, но далеко не первый. Если подумать, то это вполне логично, но одно дело – осознавать умом, и совсем другое – поверить, что Эд на такое способен. Ральф представил себе улыбку Эда, его живые и выразительные глаза, его слегка нервную жестикуляцию… Эд всегда двигал руками, когда разговаривал… но он, хоть убей, не мог представить себе, как этими же руками Эд избивает свою жену. Не мог – и все.

А потом в памяти возникла другая картинка: как Эд идет к человеку, который вел голубой пикап – кажется, это был «форд рейнджер», – а потом бьет кулаком прямо в челюсть этому здоровяку. И теперь, когда он это вспомнил, ощущение было такое, как будто он открыл старый шкаф, который остался еще от прабабушки, только из памяти-шкафа вывалилась не куча старого хлама, а множество ярких образов, оставшихся с того июльского дня, еще с прошлого года. Тучи, собирающиеся над аэропортом. Рука Эда, высовывающаяся из окна «датсуна» и машущая вверх-вниз, как бы подгоняя ворота открыться быстрее. Шарф с китайскими иероглифами.

Хей, хей, Сьюзан Дей, ты сколько сегодня убила детей? – подумал Ральф, но голос, прозвучавший у него в голове, был голосом Эда, и Ральф уже знал, что сейчас ему скажет Элен. Знал еще до того, как она открыла рот.

– Так глупо, – сказал она безразличным тоном. – Он избил меня за то, что я подписала петицию… вот и все. Они ходят по всему городу. Кто-то сунул ее мне под нос, когда я позавчера ходила в супермаркет. Этот парень, который собирал подписи, говорил что-то такое о защите Женского центра, и мне это показалось правильным. К тому же малышка вела себя беспокойно… и я просто…

– Просто подписала петицию, – мягко закончил за нее Ральф.

Она кивнула и снова расплакалась.

– А что за петиция? – спросил Макговерн.

– Чтобы Сьюзан Дей приехала в Дерри, – сказал Ральф. – Она феминистка…

– Я знаю, кто такая Сьюзан Дей, – нетерпеливо перебил его Макговерн.

– В общем, группа энтузиастов пытается вызвать ее сюда, чтобы она сказала речь. В защиту Женского центра.

– Когда Эд сегодня пришел домой, он был в отличном настроении, – проговорила Элен сквозь слезы. – По четвергам он почти всегда приходит в хорошем настроении, потому что четверг – это короткий день. Он начал рассказывать, как он планирует провести этот вечер, потом взял книгу и сделал вид, что читает, только на самом деле он наблюдал за дождевой установкой в саду… ну, вы знаете, какой он…

– Да, я знаю, – сказал Ральф, вспомнив, как Эд засовывал руку в одну из бочек, которые вез в кузове здоровяк, и эту хитрую ухмылку (Знаю я ваши штучки) у него на лице. – Да, я знаю, какой он.

– Я попросила его сходить за детским питанием… – Она повысила голос, и он сделался каким-то испуганным и капризным. – Я не знала, что он так расстроится… Честно сказать, я совершенно забыла об этой дурацкой петиции, и что я ее подписала… мне до сих пор непонятно, почему он так разозлился… но… но когда он вернулся… – Она прижала к себе Натали. Ее била дрожь.

– Тише, Элен, все хорошо, успокойся.

– Нет, все плохо! – Она взглянула на Ральфа, из ее здорового глаза катились слезы. – Все очень плохо! Почему он не остановился на этот раз?! И что будет со мной и с ребенком?! Куда нам деваться?! У меня нет денег, все деньги лежат на семейном счету… У меня нет работы… Ральф, зачем ты вызвал полицию? Я же просила: не надо! – И она ударила его по локтю своим маленьким кулачком.

– Все будет хорошо. Ты справишься, – сказал он ободряюще. – Ты не одна. У тебя есть много друзей в этом районе.

Он почти не слышал собственных слов и уж тем более не почувствовал ее удар. В нем опять закипал гнев, стучал в висках и в груди, как второе сердце.

Не «Почему он не остановился?». Она сказала не так. Она сказала: «Почему он не остановился на этот раз?»

На этот раз.

– Элен, а где сейчас Эд?

– Наверное, дома, – отозвалась она безразлично.

Ральф положил руку ей на плечо, потом повернулся и пошел к выходу.

– Ральф? – встревожился Билл Макговерн. – Ты куда собрался?

– Запри за мной дверь, – сказал Ральф Сью.

– О Господи, я не знаю… смогу ли я… – Сью с сомнением посмотрела на толпу зевак, пялящихся сквозь витрины. Теперь их стало еще больше.

– Сможешь. – Ральф прислушался. Кажется, он услышал сирены. – Слышишь меня?

– Да, но…

– Полицейские скажут тебе, что делать, и твой босс все поймет и не будет злиться, можешь не сомневаться. А может, он даже выдаст тебе медаль за то, что ты все сделала правильно.

– Если такое случится, я поделюсь этой медалью с тобой, – сказала она, а потом вновь взглянула на Элен. Ее щеки уже слегка порозовели, но только совсем чуть-чуть. – Господи, Ральф, посмотри на нее! Неужели он ее так избил только за то, что она подписала какую-то идиотскую бумажку?

– Судя по всему, так оно и было, – сказал Ральф.

Разговор был, конечно же, важен, но сейчас его ярость была важнее и ближе. Она уже обхватила своими обжигающими руками его шею. По крайней мере такое у него было ощущение. И сейчас он жалел лишь об одном: что ему уже не сорок или хотя бы пятьдесят. Будь он помоложе, он бы «подлечил мозги» Эду Дипно его же собственными методами. Впрочем, у него было стойкое подозрение, что он все равно попытается это сделать.

Ральф уже открывал замок на двери, когда Макговерн схватил его за плечо.

– Ты соображаешь, что делаешь?

– Иду поговорить с Эдом.

– Ты что, рехнулся?! Да он тебя на клочки изорвет, если ты только попробуешь его тронуть. Ты что, не видишь, что он с ней сделал?

– Вот уж что вижу, то вижу, – ответил Ральф. Не очень вежливо, да, но зато Макговерн сразу же убрал руку с его плеча.

– Тебе семьдесят лет, семьдесят, мать твою, если ты вдруг забыл. А Элен сейчас нужен друг, а не какая-то полудохлая развалина, которую она будет навещать часто-часто, потому что ее палата всего на три этажа выше твоей.

Билл, конечно, был прав, но от этих слов Ральф разозлился еще больше. Судя по всему, бессонница тоже сыграла свою роль, подпитывая его гнев и застилая глаза, но это уже не имело значения. В любом случае эта злость была истинным облегчением. Уж лучше сгорать от ярости, чем скитаться по блеклому миру, где все стало тусклым и серым.

– Если он меня изобьет, мне скорее всего пропишут димерол, и тогда я хотя бы смогу нормально спать по ночам, – невесело усмехнулся он. – Так что оставь меня, Билл. Я знаю, что делаю.

Он вышел на улицу и быстро прошел через стоянку. К магазину уже подъезжала полицейская машина, мигая красно-синими огнями. «Что случилось? С ней все в порядке?» – вопросы сыпались градом, но Ральф их как будто не слышал. Он задержался на тротуаре, подождал, пока полицейская машина припаркуется у магазина, потом перешел на ту сторону Харрис-авеню. Все тем же решительным, быстрым шагом. А следом за ним, выдерживая безопасное расстояние, шел встревоженный Билл Макговерн.

Глава 3

1

Эд и Элен Дипно жили в маленьком деревянном домике шоколадного цвета с кремовой отделкой – из тех аккуратных и симпатичных домов, которые старые дамы всегда называют «миленькими», – всего в четырех домах от дома Ральфа и Билла Макговерна. Каролина частенько говорила, что Эд и Элен принадлежат к «Церкви Яппи Последних Дней», в этих словах не было никакой злости или издевки – все-таки она очень любила молодую чету Дипно. Они были нестрогими вегетарианцами, то есть запросто ели рыбу и молочные продукты, голосовали за Клинтона на последних выборах, и на их машине – не на «датсуне», а на новеньком мини-фургончике – были наклейки с надписями: РАСЩЕПЛЯЙТЕ ДЕРЕВО, А НЕ АТОМ и МЕХА НА ЖИВОТНЫХ, А НЕ НА ЛЮДЯХ.

А еще у них была целая коллекция старых пластинок еще шестидесятых годов – этой коллекцией, кстати сказать, они окончательно покорили Каролину, – и теперь, подходя к домику Дипно и сжимая на ходу кулаки, Ральф услышал, как Грэйс Слик надрывно выпевает один из этих старых гимнов Сан-Франциско.

Одна таблетка – и ты вырастешь в великана,
Другая – и ты снова маленький,
А та, что дает тебе мама,
Вообще ничего не делает,
Спроси об этом Алису, когда в ней десять футов.

Музыка доносилась из магнитофона, стоявшего на маленьком крылечке. Поливальная установка на газоне шипела пш-пш и плевалась водой; над ней висели маленькие радуги, и блестящие капли воды летели на дорожку. Голый по пояс Эд Дипно сидел скрестив ноги в плетеном кресле слева от бетонной дорожки. Он сидел и глядел на небо, как будто пытаясь решить, на что больше похоже проплывающее там облако: на лошадь или на единорога. Одной ногой он отбивал ритм. Открытая книга, лежавшая вверх обложкой у него на коленях, вполне соответствовала играющей музыке. «Даже девчонкам ковбоев бывает грустно» Тома Роббинса.

Просто-таки идеальная летняя пастораль; сцена безмятежного отдыха в маленьком городке. Если бы Норман Роккуэл изобразил бы ее на картине, он бы назвал эту картину не иначе как «Послеобеденный отдых». Вот только одна деталь портила впечатление – кровь на костяшках пальцев у Эда и на стеклах его круглых очков а-ля Джон Леннон.

– Ральф, ради Бога, только не лезь с ним в драку, – зашипел Билл на Ральфа, когда тот сошел с тротуара и направился через газон. Он прошел прямо под струями воды из поливалки, но даже этого не заметил.

Эд повернулся, увидел его и радостно заулыбался:

– Эй, Ральф! Рад видеть тебя, старина!

В воображении Ральф уже опрокидывал кресло Эда, валил его на землю и втаптывал его в его же газон. Ему очень живо представились глаза Эда, распахнувшиеся от потрясения и изумления за стеклами очков. Эта мысленная картинка была настолько яркой и правдоподобной, что он почти что увидел, как солнце отразилось блескучим зайчиком от часов Эда, когда тот попытался сесть.

– Бери пиво и тащи сюда еще стул, – сказал тем временем Эд. – Если ты вдруг настроен поиграть в шахматы…

– Пиво? Шахматы?! Господи, Эд, что с тобой такое?!

Эд ответил не сразу. Сначала он посмотрел на Ральфа с каким-то странным выражением, пугающим и в то же время таким, которое любого вывело бы из себя. Это была непонятная смесь веселья и стыда; взгляд человека, который собирается сказать: «О черт, дорогая, я что, опять забыл вынести мусор?»

Ральф указал рукой за спину, мимо Макговерна, который стоял – он наверняка бы куда-нибудь спрятался, если бы рядом было за что спрятаться – возле мокрого пятна на дорожке и с беспокойством глядел на них. С веранды дома Дипно была видна улица и площадка перед магазином. За первой полицейской машиной уже подъехала и вторая, и Ральф слышал радиопереговоры, доносившиеся из открытых окон машин. Толпа, кажется, стала еще больше.

– Здесь полиция, Эд, и это из-за Элен! – сказал он, пытаясь заставить себя не кричать, потому что кричать было нельзя, но все-таки его голос сорвался на крик. – Они здесь, потому что ты избил свою жену, тебе это понятно?

– Ага, – Эд нервно потер щеку, – вот в чем дело.

– Да, вот в чем дело, – повторил Ральф с расстановкой. Ему казалось, еще немного – и он просто взорвется от ярости.

Эд уставился мимо него на полицейские машины, на толпу, окружившую «Красное яблоко»… а потом он увидел Макговерна.

– Билл! – закричал он. Макговерн испуганно отпрянул. Но Эд либо этого не заметил, либо сделал вид, что не заметил. – Эй, приятель, иди сюда к нам! Хочешь пива?

И вот тогда Ральф понял, что сейчас он ударит Эда, разобьет его идиотские очки и, может быть, даже вобьет стекло ему в глаз. Да, сейчас он ударит Эда, и ничто его не остановит. Ничто. Но в последний момент – в самый последний момент – он все-таки остановился. В последнее время ему все чаще и чаще слышался голос Каролины – правда, иной раз это он сам бормотал что-нибудь себе под нос, но бывали моменты, когда он молчал и все равно слышал голос покойной жены. И вот теперь снова… Только на этот раз, как ни странно, голос был не Каролинин. Это был голос Тригера Вашона, с которым они виделись всего-то раз или два после того случая, когда Триг спас его от грозы в тот день, когда у Каролины был первый приступ.

Эй, Ральф, старик! Ты тут осторожнее, мать твою! Этот чувак ненормальный, как бешеный пес! Может, он именно этого и добивается, чтобы ты его ударил!

Да, решил Ральф. Может быть, именно этого и добивается Эд. Почему? Кто знает… Может быть, ему хочется поразвлечься вот таким извращенным образом, а может быть, вообще не почему – просто потому, что у него крыша съехала.

– Прекрати молоть чушь, – сказал он, понизив голос едва ли не до шепота. Он был рад, что внимание Эда снова переключилось на него, но еще больше его порадовало, что с лица Эда исчезло это жуткое выражение безумного веселья. Его взгляд стал внимательным и настороженным. Это был, как подумалось Ральфу, взгляд опасного дикого зверя, который почуял опасность.

Ральф наклонился, так чтобы смотреть Эду прямо в глаза.

– Это из-за Сьюзан Дей? – спросил он тихим спокойным голосом. – Из-за Сьюзан Дей и всех эти дел с абортами? Что-то там насчет мертвых детей? Ты из-за этого избил Элен?

У него на языке вертелся еще один вопрос: Кто ты на самом деле, Эд? – но прежде чем он успел произнести его вслух, Эд протянул руку и сильно толкнул Ральфа в грудь. Ральф упал на мокрую траву, приземлившись на локти и плечи, и так и остался лежать, глядя на Эда, который внезапно вскочил со своего кресла-шезлонга.

– Ральф, не связывайся ты с ним, – закричал Макговерн со своего относительно безопасного места на тротуаре.

Ральф не обратил на него внимания. Он так и лежал, где упал, опираясь на локти и внимательно глядя на Эда. Он был по-прежнему зол и испуган, но теперь эти эмоции потихоньку вытесняло другое чувство: какая-то странная, холодная и нездоровая притягательность. Сейчас он видел перед собой безумие – сумасшествие в чистом виде. Перед ним был не какой-нибудь суперзлодей из комиксов, не Норман Бэйтс и не Капитан Ахаб. Это был всего-навсего Эд Дипно, который работал в Лаборатории Хоукинса на побережье: один из этих, яйцеголовых умников, как сказали бы старики, которые обычно играют в шахматы на площадке для пикников рядом с аэропортом, но все же приятный парень, пусть даже и демократ. И вот теперь этот приятный парень совершенно съехал с катушек, и это случилось отнюдь не сегодня днем, когда он узнал, что его жена подписала бумажку, снятую с доски объявлений возле супермаркета. Теперь до Ральфа дошло, что Эд безумен уже год как минимум, и он задумался о том, какие секреты скрывала Элен за своей обычной веселостью и лучезарной улыбкой и какие еще маленькие, но отчаянные знаки и сигналы тревоги, кроме синяков у нее на ногах, он умудрился не замечать столько времени.

А ведь есть еще и Натали, подумал он. Что она видела? Что она пережила? Ну разумеется, кроме того, что мать тащила ее под мышкой по Харрис-авеню, прижимая к своему окровавленному бедру.

Руки у Ральфа покрылись гусиной кожей.

Эд между тем начал ходить по лужайке туда-сюда, вновь и вновь пересекая забетонированную дорожку и вытаптывая цинии, которые Элен посадила вдоль нее. Он опять был тем Эдом, которого Ральф видел рядом с аэропортом год назад, – тем же самым, вплоть до мелочей типа этого подергивания головой и злого, острого взгляда в никуда.

Так вот что за этим скрывается, подумал Ральф. Тогда он выглядел точно так же… когда набросился на того парня возле аэропорта, на водителя пикапа. Как петух, который охраняет свою территорию, свой двор.

– Конечно, я признаю, что это не только ее вина, – быстро проговорил Эд, стуча кулаком по ладони. Он как раз проходил сквозь облако брызг, разлетавшихся от поливалки, и Ральф только теперь заметил, что вид у Эда такой, как будто он уже несколько месяцев не ел нормально. Можно было пересчитать все ребра; они просвечивали сквозь кожу.

– Да, я согласен, с глупостью можно мириться. Но до определенных пределов, – продолжал Эд. – Она как эти волхвы, которые пришли вопрошать у царя Ирода. Я имею в виду, это какими же надо быть идиотами? «Где родившийся Царь Иудейский?» И это они говорят Ироду. Мудрецы, мать их так! Правильно, Ральф?

Ральф кивнул. Конечно, Эд. Как скажешь, Эд.

Эд кивнул и продолжил ходить взад-вперед сквозь потоки воды и маленькие перекрестные радуги, стуча кулаком по ладони.

– Как в той песенке «Роллинг Стоунз». «Посмотри, посмотри, посмотри на эту глупую девчонку». Ты, наверное, эту песню не помнишь? – Эд рассмеялся, и этот смех вызвал у Ральфа ассоциацию с крысами, танцующими на битом стекле.

Макговерн опустился перед ним на колени.

– Пойдем отсюда, – пробормотал он. Ральф покачал головой, и тут Эд развернулся и снова пошел в их направлении. Макговерн быстро поднялся на ноги и вернулся на свое безопасное место на тротуаре.

– Она решила, что сможет тебя обмануть, да? – спросил Ральф. Он все еще лежал на газоне, опираясь на локти. – Она думала, ты не узнаешь о том, что она подписала петицию.

Эд сошел с дорожки, склонился над Ральфом и принялся потрясать сжатыми кулаками у него над головой. Ни дать ни взять, самый злобный злодей в старом немом кино.

– Нет-нет-нет-нет, – выкрикнул он.

«Джефферсон Эаплейн» сменился группой «Энималс». Эрик Бердон завывал в стиле Джона Ли Хукера: Бум-бум-бум-бум, сейчас я тебя пристрелю. Макговерн тонко вскрикнул, решив, что Эд собирается ударить Ральфа, но Эд просто присел на одно колено и оперся на кулаки в позе спортсмена-бегуна, который ждет выстрела стартового пистолета, чтобы сорваться с места. Его лицо было все в мелких капельках, которые Ральф поначалу принял за пот, но потом вспомнил, как Эд ходил туда-сюда под струями поливалки. Как завороженный, Ральф смотрел на пятнышко крови на очках у Эда. Оно слегка расползлось от воды, и со стороны это смотрелось так, как будто зрачок в его левом глазу налился кровью.

– Это судьба. То, что я обнаружил, что она подписала петицию, – это судьба! И не говори, что ты этого не понимаешь! Не надо недооценивать мои умственные способности, Ральф. Ты, может быть, и стареешь, но ты далеко не дурак. Я пошел в супермаркет за детским питанием… вот в чем ирония… и увидел, что она подписала петицию этих детоубийц. Центурионы! И с ними сам Кровавый Царь. И знаешь что? Я… просто… видел… все красное!

– Кровавый Царь? А кто это?

– Да ладно тебе. – Эд хитро взглянул на Ральфа. – «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов». Это Библия, Ральф. Евангелие от Матфея, глава вторая, стих 16. Ты сомневаешься? Ты, мать твою, сомневаешься, что там так написано?

– Нет, что ты. Ни в коем случае. Если ты говоришь, значит, так оно и есть. Я тебе верю.

Эд кивнул. Его глаза, поразительно чистого зеленого цвета, бегали из стороны в сторону. Потом он медленно наклонился к Ральфу и положил руки ему на плечи, как будто хотел его поцеловать. Ральф почувствовал запах пота, какого-то одеколона, который уже почти выветрился, и чего-то еще – чего-то, что пахло, как прокисшее молоко. Может быть, это был запах безумия.

По Харрис-авеню проехала «скорая» со включенными мигалками, но без сирены. Она свернула на парковку у «Красного яблока».

– Тебе лучше в это поверить, – выдохнул Эд в лицо Ральфу. – Да, тебе лучше поверить.

Его блуждающий взгляд наконец остановился на Ральфе.

– Они убивают детей, это массовое убийство, настоящая бойня, – сказал он тихим дрожащим голосом. – Вырезают их прямо из материнских утроб и вывозят из города в крытых грузовиках. Спроси себя, Ральф, сколько раз в неделю тебе на глаза попадаются крытые грузовики, проезжающие по городу. Ты когда-нибудь задумывался о том, что там, под брезентом?

Эд усмехнулся и закатил глаза.

– Большинство трупов сжигают в Ньюпорте. На знаке написано свалка мусора, но на самом деле это крематорий. А часть тел вывозят из штата. В грузовиках, в самолетах… потому что эмбриональные ткани – очень дорогое сырье. И я говорю не только с позиции гражданина, всерьез озабоченного данным вопросом. Я говорю как сотрудник Лаборатории Хоукинса. Эмбриональные ткани… они… дороже… золота.

Внезапно он повернул голову и уставился на Билла Макговерна, который подошел поближе, чтобы слышать, о чем говорит Эд.

– ДА, ДОРОЖЕ ЗОЛОТА И ДРАГОЦЕННЕЕ РУБИНОВ! – закричал он, и Макговерн отскочил назад, испуганно глядя на Эда. – ТЫ ЭТО ЗНАЕШЬ, СТАРЫЙ ТЫ ПИДОР?

– Да, – пролепетал Макговерн. – Да, наверное, знаю. – Он быстро взглянул на улицу, где одна из полицейских машин уже выехала со стоянки у «Яблока» и теперь направлялась в их сторону. – Я где-то об этом читал. Кажется, в «Науке Америки».

– В «Науке Америки». – Эд презрительно рассмеялся и заговорщицки покосился на Ральфа, мол, видишь, с какими придурками мне приходится иметь дело. Потом его лицо снова стало спокойным. – Массовое убийство, – четко выговорил он. – Точно как во времена Христа. Только теперь это избиение не младенцев, а нерожденных. И не только у нас – по всему миру. Они убивают их тысячами, Ральф, миллионами, и знаешь почему? Ты знаешь, почему мы опять оказались в царствии Кровавого Царя в этой новой эпохе тьмы?

Ральф знал. Догадаться было не сложно, если ты держишь в руках все кусочки головоломки. Если ты видел, как Эд роется в бочке с удобрениями и ищет там мертвых детей, уверенный в успехе своих поисков.

– На этот раз царь Ирод пошел намного дальше, – сказал Ральф. – Вот что ты хочешь сказать, правильно? Все дело в Мессии, да?

Он сел, ожидая, что Эд снова толкнет его или ударит, почти надеясь на это. Внутри опять закипала ярость. Конечно, это неправильно – критиковать бредовые фантазии ненормального человека, так, как будто ты критикуешь кино или пьесу – может быть, это вообще богохульно, – но то, что Элен избили из-за какой-то старой легенды, взбесило Ральфа донельзя.

Но Эд не стал его трогать. Он просто поднялся на ноги и по-деловому отряхнул руки. Вроде бы он успокоился. Радиопереговоры теперь слышались ближе – полицейская машина, которая выехала со стоянки у «Яблока», уже приближалась к дому. Эд посмотрел на машину, потом на Ральфа, который тоже поднимался на ноги.

– Можешь смеяться, но это правда, – сказал он спокойно. – Только на этот раз это уже не царь Ирод, это Кровавый Царь. Ирод скорее всего был одним из его воплощений. Кровавый Царь переходит из тела в тело и из поколения в поколение, как ребенок, который по камушкам переходит ручей, и он всегда ищет Мессию, Ральф. И всегда упускает его. Но на этот раз все может быть по-другому. Потому что Дерри другой. Все линии силы сходятся здесь. Я знаю, в это сложно поверить, но это правда.

Кровавый Царь, подумал Ральф. Элен, мне очень жаль, что все получилось именно так. Грустно все это.

Двое мужчин – один в форме, другой в штатском, оба типичные полицейские – вышли из патрульной машины и подошли к Макговерну. Ральф увидел еще двоих мужчин, одетых в белые брюки и белые рубашки без рукавов. Они выходили из «Красного яблока». Один поддерживал Элен, которая шла осторожно, как больной после операции. Другой держал на руках Натали.

Санитары помогли Элен забраться в машину «скорой помощи». Тот, который держал ребенка, вошел вместе с ней через задние дверцы. Ральф не почувствовал в их поведении ни тревоги, ни спешки и подумал, что это хорошо. Может быть, Эд избил Элен не так сильно, как показалось вначале, – по крайней мере на этот раз.

Полицейский в штатском – здоровый, широкоплечий парень со светлыми усами и бакенбардами, которые напомнили Ральфу о временах первых в Америке музыкальных баров – подошел к Макговерну, которого он, видимо, знал. На лице полицейского в штатском расплылась лучезарная улыбка.

Эд обнял Ральфа за плечи и отвел его подальше от людей на тротуаре. Он понизил голос:

– Я не хочу, чтобы они нас слышали.

– Да, разумеется…

– Эти твари… Центурионы… слуги Кровавого Царя… их ничто не остановит. Они не успокоятся, пока не добьются своего.

– Не сомневаюсь. – Ральф взглянул через плечо и увидел, как Макговерн показывает на Эда и что-то говорит полицейскому. Тот спокойно кивнул. Он стоял, засунув руки в карманы и все еще улыбаясь.

– Дело не только в абортах, не думай! Все гораздо серьезнее. Они отнимают нерожденных младенцев у всех матерей, не только у наркоманок и шлюх… восемь дней, восемь недель, восемь месяцев, любой срок… для Центурионов нету разницы. Кровавая жатва идет днем и ночью. Настоящая бойня. Я видел тела детей на крышах, Ральф… под заборами… в коллекторах канализации… они плывут по сточным трубам…

Его глаза, огромные и зеленые, как изумруды, незряче уставились в одну точку.

– Ральф, – прошептал он. – Иногда мир полон красок. Я их видел, я начал их видеть, когда он пришел и рассказал мне. Но сейчас все краски становятся черными.

– Кто пришел и сказал тебе, Эд?

– Мы позже поговорим, – сказал Эд. Он произносил слова, двигая лишь уголком рта, как заговорщик из фильма про тюрьму, и в других обстоятельствах это показалось бы Ральфу смешным.

А потом лицо Эда озарилось лучезарной улыбкой, как у ведущих из телешоу, и эта улыбка, казалось, вытеснила безумие, как солнце прогоняет ночь. Перемена была неожиданной и даже немного жуткой, но Ральф все равно нашел в ней что-то успокаивающее. Может быть, они все – он сам, Макговерн, Луиза и все остальные соседи, кто знал Эда – и не должны были винить себя в том, что они не заметили безумия Эда раньше. Потому что с Эдом все было в порядке, Эд успокоился. Эд улыбался счастливой улыбкой победителя Олимпиады или лауреата «Оскара». Даже в такой страшной в общем-то ситуации было почти невозможно не улыбнуться в ответ.

– Эй, привет! – сказал он двум полицейским. Здоровяк уже договорил с Макговерном, и теперь оба полицейских направлялись к ним. – Рад вас видеть, ребята! – Эд вышел вперед и протянул руку.

Полицейский в штатском пожал протянутую руку, все еще улыбаясь.

– Эдвард Дипно? – спросил он.

– Правильно. – Эд пожал руку второму полицейскому, который выглядел несколько смущенным, а потом вновь повернулся к тому, который был в штатском.

– Я детектив, сержант Джон Лейдекер, – сказал тот. – А это офицер Крис Нелл. Судя по всему, у вас тут небольшие проблемы, сэр.

– Ну да. Наверное, вы правы. Одна маленькая проблемка. Или, уж если начистоту, я вел себя как последняя задница. – Эд нервно хихикнул, но это было вполне нормально. Настораживающе нормально. Ральф подумал обо всех обаятельных психах, которых он видел в кино – Джордж Сандерс был особенно хорош в таких ролях, – и спросил себя, а сможет ли умный химик-исследователь обмануть детектива из маленького провинциального городка, который, похоже, так и не вырос из стадии «Лихорадки субботнего вечера». Спросил и сам же себе ответил: боюсь, что сможет. Как нечего делать.

– У нас с Элен вышел спор по поводу петиции, которую она подписала, – продолжал Эд. – Слово за слово, ну вы знаете, как это бывает. Господи, я до сих пор не могу поверить, что я действительно ее ударил.

Он всплеснул руками, как будто хотел показать, насколько он смущен и расстроен. И как ему стыдно. Лейдекер улыбнулся в ответ. Ральф снова вспомнил о том, как прошлым летом Эд набросился на водителя синего пикапа. Тогда Эд назвал здоровяка убийцей, даже ударил его по лицу, а в итоге водитель пикапа смотрел на своего обидчика чуть ли не с уважением. Это было похоже на гипноз, и Ральф подумал, что сейчас происходит тоже самое.

– То есть вы хотите сказать, что просто слегка дали волю рукам? – спросил Лейдекер.

– Ну да, что-то вроде того. – Эду было как минимум тридцать два года. Но сейчас он казался почти мальчишкой с большими ясными глазами и невинным лицом. Такому, наверное, даже пиво бы не продали.

– Минуточку, – вмешался Ральф. – Вы не должны ему верить, он сумасшедший. Он только что мне говорил…

– А это у нас мистер Робертс, да? – спросил Лейдекер у Макговерна, полностью игнорируя Ральфа.

– Да, – отозвался Макговерн, и его тон показался Ральфу неуместно пафосным. – Это Ральф Робертс.

– Угу. – Лейдекер наконец соизволил взглянуть на Ральфа. – Я поговорю с вами через пару минут, мистер Робертс, а пока мне бы хотелось, чтобы вы отошли к вашему другу и постояли там молча. Хорошо?

– Но…

– Хорошо?

Уже совсем обозлившись, Ральф отошел туда, где стоял Макговерн. Кажется, это не особенно впечатлило Лейдекера. Он повернулся к офицеру Неллу:

– Может, ты выключишь музыку, Крис, а то даже собственных мыслей не слышно.

– Ага. – Нелл склонился над магнитофоном, долго крутил ручки и нажимал кнопки, но все-таки оборвал на середине песню «Ху» про слепого волшебника.

– Наверное, я немного перестарался. – Эд выглядел как воплощение самой невинности. – Интересно, почему соседи не жаловались.

– Ну, жизнь продолжается, – сказал Лейдекер и одарил лучезарной улыбкой облака, плывущие по синему летнему небу.

Замечательно, подумал Ральф. Этот парень – натуральный Уилл Роджерс. Но Эд кивнул с таким искренним восхищением, как будто детектив выдал не просто перл мудрости, а целую книгу афоризмов из серии «В мире мудрых мыслей».

Лейдекер порылся в кармане и вытащил коробочку с зубочистками. Он предложил их Эду, который отказался, потом вытряхнул одну и засунул в рот.

– Итак, что мы имеем, – сказал он. – Небольшая семейная ссора, я правильно понимаю?

Эд опять закивал. Он все еще улыбался своей искренней, слегка удивленной улыбкой.

– Даже не ссора, на самом-то деле, а спор. Политический…

– Угу, угу, – кивнул Лейдекер с улыбкой. – Но прежде чем вы продолжите, мистер Дипно…

– Эд, зовите меня просто Эд.

– Прежде чем мы продолжим, мистер Дипно, я хочу, чтобы вы знали, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас… ну знаете, в суде. Так же у вас есть право отвечать на вопросы только в присутствии адвоката.

Дружелюбная, но озадаченная улыбка Эда – Господи, что я такого сделал? Помогите мне разобраться, пожалуйста – на мгновение исчезла, сменившись тяжелым, внимательным взглядом. Ральф взглянул на Макговерна, и облегчение в глазах приятеля было отражением его собственных чувств. Может, Лейдекер все-таки не такой идиот, каким старается показаться.

– Зачем, Бога ради, мне может понадобиться адвокат? – спросил Эд.

Он развернулся и попробовал свою смущенную улыбку на Крисе Нелле, который так и остался стоять возле магнитофона.

– Я не знаю, может быть, и не понадобится, – сказал Лейдекер. – Я просто хочу сказать, что у вас есть право нанять адвоката. А если средства вам не позволяют, тогда округ Дерри предоставит вам общественного защитника.

– Но я не…

Лейдекер вновь кивнул и улыбнулся:

– Все в порядке, конечно, как скажете. Но это ваши права. Вы понимаете ваши права, которые я вам сейчас объяснил, мистер Дипно?

Эд на мгновение застыл неподвижно, и его глаза снова стали пустыми. Ральфу он напомнил подвисший компьютер, который пытается обработать слишком большое количество информации. Потом Эд, видимо, понял, что у него не получилось никому запудрить мозги. Его плечи поникли. А пустота во взгляде сменилась таким искренним горем, что невозможно было усомниться… но Ральф все-таки сомневался. Он просто не мог не сомневаться – он видел безумие в глазах Эда до того, как здесь появились Лейдекер с Неллом. И Билл Макговерн тоже видел. Но сомневаться и не верить – это разные вещи, и Ральфу казалось, что на каком-то глубинном уровне Эд и вправду сожалеет о том, что избил Элен.

Да, подумал он, на том же уровне, на котором он искренне верит, что Центурионы на грузовиках вывозят детские трупы в Ньюпорт. И что все силы добра и зла собираются в Дерри, чтобы поучаствовать в некоем спектакле, который разыгрывается у него в мозгу. Назовем его, к примеру, «Омен V: при дворе Кровавого Царя».

Но при всем том он не мог не испытывать и некой симпатии к Эду, который навещал Каролину трижды в неделю во время ее последнего пребывания в городской больнице. Он всегда приносил цветы и всегда целовал ее, когда уходил. И не перестал целовать, даже когда вокруг нее начал витать запах смерти, и Каролина всегда пожимала его руку и благодарно ему улыбалась. Спасибо, что ты помнишь, что я все еще человек, говорила эта улыбка. И спасибо, что ты соответственно ко мне относишься. Это был Эд, которого Ральф считал своим другом; и он думал – или, может быть, только надеялся, – что тот прежний Эд все еще где-то здесь.

– У меня проблемы, да? – тихо просил он у Лейдекера.

– Ну, давайте посмотрим. – Лейдекер по-прежнему улыбался. – Вы выбили своей жене два зуба. Кажется, вы сломали ей скулу. И я без опаски поставлю вставную челюсть своей прабабушки за то, что у нее сотрясение мозга. Ну и еще кое-что по мелочам: ссадины, синяки, на правом виске вырван клок волос. Что вы пытались сделать? Снять с нее скальп?

Эд стоял молча, не отрываясь глядя на Лейдекера.

– Она проведет эту ночь в больнице, под наблюдением врачей, потому что какой-то говнюк избил ее до полусмерти, и все сходятся на мнении, что этот говнюк – вы, мистер Дипно. Я вот смотрю на кровь у вас на руках и на очках и, кажется, тоже склоняюсь к мысли, что это вы. А что вы думаете? Вы вроде парень неглупый. Как вам кажется, у вас есть проблемы?

– Я очень сожалею, что ударил ее, – сказал Эд. – Я не хотел.

– Ага, если бы я получал четвертак всякий раз, когда слышу эти слова, я бы не экономил на выпивке. Сейчас я вас арестую, мистер Дипно, по обвинению по статье «нанесение тяжких телесных повреждений второй степени», которая так же известна, как «насилие в семье». Этот случай подпадает под действие закона штата Мэн о насилии в семье. Мне бы хотелось услышать от вас еще раз, что я уведомил вас о ваших правах.

– Да, – прошептал Эд убитым голосом. Его улыбка – смущенная или нет – исчезла. – Да, вы меня уведомили.

– Сейчас мы поедем в полицейский участок и возьмем у вас показания, – сказал Лейдекер. – Потом вы можете сделать один телефонный звонок, и вас, может быть, отпустят под залог. Крис, отведи его к машине.

Нелл подошел к Эду.

– Вы ведь не будете создавать нам проблем, мистер Дипно?

– Нет, – сказал Эд все тем же тихим убитым голосом, и Ральф заметил, что по его щеке потекла слеза. Эд машинально вытер ее рукой. – Никаких проблем.

– Замечательно! – искренне отозвался Нелл и повел Эда к патрульной машине.

Пересекая дорожку, Эд посмотрел на Ральфа.

– Извини, старик, – сказал он и сел на заднее сиденье машины. Прежде чем офицер Нелл закрыл дверь, Ральф успел заметить, что с внутренней стороны двери нет ручек.

2

– Ладно. – Лейдекер повернулся к Ральфу и протянул руку для рукопожатия. – Извините, если я был с вами груб, мистер Робертс, но иногда эти парни бывают просто взрывоопасны, не побоюсь этого слова. И особенно я опасаюсь тех, которые с виду спокойны и рассудительны, потому что нельзя угадать, что стукнет им в голову.

– Джонни был моим студентом, когда я преподавал в колледже, – сказал Макговерн. Теперь, когда Эда Дипно без проблем увезли в полицейский участок на заднем сиденье патрульной машины, он едва не рыдал от облегчения. – Хороший студент. У него был великолепный диплом по Детским крестовым походам.

– Рад познакомиться, – сказал Ральф, пожимая Лейдекеру руку. – И не беспокойтесь, я на вас не в обиде.

– Вы совсем с ума сошли: пришли сюда и пытались справиться с ним в одиночку.

– Я был очень зол. Я и сейчас очень зол.

– Могу вас понять. Но вы выпутались из этой передряги, вот что важно.

– Нет, Элен, вот что важно. Элен и ребенок.

– С этим мы разберемся. Скажите, пожалуйста, мистер Робертс, о чем вы беседовали с Эдом Дипно до того, как мы приехали. Или можно вас называть просто Ральф?

– Конечно, зовите меня просто Ральф. – Он пересказал свою беседу с Эдом, пытаясь быть лаконичным, но при этом ничего не упустить. Макговерн, который, конечно, слышал кое-что, но далеко не все, смотрел на Ральфа широко распахнутыми глазами. Всякий раз, когда Ральф бросал взгляд на Билла, ему хотелось, чтобы тот надел свою панаму. Без нее он выглядел совсем старым – каким-то древним и дряхлым.

– Да уж, звучит странно, не так ли? – заметил Лейдекер, когда Ральф закончил.

– Что будет дальше? Его посадят в тюрьму? Наверное, его лучше отправить в психиатрическую лечебницу.

– Может быть, так и будет, – согласился Лейдекер. – Но между «может быть» и «так и будет» – огромная разница. Вряд ли его посадят в тюрьму, и еще менее вероятно, что его отправят в психушку, такие вещи случаются только в старых фильмах. Максимум, на что мы можем рассчитывать, так это на принудительное лечение или осмотр психиатра по решению суда.

– Но разве Элен вам не сказала…

– Леди нам ничего не сказала, а мы не пытались расспрашивать. Ей было очень больно: и физически, и морально.

– Да, конечно, – согласился Ральф. – Глупый вопрос.

– Позже она может подтвердить все, что вы рассказали, а может и не подтвердить. Жертвы семейного насилия зачастую становятся очень замкнутыми, знаете ли. Но на этот раз мы его приперли к стенке. И вы, и девушка в магазине можете засвидетельствовать, в каком состоянии была миссис Дипно и кто, по ее словам, был тому виной. А я могу дать показания, что на руках мужа жертвы была кровь. И, что лучше всего, он все-таки произнес эти волшебные слова: «Господи, я до сих пор не могу поверить, что я ее ударил». Я бы хотел, чтобы вы пришли в участок. Можете зайти завтра утром, если вам это удобно. Нам надо взять у вас показания, но все это просто формальности. Скорее всего это дело уже выиграно. – Лейдекер вытащил изо рта зубочистку, сломал, бросил в канаву и снова достал свою коробочку.

– Вам не надо?

– Нет, спасибо, – улыбнулся Ральф.

– Я понимаю. Дурацкая привычка, согласен, но я пытаюсь бросить курить, а это еще более дурацкая привычка. Есть одна неприятная вещь во всех этих парнях типа Эда Дипно: когда надо спасать свою шкуру, они становятся чертовски умными. Они съезжают с катушек, избивают кого-нибудь до полусмерти… а потом приходят в себя, и ты ни за что не подумаешь, что они вообще способны на такие вот мерзости. Но если вы застаете их сразу после такого «взрыва» – как это случилось с вами, Ральф, – у вас есть шанс заметить, как они стоят, рассеянно вертят головой, может быть, слушают музыку и пытаются снова прийти в норму.

– Да, именно так все и было, – сказал Ральф. – Именно так все и было.

– Этот трюк используют очень многие, причем зачастую достаточно долго: с виду они якобы полны раскаяния, потрясены своими собственными действиями, они готовы расплатиться за свои грехи. Они говорят рассудительно и убедительно, они обаятельны и милы, и часто бывает, что практически невозможно разглядеть под всей этой мишурой их сущность, а сущность их такова – они безумны, как мартовские зайцы. Даже в таких совсем уже запущенных случаях, как, например, с Тедом Банди, они иногда умудряются на протяжении нескольких лет выглядеть вполне нормальными людьми. Хорошо еще, что таких, как Тед Банди, совсем немного, что бы там ни писали в книгах и ни показывали в кино.

Ральф глубоко вздохнул.

– Какой бардак.

– Да уж. Но в этом есть и свои плюсы: у нас будет возможность подержать его подальше от нее, по крайней мере какое-то время. Его, разумеется, выпустят к ужину под залог в двадцать пять долларов, но…

– Двадцать пять долларов? – переспросил Макговерн. Его голос звучал одновременно удивленно и цинично. – И это все?!

– Ага, – сказал Лейдекер. – Я обвинял его в преступлении второй степени тяжести, потому что это звучит угрожающе, но у нас в штате Мэн избиение жены не считается особо тяжким преступлением.

– Но все-таки в новом законе есть и кое-что полезное, – сказал Крис Нелл, присоединяясь к их разговору. – Если Дипно захочет выйти под залог, он должен пообещать, что не будет пытаться связаться со своей женой до слушания дела в суде, то есть он не должен приходить к ней домой, заговаривать с ней на улице и даже звонить по телефону. Если он не выполнит это условие, он сядет в тюрьму.

– Я если он согласится, а потом все начнется по новой? – спросил Ральф.

– Ну, тогда мы точно его посадим, – ответил Нелл, – потому что это уже уголовное преступление… или может быть названо таковым, если окружной прокурор захочет сыграть совсем уж круто. В любом случае нарушители закона об освобождении под залог проводят в тюрьме куда больше, чем с утра и до ужина.

– И еще очень хотелось бы верить, что его супруга, ради беседы с которой он может нарушить этот закон, будет жива к тому моменту, как его посадят в тюрьму, – сказал Макговерн.

– Да, – мрачно кивнул Лейдекер. – Иногда это самое главное.

3

Ральф пришел домой и уставился в телевизор, но смотрел не в экран, а скорее сквозь. Так он просидел часа полтора. Потом, во время очередной рекламы, он встал, чтобы проверить, не осталась ли в холодильнике кола, но по дороге споткнулся и схватился за стену, чтобы не упасть. Его трясло и тошнило. Он, конечно, понимал, что это всего лишь запоздалая реакция на стресс, но слабость и тошнота все равно сильно его напугали.

Он снова сел, глубоко вздохнул и пару минут посидел в кресле, опустив голову и закрыв глаза, потом встал и медленно пошел в ванную. Он наполнил ванну теплой водой и сидел отмокал, пока не услышал, что начался «Ночной суд», первый из послеобеденных сериалов – он оставил телевизор включенным, и ему было все слышно из ванной. К этому времени вода остыла и стала почти ледяной, и Ральф был только счастлив вылезти из ванны. Он вытерся, облачился в свежую одежду и подумал, что сейчас вполне можно поесть чего-нибудь легкого. Он вышел на лестницу и позвал Макговерна, может быть, тот захочет составить ему компанию, но не услышал ответа.

Ральф поставил воду, чтобы сварить пару яиц, и позвонил в госпиталь Дерри по телефону, который стоял тут же, на кухне. Его звонок перевели в Службу иформации о больных. Дежурная медсестра проверила данные на компьютере и сообщила Ральфу, что да, Элен Дипно была доставлена к ним в больницу. Ее состояние в данный момент удовлетворительное. Нет, она понятия не имеет, кто сейчас заботится о ребенке миссис Дипно, но в ее списках Натали Дипно не значится. Нет, Ральфу нельзя навестить Элен, но не потому, что доктор не разрешил пускать к ней посетителей; миссис Дипно сама попросила, чтобы к ней никого не пускали.

Почему? – хотел спросить Ральф, но передумал. Женщина из Службы информации скорее всего скажет ему, что она сожалеет, но у нее нет таких данных, тем более что Ральф решил, что эти данные были у него в компьютере, в том самом компьютере, который располагается между ушами. Элен не хотела никого видеть, потому что ей было стыдно. Она не виновата в том, что случилось, но Ральф рассудил, что для самой Элен это ничего не меняет. Половина Харрис-авеню видела, как она ковыляла по улице, ни дать ни взять – избитый боксер на ринге после того, как рефери остановил бой; ее отвезли в больницу на «скорой», и виноват во всем был ее муж – отец ее дочери. Ральф очень надеялся, что ей дадут что-нибудь, чтобы она спокойно спала ночью. А утром, хотелось бы думать, ей все увидится в другом свете. В лучшем свете… потому что, Бог свидетель, хуже уже некуда.

«Черт подери, вот бы и мне что-нибудь дали, чтобы я мог спокойно спать ночью», – подумал он.

Тогда иди на прием к Литчфилду, идиот, – немедленно отозвалась другая часть его сознания.

Женщина из Службы информации спросила у Ральфа, может ли она еще чем-нибудь ему помочь. Ральф сказал, что нет, и начал было благодарить ее, но услышал в трубке короткие гудки.

– Замечательно, – сказал Ральф в пустоту. – Очень мило. – Он повесил трубку и осторожно опустил яйца в кипящую воду.

Десять минут спустя, когда он сидел за столом и сверлил взглядом яйца, которые лежали на тарелке, как самые крупные в мире жемчужины, зазвонил телефон. Ральф отставил тарелку в сторону и взял трубку.

– Алло?

Тишина. Только чье-то дыхание и тишина.

– Алло? – повторил Ральф.

В трубке снова послышалось чье-то дыхание, а потом раздался звук, который больше всего был похож на сдавленный всхлип. Потом – короткие гудки. Ральф повесил трубку и пару секунд смотрел на телефон, хмуря брови.

– Ну давай, Элен, – сказал он. – Перезвони. Пожалуйста.

Потом он опять сел за стол и наконец приступил к своей скромной трапезе.

4

Пятнадцать минут спустя, когда Ральф мыл посуду, опять зазвонил телефон. Это не она, подумал Ральф, вытирая руки. Он повесил полотенце на плечо и пошел к телефону. Точно не она. Скорее всего Билл или Луиза.

– Привет, Ральф.

– Здравствуй, Элен.

– Это я звонила тебе несколько минут назад. – Ее голос был хриплым, как будто она напилась пьяной или долго плакала, а Ральф не думал, что пациентам в больнице разрешают употреблять спиртное.

– Я так и понял.

– Я услышала твой голос и… я… я не смогла…

– Все в порядке, я все понимаю.

– Правда? – Она шмыгнула носом.

– Да, мне кажется, да.

– Пришла медсестра и дала мне болеутоляющее. Хотелось сразу его принять и лечь спать… очень болит лицо… но я не могу лечь спать, пока не поговорю с тобой и не скажу, что должна сказать. Боль – это очень неприятно, но это еще и стимул.

– Элен, ты не должна ничего мне говорить.

Но он боялся, что все-таки должна. И еще он боялся того, что она может ему сказать… боялся, что она будет злиться на него, потому что злиться на Эда она не могла.

– Нет, я должна. Я должна сказать тебе спасибо.

Ральф прислонился к двери и на мгновение закрыл глаза. Он, конечно, почувствовал облегчение, но теперь он не знал, что ответить. Он был готов сказать: «Мне очень жаль, что ты так думаешь, Элен», – сказать это очень спокойным голосом, но этот сценарий мог бы пригодиться, только если бы она начала разговор с вопроса о том, не пора ли ему перестать совать свой непомерно длинный нос в чужие дела.

А потом, как будто угадав его мысли, она сказала:

– Я жутко на тебя злилась. Всю дорогу сюда, все время, пока меня тут обследовали… и еще час, наверное, после того, как меня положили в палату… я страшно на тебя злилась. Я позвонила Кэнди Шумахер, моей подруге с Канзас-стрит, она пришла и забрала Натали. Я заберу ее завтра утром, а эту ночь Натали будет у Кэнди. Кэнди спросила меня, что случилось, но я ей не сказала. Мне просто хотелось лежать и беситься, потому что ты вызвал полицию, хотя я просила тебя никуда не звонить.

– Элен…

– Дай мне закончить, чтобы быстрее принять таблетку и лечь спать.

– Хорошо.

– Сразу после того, как Кэнди забрала Натали – слава Богу, она не плакала, я бы этого не вынесла, – ко мне пришла женщина. Сначала я решила, что она ошиблась палатой, потому что я понятия не имела, кто она такая, а потом, когда до меня наконец дошло, что она пришла именно ко мне, я ей сказала, что не хочу никого видеть. Но она сделала вид, что не слышит, что я ей говорю. Она закрыла дверь и приподняла свою юбку так, чтобы я увидела ее левое бедро. На нем был длинный шрам, почти до колена. Она сказала, что ее зовут Гретхен Тилбери, что она советник по вопросам насилия в семье из Женского центра и что ее муж распорол ей ногу кухонным ножом в семьдесят восьмом году. Она сказала, что если бы у соседа снизу не было жгута, она бы истекла кровью. Я сказала, что мне очень жаль, что это действительно очень плохо, что с ней приключилось, но я ни с кем не хочу говорить о случившемся до тех пор, пока не обдумаю все как следует. – Элен пару секунд помолчала. – Но знаешь, это была ложь. У меня было достаточно времени на раздумья, потому что в первый раз Эд ударил меня два года назад, незадолго до того, как я забеременела. Я просто пыталась… ну, делать вид, что ничего не происходит.

– Я понимаю, как это бывает, – сказал Ральф.

– Эта женщина… она, наверное, прошла специальные курсы, как пробиваться сквозь защиту других людей.

Ральф улыбнулся:

– Я думаю, это у них основная дисциплина в программе.

– Она сказала, что мне больше нельзя закрывать на все глаза, что у меня серьезные проблемы и что мне пора начинать относиться к ним серьезно. Я сказала, что не собираюсь рассказывать ей о своих делах и слушать все то, что она мне говорит, лишь потому, что ее муж когда-то порезал ей ногу. И я чуть не сказала ей – ты не поверишь, – я чуть не сказала ей, что скорее всего это случилось из-за того, что она никак не хотела заткнуться, успокоиться и уйти, подарив своему мужу вполне заслуженный покой. Но я была в бешенстве, Ральф. Мне было больно, стыдно, обидно…

– Я думаю, это вполне нормальная реакция.

– Она спросила, как я буду себя чувствовать – не по поводу Эда, а по поводу собственных ощущений, – если вернусь домой, и Эд снова меня изобьет. Потом она спросила, что будет, если я вернусь, и Эд начнет бить Натали. Этот вопрос привел меня в бешенство. И я все еще злюсь, когда вспоминаю о нем. Эд никогда не трогал Натали. Так я ей и сказала. Она кивнула и ответила: «Но это не значит, что он не сделает этого в будущем, Элен. Я знаю, что ты не хочешь об этом думать, но тебе надо подумать. К тому же, допустим, что ты права. Допустим, он никогда не сделает с ней ничего страшного, максимум – легонько отшлепает. Ты хочешь, чтобы она росла, глядя, как он бьет тебя? Ты хочешь, чтобы она росла и видела вещи, подобные тем, что случились сегодня?» И это меня остановило. Просто вогнало в ступор. Я помню, как выглядел Эд, когда он вернулся из магазина… и сразу все поняла, как только увидела, какой он был бледный… и как он дергал головой.

– Как петух, – пробормотал Ральф.

– Что?

– Ничего. Продолжай.

– Я не знаю, что его так взбесило… я уже давно ничего про него не знаю, но я поняла, что отыграется он на мне. А когда ситуация доходит до некоей критической точки, ты уже ничего не сделаешь. Я побежала в ванную, но он схватил меня за волосы… я кричала… а Натали сидела там, на своем высоком стульчике, и когда я кричала, она тоже кричала.

Элен расплакалась и замолчала. Ральф ждал, прислонив голову к двери. Он тоже плакал, вытирая слезы полотенцем, но даже не замечал этого.

– В любом случае, – сказала Элен, когда снова смогла говорить, – я проговорила с той женщиной почти час. Это называется консультацией жертв, и она занимается этим уже черт-те сколько лет, представляешь?

– Да, – сказал Ральф. – Представляю. Это нужное дело, Элен.

– Я собираюсь увидеться с ней завтра в Женском центре. Смешно, правда, что мне придется идти именно туда. Я вот о чем, если бы я не подписала петицию…

– Если бы этого не случилось из-за петиции, то случилось бы из-за чего-то другого.

Она вздохнула:

– Да, скорее всего ты прав. Так оно и есть. Гретхен сказала, что я не могу помочь Эду решить его проблемы, зато я могу решить свои собственные… или хотя бы начать решать. – Элен снова расплакалась, потом перевела дыхание и продолжила: – Извини, я сегодня столько плачу… наверное, мне больше уже никогда не захочется плакать. Я ей сказала, что люблю его. Мне было стыдно говорить такое, я вообще не уверена, что это правда, но мне так кажется, я так чувствую. Я сказала, что хочу дать ему еще один шанс. Она сказала, что таким образом получается, что я заставляю и Натали дать ему еще один шанс, а я вспомнила, как она сидела там, на кухне, с размазанным по лицу шпинатом, и кричала все время, пока Эд меня бил. Господи, я ненавижу, когда людей загоняют в угол и не выпускают оттуда, и я ненавижу людей, которые это делают. Таких, как она.

– Она пытается помочь тебе, вот и все.

– И это я ненавижу тоже – когда тебе помогают, когда ты не просишь о помощи. Я сейчас в замешательстве, Ральф. Ты, наверное, думаешь, что здесь все ясно, но я в полной растерянности.

Он услышал короткий смешок.

– Все в порядке, Элен. Это вполне нормально для человека в твоем состоянии.

– И перед тем как уйти, она рассказала мне про Хай-Ридж. И сейчас мне кажется, что это место как будто создано для меня…

– А что это?

– Это что-то вроде пансиона… она напирала на то, что это именно дом, а не убежище для униженных и избитых женщин, одной из которых я теперь, судя по всему, официально являюсь. – На этот раз смешок был больше похож на всхлип. – Я могу взять с собой Натали, если решу переехать туда, и это меня привлекает больше всего.

– А где это находится?

– За городом. На полпути к Ньюпорту.

– Ага, кажется, я что-то слышал.

Конечно, он слышал. Хэм Давенпорт упоминал этот дом в своей речи в защиту Женского центра. Они дают консультации по проблемам семьи и брака, занимаются детьми и проблемой насилия в семьях, предоставляют защиту женщинам, пострадавшим от своих мужей. Где-то около Ньюпорта у них есть даже специальный дом для таких жен. Ральфу уже начинало казаться, что Женский центр просто-таки переполнил его жизнь. Эд наверняка бы узрел в этом некий скрытый смысл, и наверняка для него это было бы очень плохим знаком.

– Эта Гретхен Тилбери – крепкий орешек, – продолжала Элен. – Когда она уже собралась уходить, она мне сказала, что это вполне понятно, почему я люблю Эда, что это нормально, что так и должно быть. Потому что любовь – это не лампочка, которую можно выключить, когда захочется, но я должна помнить, что моя любовь не вылечит его, что даже любовь Эда к Натали его не вылечит, и никакая любовь не снимает с меня ответственности за ребенка. Когда она ушла, я только об этом и думала. Все лежала и думала. Хотя мне было гораздо проще думать о том, как я тебя ненавижу. Да, это было бы проще.

– Да, – согласился он. – Я знаю, как это бывает. Элен, давай ты сейчас примешь лекарство и ляжешь спать. И забудешь обо всем до утра.

– Я так и сделаю, но сначала мне бы хотелось сказать спасибо.

– Ты знаешь, не нужно тебе меня благодарить.

– Нет, нужно, – твердо сказала она, и Ральф был рад услышать хоть какие-то эмоции в ее голосе. Это означало, что Элен Дипно осталась собой, и сейчас это было важнее всего. – Я пока еще злюсь на тебя, Ральф, но я рада, что ты не послушал меня, когда я просила не вызывать полицию. Я просто боялась, понимаешь? Боялась…

– Элен, я… – Голос у Ральфа дрожал. Он прочистил горло и попробовал снова заговорить. – Просто мне было больно смотреть на то, как ты страдаешь. Когда я увидел, как ты идешь по улице, и лицо у тебя все в крови, я так испугался…

– Не надо об этом. Пожалуйста. Иначе я заплачу, а я больше не могу плакать, просто не могу.

– Ладно. – У него накопилась куча вопросов про Эда, но время для них было явно неподходящее. – Могу я прийти навестить тебя завтра?

Короткая пауза, а потом Элен сказала:

– Пока не надо. Не так быстро. Мне нужно о многом подумать, многое решить, а это будет тяжело. Я еще свяжусь с тобой, Ральф, хорошо?

– Конечно, как скажешь. А что ты собираешься делать с домом?

– Муж Кэнди закроет его, а потом привезет мне ключи. Гретхен Тилбери сказала, что Эд не должен туда возвращаться. Ни под каким предлогом: ни за чековой книжкой, ни за сменой белья. Если ему что-то понадобится, он может отдать ключи и список необходимых вещей кому-нибудь из полицейских, и он привезет их Эду. Я думаю, он пока переберется во Фреш-Харбор. Там есть жилье для работников лаборатории. Такие маленькие домики, вообще-то даже симпатичные… – В ее голосе уже не было злости. Теперь Элен была просто несчастной, подавленной и очень-очень усталой женщиной.

– Элен, я рад, что ты позвонила. Ты сняла камень с моей души. Нет, правда. А теперь ложись спать.

– А ты, Ральф? – вдруг спросила она – Ты сам нормально спишь по ночам?

Такая резкая смена темы вынудила его быть честным. В другое время он попытался бы избежать прямого ответа на этот вопрос.

– Сплю… ну, может быть, не так много, как мне бы хотелось. Не так много, как мне бы хотелось…

– Ты береги себя, хорошо? Сегодня ты вел себя очень храбро, как рыцарь в историях про короля Артура, но я думаю, что даже сэру Ланселоту иногда надо было спать.

Он был тронут ее словами, но они почему-то еще и развеселили его. В сознании возникла четкая картинка: Ральф Робертс, одетый в доспехи, на белом коне, и Макговерн – его верный оруженосец, в кожаном жилете и с неизменной панамой на голове, едет следом за ним на своем пони.

– Спасибо, милая, – сказал он. – Я думаю, это самые приятные слова, какие я слышал с тех пор, как президентом был Линдон Джонсон. Спокойной ночи, насколько это возможно.

– Да. И тебе того же.

Она повесила трубку. Пару секунд Ральф задумчиво смотрел на телефон, а потом тоже повесил трубку. Может быть, у него и вправду будет спокойная ночь. Он это заслужил. А пока он собирался спуститься вниз, посидеть на крыльце и посмотреть на закат. И пусть все будет, как будет.

5

Макговерн уже вернулся домой и теперь сидел на крыльце в своем любимом кресле. Что-то происходило на улице, и Билл так увлекся, что даже не сразу обернулся, когда его сосед сверху вышел на крыльцо. Ральф проследил за его взглядом и увидел синий фургончик, припаркованный у дома в полквартале от них, на той стороне улицы. На задних дверцах было написано большими белыми буквами: МЕДИЦИНСКАЯ СЛУЖБА ДЕРРИ.

– Привет, Билл, – сказал Ральф, усаживаясь в свое кресло. Кресло-качалка, где обычно сидела Луиза Чесс, стояло между ними. Легкий ветерок, такой приятный после жаркого дня, раскачивал пустое кресло, и оно легонько поскрипывало.

– Привет. – Макговерн на миг обернулся к Ральфу, начал было отворачиваться, но потом повернулся обратно и взглянул на него повнимательнее. – Старик, тебе пора чем-то подкалывать мешки под глазами, иначе скоро ты будешь на них наступать. – Ральф подумал, что это должно было прозвучать как одна из коронных шуточек Билла, благодаря которым он прославился на всю улицу, но в глазах Макговерна он заметил неподдельную тревогу.

– Хреновый был денек, – сказал Ральф. Он рассказал Биллу про звонок Элен, разумеется, подредактировав свой рассказ. Билл вполне мог обойтись без некоторых деталей.

– Я рад, что она в порядке, – сказал Макговерн. – Знаешь, Ральф, что я тебе скажу… Сегодня ты меня просто сразил, когда шел по улице к дому Эда. Ну просто как Гарри Купер в «Ровно в полдень». Может быть, это было безумие, но в любом случае это было круто. – Он на миг замолчал и добавил: – Сказать по правде, я тебя даже слегка испугался.

Уже второй раз за последние пятнадцать минут Ральфа порывались назвать героем. И ему было от этого не по себе.

– Я был слишком взбешен, чтобы сообразить, какой я все-таки идиот. А где ты был, Билл? Я пытался тебе звонить, но тебя не было дома.

– Я гулял по шоссе, продолжению Харрис-авеню, – сказал Макговерн. – Пытался немного прийти в себя. С тех пор как Джонни Лейдекер и тот второй полицейский забрали Эда, у меня жутко болит голова, и с желудком творится что-то невообразимое.

Ральф понимающе кивнул.

– У меня тоже.

– Правда? – Билл вроде как удивился, но смотрел все равно скептически.

– Правда, – улыбнулся Ральф.

– И еще я встретил Фэя Чапина на площадке для пикников, где обычно собираются эти старые калоши, когда их доканывает жара, и он уговорил меня сыграть с ним в шахматы. Этот парень – просто шедевр. Считает себя живым воплощением Рэя Лопеза, а в шахматы играет как первоклассник… или даже хуже… и он постоянно болтает. Я ни разу не слышал, чтобы он молчал.

– Но Фэй все-таки неплохой человек, – сказал Ральф, но Макговерн как будто его и не слышал.

– И этот жуткий Дорренс Марстеллар тоже был там, – продолжал он. – Если мы старые, то он просто древний. Стоял себе возле забора, который отгораживает площадку от аэродрома, сжимал в руках свою дурацкую книжку стихов и смотрел, как садятся и взлетают самолеты. Как ты думаешь, он действительно читает все эти книги или просто таскается с ними для бутафории?

– Хороший вопрос, – сказал Ральф, но думал он совсем о другом. О том, почему Макговерн назвал Дорренса жутким. Он сам бы не стал использовать это слово, но в одном Билл был прав: этот человек был из тех, кого называют «шедевр природы». Пусть и старый-престарый, он вовсе не впал в маразм, как могло бы показаться (по крайней мере так думал Ральф). Просто складывалось впечатление, что все, что он говорит, это продукт слегка «завернутого» сознания и слегка искаженного восприятия.

Он вспомнил, что Дорранс тоже был там прошлым летом, в тот день, когда Эд врезался в парня на синем пикапе. Тогда ему показалось, что появление Дорранса – это достойный последний штрих в картине всеобщего сумасшествия. И Дорранс тогда сказал что-то забавное. Ральф попытался вспомнить, что именно, но не смог.

Макговерн снова уставился на улицу. Из дома, рядом с которым и стояла синяя машина, вышел молодой человек в серой форме. Вполне здоровый и даже цветущий юноша, который выглядел так, как будто за все двадцать пять лет своей жизни он ни разу не обращался к врачу. Он толкал перед собой тележку, на которой лежал длинный зеленый баллон.

– Это пустой, – сказал Билл. – Ты не видел, как они заносили полный.

Второй молодой человек, тоже в серой форме врача «скорой помощи», вышел из двери маленького домика, при покраске которого желтая и розовая краска были скомбинированы в ужасающем сочетании. Он пару секунд постоял на ступеньках, держась за ручку двери и переговариваясь с кем-то, кто находился в доме. Потом он закрыл дверь и быстро сбежал вниз по ступенькам. Он как раз успел, чтобы помочь своему коллеге погрузить тележку с баллоном в машину.

– Кислород? – спросил Ральф.

Макговерн кивнул.

– Для миссис Лочер?

Макговерн еще раз кивнул, наблюдая за тем, как работники Медицинской службы закрывают задние дверцы машины. Они еще несколько секунд постояли на улице, тихо переговариваясь в тусклом свете уходящего дня.

– Мы с Мэй Лочер ходили в начальную, а потом и в среднюю школу. Это было в Кардвилле, на родине храбрецов и в краю коров. Так про него говорят. В выпускном классе нас было лишь пятеро. Она была той еще штучкой, а такие ребята, как я, назывались «слегонца сиреневатыми». В те жутко давние времена… даже забавно, как это было давно… геи ходили разряженные, как рождественские елки.

Ральф смущенно уставился на свои руки. Он не знал, что на это сказать. Конечно, он знал, что Макговерн – гомосексуалист, и знал это очень давно, но до сегодняшнего вечера Билл ни разу не говорил об этом напрямую. И Ральфу очень хотелось, чтобы Билл отложил этот разговор на какое-нибудь далекое «потом», и желательно, чтобы в этот знаменательный день ему, Ральфу, не казалось, что у него в голове вместо мозгов плещется кипящий жир.

– Это было тысячу лет назад, – продолжал Макговерн. – Кто бы мог подумать, что мы с ней бросим якорь у берегов Харрис-авеню.

– У нее эмфизема, да? Я что-то такое слышал.

– Ага, это болезнь из тех, которые не лечатся. Старость – не для слабаков, правда?

– Да, – сказал Ральф, и не просто сказал, а всем своим существом прочувствовал эту неумолимую истину. Он подумал о Каролине, о том ужасе, который пронзил его сердце, когда вошел в квартиру в мокрых кедах и увидел, что она лежит в дверях кухни… как раз на том месте, где он стоял на протяжении всего разговора с Элен. Пойти разбираться с невменяемым Эдом Дипно – это вообще ничто по сравнению с тем ужасом, который он пережил, когда подумал, что Каролина умерла.

– Я еще помню время, когда Мэй привозили кислород раз в две недели, – сказал Макговерн. – Теперь они приезжают по понедельникам и четвергам, как часы. Я выхожу и смотрю, когда у меня есть возможность. Иногда я хожу к ней и читаю ей всякие скучные статьи из женских журналов… ты и представить себе не можешь, насколько это тоскливо. Иногда мы разговариваем. Она говорит, у нее такое ощущение, как будто ее легкие забиты водорослями. Осталось уже недолго. Однажды они приедут и вместо того, чтобы погрузить в машину пустой баллон, они погрузят туда Мэй. Ее отвезут в больницу, и это будет конец.

– Это из-за курения? – спросил Ральф.

Макговерн наградил его странным взглядом, который казался таким чужим на его добром и мягком лице, и Ральф даже не сразу понял, что это была искренняя обида, смешанная с презрением.

– За всю свою жизнь Мэй Перро не выкурила ни одной сигареты. Это – расплата за двадцать лет работы в красильне на ткацкой фабрике в Коррине и еще двадцать лет работы сортировщицей на фабрике в Ньюпорте. Она дышит не через водоросли, а через хлопок, шерсть и нейлон.

Молодые врачи из городской Медицинской службы тем временем сели в свою машину и укатили прочь.

– Мэн – это северо-восточная окраина Аппалачей. Многие этого не понимают, но так оно и есть. И Мэй умирает от аппалачской болезни. Врачи еще называют ее «текстильными легкими».

– Да, грустно все это. Она, наверное, много для тебя значит?

Макговерн рассмеялся.

– Да нет. Я хожу к ней, потому что она – это последнее, что у меня осталось от впустую растраченной юности; так уж сложилось. Иногда я читаю ей и при этом еще умудряюсь проглотить пару-тройку ее ужасающих древних печений, жестких, как подметка. И вот, собственно, и все. Моя забота, она безопасно-эгоистична, я тебя уверяю.

Безопасно-эгоистична, подумал Ральф. Какая странная фраза. Настоящая макговерновская фраза.

– Ладно, забудь про Мэй, – сказал Макговерн. – Сейчас всю общественность нашей страны волнует другой вопрос: что нам делать с тобой, Ральф Робертс? Виски не помогло, как я понимаю?

– Не помогло, – сказал Ральф.

– Хм, а ты все делал, как надо: принимал много по маленькой? Каламбур по ходу дела…

Ральф кивнул.

– Но тебе все равно надо что-то придумать по поводу этих мешков под глазами, иначе тебе никогда не суметь покорить нашу прекрасную Луизу. – Ральф внимательно изучил лицо Ральфа на предмет реакции на свою фразу, кивнул и вздохнул: – Не смешно, да?

– Ага, уж очень тяжелый был день.

– Извини.

– Все нормально.

Они немного посидели в уютной дружеской тишине, наблюдая за перемещениями прохожих на их «участке» Харрис-авеню. Три маленькие девочки играли в классики на стоянке у «Красного яблока». Миссис Перрин стояла неподалеку – навытяжку, как часовой – и наблюдала за их игрой. Мальчик в красной бейсболке «Ред Сокс» с повернутым назад козырьком прошел мимо, кивая в такт музыке в своем плейере. Еще двое мальчишек играли в тарелочку перед домом Луизы. Где-то лаяла собака. Где-то кричала женщина, требуя, чтобы Сэм наконец взял сестру и пошел домой. Обычная серенада вечерней улицы. Все, как всегда. Но сегодня все это казалось Ральфу каким-то неправильным. Наверное, потому что в последнее время – во время своих ночных бдений – он привык видеть Харрис-авеню абсолютно пустой.

Он повернулся к Макговерну:

– Знаешь, о чем я подумал в первую очередь, когда увидел тебя сегодня на стоянке у «Красного яблока», несмотря ни на что… несмотря на все то, что там творилось?

Макговерн покачал головой.

– Я подумал: а куда, интересно, запропастилась твоя панама. Без нее ты выглядишь как-то странно. По крайней мере для меня странно. Без нее ты как будто голый. Куда ты ее задевал?

Макговерн рассеянно дотронулся до своей макушки, где остатки седых волос были аккуратно зачесаны влево.

– Я не знаю, – сказал он. – Она потерялась сегодня утром. Обычно я кладу ее на столик в прихожей, когда прихожу с улицы, но там ее нет. Похоже, на этот раз я положил ее куда-то в другое место, а вот куда… не могу вспомнить, хоть тресни. Есть у меня нехорошее подозрение, что еще несколько лет – и я буду бродить по улицам в нижнем белье, потому что не смогу вспомнить, куда я засунул свои штаны. Вот они, прелести преклонного возраста, да, Ральф?

Ральф кивнул и улыбнулся, думая про себя, что из всех стариков, которых он знал – а знал он не меньше трех дюжин, по крайней мере на уровне «Привет-как-дела», – Билл Макговерн больше всех ныл по поводу своего старения. У него давно уже сложилось впечатление, что Билл относится к своей давно ушедшей юности и не так давно ушедшей зрелости точно так же, как генерал отнесся бы в двум солдатам, которые дезертировали с поля боя накануне решающего сражения. Но Ральф вовсе не собирался высказывать это вслух. У каждого есть свои пунктики и прибабахи; и у Макговерна тоже был свой пунктик – патологически болезненное отношение к старости.

– Я сказал что-то смешное? – нахмурился Макговерн.

– Прошу прощения?

– Ты улыбнулся, и я подумал, что, может быть, я сказал что-то смешное. – Его голос звучал как-то обиженно, и особенно для человека, который только что подкалывал своего соседа по поводу его отношений с милой вдовушкой с их улицы, но Ральф напомнил себе, что сегодня и у Билла тоже был сложный день.

– Я думал вовсе не о тебе, – сказал Ральф. – Я думал о том, что говорила по этому поводу Каролина. Она говорила, что старость – это как если бы тебе подали препоганейший десерт в конце шикарного обеда.

Это была правда только наполовину. Каролина действительно говорила такие слова, но не по поводу старости, а по поводу опухоли мозга, которая ее убивала. Она сама была не такой уж старой; ей было всего шестьдесят четыре, когда она умерла, и буквально до последних дней своей жизни она чувствовала себя почти вдвое моложе – во всяком случае, так она говорила.

Три девочки, которые играли в классики на стоянке у «Яблока», уже закончили игру. Они дошли до дороги, посмотрели в обе стороны, нет ли машин, и, взявшись за руки, перебежали через улицу. Они заливисто смеялись, и на секунду Ральфу показалось, что они окружены сиянием, которое освещает их щеки, лбы и смеющиеся глаза и мерцает, как какой-то странный огонек Святого Эльма. Ральф зажмурился, а потом снова открыл глаза. Серый мерцающий конверт, который он вообразил вокруг девочек, исчез, это было громадное облегчение, но ему нужно было поспать. Просто необходимо.

– Ральф? – Такое впечатление, что голос Макговерна доносился с другого края крыльца, хотя никто из них не двигался с места. – С тобой все в порядке?

– Ну да, – сказал Ральф. – Просто задумался. Об Эде и Элен. Ты хоть примерно себе представлял, насколько он сдвинутый, Билл?

Макговерн покачал головой:

– Мне и в голову не приходило, что с ним что-то не так. И хотя я время от времени замечал синяки, я всегда верил Элен, когда она говорила, откуда они взялись. Вообще-то я не считаю себя легковерным, но похоже, мне надо бы пересмотреть свое мнение на собственный счет.

– Как ты думаешь, что будет с ними дальше? Есть какие-нибудь предположения?

Макговерн вздохнул и рассеянно дотронулся до макушки. Он безотчетно пытался поправить свою пропавшую панаму.

– Ты меня знаешь, Ральф, я циник до мозга костей. И я убежден, что в жизни конфликты разрешаются совсем не так, как это бывает в кино. В жизни они вообще не разрешаются, а просто тянутся и тянутся, пока тихо не исчерпаются сами собой. Вернее, даже не исчерпаются – это немного не тот термин. Они просто-напросто высыхают, как грязные лужи на солнце. – Макговерн пару секунд помолчал, а потом добавил: – И большинство из них оставляет после себя такие же мерзкие пятна.

– Господи, – прошептал Ральф. – Это и вправду ужасно цинично.

Макговерн пожал плечами.

– Большинство учителей на пенсии – жуткие циники, Ральф. Потому что мы видим, как все бывает. Все происходит у нас на глазах. Они приходят, такие молодые и сильные, и они так уверены в том, что у них все будет по-другому. А потом они собственными руками создают себе канавы и бултыхаются в них всю жизнь, как это делали их отцы и деды. Я думаю, что Элен вернется к нему, Эд какое-то время будет держаться, а потом снова ее изобьет, и она снова уйдет от него. Это как с теми слюнявыми песенками в стиле кантри, которые некоторые любители слушают по сто раз, пока наконец не поймут, что они им обрыдли. Элен – умная женщина, и я думаю, ей вполне хватит еще одного куплета, не больше.

– Только этот куплет может оказаться для нее последним, – мрачно заключил Ральф. – Ты понимаешь. Мы сейчас говорим не о пьяном муже, который пришел в пятницу вечером, проиграв все деньги в покер, и избил жену, потому что она начала его пилить и стыдить.

– Я понимаю, – сказал Макговерн. – Но ты спросил мое мнение, и ты его получил. Я думаю, что Элен пройдет еще один круг, прежде чем уразумеет, что так жить нельзя. Но даже потом им придется время от времени сталкиваться друг с другом. Все-таки мы живем в очень маленьком городке. – Он замолчал и уставился на улицу. – Смотри-ка, – сказал он, приподняв бровь. – А вот и наша Луиза. Идет сюда, прекрасная, как сама ночь.

Ральф наградил его испепеляющим взглядом, который Билл не заметил или попросту не захотел замечать. Он встал, еще раз дотронулся пальцами до макушки, где не было панамы, а потом спустился с крыльца навстречу Луизе.

– Луиза! – воскликнул он, становясь на одно колено и театрально заламывая руки. – Соединятся ли наши судьбы сияющими узами любви? Обвенчай свою судьбу с моей и дай мне увезти тебя отсюда в другие края на золоченой машине моих пламенных чувств.

– Господи, Билл, ты мне предложение, что ли, делаешь или просто зовешь на свидание? – Луиза растерянно улыбнулась.

Ральф постучал Макговерна по спине.

– Вставай, старый дурак, – сказал он и взял из рук Луизы маленькую сумку. Он заглянул внутрь и увидел три банки пива.

Макговерн поднялся на ноги.

– Извини, Луиза. Это все душные летние сумерки с твоей красотой. Другими словами, временное помутнение рассудка.

Луиза улыбнулась ему, а потом повернулась к Ральфу.

– Я только сейчас узнала, что случилось, – сказала она. – И поспешила сюда. Я весь день просидела с девочками в Лудлоу. Играли в покер по маленькой. – Ральфу даже не надо было смотреть на Макговерна. Он и так знал, что его левая бровь… – Покер с девочками! Какая все-таки прелесть наша Луиза – была поднята на максимальную высоту. – С Элен все в порядке?

– Да, – сказал Ральф. – Ну, может быть, не совсем в порядке; ее оставили на ночь в больнице. Но это просто на всякий случай. Серьезной опасности нет.

– А малышка?

– Малышка в порядке. Она сейчас у подруги Элен.

– Хорошо, пошли на крыльцо, и вы мне все подробно расскажете. – Она взяла Билла и Ральфа под руки и повела их к крыльцу. Так они и поднялись по ступенькам: словно два престарелых мушкетера, которые и в старости пытаются защитить даму сердца, – а когда Луиза уселась в свое кресло-качалку, по всей Харрис-авеню зажглись фонари, как двойная нить жемчуга в мягких сумерках.

6

В ту ночь – с четверга на пятницу – Ральф уснул чуть ли не раньше, чем его голова коснулась подушки, и проснулся в половине четвертого утра. Он сразу понял: о том, чтобы снова уснуть, не может быть и речи, – поэтому лучше не мучиться, а сразу же перебраться в кресло в гостиной.

Он еще пару минут полежал в кровати, глядя в темноту и пытаясь поймать ускользающий сон, но у него ничего не вышло. Он только помнил, что ему снился Эд… и Элен… и Розали, собака, которую он как-то видел на Харрис-авеню ранним утром, еще до того, как появился почтальон Пит.

И еще там был Дорранс.

Да, все правильно. Там, во сне, был Дорранс. А потом словно ключ повернулся в замке, и Ральф неожиданно вспомнил, что сказал ему Дорранс прошлым летом во время стычки между Эдом и водителем пикапа… слова, которые он вспоминал и не мог вспомнить вчера вечером. Когда он пытался оттащить Эда от здоровяка, Дорранс сказал,

(На твоем месте я бы не стал)

что ему лучше не трогать Эда.

– Он сказал, что не видит моих рук, – пробормотал Ральф вслух, вылезая из кровати. – Да, именно так он и сказал.

Он еще немного посидел на кровати, опустив голову и зажав руки коленями. В конце концов он сунул ноги в тапочки и поплелся в гостиную. Пора было садиться в кресло и ждать рассвета.

Глава 4

1

Хотя речи циников всегда звучат правдоподобнее и честнее, чем речи непробиваемых оптимистов, жизненный опыт Ральфа показывал, что и те, и другие бывают не правы примерно в равном количестве, и ему было очень приятно узнать, что Макговерн ошибся, когда говорил об Элен Дипно – ей хватило и одного куплета песни «Блюз разбитого сердца и избитого тела».

В среду на следующей неделе, когда Ральф уже собирался искать ту женщину, которая приходила к Элен в больницу (Тилбери, ее звали Гретхен Тилбери), он получил от Элен письмо. Обратный адрес был очень простым – от Элен и Нат, Хай-Ридж, – но этого было вполне достаточно, чтобы Ральф вздохнул с облегчением. Он уселся в свое кресло на крыльце, оторвал краешек конверта и вытряхнул из него два листочка бумаги, исписанных характерным (с обратным наклоном) почерком Элен.

Дорогой Ральф [так начиналось письмо], ты, наверное, решил, что я все-таки злюсь на тебя, но это не так, поверь. Просто мы решили воздержаться от контактов с кем бы то ни было – письменно или по телефону – первые несколько дней. Таковы правила этого дома. Мне здесь очень нравится, Натали тоже. И это неудивительно: здесь еще шесть детей ее возраста, так что ей есть с кем играть. Что касается меня, я встретила здесь столько женщин, которые знают, через что я прошла… я даже представить себе не могла, что их так много. Я вот о чем: смотреть ток-шоу по телевизору – «Опра Уинфри общается с женщинами, которые любили мужчин, которые их избивали» – это одно, но когда это случается с тобой, ты чувствуешь себя так, как будто такого никогда не случалось ни с кем до тебя и никогда ни с кем не случится. А облегчение, когда ты понимаешь, что это не так, что ты не одна, – наверное, самое лучшее из всего, что случилось со мной за последние… за последнее время.

Элен немного написала о своих обязанностях в женском доме – работа в саду, перекраска сарая, мытье окон уксусом и водой – и о приключениях Натали (малышка училась ходить). А все остальное письмо было о том, что случилось, и о том, что она собиралась делать, и только тогда Ральф в первый раз осознал и прочувствовал, в каком смятении находилась Элен, как она волновалась о том, что будет потом, и переживала за Нат, чтобы у той все было хорошо… ну и у нее самой тоже. Элен, похоже, только теперь поняла, что у нее тоже есть право нормально жить. Ральф был рад, что она это поняла, но ему было грустно, когда он думал обо всем, через что ей пришлось пройти, прежде чем она пришла к этому, в сущности, очень простому пониманию.

Я собираюсь с ним развестись [писала она]. Какая-то часть меня (очень похожая на мою мать) просто воет, когда я ставлю вопрос об этом ребром, но я уже устала от самообмана. Здесь мы посещаем сеансы групповой терапии, ну, знаешь, когда люди садятся в круг и говорят о своих проблемах, и изводят за час четыре упаковки одноразовых носовых платков… но это все-таки помогает взглянуть на вещи под новым углом и увидеть их такими, как они есть. В моем случае ситуация такова: вместо человека, за которого я когда-то вышла замуж, теперь появился опасный псих. И то, что он иногда бывает ласковым и заботливым, – это всего лишь маска. И мне нельзя забывать, что человек, который когда-то приносил мне букеты цветов, которые он сам собрал за городом, теперь, бывает, сидит на крыльце и разговаривает с кем-то, кого на самом деле нету – с кем-то, кого он называет «маленький лысый доктор». Прелесть, правда? Я думаю, я поняла, когда и как это все началось, и я расскажу тебе, когда мы увидимся, если, конечно, тебе захочется это услышать.

В середине сентября мне надо будет вернуться в наш дом на Харрис-авеню (хотя бы ненадолго) и еще мне надо будет найти работу. Но пока что ни слова об этом. Эта тема пугает меня до смерти! Я получила записку от Эда – всего пара строк, но тем не менее для меня это большое облегчение. Он написал, что сейчас он живет в отдельном коттедже при Лаборатории Хоукинса во Фреш-Харбор и что он будет неукоснительно соблюдать пункт о контактах со мной (точнее, об их отсутствии) в договоре о выходе под залог. Он пишет, что сожалеет о том, что было, но легче мне от этого не стало. Не то чтобы я ожидала увидеть залитый слезами конверт, в котором будет лежать отрезанное ухо Эда, нет, но… я не знаю. Как будто бы он и не извинился вовсе, а просто формально отписался, чтобы закрыть эту тему. И какой в этом смысл? В письме также был чек на 750 долларов, который, видимо, должен свидетельствовать, что он понимает свою ответственность перед нами и помнит о ней. Это, конечно, хорошо, но мне было бы гораздо приятнее, если бы я узнала, что он пытается разобраться со своими проблемами и со своим душевным здоровьем. Его должны были приговорить к полутора годам интенсивной терапии. Я сказала это на групповом сеансе, и они рассмеялись, как будто решили, что я шучу. А я не шутила.

Иногда, когда я думаю о будущем, у меня в голове возникают страшные картины. Я вижу, как мы стоим в очереди за бесплатной едой или как я иду в приют для бездомных, держа на руках Натали, завернутую в полотенце. Когда я об этом думаю, меня начинает трясти, и иногда я плачу. Я знаю, что это глупо: слава Богу, у меня есть диплом по библиотечному делу… но я ничего не могу с собой поделать. И знаешь, что мне помогает, когда такое случается? Я вспоминаю, что ты мне сказал тогда, когда привел меня в «Красное яблоко». Ты мне сказал, что у меня много друзей здесь, в городе, и что я обязательно справлюсь. И я точно знаю, что у меня есть друг – по крайней мере один. Один настоящий друг.

Письмо было подписано: С любовью Элен.

Ральф вытер слезы – в последнее время он вообще часто плакал; наверное, от усталости и недосыпа, – и прочел P.S. в самом низу листочка:

Я бы очень хотела, чтобы ты приехал нас навестить, но мужчин сюда не пускают по вполне понятным причинам. Здесь даже не разрешают давать точный адрес, где мы находимся. Э.

Ральф пару минут посидел, держа письмо Элен на коленях и глядя на Харрис-авеню. Был самый конец августа – пока еще лето, но листья на тополях уже серебрились, а в воздухе чувствовалась осенняя прохлада. На витрине «Красного яблока» уже появился плакат: ТОВАРЫ ДЛЯ ШКОЛЬНИКОВ! ЗАХОДИТЕ К НАМ! А где-то рядом с Ньюпортом, в старом фермерском доме, где униженные и избитые женщины пытались начать жизнь заново, Элен Дипно мыла окна, готовя их к очередной бесконечной зиме.

Он аккуратно сложил письмо и убрал его обратно в конверт, пытаясь вспомнить, сколько Эд и Элен прожили вместе. Где-то шесть или семь лет. Каролина бы знала точно. Каролина наверняка бы знала. Сколько мужества требуется, чтобы завести трактор и скосить под корень все, что ты упорно выращивал шесть или семь лет? – спросил он себя. Сколько мужества требуется, чтобы снести все к чертям, после того как ты убил столько времени, готовя почву, бережно высаживая семена, поливая и удобряя? Сколько нужно мужества, чтобы сказать: «Я не буду выращивать этот горох, потому что он мне не нравится. Я лучше попробую бобы или кукурузу»?

– Много, – сказал он вслух, вновь вытирая слезы в уголках глаз. – Чертовски много, на мой скромный взгляд.

Ему вдруг очень захотелось увидеть Элен и повторить ей слова, которые она так хорошо запомнила и которых уже не помнил он сам: У тебя все будет в порядке, ты обязательно справишься, и ты не одна – у тебя много друзей.

– Ладно, – сказал себе Ральф. – Мы еще повидаемся, и не раз.

Письмо Элен сняло огромный камень с его души. Он встал, положил конверт в задний карман и пошел по Харрис-авеню к шоссе и площадке для пикников. Если ему повезет, там будет Фэй Чапин или Дон Визи и можно будет сыграть партию в шахматы.

2

Но облегчение и радость за Элен, что с ней все в порядке, не исцелили Ральфа от бессонницы: его ранние пробуждения продолжались, и к Дню труда он просыпался уже в 2.45 ночи. К десятому сентября – когда Эда арестовали во второй раз – Ральф спал всего по три часа в сутки и начал чувствовать себя каким-то маленьким и ничтожным созданием, которое можно увидеть разве что под микроскопом. «Одинокое крошечное простейшее, вот что я такое», – невесело думал он, сидя в своем кресле у окна и глядя на Харрис-авеню, и ему очень хотелось смеяться, но он давно уже разучился смеяться.

Его список верных и безотказных народных средств продолжал расти, и ему уже начало казаться, что он вполне может сам написать небольшую книжку, посвященную этой теме… если, конечно, он когда-нибудь будет нормально спать и сумеет привести в порядок разбредающиеся мысли. Хотя пока что он неплохо держался и даже ни разу не вышел из дома в разных носках, хотя постоянно ему вспоминался тот случай, когда он искал в шкафчике несуществующий суп – это было в тот день, когда Эд избил Элен, и у Ральфа совершенно вылетело из головы, что супы у него закончились еще несколько дней назад. Теперь такого с ним не случалось, потому что он все-таки умудрялся хоть сколько-то спать, но он ужасно боялся, что что-то подобное может случиться опять – что-то подобное или еще того хуже, – если в самое ближайшее время дела не пойдут на поправку. Бывали моменты (обычно – когда он сидел в своем кресле-качалке, смотрел на улицу и дожидался рассвета), когда он мог бы поклясться, что чувствует, как разжижаются его мозги.

Средства варьировались, как говорится, от великого до смешного. Лучшим примером «великого» была красочная брошюрка, рекламирующая Институт изучения сна Миннесоты. Он находился в Сент-Поле. Смешное же было достойно представлено «Волшебным глазом» – универсальным амулетом, который продается во всех супермаркетах и сопровождается надписями типа: «Пользуется спросом по всей стране» и «Загляни в себя». Ральфу его подарила Сью, продавщица из «Красного яблока». Ральф взглянул на плохо прорисованный голубой глаз, который уставился на него с медальона (кажется, в предыдущей жизни он был фишкой для покера), и почувствовал, что вот-вот рассмеется. Он едва дотерпел до того момента, когда оказался один в своей комнате наверху – на втором этаже, за закрытыми дверями, – и только тогда от души расхохотался. Серьезность, с которой Сью преподнесла ему этот подарок, и дорогая золотая цепочка, на которой болтался медальон, свидетельствовали о том, что эта фитюлька обошлась ей в приличную сумму денег. С тех пор как они вдвоем спасли Элен, Сью относилась к Ральфу чуть ли не с восхищением. Ральфу от этого было слегка неуютно, но он понятия не имел, как это можно исправить. В общем, он решил все-таки носить этот дурацкий медальон под рубашкой, чтобы Сью видела его очертания и была спокойна за его здоровье. Но от бессонницы это, естественно, не помогло.

Когда Ральф пришел в полицейский участок и дал показания касательно семейных проблем четы Дипно, уже в конце разговора детектив Лейдекер откинулся на спинку стула, отъехал на нем назад, сцепил руки за головой и сообщил Ральфу, что Билл Макговерн как-то обмолвился, что у Ральфа бессонница. Ральф сказал: да, бессонница. Лейдекер покачал головой, снова придвинул стул к столу, положил руки на кучу бумаг, которыми была завалена практически вся поверхность стола, и серьезно взглянул на Ральфа.

– Медовые соты, – сказал он. В этот момент его тон подозрительно напомнил Ральфу тон Макговерна, когда тот говорил ему, что виски решит все его проблемы, и его ответ был точно таким же, как и в тот раз.

– Прошу прощения?

– Мой дедушка просто на них молился, – продолжал Лейдекер. – Маленький кусочек сот перед сном. Надо высосать из сот мед, а потом пожевать воск, как жвачку, и выплюнуть. Пчелы, когда делают мед, вырабатывают какое-то вещество – что-то вроде натурального снотворного. Вырубает на раз.

– Да, наверное, стоит попробовать, – сказал Ральф, одновременно понимая, что это полнейший бред, и веря каждому слову. – А где можно достать медовые соты, вы, случайно, не знаете?

– В «Дарах природы». Это такой магазин здоровой пищи на пешеходном бульваре. Попробуйте. Уже через неделю, это я вам гарантирую, будете спать как младенец.

Ральфу понравился этот эксперимент – медовые соты были очень вкусными и явно подсластили его существование, – но после первого раза он все равно проснулся в 3.10, 3.08 – после второго, и в 3.07 – после третьего. Потом маленький кусочек сот закончился, и Ральф снова пошел в «Дары природы», чтобы купить еще. Ценность меда в сотах как снотворного стремилась к нулю, но зато это было вкусно – жалко, что он раньше не знал про такое чудо.

Он пытался держать ноги в теплой воде. Луиза купила ему какую-то мазь, которая называлась «Универсальный согревающий гель», заказала в каком-то каталоге – этой штукой надо было растирать шею, и она вроде как вылечивала артрит и помогала заснуть. (Ральфу она ни капельки не помогла – от бессонницы не излечила, а артрит у него был только в начальной стадии и не особенно его беспокоил.) После случайной встречи с Триггером Вашоном на улице он попробовал ромашковый чай.

– Ромашка – это волшебное средство, – сказал ему Триг. – Будешь спать как убитый, Ральф.

И Ральф спал как убитый… до 2.58.

Он пробовал и народные, и гомеопатические средства. Разве что не стал покупать себе курс дорогих витаминов, которые были ему явно не по карману; не стал пробовать позу йоги, которая называлась «Сновидец» (судя по описанию, это был верный способ столкнуться «нос к носу» с собственным геморроем), и не стал курить марихуану. Ральф долго думал и пришел к выводу, что это – всего лишь нелегальная версия виски, медовых сот и чая из ромашки. К тому же, если бы Билл узнал, что его друг и сосед курит травку, Ральфу пришлось бы выслушать кучу всего неприятного.

И во время всех этих экспериментов ему не давали покоя дурацкие мысли типа уж не дойдет ли он до того, чтобы испробовать в качестве средств от бессонницы глаза тритона и язык жабы, прежде чем сдаться и пойти-таки к доктору. Мысли были не критически-издевательскими, а скорее удивленными. И в конце концов Ральфу стало казаться, что это, наверное, не такой уж и бред.

Десятого сентября, в день первой манифестации «Друзей жизни» перед Женским центром, Ральф решил пойти в аптеку и купить какое-нибудь снотворное. Но он собирался пойти не в ту аптеку, которая была рядом с домом и где он в свое время покупал лекарства для Каролины. В этой аптеке его все знали, и он не хотел, чтобы Пол Дерджин, фармацевт и владелец, видел, как он покупает снотворное. Наверное, это было глупо – так же глупо, как ходить на другой конец города за презервативами, – но для Ральфа это ничего не меняло. Он никогда ничего не покупал в «Первой помощи», аптеке, которая располагалась на том конце Строуфорд-парка, и поэтому он решил пойти туда. А если аптечный вариант глаз тритона и языков жаб не поможет, тогда он пойдет к врачу.

Это правда, Ральф? Ты действительно пойдешь к врачу?

– Да, – сказал он вслух, когда шел по Харрис-авеню в ярком свете сентябрьского солнца. – Пора принимать решительные меры.

Да, да, Ральф, говори-говори, скептически отозвался голос у него в голове.

Билл Макговерн и Луиза Чесс стояли около парка и, судя по всему, оживленно о чем-то спорили. Билл увидел Ральфа и пошел ему навстречу. Ральфу совсем не понравилось то, что он увидел у них на лицах: оживленный интерес в глазах Макговерна и беспокойство в глазах Луизы.

– Ты слышал о том, что случилось в больнице? – спросила она, когда Ральф подошел к ним.

– Для начала, это было не в больнице, – раздраженно перебил ее Билл. – Это было на манифестации… вот как оно называется… около Женского центра, который на самом деле находится за больницей. Кое-кого даже арестовали и забрали в тюрьму – от шести до двух дюжин человек. Никто точно не знает сколько.

– И среди них был Эд Дипно, – сказала Луиза и затаила дыхание, когда Макговерн наградил ее испепеляющим взглядом. Он явно хотел сам сообщить Ральфу это потрясающее известие.

– Эд?! – удивился Ральф. – Но Эд же сейчас во Фреш-Харбор!

– А вот и нет, – хитро прищурился Макговерн. В своей повидавшей виды коричневой фетровой шляпе он был похож на франтоватого газетчика из гангстерских фильмов сороковых годов. Ральф на мгновение задумался: а что стало с его панамой – она пропала уже безвозвратно или Билл просто отправил ее в долгосрочный отпуск по случаю наступления осени? – Сегодня он снова проветривает носки в нашей милой и живописной городской тюрьме.

– А что конкретно произошло?

Но конкретно они не знали. Просто по округе, как вирус гриппа, распространился слух, который в этом квартале пользовался особым интересом, поскольку в истории фигурировал Эд Дипно. Мэри Каллан сказала Луизе, что демонстранты сначала просто кричали, а потом начали кидаться камнями, и именно из-за этого их всех и арестовали. Если верить Стэну Эберли, который рассказал эту историю Макговерну незадолго до того, как они встретились с Луизой в парке, кто-то из митингующих – может быть, Эд, но это мог быть и любой другой – попытался избить двух врачей, когда они шли от Женского центра к служебному входу в больницу. Площадка между больницей и центром была излюбленным местом всех демонстрантов на протяжении уже семи лет – с тех пор, как в Женском центре начали делать аборты.

Обе версии истории были слишком неопределенными и совершенно не походили друг на друга, так что у Ральфа были все основания предположить, что речь шла всего лишь о нескольких слишком рьяных товарищах, которых арестовали за нарушение границы территориальной собственности больницы или за что-нибудь в этом духе. В любом городе случаются подобные инциденты, но в таком маленьком городке, как Дерри, эти истории обрастают подробностями, как снежные комья, так что уже невозможно понять, где там правда, а где вольные добавления.

И все-таки Ральф не мог избавиться от ощущения, что на этот раз все гораздо серьезнее, потому что в обеих версиях фигурировал Эд Дипно, а Эд был не просто противником абортов. Этот человек выдрал своей жене клок волос вместе с кожей, выбил ей два зуба и сломал челюсть только из-за того, что она подписала петицию, в которой упоминался Женский центр – всего лишь упоминался. Этот парень искренне убежден, что какой-то Кровавый Царь – кстати, очень даже неплохое имя для какого-нибудь борца, мимоходом подумал Ральф – окопался в Дерри, а его подданные вывозят убитых детей из города в грузовиках (ну и иногда – на пикапах с бочками, на которых написано УДОБРЕНИЯ). Нет, если уж Эд был там, то вряд ли все обошлось случайным ушибом чьей-нибудь головы о плакат с пламенными воззваниями.

– Пойдемте ко мне, – вдруг предложила Луиза. – Я позвоню Симоне Кастонгвай. Ее племянница сегодня работает в приемной в Женском центре. Если кто-нибудь в этом городе знает точно, что случилось сегодня утром у центра, так это Симона. Я уверена, что она уже позвонила Барбаре.

– Вообще-то я собирался в супермаркет, – сказал Ральф. Разумеется, это была ложь, но ложь, близкая к правде: супермаркет располагался рядом с аптекой, в соседнем доме. – Давай я зайду к тебе на обратном пути.

– Хорошо, – улыбнулась ему Луиза. – Мы будем ждать тебя минут через пятнадцать, да, Билл?

– Ага. – Макговерн неожиданно сгреб Луизу в охапку. Он стоял довольно далеко, но все-таки умудрился схватить ее и приподнять над землей. – А эти пятнадцать минут ты будешь только моей. О, как быстро они пролетят, эти божественные минуты!

Несколько женщин с детьми в колясках (мамаши-сплетницы, мысленно окрестил их Ральф) внимательно наблюдали за ними, в частности – за Луизой, которая, когда волновалась, становилась очень помпезной и шумной. Когда Макговерн поставил Луизу на землю, глядя на нее с фальшивой страстью плохого актера в конце какой-нибудь душераздирающей сцены, одна из мамаш что-то сказала другой, и они обе рассмеялись. Это был резкий, недобрый смех, похожий на скрип мела по доске или на звук падающих в раковину вилок. Посмотри-ка на этих смешных стариков, говорил этот смех. Посмотри на этих смешных стариков, которые делают вид, что они снова молодые.

– Прекрати, Билл! Отпусти меня! – Луиза покраснела. И наверное, вовсе не из-за привычных штучек Билла. Скорее всего она тоже услышала этот смех. Макговерн тоже его слышал, но он наверняка решил, что они смеются вместе с ним, а не над ним. Иногда, устало подумал Ральф, повышенный эгоцентризм служит хорошей защитой.

Билл отпустил ее, потом снял шляпу и театрально раскланялся. Луиза не обратила на него внимания – сейчас ее больше тревожило, не вылезла ли ее блузка из-под пояса юбки. Краска уже отхлынула от ее лица, и только теперь Ральф заметил, что она была очень бледная и вообще не очень хорошо выглядела. Он очень надеялся, что с ней все в порядке и она не болеет.

– Приходи, если сможешь, – тихо сказала она Ральфу.

– Я приду, Луиза.

Макговерн приобнял ее за талию – на этот раз нежно и по-приятельски, – и они пошли вверх по улице. Глядя им вслед, Ральф вдруг почувствовал, что уже видел это. Dеjа vu. Да, он уже это видел. Где-то в другом месте. Или в другой жизни. И только потом, когда Макговерн опустил руку, разрушив иллюзию, Ральф понял: он видел не Билла с Луизой, а Фреда Астера с Джинджер Роджерс. Фред вел темноволосую и достаточно пышную Джинджер в маленький кинотеатр, где они собирались потанцевать под музыку Джерома Керна или, может быть, Ирвинга Берлина.

Странно это, подумал он, направляясь в сторону маленького бульвара на середине Холма. Это очень странно, Ральф. Билл Макговерн и Луиза Чесс так же похожи на Фреда с Джинджер, как…

– Ральф, – вдруг крикнула Луиза, и он обернулся. Луиза с Биллом отошли уже достаточно далеко. Машины сновали туда-сюда по Элизабет-стрит, загораживая Ральфу панораму.

– Что? – крикнул он в ответ.

– Ты выглядишь гораздо лучше. Посвежевший такой, отдохнувший! Ты что, наконец начал нормально спать?

– Ага. – А про себя он подумал: «Еще одна маленькая ложь, и все по той же благой причине».

– Я же тебе говорила, что тебе станет лучше, когда переменится время года? Ладно, скоро увидимся!

Луиза помахала ему рукой, и Ральф с изумлением увидел яркие синие диагональные линии, которые исходили от ее пальцев и постепенно растворялись в воздухе. Они были похожи на следы от реактивного самолета на небе.

Какого хрена?!

Он крепко зажмурился и снова открыл глаза. Ничего. Просто Билл и Луиза идут по улице к дому Луизы, повернувшись к нему спиной. Никаких ярких линий в воздухе, ничего даже похожего…

Ральф опустил глаза и увидел, что Билл и Луиза оставляли за собой следы на асфальтовом тротуаре – следы, которые выглядели точь-в-точь как отпечатки ног в старом обучающем курсе танцев Артура Мюррея, который можно было заказать по почте. У Луизы следы были серыми. Следы у Макговерна – по размеру больше, чем у Луизы, но все равно странно маленькие и узкие – были темно-оливковыми. Они мерцали на тротуаре, и Ральф, застывший с отвисшей челюстью в дальнем конце Элизабет-стрит, вдруг понял, что видит маленькие сгустки цветного дыма, которые поднимались от следов. Или, может быть, это был пар.

Мимо проехал городской автобус маршрута на Старый Мыс, на мгновение закрыв обзор, а когда он проехал, следы исчезли. На тротуаре не было ничего, кроме надписи мелком в большом розовом сердце: СЭМ+ДЭНИ = ЛЮБОВЬ НАВСЕГДА.

Следы не исчезли, Ральф; их там и не было. Ты ведь знаешь, что не было, правильно?

Да, он это знал. Мысль о том, что Билл и Луиза выглядят, как Джинджер и Фред, крепко завязла у него в голове и расцвела там пышным цветом, превратившись в навязчивую галлюцинацию. Вот ему и показалось, что он видит следы – отпечатки ног, как в руководстве по танцам Артура Мюррея. Странная, конечно, логика, но зато хоть какое-то объяснение. Но ему все равно было страшно. Сердце бешено колотилось в груди, а когда он на мгновение закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и успокоиться, ему снова привиделись эти синие линии, которые исходили от пальцев Луизы и были похожи на следы реактивного самолета на ясном небе.

Мне надо больше спать, подумал Ральф. Просто необходимо. Иначе мне будет мерещиться и не такое.

– Да уж, – пробормотал он себе под нос, направляясь к аптеке. – Еще и не такое привидится.

3

Десять минут спустя Ральф стоял перед входом в аптеку «Первая помощь» и тупо смотрел на плакат, который свисал на цепях над дверями: ПОЧУВСТВУЙТЕ СЕБЯ ЛУЧШЕ С ПОМОЩЬЮ «ПЕРВОЙ ПОМОЩИ», – видимо, предполагалось, что почувствовать себя лучше – это цель, к которой стремился любой здравомыслящий, работящий потребитель и которая была достижима для всякого, стоит ему только прийти сюда. У самого Ральфа были некоторые сомнения на этот счет.

Та же розничная торговля лекарствами, но со вселенским размахом, решил Ральф, и та аптека, где он обычно покупал лекарства, показалась ему захолустной деревенской лавочкой. Здесь все было устроено действительно грандиозно. Бесконечные прилавки и полки – подсвеченные белым светом и длинные, как дорожки в кегельбане, – на которых было все что угодно, от электрических тостеров до детских картинок-головоломок. После некоторых раздумий Ральф решил, что патентованные лекарства собраны в третьем проходе и что начать стоит оттуда. Он медленно прошел мимо отдела желудочных средств, мельком глянул на королевство анальгетиков и быстро пересек владения слабительного. И вот тут, между слабительными и деконгестантами, он остановился.

Вот оно, ребята. Мой последний патрон. А потом – только доктор Литчфилд, и если он посоветует мне жевать соты с медом или пить чай из ромашки, я точно его покусаю, и чтобы меня от него оттащить, тут не обойдется двумя медсестрами – придется еще звать девушку из приемной.

СНОТВОРНОЕ – было написано на плакате над этим отделом третьего прохода.

Ральф, который достаточно редко пользовался лекарствами (иначе он бы добрался сюда гораздо быстрее), толком не знал, что именно он ожидал увидеть, но уж точно – не это ужасающее изобилие фармацевтической продукции. Его взгляд скользил по коробкам (большинство из них почему-то были синего цвета), наугад выхватывая названия. Большинство их них были какими-то странными и даже немного зловещими: композ, нитол, слипинал, з-пауэр, соминекс, слипинекс, дроу-зи. Там даже висела схемка – что-то вроде классификации в виде генеалогического древа.

Ты что, издеваешься, подумал он. Ни одно из этих снадобий тебе не поможет. Может, хватит уже страдать херней, а? Когда человек начинает видеть светящиеся цветные следы на асфальте, ему точно пора перестать страдать этим самым и надо срочно бежать к врачу.

Где-то на периферии сознании ему послышался голос доктора Литчфилда, причем так ясно, как будто он был записан на пленку у него в голове: У вашей жены хронические мигрени. Это болезненно и неприятно, да. Но еще никто от этого не умирал. Я думаю, как-нибудь мы с этим справимся.

Болезненно и неприятно, но никто от этого не умирал – вот что сказал этот человек, профессиональный врач. А потом он взял бланк и выписал первый рецепт на какое-то совершенно бесполезное лекарство, а маленький рой чужеродных клеток в голове Каролины продолжал потихонечку расползаться по всем уголкам мозга, и, может быть, доктор Джамаль был прав, возможно, уже тогда было слишком поздно что-либо предпринимать, но вовсе не исключено, что и Джамаль тоже был таким же дерьмовым доктором, как и Литчфилд, а может, Джамаль ощущал себя чужаком в этой чужой стране и пытался как-то здесь адаптироваться, не особо высовываясь. Может, так, а может, этак – все равно Ральф никогда не узнает правду. Но одно он знал точно: Литчфилда не было рядом, когда они выполняли два последних задания в их совместной жизни – она умирала, а он смотрел, как она умирает.

Мне действительно этого хочется? Пойти к Литчфилду и снова смотреть, как он выписывает рецепт?!

Может, на этот раз все получится… Ральф спорил с самим собой, а тем временем его рука как будто сама собой поднялась и взяла с полки коробку слипинекса. Он повертел ее в руках, попытался прочесть какие-то мелкие надписи на боку и наткнулся взглядом на список активных ингридиентов. Он понятия не имел, как произносится большинство из этих зубодробительных названий, и уж тем более не знал, что они собой представляют и как помогают заснуть.

Да, ответил он оптимистичному голосу. Может быть, в этот раз и получится. Но может быть, есть другое решение – например, найти другого врача…

– Я могу вам помочь? – спросил голос из-за плеча Ральфа.

Когда раздался этот голос, Ральф как раз пытался положить коробочку слипинекса на место и взять что-нибудь другое, что звучало бы не так похоже на название какого-то зловещего дурманящего снадобья из романов Робина Кука. От неожиданности он подскочил на месте и уронил на пол десяток коробочек с искусственным сном.

– Ой, простите меня, ради Бога, я такой неуклюжий. – Ральф с виноватым видом взглянул через плечо.

– Не извиняйтесь, это моя вина.

И прежде чем Ральф успел поднять третью коробочку слипинекса и вторую упаковку дроу-зи, мужчина в белом халате сгреб в охапку все остальные коробки и принялся расставлять их по полкам с проворством завзятого картежника, сдающего карты. Судя по табличке-значку у него на халате, это был ДЖО ВАЙЗЕР, ФАРМАЦЕВТ «ПЕРВОЙ ПОМОЩИ».

– А теперь, – сказал Вайзер, отряхивая руки и дружелюбно улыбаясь Ральфу, – давайте начнем сначала. Могу я вам чем-то помочь? А то у вас вид растерянный.

На смену первому раздражению – Ральфа только что отвлекли от оживленной дискуссии с самим собой, и это его разозлило – пришло настороженное любопытство.

– Ну, я не знаю. – Он показал на пирамиды снотворных средств. – Они вообще помогают?

Улыбка Вайзера стала еще лучезарнее. Это был высокий мужчина средних лет, с хорошей кожей и темными волосами, разделенными посередине пробором. Он протянул руку, и прежде чем Ральф успел сделать хоть что-то, его ладонь утонула в ладони Джо Вайзера.

– Я Джо, – сказал фармацевт и продемонстрировал свою табличку. – Раньше я был просто Джо Вайз, но я вырос и повзрослел, и теперь я уже Джо Вайзер.

Скорее всего это была очень старая шутка, но для Джо Вайзера она не утратила своего очарования, и он искренне – и достаточно громко – рассмеялся. Ральф вежливо улыбнулся, но в этой улыбке было и легкое беспокойство. Рука, пожимающая его руку, была сильной, и он боялся, что если фармацевт вдруг забудется и сожмет руку, то его многострадальная конечность может встретить следующий день уже в гипсе. На мгновение он пожалел, что не пошел к Полу Дерджину в ближайшую аптеку. Но все обошлось: Вайзер энергично тряхнул его руку и все-таки отпустил ее без всякого членовредительства.

– А я Ральф Робертс. Очень приятно познакомиться, мистер Вайзер.

– Взаимно. Теперь что касается эффективности этих замечательных лекарств. Позвольте мне ответить вопросом на вопрос: гадит ли медведь в телефонной будке?

Ральф рассмеялся:

– Я думаю, вряд ли, – сказал он, когда снова смог говорить.

– Правильно. И тут примерно тот же случай. – Вайзер взглянул на полку со снотворными, выдержанную в синих и голубых тонах. – Слава Богу, мистер Робертс, что я фармацевт, а не продавец, иначе бы я замучился таскать эти коробки от двери к двери. Вы страдаете от бессонницы? Я это спрашиваю не просто так, а по двум причинам: во-первых, вы изучаете полки со снотворными, а во-вторых, потому что у вас измученный вид и ввалившиеся глаза.

Ральф сказал:

– Мистер Вайзер, я был бы, наверное, счастливейшим из людей, если бы мог спать хотя бы пять часов в сутки, впрочем, даже если и четыре – это было бы уже неплохо.

– И как долго это уже продолжается, мистер Робертс? Или можно вас называть просто Ральф?

– Давайте просто Ральф.

– Хорошо, а я тогда просто Джо.

– Началось все в апреле, наверное. Через месяц-полтора после смерти моей жены.

– Господи, примите мои соболезнования.

– Спасибо, – сказал Ральф, а потом повторил давно заученную фразу: – Мне очень ее не хватает, но я был рад, что ее страдания наконец закончились.

– Ну да, зато теперь страдаете вы. Уже… давайте посчитаем… Вайзер быстро посчитал на пальцах. – Уже, выходит, полгода.

Ральф вдруг поймал себя на том, что он завороженно смотрит на пальцы Вайзера. На этот раз – никаких линий в воздухе, но кончик каждого пальца, казалось, был окружен ярким серебристым сиянием, похожим на фольгу, только прозрачную. И он снова подумал о Каролине и вспомнил те призрачные запахи, которые чудились ей в ее последнюю осень – гвоздика, сточные воды, подгоревший жир. И может быть, эти странные видения – это всего лишь мужская разновидность того же заболевания, и начало развития его мозговой опухоли ознаменовалось не головными болями, а прогрессирующей бессонницей.

Самодиагностика – последнее дело, Ральф, так что не забивай себе голову всякими глупостями.

Он решительно поднял глаза на улыбчивое и приятное лицо Вайзера. Никакой серебристой дымки; даже намека на какую-то дымку. Он был в этом почти уверен.

– Правильно, – подтвердил он. – Уже полгода. А кажется, что намного дольше. Намного дольше.

– А есть какая-нибудь обычная схема? Обычно бывает. Я имею в виду, может быть, вы долго ворочаетесь перед тем, как заснуть, или…

– Я просыпаюсь раньше времени.

Вайзер удивленно поднял брови.

– И видимо, вы прочли несколько книг по данному вопросу, я прав?

Если бы подобное замечание сделал Литчфилд, Ральф воспринял бы его как снисходительное. А в голосе Джо Вайзера не было никакой снисходительности, одно только искреннее восхищение.

– Я прочел почти все, что было в библиотеке, но там было немного, а толку от этого – еще меньше. – Ральф помолчал, а потом добавил: – Если честно, толку не было вообще.

– Хорошо, давайте я расскажу все, что знаю о лечении бессонницы, а вы дайте мне знать, если я буду говорить о том, что вы уже знаете. Кстати, а кто ваш доктор?

– Литчфилд.

– Ага. И обычно вы покупаете лекарства… где? Во «Все для людей»? Или в «Рексоле»?

– В «Рексоле».

– Понятно. И тут вы как бы инкогнито?

Ральф покраснел… а потом усмехнулся.

– Ага, что-то вроде того.

– Угу. Я думаю, глупо было бы спрашивать, ходили ли вы к Литчфилду? Если бы ходили, вы бы сейчас не изучали с таким интересом великолепный мир патентованных медикаментозных средств.

– Это так называется? Патентованные медикаментозные средства?

– Ну да… вообще-то я бы чувствовал себя куда лучше, если бы продавал эту гадость… ну, скажем так, большую часть этой гадости… с большой красной тележки с желтыми колесами.

Ральф рассмеялся, и яркое серебристое облако, начавшее было сгущаться перед грудью Вайзера, исчезло.

– Да, такая торговля меня было устроила, – сказал Вайзер с легкой мечтательной улыбкой. – И у меня была бы маленькая симпатявая цыпочка, которая танцевала бы в лифчике, расшитом блестками, и восточных шароварах… назовем ее Маленькой Египтянкой, как в старой песне Коастерс… она бы разогревала публику. Ну и еще мне бы понадобился музыкант, чтобы играть на банджо. Проверено на собственном опыте: игра на банджо – верное средство настроить потенциального покупателя на желание непременно купить хоть чего-нибудь.

Вайзер посмотрел куда-то вдаль, сквозь анальгетики и слабительные, наслаждаясь своей яркой мечтой. Потом он снова взглянул на Ральфа.

– Для человека, который просыпается раньше времени – а у вас, Ральф, как я понимаю, как раз такой случай, – все эти лекарства совершенно бесполезны. Вам полезнее было бы выпивать на ночь стаканчик виски или воспользоваться одним из этих чудо-массажеров, которые продаются по каталогам. Хотя, глядя на вас, я, пожалуй, скажу, что вы все это уже пробовали.

– Да.

– И еще пару десятков старых добрых народных средств?

Ральф опять рассмеялся. Ему начинал нравиться этот парень.

– И собираюсь пробовать дальше, а ровно на пятидесятом меня увезут в психушку.

– Ну, будь вы обычным трудягой, я бы вам посоветовал это. – Вайзер махнул рукой в сторону голубых коробочек. – Это всего лишь антигистамины. У них есть побочный эффект, который, собственно, нам и нужен, – они вызывают сонливость. Вы почитайте инструкцию по применению на коробке, вот, скажем, на комтрексе или бенадриле. Там написано, что их не следует принимать, если вы собираетесь долго вести машину или работать с какими-нибудь механизмами. Людям, которые страдают от случайного расстройства сна, может помочь соминекс. Но вам это все не поможет, потому что ваша проблема не в том, чтобы заснуть, а в том, чтобы спать дольше… Правильно?

– Правильно.

– Могу я задать вам нескромный вопрос?

– Да, наверное.

– У вас какие-то проблемы с доктором Литчфилдом? Может быть, вы сомневаетесь в том, что он сумеет понять, как вас выматывает бессонница?

– Да, – с облегчением сказал Ральф. – Вы считаете, мне надо пойти к нему? И объяснить ему так, чтобы он понял?

На этот вопрос Вайзер ответит, конечно же, утвердительно, и Ральф еще подумает-подумает и все-таки позвонит. И это будет именно Литчфилд. Думать о том, чтобы сменить врача в его годы, – это чистой воды безумие. Теперь он это понимал.

А сможешь ты рассказать доктору Литчфилду о своих видениях? Сможешь ты рассказать ему о светящихся голубых линиях, исходивших из кончиков пальцев Луизы Чесс? Или о следах на тротуаре, которые похожи на следы-диаграммы из танцевального курса Артура Мюррея? Или о серебристом сиянии вокруг пальцев Джо Вайзера? Ты действительно собираешься рассказать обо всем этом Литчфилду? А если не собираешься, если знаешь, что все равно не можешь, зачем тебе с ним встречаться, и не важно, что скажет тебе этот парень?

Вайзер, однако, очень его удивил, переведя разговор на совершенно другую тему:

– Вам все еще снятся сны?

– Да, и достаточно много снов, с учетом того, что я сплю около трех часов в сутки.

– Это когерентные сны – то есть сны, которые состоят из связанных и последовательных событий, не важно, насколько они бредовые – или это просто разрозненные картинки?

Ральф вспомнил сон, который снился ему этой ночью. Он, Элен Дипно и Билл Макговерн играли в тарелочку посреди Харрис-авеню. На Элен были большие тяжелые ботинки; на Макговерне – футболка с длинными рукавами, с изображением бутылки водки и надписью «АБСОЛЮТно лучшая». Тарелочка была ярко-красного цвета, со светящимися зелененькими полосками. Потом появилась собака Розали. У нее на шее болталась выцветшая синяя бандана. Она подпрыгнула, схватила тарелочку и побежала, зажав ее в зубах. Ральф хотел догнать ее, но Макговерн сказал: «Да ладно, Ральф, не напрягайся. На Рождество нам подарят целый набор». Ральф повернулся к нему и хотел сказать, что Рождество было всего три месяца назад и что им делать, если до нового Рождества им вдруг захочется еще раз поиграть в тарелочку. Но прежде чем он успел это сказать, сон либо закончился, либо превратился в какой-то другой, менее яркий.

– Если я правильно понял, – ответил Ральф, – мои сны когерентны.

– Это хорошо. Мне бы также хотелось знать, осознанные это сны или нет. Осознанные сны отвечают двум требованиям. Первое: вы осознаете, что спите. И второе: зачастую вы можете как-то влиять на события в ваших снах, то есть вы там еще и действуете, а не только наблюдаете со стороны.

Ральф кивнул.

– Конечно, мне снятся и такие сны. На самом деле последнее время мне только такие и снятся. Я только что вспоминал сон, который снился мне прошлой ночью. В нем бродячая собака – я часто вижу ее у нас на улице – сбежала с тарелочкой, в которую мы играли с друзьями. Я был взбешен от того, что она испортила нам игру, и попытался заставить ее бросить тарелочку, мысленно послав ей команду. Что-то вроде телепатии, вы понимаете, о чем я?

Он смущенно хохотнул, но Вайзер лишь понимающе закивал.

– Ну и как, у вас получилось?

– Не в этот раз, – сказал Ральф. – Но мне кажется, я же делал нечто подобное в других снах. Но я не могу быть уверенным, потому что я, когда просыпаюсь, большинство снов забываю.

– Это со всеми так, – сказал Вайзер. – Мозг воспринимает большинство снов как нечто совершенно ненужное и поэтому хранит их в памяти очень недолго.

– Вы, я смотрю, много об этом знаете.

– Меня очень интересует проблема бессонницы. Еще когда я учился в университете, я провел два исследования по связи между снами и расстройствами сна. – Вайзер взглянул на часы. – У меня сейчас перерыв. Хотите попить со мной кофе и съесть по кусочку яблочного пирога? Тут недалеко есть местечко, где готовят совершенно обалденный яблочный пирог.

– Звучит заманчиво, но я, наверное, обойдусь апельсиновой содовой. Последнее время я пытаюсь пить меньше кофе.

– Это понятно, но абсолютно бесполезно, – весело сказал Вайзер. – Ваша проблема – не в кофеине.

– Да, наверное… Но тогда в чем? – До этого Ральфу еще худо-бедно удавалось скрывать, как он расстроен и обеспокоен, но сейчас, кажется, голос его выдал.

Вайзер похлопал Ральфа по плечу и сочувственно посмотрел на него.

– Вот об этом, – сказал он, – мы с вами и поговорим. Идемте.

Глава 5

1

– Взгляните на это с другой стороны, – посоветовал Вайзер пять минут спустя. Они сидели в новомодной забегаловке под названием «Перерыв на обед, солнце пошло на посадку». Для Ральфа это местечко было каким-то уж слишком модерновым – он привык к старомодным кафе, которые сияют хромом и где пахнет топленым жиром. Но пирог здесь подавали действительно вкусный, да и кофе, хотя и явно не дотягивал до того, который варила Луиза Чесс (Луиза варила просто божественный кофе, лучший кофе, который Ральф когда-либо пробовал), все же был в меру горячим и крепким.

– Как именно? – спросил Ральф.

– В жизни есть вещи, за которые мы, мужчины – впрочем, и женщины тоже, – постоянно ведем борьбу. Это не тот высокопарный бред, про который пишут в книгах по истории и социологии, я сейчас не об этом. Я имею в виду очень простые и самые основные вещи. Крыша над головой. Трехразовое питание и постель. Нормальная сексуальная жизнь. Здоровый желудок. И наконец, самое важное: то, чего вам сейчас не хватает, друг мой, и почему вы сейчас так мучаетесь. Потому как ничто на свете не заменит здоровый ночной сон, правильно?

– Правильно, – согласился Ральф.

Вайзер кивнул.

– Сон – это скромный и незаметный, но великий герой и единственный доктор, которого может позволить себе бедняк. Шекспир говорил, что сон «тихо сматывает нити с клубка забот»[3], Наполеон называл сон благословенным окончанием ночи, а Уинстон Черчилль – один из величайших людей нашего века, страдавших бессонницей – сказал, что для него это единственный способ излечиться от депрессий. Я записал это все в своих заметках, но все цитаты сводятся к одному, к тому, что я только что вам сказал: ничто в этом мире не сравнится с крепким здоровым сном.

– У вас у самого были проблемы со сном, да? – вдруг спросил Ральф. – И поэтому вы… ну… взяли меня под свое крылышко?

Джо Вайзер усмехнулся.

– А я взял вас под крылышко?

– Да, пожалуй что.

– Ну ладно, это я еще переживу. А ответ утвердительный. Да, я страдал от бессонницы – точнее, от расстройства медленной стадии сна – с тринадцати лет. Именно поэтому я и занялся исследованием этого явления.

– И как вы сейчас с этим справляетесь?

Вайзер пожал плечами.

– На самом-то деле сейчас у меня все неплохо. Могло быть и лучше, да. Но терпимо. Когда мне было двадцать, все было гораздо хуже – я ложился спать в десять, засыпал около четырех, вставал в семь и жил как во сне, ощущая себя героем чьего-то кошмара.

Это было знакомо Ральфу – настолько знакомо, что по спине и рукам побежали мурашки.

– И сейчас я скажу вам самое главное, Ральф, так что слушайте.

– Я слушаю.

– Вы должны радоваться тому, что с вами еще все в порядке, по крайней мере в общих чертах, даже если весь день вы себя чувствуете дерьмово. Сон, скажем так, создан неравным – есть хороший сон и есть плохой. Если вам все еще снятся когерентные сны и, что гораздо важнее, осознанные сны, значит, ваш сон все еще хороший. И именно поэтому большинство снотворных для вас сейчас будут совсем не полезны, а даже наоборот – вредны. И я знаю доктора Литчфилда. Он достаточно приятный парень, но очень уж любит сразу хвататься за ручку и выписывать пациентам рецепты.

– Как же вы правы, – заметил Ральф, думая о Каролине.

– Если вы расскажете Литчфилду все, что вы рассказали мне по дороге сюда, он скорее всего выпишет вам бензодиазипин. Может быть, долман или ресторил, а может, гальцион или даже валиум. Вы будете спать, но за это придется заплатить немалую цену. Бензодиазипины вызывают привыкание, это респираторные депрессанты, и – что хуже всего для таких, как мы с вами – они значительно сокращают REM-стадию сна. Иными словами, ту стадию сна, когда вам снятся сны. Кстати, как вам пирог? Я спрашиваю потому, что вы почти до него не дотронулись.

Ральф откусил здоровенный кусок пирога и проглотил, даже не почувствовав вкуса.

– Очень вкусно, – сказал он. – А теперь объясните мне, почему если ты видишь сны, то сон у тебя хороший.

– Если бы я мог ответить на этот вопрос, я бы ушел со своей работы и стал бы великим гуру по сну. – Вайзер доел свой пирог и теперь собирал пальцем крошки с тарелки. – REM-стадия сна – это когда спящий быстро вращает глазами. В общественном сознании термины REM-сон и «сон со сновидениями» уже давно стали синонимами, но мало кто знает, как движения глаз спящего влияют на то, что ему снится. Вряд ли они отвечают за «наблюдение» или «слежение», потому что наблюдатели фиксировали эти движения даже тогда, когда подопытным снились достаточно статичные сны, к примеру, разговоры, вот как у нас с вами – просто сидим за столом и беседуем. И точно так же никто не знает, почему существует связь между когерентными осознанными снами и душевным здоровьем: чем больше снов снится человеку, тем он здоровее, и наоборот. Такая вот непонятная зависимость.

– Душевное здоровье – достаточно общий термин, – скептически заметил Ральф.

– Да, – усмехнулся Вайзер. – Напоминает мне наклейку на бампере, которую я видел несколько лет назад: СОХРАНЯЙТЕ ДУШЕВНОЕ РАВНОВЕСИЕ ИЛИ Я ВАС УБЬЮ. В любом случае мы сейчас говорим о каких-то основных, базовых компонентах: способности узнавать, способности решать задачи как индуктивным, так и дедуктивным методом, способности поддерживать нормальные отношения с людьми, памяти…

– Моя память стала значительно хуже, – сказал Ральф и подумал о том, как не смог вспомнить номер телефона кинотеатра, и о своей долгой охоте на последний пакет с супом в кухонном шкафу.

– Да, вы, вероятно, страдаете от кратковременных провалов в памяти, но ширинка у вас застегнута, и рубашка надета не наизнанку, и я уверен, что вы назовете свое второе имя, если я вас сейчас спрошу. Я никоим образом не преуменьшаю вашу проблему, поймите меня правильно – я был бы последней сволочью, если бы имел в виду что-то подобное, – я просто прошу вас чуть-чуть поменять вашу точку зрения, всего лишь на пару минут. И подумать о всех тех аспектах жизни, в которых у вас пока что нет никаких проблем.

– Хорошо. А эти когерентные и осознанные сны… они просто показывают, насколько вы себя хорошо чувствуете, типа как индикатор топлива в машине, или они еще и играют какую-то роль в нормальном функционировании организма?

– Никто точно не знает, но, судя по всему, и то, и другое. В конце пятидесятых, примерно тогда, когда фармацевты изобрели барбитураты – самым популярным тогда было лекарство под названием талидомид, – некоторые ученые предположили, что хороший сон, о котором мы сейчас говорим, и сновидения никак друг с другом не связаны.

– И?

– Тесты не подтвердили эту гипотезу. У людей, которые спали без сновидений или у которых наблюдались постоянные нарушения цикла сна, обнаружились всевозможные проблемы, включая потерю способности познавать новое и эмоциональную неустойчивость. У них были проблемы и с восприятием, которые потом получили название гиперреальность.

За спиной Вайзера, в противоположном конце кафе сидел какой-то парень и читал «Derry News». Ральф видел только его макушку и руки. На левой руке красовалось аляповатое кольцо. Заголовок на первой странице гласил: АДВОКАТ АБОРТОВ СОГЛАСИЛАСЬ ВЫСТУПИТЬ В ДЕРРИ В СЛЕДУЮЩЕМ МЕСЯЦЕ. Под ним, шрифтом помельче, было написано: Группы борцов за жизнь обещают организованные протесты. В центре страницы располагалась большая цветная фотография Сьюзан Дей, куда более объективная, чем та, которую Ральф видел в витрине «Потрепанной розы», магазина поношенной одежды. На тех фотографиях Сьюзан Дей выглядела вполне ординарно, может, даже слегка зловеще; на этом снимке она просто вся сияла. Ее длинные светлые волосы медового отлива были убраны с лица и зачесаны назад. И еще у нее были умные, завораживающие карие глаза. Пессимизм Гамильтона Давенпорта оказался абсолютно неоправданным. Сьюзан Дей все-таки приезжает.

А потом Ральф увидел одну штуку, которая сразу заставила его забыть и про Сьюзан Дей, и про Хэма Давенпорта.

Вокруг рук и головы человека, читающего газету, начала сгущаться серо-голубая аура. Особенно яркой она была вокруг кольца и делала его похожим на астероид, как их обычно представляют в реалистичных фантастических фильмах.

– Что вы сказали, Ральф?

– А? – Ральф с трудом оторвал взгляд от человека с газетой. – Я не знаю… а я что-то сказал? Кажется, я спросил, что такое гиперреальность.

– Обостренное чувственное восприятие, – сказал Вайзер. – Как приход под ЛСД, только без всяких химических препаратов.

– Ага. – Ральф наблюдал, как серо-голубая аура начала образовывать сложный рунический узор на ногте Вайзера, которым он подбирал крошки с тарелки. Сначала это было похоже на буквы, нарисованные на замерзшем окне… потом – на фразы, написанные туманом… а потом – на странные, искаженные лица.

– Ральф, вы здесь или где?

– Здесь, разумеется. Но послушайте, Джо, если ни народные средства, ни лекарственные препараты в свободной продаже не помогают, а от снадобий, которые выписывают по рецепту, становится только хуже, что тогда остается? Ничего, вообще ничего?

– Вы собираетесь доедать пирог? – спросил Вайзер, указывая на тарелку Ральфа. Серо-голубой свет поднимался от кончиков его пальцев в форме арабских букв, написанных ледяным паром.

– Нет, я уже наелся. Если хотите, берите.

Вайзер подвинул его тарелку к себе.

– Не сдавайтесь так быстро, – сказал он. – Пойдемте сейчас в аптеку, я дам вам пару визиток. Как соседский и дружественный наркодилер, я вам советую дать им еще один шанс.

– Кому?

Вайзер открыл рот, чтобы отправить туда последний кусочек пирога, и Ральф увидел, что каждый его зуб был окружен серебристым сиянием. Пломбы горели, как крошечные солнца. На языке светились остатки теста и яблок.

Вайзер закрыл рот, и переливчатое мерцание исчезло.

– Джеймсу Рою Хонгу и Энтони Форбсу. Офис Хонга – он акупунктурист – расположен на Канзас-стрит. Форбс – гипнотизер, его офис – где-то на Восточной Стороне, на Гессер-стрит, кажется. И прежде чем вы обвините их в шарлатанстве…

– Я не собираюсь никого обвинять в шарлатанстве, – спокойно сказал Ральф и потрогал магический глаз, который так и носил под рубашкой. – Честное слово.

– Хорошо. Сначала советую обратиться к Хонгу. Иглы смотрятся устрашающе, но больно не будет. Я не знаю, как именно все это действует, но два года назад, когда у меня было очередное обострение бессонницы, он мне очень помог. Форбс тоже очень хороший врач, насколько я знаю, но Хонг мне нравится больше. У него все расписано по минутам, но тут, возможно, я вам смогу помочь. Ну, что скажете?

Ральф взглянул на сгусток серого сияния, который, подобно слезе, стекал по щеке Вайзера, и наконец решился.

– Пожалуй, стоит попробовать.

Вайзер похлопал его по плечу.

– Сейчас расплатимся и пойдем. – Он достал четвертак и подозвал официанта. – Счет, пожалуйста.

2

По дороге обратно в аптеку Вайзер остановился на полпути, чтобы рассмотреть плакат в пустой витрине маленького магазинчика между аптекой и кафе. Ральф взглянул только мельком, он уже видел этот плакат. В витрине «Потрепанной розы», магазина поношенной одежды.

– Объявлена в розыск за убийство, – удивленно прочитал Вайзер. – Мир потихонечку сходит с ума, вы уже в курсе?

– Я в курсе, – отозвался Ральф. – Я думаю, если бы у нас были хвосты, большинство людей проводили бы время в попытках схватить себя за хвост и укусить.

– Плакат сам по себе паршивый, но вот это уже слишком! – возмутился Вайзер, указывая на надпись на пыльном стекле, которую кто-то вывел прямо пальцем. Ральф присмотрелся и прочитал: УБИТЬ ЭТУ БЛЯДЬ. Над словами была нарисована стрелка, указывающая на фото Сьюзан Дей.

– Господи, – тихо выдохнул Ральф.

– Да уж. – Вайзер вытащил из заднего кармана носовой платок и стер надпись, оставив на ее месте яркий серебристый свет, который видел только Ральф.

3

В аптеке Вайзер сразу повел Ральфа в заднюю комнату – в маленький кабинет не больше кабинки общественного туалета. Ральф встал в дверях, а Вайзер уселся на единственный предмет мебели в этом крошечном помещении – на высокий табурет, который выглядел бы более уместно в конторе Эбенейзера Скруджа, – взял телефон и набрал номер офиса Джеймса Роя Хонга, акупунктуриста. Он переключил телефон в режим интеркома, чтобы Ральф мог слышать разговор.

Секретарша Хонга (некто по имени Одра, чьи отношения с Вайзером, судя по всему, были куда теплее и теснее, чем «чисто деловые») сначала сказала, что скорее всего доктор Хонг не сможет принять нового пациента до Дня Благодарения. Ральф обреченно поник плечами. Вайзер успокаивающе поднял руку: «Подождите минутку, Ральф», – и продолжил уговаривать Одру найти свободное время в расписании Хонга (или, может быть, поспособствовать, чтобы оно там появилось) в начале октября. Почти через месяц, но все-таки лучше, чем ждать до Дня Благодарения.

– Спасибо, Одра, – сказал Вайзер. – Наша договоренность касательно ужина сегодня вечером все еще в силе?

– Да, – отозвалась она. – А теперь выключи этот свой интерком, Джо. Мне надо сказать тебе кое-что наедине.

Вайзер отключил динамик, выслушал Одру и рассмеялся до слез. Ральфу эти слезы казались великолепными жидкими жемчужинами. Потом он дважды чмокнул телефонную трубку и закончил разговор.

– Все в порядке. – Он протянул Ральфу маленькую белую карточку с датой и временем приема. – Четвертое октября. Не самый лучший вариант, я все же надеялся, что сумею устроить вас пораньше, но это все, что она смогла сделать. Одра – хороший человек, отзывчивый.

– Вполне нормально, четвертое октября.

– Вот визитка Энтони Форбса на тот случай, если вы вдруг захотите ему позвонить, пока будете ждать приема у Хонга.

– Спасибо, – сказал Ральф, забирая вторую карточку. – Теперь я ваш должник.

– Вы мне ничего не должны, разве что пообещайте, что зайдете сюда еще раз и расскажете, как у вас дела. Я буду переживать. Знаете, есть доктора, которые вообще ничего не выписывают при бессоннице. Они говорят, что еще никто не умер от недостатка сна, но я вам скажу – это чушь.

Наверное, эта новость должна была напугать Ральфа, но он был абсолютно спокоен, по крайней мере в данный момент. Аура исчезла. Последнее, что видел Ральф, были яркие серые отблески в глазах Вайзера, когда он смеялся над словами секретарши Хонга, и ему уже начинало казаться, что это было всего лишь временное помутнение сознания – результат жуткой усталости от недосыпа и воспоминания об упомянутой Вайзером гиперреальности. У него были и другие причины для хорошего настроения. Во-первых, его записали на прием к врачу, который помог Вайзеру в похожей ситуации. Про себя Ральф решил, что пусть Хонг утыкает его иголками хоть с ног до головы, так что он станет похожим на дикобраза, если после такого лечения он сможет спать хотя бы до рассвета.

А во-вторых, серые ауры были вовсе не страшными, они были… интересными. Да, интересными.

– Люди каждый день умирают от недостатка сна, – продолжал Вайзер, – хотя в графе «причина смерти» обычно пишут самоубийство, а не бессонница. У бессонницы и алкоголизма есть много общего, но самое главное – это заболевания сердца и помутнение разума, и если позволить им развиваться, они разрушают мозг раньше, чем тело. Поэтому, да: люди все-таки умирают от недостатка сна. У вас сейчас очень опасный период в жизни, и вы должны позаботиться о себе, а если станет уж совсем плохо, позвоните Литчфилду, слышите? Отбросьте все церемонии и позвоните.

Ральф скривился.

– Знаете, я скорее позвоню вам.

Вайзер кивнул, как будто бы ожидал именно такого ответа.

– Нижний телефон на визитке Хонга – мой, – сказал он.

Ральф удивленно взглянул на визитку: там действительно был второй номер и буквы Д.В.

– В любое время, хоть посреди ночи, – сказал Вайзер. – Серьезно. Вы не побеспокоите мою жену, потому что мы с ней развелись еще в восемьдесят третьем году.

Ральф попытался заговорить и понял, что не может. Он выдавил из себя только какой-то бессмысленный звук и судорожно сглотнул, пытаясь прочистить горло.

Вайзер увидел, что с ним происходит, и похлопал его по спине.

– Не надо истерик в аптеке, Ральф, это отпугивает покупателей. Вам дать салфетку?

– Нет, все в порядке. – Его голос слегка дрожал, но в принципе звучал даже тверже, чем можно было ожидать.

Вайзер окинул его критическим взглядом.

– Пока еще нет, но обязательно будет в порядке. – Он еще раз пожал Ральфу руку. – А пока попытайтесь расслабиться и, как говорится, получить удовольствие. И не забывайте: вам надо быть благодарным хотя бы за тот краткий сон, который у вас все еще есть.

– Ладно, я постараюсь. Еще раз спасибо.

Вайзер кивнул и вернулся обратно к прилавку.

4

Ральф прошел по третьему проходу, свернул налево за стойкой с немыслимым выбором презервативов и вышел на улицу через дверь с надписью СПАСИБО ЗА ПОКУПКУ. Сначала ему показалось, что свет не такой уж и яркий, по крайней мере не ярче обычного – хотя он невольно зажмурился, сейчас все-таки был полдень, и, возможно, в аптеке было темнее, чем казалось, – но потом, когда он открыл глаза, у него перехватило дыхание.

Он замер на месте, как громом пораженный. Сейчас он был похож на путешественника, который, продравшись сквозь непроходимые заросли, вдруг наткнулся на затерянный город или на какое-то чудо природы: бриллиантовую скалу или спиральный водопад.

Ральф прислонился спиной к синему почтовому ящику у входа в аптеку. Ему все еще было трудно дышать; как зачарованный, он смотрел по сторонам и пытался свыкнуться с тем, что видит. Это было прекрасно и в то же время – кошмарно.

Ауры вновь появились, но сказать это было бы все равно что назвать Гавайи таким местом, где не носят пальто. На этот раз свет был везде – яркий и одновременно рассеянно-мягкий, странный и очень красивый.

Нечто похожее было с Ральфом только однажды. Летом 1941 года, когда ему было восемнадцать, он ехал автостопом из Дерри к своему дяде в Покепси, штат Нью-Йорк. Ехать было неблизко – около четырехсот миль. На второй день пути, ближе к вечеру гроза заставила его спрятаться в первом попавшемся укрытии: в старой конюшне на краю большого поля. День выдался неудачным: почти все время Ральф шел пешком и только изредка ехал с попутными – умотался он страшно и заснул в стойле еще до того, как небо озарилось первыми вспышками молний. Он проснулся на следующий день, в полдень, проспав четырнадцать часов кряду, и растерянно огляделся, не понимая, где он находится. Он понял только, что это было какое-то темное место, где пахнет сеном, и весь мир вокруг казался составленным из ярких полос света. Потом он вспомнил, как укрылся в конюшне, и понял, что эти странные видения – всего-навсего яркое летнее солнце, проглядывающее сквозь трещины в стенах и крыше… и ничего сверхъестественного в этом нет. Тем не менее он еще долго сидел, не двигаясь с места – минут пять, не меньше. Молоденький мальчик с широко распахнутыми глазами, с соломой в волосах и с грязными руками; он сидел и смотрел на маленькие золотые пылинки. Что-то похожее он видел однажды в церкви.

На этот раз это ощущение было раз в десять сильнее. И все дело в том, что он не мог точно определить, что именно произошло, как изменился мир, как он стал таким удивительным. У предметов и у людей – особенно у людей – были ауры, да; но это было еще не все. Никогда прежде предметный мир не казался ему таким ярким, таким настоящим. Автомобили, телефонные будки, тележки перед супермаркетом, дома на улице – все проступило так четко, словно это были трехмерные картинки, как в старых фильмах. В один миг узенькая захолустная улочка превратилась в страну чудес, и хотя Ральф смотрел и видел, он так и не мог понять, на что именно он смотрит и что именно видит. Он знал только одно: это «что-то» было предельно ярким, насыщенным цветами и невероятно странным.

Единственное, что он мог вычленить из этого многоцветья, – ауры, окружавшие людей, которые входили в магазины и выходили наружу, клали покупки в багажники, садились в свои машины и уезжали. Некоторые ауры были более яркими, но даже самые тусклые казались в сотни раз ярче тех, что он видел раньше.

Так вот о чем говорил Вайзер, теперь ты понимаешь. И то, что ты сейчас видишь, это гиперреальность, обычная галлюцинация, какие бывают у тех, кто принимает ЛСД. То, что ты видишь, это просто еще один из симптомов твоей бессонницы. Смотри, Ральф, и удивляйся себе на здоровье – тут есть чему удивиться, – но не верь своим глазам.

Ему не понадобилось уговаривать себя удивляться – чудеса были повсюду. Со стоянки перед кафе выезжал грузовик со свежей выпечкой, и из выхлопной трубы вырывался не дым, а какая-то бордовая субстанция, цвета высохшей крови. Действительно, это был не дым и не пар, но в этой непонятной субстанции было что-то от того и от другого. Она состояла из постепенно бледнеющих тонких линий, напоминающих по форме кардиограмму. Ральф взглянул на проезжую часть и увидел, что следы от фургона на асфальте были того же багрового оттенка. Выехав с парковки, машина увеличила скорость, и призрачный график стал ярко-красным, цвета артериальной крови.

Похожие странности были везде. Все было как бы поделено на сектора, и Ральф снова вспомнил о том, как яркий солнечный свет проникал сквозь щели в крыше и стенах той заброшенной конюшни, много-много лет назад. Но удивительнее всего были люди; вокруг них светящиеся ауры были наиболее четкими и плотными.

Из супермаркета вышел носильщик, толкая перед собой тележку. Он был окружен таким ослепительно белым светом, что напоминал движущийся прожектор. Аура женщины, которая шла за ним, казалась тусклой по сравнению с его белым сиянием – серо-зеленый цвет сыра, который уже плесневеет.

Какая-то девушка высунулась из открытого окна «субару», окликнула носильщика и помахала ему рукой. В воздухе остались яркие полосы, розовые, как сладкая вата. Они начали таять почти сразу же, как появились. Носильщик улыбнулся и помахал в ответ. Его рука оставила за собой яркий изжелта-белый след, Ральфу он напомнил плавник тропической рыбы. Он тоже таял, но медленнее.

На самом деле это было страшно, но страх все-таки уступил место благоговейному удивлению и обычному любопытству. Это действительно было самым прекрасным из всего, что Ральф видел в жизни. Но это все ненастоящее, сказал он себе. Помни об этом, Ральф. Он обещал себе, что попробует помнить, но в данный момент даже этот взволнованный голос казался ему очень далеким.

Он заметил кое-что еще: от головы каждого человека поднималась полоска света. Она уходила вверх, как лента флага или яркая оберточная бумага, а потом бледнела и исчезала. У одних это свечение исчезало в пяти футах над головой, у других – в десяти или даже в пятнадцати. В большинстве случаев цвет этой сияющей полоски совпадал с цветом остальной ауры: ярко-белый – у носильщика, серо-зеленый – у женщины-покупательницы, идущей за ним, – но были и исключения. Ральф заметил ржаво-красную полоску, поднимавшуюся от головы мужчины средних лет, который был окружен темно-синей аурой, и женщину со светло-серой аурой, чья полоска была удивительного (и слегка настораживающего) лилового оттенка. В редких случаях – их было всего два-три – эти линии над головой у людей были почти что черными. Ральфу это не нравилось, и он заметил, что люди с такими черными «веревочками от воздушного шарика» (так он назвал их про себя) выглядели нездоровыми.

Конечно, они и должны так выглядеть. Эти веревочки – индикаторы здоровья… или болезни. Как ауры Кирлиана, о которых так много говорили в шестидесятых – семидесятых.

Ральф, вступил другой голос, на самом деле ты ничего не видишь, да? Я не хочу быть занудой, но…

Но разве не существует хотя бы возможности, что все это происходит на самом деле? А что, если его хроническая бессонница вкупе со стабилизирующим действием его осознанных когерентных снов позволила ему на мгновение заглянуть в восхитительное фантастическое измерение, которое находится за пределами обычного восприятия?

Перестань, Ральф, немедленно перестань, иначе ты плохо кончишь – как бедный Эд Дипно.

При мысли об Эде внутри шевельнулось какое-то смутное воспоминание: какие-то слова, которые Эд говорил в тот день, когда его арестовали за избиение жены, но прежде чем Ральф сумел вспомнить, слева от него раздался голос:

– Мама, мамочка, а давай мы сегодня опять купим тот медово-ореховый пирог?

– Если будет, то купим.

Мимо Ральфа прошли, держась за руки, молодая женщина с маленьким мальчиком. На вид малышу было года четыре. Его маму окутывал кокон плотного света, ослепляющего белизной. Веревочка, поднимавшаяся от ее светлых волос, тоже была ослепительно белой и очень широкой – больше похожей на ленту от подарочной упаковки, чем на простую тесемку. Она поднималась на высоту не меньше двадцати футов и легко плыла следом за молодой женщиной. Ральфу это все напомнило свадьбу: праздничный кортеж, вуали, кружева прозрачных юбок.

Аура ее сына была темно-синего цвета, такого насыщенного, что он казался почти фиолетовым, и когда они проходили мимо, Ральф заметил еще одну вещь: отростки их аур поднимались вверх от их сжатых рук – белые от женщины, темно-синие от мальчика. Они заплетались в косичку, потом бледнели и пропадали.

Мать и сын, мать и сын, подумал Ральф. В этих отростках, которые обвивали друг друга, как жимолость обвивает забор, было что-то пронзительно-трогательное и символичное. Ральф смотрел на них, и его сердце переполняла радость. Сентиментально, наверное – да. Но именно так он и чувствовал. Мать и сын, белое с синим, мать и…

– Мама, а куда смотрит дядя?

Блондинка быстро взглянула на Ральфа, но прежде, чем она отвернулась, он успел заметить, как она сжала губы. И что самое удивительное: окружавшая ее аура вдруг потемнела, сжалась и приобрела оттенок темно-красного цвета.

Это цвет испуга, подумал Ральф. Или, может быть, злости.

– Я не знаю, Тим. Пойдем, хватит глазеть по сторонам.

Они зашагали быстрее. Волосы молодой мамы, собранные в конский хвост, метались из стороны в сторону, оставляя за собой маленькие серо-красные огоньки, мерцавшие в воздухе. Ральфу они напомнили блики, которые иногда остаются от дворников на грязном ветровом стекле.

– Эй, мам, не так быстро! Ты меня тянешь! – Мальчику приходилось бежать, чтобы не отставать от мамы.

Это из-за меня, подумал Ральф. Он представил себе, каким его увидела эта молодая женщина: старик с усталым осунувшимся лицом и огромными синяками под глазами. Он стоял – опирался на почтовый ящик – у входа в аптеку «Первая помощь» и таращился на женщину и ее сына так, как будто они были самыми удивительными существами на свете.

Да вы такие и есть, мэм, только вы об этом не знаете.

Должно быть, ей он показался каким-то грязным извращенцем. Ему нужно освободиться от этого. Не важно, что это, реальность или галлюцинация, – нужно как-то от этого избавляться. Иначе в один прекрасный день кто-нибудь точно вызовет либо полицию, либо наряд из психушки. Да вот хотя бы эта прелестная мама… она вполне могла позвонить куда следует из первого же таксофона у входа в супермаркет.

Но как избавиться от чего-то, что происходит только в его сознании? А потом все прошло. Физический феномен или галлюцинация, все исчезло, пока Ральф размышлял о том, каким страшным чучелом он, должно быть, показался этой милой красивой женщине. День вновь заиграл всеми красками обычного бабьего лета, это было прекрасно, да, но все же не шло ни в какое сравнение с тем прозрачным и чистым, всепоглощающим сиянием. Люди на улице вновь стали просто людьми. Никаких аур, никаких веревочек, никаких фейерверков – обыкновенные люди, спешащие по своим делам: купить что-нибудь к ужину в бакалейной лавке, забрать из проявки последние летние фотографии, взять кофе навынос или зайти в «Первую помощь» за упаковкой презервативов или, упаси Господи, за СНОТВОРНЫМ.

Обычные жители Дерри, спешащие по своим обычным делам. Самая что ни на есть будничная картина.

Ральф наконец перевел дыхание, глубоко вздохнул и приготовился к тому, что сейчас должна нахлынуть волна облегчения. Облегчение действительно было, но далеко не такое сильное, какого он ожидал – у него не было чувства, что он отдалился от той границы безумия, на которой стоял еще пару минут назад, и более того, у него почему-то вообще не было ощущения, что он стоял на какой-то грани, на границе чего-то. Он понимал, что не продержался бы долго в этом ярком и прекрасном мире, что он сошел бы с ума очень скоро, и это было бы похоже на затяжной оргазм, который длится часами. Наверное, именно так воспринимают мир гении и художники, но это было не для него. При таком накале у него очень быстро бы перегорели предохранители, и, когда за ним приехали бы санитары из желтого дома, он бы, наверное, встретил их с распростертыми объятиями.

То, что он испытывал сейчас, было больше похоже не на облегчение, а на приятную тихую меланхолию, которую он иногда переживал в ранней юности после занятий любовью. Это была не пронзительно острая грусть, а скорее – светлая печаль, которая заполняла собой все пустоты в его теле и в его душе наподобие того, как отступающее наводнение оставляет за собой плодородную почву. Он вдруг задумался, а будут ли еще в его жизни такие будоражащие, оживляющие моменты прозрения. Судя по всему, шансы достаточно велики… По крайней мере до следующего месяца, когда Джеймс Рой Хонг начнет втыкать в него свои иголки, или Энтони Форбс примется раскачивать у него перед носом золотые часы на цепочке и убеждать его, что он… очень… хочет спать. Лучше не обольщаться и заранее настроить себя на то, что ни Хонг, ни Форбс не излечат его от бессонницы, но если хоть у кого-то из них это получится, то Ральф скорее всего перестанет видеть ауры и светящиеся «веревочки от воздушных шариков» после первого же раза, как он нормально выспится, а через месяц и вовсе забудет о том, что он видел какое-то сияние. И эта последняя мысль была вполне подходящим поводом для меланхолии.

Тебе лучше убираться отсюда, приятель. Если твой новый друг выглянет из окна аптеки и увидит, что ты так и торчишь тут у входа, он сам лично позвонит в психушку и вызовет санитаров.

– Или скорее позвонит доктору Литчфилду, – пробормотал Ральф себе под нос, оторвался от почтового ящика и зашагал в направлении Харрис-авеню.

5

Дверь у Луизы была открыта. Ральф заглянул в прихожую и крикнул:

– Эй, кто-нибудь дома?

– Входи, Ральф, – отозвалась Луиза. – Мы в гостиной.

Ральфу всегда казалось, что хоббичья нора должна быть похожей на маленький дом Луизы Чесс, в полквартале от «Красного яблока»: уютный, всегда полный народу, темноватый, может быть, даже слишком темный, но очень чистый, – и всякий уважающий себя хоббит типа Бильбо Бэггинса, которого больше всего волнует благополучие родни, а больше благополучия родни – только что будет сегодня на обед, был бы наверняка очарован этой уютной гостиной, где все стены были увешаны фотографиями родственников. На самом почетном месте – на маленьком телевизоре – стояла студийная фотография в рамке. Фотография человека, которого Луиза всегда называла исключительно «мистер Чесс».

Макговерн сидел, уставившись в телевизор и держа на коленях тарелку с макаронами с сыром. Шла какая-то очередная телеигра, в которой как раз началась суперигра за главный приз.

– Что значит мы в гостиной, когда ты здесь совершенно один? – спросил Ральф, но прежде чем Макговерн успел ответить, в комнату вошла Луиза с дымящейся тарелкой в руках.

– Вот, – сказала она, – садись кушай. Я говорила с Симоной, она сказала, что репортаж о сегодняшних событиях у Женского центра скорее всего будет в новостях «Ровно в полдень».

– Господи, Луиза, не стоило так беспокоиться, – сказал Ральф, забирая у нее тарелку, но когда он почувствовал запах лука и расплавленного чеддера, у него заурчало в желудке. Он взглянул на часы на стене – они были втиснуты между двумя фотографиями: мужчины в шубе из енота и женщины, у которой был вид хорошенькой идиотки, словарный запас которой состоит максимум из двух слов, – и с удивлением обнаружил, что было уже без пяти двенадцать.

– Я, собственно, ничего и не делала, просто поставила тарелку в микроволновку, – сказала Луиза. – Когда-нибудь, Ральф, я буду готовить для тебя по-настоящему. А пока что садись и ешь.

– Только, пожалуйста, не на мою шляпу, – сказал Макговерн, не отрывая глаз от экрана. Он снял с тахты свою фетровую шляпу, небрежно швырнул ее на пол и продолжил поглощать свою порцию макарон, которые испарялись с космической скоростью. – Очень вкусно, Луиза.

– Спасибо. – Она задержалась в дверях, чтобы посмотреть, как один из игроков выигрывает путевку на Барбадос и новую машину, а потом снова ушла на кухню. Радостный победитель исчез с экрана, а вместо него появился мужчина в мятой пижаме, который беспокойно ворочался в постели. Потом он уселся на кровати и посмотрел на часы на тумбочке. 3.18 ночи – время, которое стало для Ральфа почти родным.

– Вам не спится? – сочувственно спросил диктор за кадром. – Вам надоело валяться каждую ночь в кровати, не в силах заснуть? – В окно спальни мужика, страдающего от бессонницы, влетела мерцающая таблетка. Ральфу она показалась похожей на крошечную летающую тарелку, и он вовсе не удивился, увидев, что она была голубого цвета.

Ральф уселся на тахту рядом с Макговерном, и хотя они оба были худыми (пожалуй, для Билла больше бы подошло определение «тощий» и даже «костлявый»), они умудрились занять почти весь диванчик.

Вошла Луиза со своей тарелкой и села в кресло-качалку возле окна. Пробившись сквозь музыку и аплодисменты, которыми ознаменовалось окончание игры, женский голос произнес:

– Это программа новостей «Ровно в полдень». Сегодня с вами Лизетт Бэнсон. Наша главная тема: Сьюзан Дей, известный борец за права женщин, соглашается выступить с речью в Дерри, бурные протесты и шесть арестов у местной клиники. Также Крис Альтоберг расскажет нам о погоде, а Боб МакКланахен – о новостях спорта. Оставайтесь с нами.

Ральф подцепил вилкой макароны и отправил их в рот, потом поднял глаза и увидел, что Луиза внимательно наблюдает за ним.

– Вкусно? – спросила она.

– Обалденно, – ответил он, причем вполне искренне. Впрочем, сейчас даже холодные макароны из банки показались бы ему вершиной кулинарных изысков. Он был не просто голоден, он был зверски голоден. Видимо, когда видишь ауры, это сжигает кучу калорий.

– Вкратце вот как все было. – Макговерн уже доел макароны и поставил тарелку на пол рядом со шляпой. – В половине девятого утра, когда все обычно идут на работу, человек восемнадцать – двадцать собрались у Женского центра. Подруга Луизы, Симона, говорит, что они называли себя «Друзьями жизни», но ядро этой группировки – ребята совершенно безбашенные, причем с запятнанной репутацией. Она сказала, что среди них был Чарли Пикеринг, которого арестовали в прошлом году, когда он пытался подложить бомбу в гараж больницы. Племянница Симоны сказала, что сегодня арестовали только четверых. Кажется, она была слегка подавлена.

– А Эд тоже был с ними? – спросил Ральф.

– Да, – сказала Луиза, – его тоже арестовали. Но самое главное: никого не избили и не искалечили. Это были всего лишь слухи, а на самом деле никто не пострадал.

– На этот раз, – мрачно добавил Макговерн.

На экране крошечного хоббитского телевизора появился логотип программы новостей «Ровно в полдень», сквозь который проступило лицо Лизетт Бэнсон.

– Добрый день, – сказала она. – Наша главная новость сегодня, в этот прекрасный летний денек: известная писательница и борец за права женщин Сьюзан Дей согласилась выступить с речью в Общественном центре Дерри в следующем месяце, и сообщение об этом спровоцировало демонстрацию протеста возле Женского центра, который по совместительству является и клиникой абортов, что вызывает столько…

– Опять эта чушь про аборты, хорошо еще абортарием не называют! – воскликнул Макговерн. – Господи Боже!

– Тише, – шикнула на него Луиза достаточно резким тоном, совершенно не похожим на ее обычный тихий и мягкий голос. Макговерн наградил ее удивленным взглядом и замолчал.

– …наш корреспондент Джон Киркленд с первым включением из Женского центра. – Лизетт Бэнсон замолчала, и картинка на экране сменилась. Теперь там был репортер, который стоял возле длинного и низкого кирпичного здания. Бегущая строка внизу экрана информировала зрителей, что это прямой эфир. Окна Женского центра были испачканы чем-то красным, похожим на кровь; несколько окон было разбито. За спиной репортера, в нескольких метрах от здания, тянулась желтая полицейская лента. Возле нее стояли трое полицейских в форме и один в штатском. Ральф совершенно не удивился, узнав среди них Джона Лейдекера.

– Они называют себя «Друзьями жизни», Лизетт, и говорят, что сегодняшняя демонстрация была не продуманной акцией, а совершенно спонтанным выражением негодования по поводу того, что Сьюзан Дей – женщина, которую все группы борцов за жизнь называют «Убийцей детей номер один» – в следующем месяце приезжает в Дерри, чтобы выступить с речью в Общественном центре. Однако как минимум один полицейский в Дерри считает, что это неправда.

Камера переместилась и показала крупным планом Лейдекера.

– Это было не спонтанное выступление, – сказал он в микрофон. – Сразу чувствуется, что люди готовились к этой акции. Скорее всего они всю неделю сидели и ждали решения Сьюзан Дей, и как только сообщение о ее согласии появилось в газетах, они сделали свой ход.

Камера отъехала чуть назад и теперь показывала обоих мужчин. Киркленд взглянул на Лейдекера своим самым пронзительным проницательным взглядом прожженного журналиста.

– Что значит «они готовились»? – спросил он.

– У них были с собой плакаты с лозунгами протеста, причем на них было имя мисс Дей. А еще у них было с собой вот это. – Неожиданно человеческая эмоция пробилась сквозь непроницаемую маску «невозмутимого полицейского, который дает интервью для ящика». Ральф подумал, что это было предельное отвращение. Лейдекер поднял большой пластиковый пакет для улик. На секунду Ральфу показалось, что в пакете был изуродованный и окровавленный детский трупик, но потом он понял, что это всего лишь кукла.

– И они эту пакость не в детском мире купили, – сказал Лейдекер, – точно вам говорю.

Смена кадра. Крупным планом – испачканные и побитые окна. Камера медленно перемещалась. Вещество на заляпанных окнах было слишком похоже на кровь, и Ральф решил, что он, пожалуй, не будет пока доедать свои макароны с сыром.

– Демонстраторы пришли сюда вот с такими куклами, наполненными этой жидкостью. Полиция предполагает, что это смесь сахарного сиропа и красного пищевого красителя, – сказал Киркленд, понизив голос. – Они швыряли этих кукол в стены Женского центра и скандировали лозунги против Сьюзан Дей. Два окна были разбиты, но этим весь ущерб и ограничился.

Камера остановилась, взяв крупным планом особенно грязный фрагмент окна.

– Большинство кукол разорвалось, – продолжал Киркленд, – расплескав вещество, которое было очень похоже на кровь. Работники центра, ставшие свидетелями этой бомбежки, действительно перепугались.

Кадр с испачканным окном сменился другим. Теперь на экране была симпатичная черноволосая женщина в легких летних брюках и пуловере.

– Ой, смотрите, это Барби, – воскликнула Луиза. – Господи, я надеюсь, Симона смотрит. Может быть, нужно ей позвонить…

Теперь уже Макговерн шикнул:

– Тихо.

– Я была просто в ужасе, – говорила Киркленду Барбара Ричардз. – Сначала я подумала, что они действительно кидают мертвых детей или, может быть, эмбрионов, которых они непонятно откуда-то достали. Даже когда вбежал доктор Харпер и сказал, что это всего лишь куклы, я все еще не была уверена.

– Вы говорили, они что-то такое скандировали? – спросил Киркленд.

– Да. Яснее всего я расслышала: «Уберите ангела смерти от Дерри».

Теперь камера снова показывала Киркленда крупным планом.

– Около девяти утра манифестантов увезли в центральный полицейский участок на Главной улице. Двенадцать из них отпустили после предварительного допроса, а шестерых задержали по обвинению в злостном хулиганстве, а это уже уголовно наказуемое преступление. Итак, сделан очередной выстрел в затяжной войне Дерри против абортов. С вами был Джон Киркленд, корреспондент новостей четвертого канала.

– Очередной выстрел в затяжной войне… – Макговерн всплеснул руками.

На экране вновь появилась Лизетт Бэнсон.

– Теперь мы послушаем Энн Риверс, которая меньше часа назад переговорила с двумя так называемыми «Друзьями жизни», которых арестовали сегодня утром.

Энн Риверс стояла на ступеньках полицейского участка на Главной улице. Справа от нее стоял Эд Дипно, а слева – долговязый, болезненного вида тип с козлиной бородкой. В сером твидовом пиджаке и голубых брюках Эд выглядел вполне опрятно и даже красиво. Высокий парень с козлиной бородкой был одет так, как мог бы одеться только какой-нибудь либерал, желающий соответствовать образу «пролетария округа Мэн»: линялые джинсы, выцветшая рабочая рубашка и красные подтяжки, какие обычно носят пожарные. Ральф узнал его почти сразу. Это был Дэн Далтон, владелец «Потрепанной розы», магазина поношенной одежды. Последний раз, когда Ральф его видел, он стоял за развешенными в витрине его магазина гитарами и птичьими клетками и знаками показывал Хэму Давенпорту, что его не колышет, что он там себе думает.

Но сейчас его больше интересовал Эд Дипно, который выглядел на удивление хорошо и был совсем не похож на психа. То есть абсолютно.

Макговерн, видимо, почувствовал то же самое.

– Боже мой, даже не верится, что это один и тот же человек, – пробормотал он.

– Лизетт, – проговорила симпатичная блондинка на экране, – со мной здесь Эдвард Дипно и Дэниэл Далтон, оба из Дерри, двое из тех демонстрантов, которых арестовали сегодня утром. Правильно, джентльмены, вас ведь арестовали?

Они кивнули. Эд – иронично, а Далтон – с плохо скрываемой яростью. Он одарил Энн Риверс таким взглядом, как будто пытался вспомнить – по крайней мере так показалось Ральфу, – возле какого именно абортария он ее видел, когда она заходила туда, втянув голову в плечи и не смея поднять глаз.

– Вас выпустили под залог?

– Мы сами за себя заплатили, – ответил Эд. – Сумма залога была просто мизерной. Мы не хотели, чтобы кто-нибудь пострадал, и никто действительно не пострадал.

– Нас арестовали исключительно потому, что силовые структуры этого города решили показать гражданам, что они тоже на что-то способны, и начали с нас, – буркнул Далтон, и Ральф заметил, как Эд на мгновение помрачнел. «Опять он о своем», – говорил его недовольный взгляд.

Энн Риверс вновь повернулась к Эду.

– Главная проблема здесь вовсе не философского, а скорее практического свойства, – сказал он. – Люди, работающие в Женском центре, очень любят рассказывать о своих консультационных службах, терапевтических службах, бесплатных службах информации и прочей безусловно полезной деятельности, но есть и оборотная сторона медали. Из Женского центра льются реки крови…

– Невинной крови! – завопил Далтон. Его глаза лихорадочно сверкали на длинном худом лице, и Ральф вдруг понял одну вещь, которая не на шутку его встревожила: сотни, тысячи людей по всему Восточному Мэну сейчас смотрят эту передачу и думают, что парень в красных подтяжках абсолютно невменяем, тогда как его приятель, наоборот, вполне здравомыслящий человек. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Эд отнесся к реплике Далтона как к своеобразному эквиваленту «Аллилуйи!» для «Друзей и поборников жизни». Он уважительно выдержал паузу и продолжил:

– Эта бойня в Женском центре продолжается уже восемь лет. Некоторые – и особенно радикальные феминистки типа доктора Роберты Харпер, главного администратора Женского центра – подбирают красивые фразы, чтобы замаскировать правду, например «досрочное уничтожение», но они все равно говорят об абортах, об этом предельном проявлении унижения женщины в нашем сексистском обществе.

– А кидать в окна клиники кукол, начиненных фальшивой кровью, это, по-вашему, правильный способ выразить свою точку зрения, мистер Дипно?

На мгновение – лишь на мгновение – ироничный взгляд Эда сменился чем-то другим, холодным и тяжелым. В этот краткий миг Ральф снова увидел того Эда Дипно, который был готов убить водителя синего пикапа, а ведь тот был помощнее его и потяжелее на добрую сотню фунтов. Ральф даже забыл, что все это случилось почти год назад, и испугался за эту хрупкую блондинку, которая была почти такой же красивой, как и женщина, на которой все еще был женат человек, дающий ей интервью. Осторожнее, юная леди, подумал Ральф. С ним надо быть настороже. Это очень опасный тип.

А потом эта вспышка холодной злобы исчезла, и человек в твидовом пиджаке снова стал просто приятным парнем, которого арестовали только по какому-то недоразумению, но который ради своих убеждений был готов даже сесть в тюрьму. Потом опять показали Далтона: теперь он нервно дергал свои подтяжки, как большие красные струны, и выглядел чуть ли не смущенно.

– Мы делаем то, что не получилось в тридцатые годы у так называемых хороших немцев, – продолжал Эд. Он произносил свою речь терпеливым тоном лектора, который вынужден повторять одно и то же в десятый раз… причем повторять прописные истины, которые все и так должны знать. – Они промолчали, и шесть миллионов евреев погибли. И сейчас у нас происходит тот же Холокост…

– Около тысячи детей каждый день, – подсказал Далтон. Он перестал вопить благим матом, и теперь его голос звучал испуганно и устало. – Многих вытаскивают из материнского чрева по частям, но даже когда они умирают, они еще машут крошечными ручками, протестуя против такой жестокости.

– Господи Боже, – выдохнул Макговерн. – Такой откровенной глупости я еще никогда…

– Тише, Билл! – оборвала его Луиза.

– …цель этого протеста? – спросила тем временем Энн Риверс.

– Вы, наверное, знаете, – сказал Далтон, – что Городской совет согласился пересмотреть пункты местного положения о работе Женского центра. Вопрос стоит так: может ли Женский центр продолжать заниматься тем, чем он сейчас занимается, на территории нашего округа. Голосование может состояться уже в ноябре. Поборники абортов боятся, что Городской совет, как говорится, подбросит песка в механизм их машины смерти, и поэтому они вызвали к нам скандально известную Сьюзан Дей, главную поборницу абортов, чтобы с ее помощью разогнать этот дьявольский механизм. И мы встанем все, как один…

Микрофон снова переместился к Эду.

– Планируются ли еще акции протеста, мистер Дипно? – спросила Энн Риверс, и Ральф вдруг подумал, что ее интерес к Эду был не только профессиональным. А почему бы и нет? Эд Дипно – вполне симпатичный парень, а Энн Риверс скорее всего не знала, что он верит в Кровавого Царя и его Центурионов, которые уже пришли в Дерри и теперь помогают детоубийцам из Женского центра.

– Пока существует это убежище для легализованного убийства, протесты будут продолжаться, – ответил Эд. – И я очень надеюсь, что в исторических хрониках следующего столетия будет записано, что не все американцы были «хорошими нацистами» в этот темный период нашей истории.

– Протесты будут, а насилие тоже будет?

– Как раз с насилием мы и боремся.

Теперь эти двое пристально смотрели друг другу в глаза. И Ральф подумал, что Энн Риверс не на шутку перевозбудилась. Каролина называла подобное состояние «разгоряченными бедрышками»; так вот Энн Риверс изрядно разгорячилась. Дэн Далтон стоял где-то в сторонке, явно всеми забытый.

– А когда Сьюзан Дей приедет в Дерри, вы можете гарантировать ей безопасность?

Эд улыбнулся, и Ральф увидел его таким, каким он был в августе, меньше месяца назад: когда он присел на одно колено, схватил Ральфа за плечи и выдохнул ему в лицо: «Они вывозят зародыши в Ньюпорт». Ральф невольно поежился.

– В стране, где детей высасывают из материнского чрева медицинскими эквивалентами пылесосов, ничто нельзя гарантировать, – ответил Эд.

Энн Риверс неуверенно взглянула на него, как будто решая, стоит ли расспрашивать его дальше (например, попросить номер его телефона), а потом повернулась к камере.

– С вами была Энн Риверс, прямо от центрального полицейского участка города Дерри, – сказала она в камеру.

На экране опять появилась Лизетт Бэнсон, и ее удивленное лицо свидетельствовало о том, что не один Ральф заметил неожиданное влечение между корреспонденткой и одним из героев репортажа.

– Мы будем следить за развитием этих событий, – сказала она. – Наше следующее включение – ровно в шесть вечера. Не пропустите. – Она улыбнулась. – Далее в нашей программе. В августе губернатор Грета Пауэрс ответила на обвинения…

Луиза встала и выключила телевизор. Она пару секунд смотрела на темный экран, потом тяжело вздохнула и села обратно в кресло.

– У меня есть компот из голубики, – сказала она. – Может, кто-нибудь хочет?

Ральф и Билл дружно покачали головами. Макговерн взглянул на Ральфа:

– Жуть какая.

Ральф кивнул и подумал о том, как Эд ходил по поляне под струями воды из поливальной машины и стучал кулаком по ладони, и радуги разбивались о его тело.

– Как можно было выпускать его под залог… а потом еще и по телевизору показать в новостях, как будто он совершенно нормальный человек?! – возмутилась Луиза. – После того, что он сделал с бедняжкой Элен?! Господи, да эта Энн Риверс его только что в дом к себе не пригласила на ужин!

– Ага, крекеров перекусить с ней в кровати, – сухо проговорил Ральф.

– Обвинение в семейном насилии и сегодняшний случай – это два совершенно разных дела, – сказал Макговерн. – И можете смело ставить свои любимые ботинки на то, что его адвокат будет рассматривать все это именно так.

– И избиение жены квалифицируется только как судебно наказуемый проступок.

– Как может насилие быть проступком?! – опять возмутилась Луиза. – Вы уж меня извините, но этого мне никогда не понять.

– По отношению к своей жене это проступок, – сказал Макговерн, выразительно приподняв бровь. – Такова наша американская реальность, Лу.

Она нервно сжала руки в кулаки, встала, подошла к телевизору, взяла мистера Чесса, внимательно на него посмотрела, потом поставила обратно.

– Ну хорошо, закон – вещь специфическая, и я признаю, что ничегошеньки в этом не понимаю. Но кто-то же должен сказать им, что он сумасшедший.

– Ты даже не знаешь, насколько он сумасшедший, – сказал Ральф и в первый раз рассказал им о том, что случилось прошлым летом возле аэропорта. Весь рассказ занял около десяти минут. Когда Ральф закончил, никто из них не произнес ни слова – они только смотрели на него широко распахнутыми глазами.

– Что? – занервничал Ральф. – Вы мне не верите? Вы думаете, я все это придумал?

– Конечно, я верю, – сказала Луиза. – Я… просто… просто я в шоке, на самом деле… и я очень боюсь.

– Ральф, слушай, а может быть, стоит рассказать об этом Лейдекеру? – предложил Макговерн. – Вряд ли он сможет сделать хоть что-то, но с учетом того, с кем Эд сейчас водит компанию, мне кажется, что Лейдекера эта информация заинтересует.

Ральф обдумал это предложение, потом кивнул и поднялся с тахты.

– И лучше, наверное, не откладывать. Сейчас – самый что ни на есть подходящий момент. Не хочешь пойти со мной, Луиза?

Она задумалась, а потом покачала головой.

– Я устала, – сказала она. – Если честно, я сильно переволновалась. Я, пожалуй, прилягу. Может быть, даже вздремну.

– Да, наверное. А то вид у тебя и вправду усталый. И еще раз спасибо за угощение. – Поддавшись внезапному порыву, Ральф шагнул к ней и поцеловал в уголок рта. Луиза даже вздрогнула от неожиданности, и в ее взгляде была удивленная благодарность.

6

Сразу после вечернего выпуска новостей, как только Лизетт Бэнсон передала слово спортивному обозревателю, Ральф выключил телевизор. Демонстрация у Женского центра отошла на второй план – вечерний выпуск был в основном посвящен разбирательству по делу губернатора Греты Пауэрс, которая вроде как баловалась кокаином, когда училась в университете, – так что ничего нового он не узнал, кроме того, что Дэн Далтон оказался главой движения «Друзья жизни». Ральф подумал, что было бы правильнее назвать его «номинальным главой». Интересно, Эду уже предъявили официальное обвинение? Этого Ральф не знал, но даже если и не предъявили, то скорее всего предъявят – причем, наверное, еще до Рождества. И вот что еще интереснее: как работодатели Эда относятся к его похождениям в Дерри. Ральф почему-то не сомневался, что сегодняшнее происшествие им понравится куда меньше того, что случилось месяц назад, когда Эд избил свою жену; Ральф недавно прочел в газете, что уже совсем скоро Лаборатория Хоукинса станет пятым по счету исследовательским центром на северо-востоке страны, который будет работать с эмбриональной тканью. И тамошнее начальство уж точно не придет в восторг, когда узнает, что один из сотрудников лаборатории швырял кукол, начиненных фальшивой кровью, в окна клиники, где делают аборты. А если они узнают, что он вообще невменяемый…

А как, интерсно, они узнают? Кто им об этом расскажет, Ральф? Неужели ты?

Нет. Ральф не хотел заходить так далеко, по крайней мере – сейчас. Это совсем не то, что пойти в полицейский участок в компании Макговерна и рассказать Джонни Лейдекеру о прошлогоднем происшествии возле аэропорта. Это уже настоящая травля. Все равно что написать УБИТЬ ЭТУ БЛЯДЬ под портретом женщины, с чьей точкой зрения ты не согласен.

Полный бред, и ты сам это знаешь.

– Ничего я не знаю, – сказал Ральф вслух, поднялся с кресла и подошел к окну. – Я слишком устал, чтобы хоть что-то соображать. – Но пока он стоял и смотрел на улицу и на двух мужиков, которые вышли из «Красного яблока» с упаковками пива в руках, ему вдруг вспомнилась одна вещь, и он понял, что все-таки кое-что знает, и как только он это понял, его прошиб холодный пот.

Сегодня утром, когда он вышел из «Первой помощи» и увидел ауры – когда ему показалось, что он поднялся на новый уровень восприятия, – он упорно твердил себе, что да, это красиво и необычно, но верить в это нельзя; что если он перестанет разграничивать реальность и вымысел, он станет таким же, как Эд Дипно. И именно эти мысли разбудили какую-то смутную ассоциативную память, и Ральф почти вспомнил… что-то важное… но ауры отвлекли его, и он не смог ухватить ускользающее воспоминание. Но теперь он вспомнил: Эд тоже что-то такое говорил насчет аур… что он их видит.

Нет, может быть, он имел в виду ауры, но говорил другое слово. Цвета. Я точно помню. Это было сразу после того, как он говорил о мертвых детях, которые видятся ему повсюду, даже на крышах. Он сказал…

Ральф тупо уставился на мужиков с пивом, которые забрались в потрепанный фургон, и подумал, что ему ни за что не вспомнить, что именно сказал Эд, – он слишком устал. Но потом, когда фургон выехал со стоянки, оставив после себя облачко дыма, которое напомнило Ральфу о той багровой субстанции, которая вырывалась из выхлопной трубы грузовика со свежей выпечкой у аптеки сегодня утром, в голове у него что-то как будто сдвинулось, и он вспомнил.

– Он сказал, что иногда мир полон цветов, – сказал Ральф, обращаясь к пустой квартире. – Но в какой-то момент они все потемнели, и все стало черным. По-моему, он так сказал.

Да, похоже на то. Но все ли это? У Ральфа было стойкое ощущение, что Эд сказал что-то еще – что-то, что он упустил и никак не мог вспомнить. А впрочем, какая разница? Стоит ли забивать себе голову? Но что-то ему подсказывало, что стоит. И неприятный холодок, пробежавший по спине, был явным тому доказательством.

У него за спиной зазвонил телефон. Ральф резко обернулся и увидел, что аппарат окружен красным сиянием – густо-красным, похожим на кровь из носа или на гребешок (бойцового) петуха.

Нет, простонал внутренний голос. Пожалуйста, Ральф, не надо. Не начинай все по новой…

Каждый раз, когда телефон звонил, красное свечение вокруг аппарата становилось ярче. Когда звонок затихал, оно тускнело. Это было похоже на призрачное сердце, внутри которого почему-то оказался телефон.

Ральф крепко зажмурился, потом открыл глаза – красная аура вокруг телефона исчезла.

Нет, не исчезла, просто сейчас ты ее не видишь. Я не уверен, но может быть, ты просто хочешь не видеть. Как в осознанных снах, где ты управляешь событиями силой мысли.

Пока Ральф шел к телефону, он твердил себе – причем очень решительно, – что эта идея была такой же безумной, как и то, что он видит какие-то ауры; что это уже полный бред. Но вот в чем проблема: это был никакой не бред, и Ральф это знал. Потому что если это был бред, то как же он догадался – по одному только взгляду на ярко-красную ауру, по цвету похожую на гребешок петуха, – что это звонит Эд Дипно?!

А вот это действительно бред. Ты решил, что это Эд, потому что в последнее время Эд не идет у тебя из головы… и еще потому, что ты так измотался, что ничего уже не соображаешь. Давай возьми трубку, и ты увидишь. Это не сердце пророка, и даже не телефон-пророк. Это наверняка какой-нибудь идиот, который обзванивает всех подряд, пытаясь продать подписку на какой-то дурацкий журнал, или дамочка из банка крови – звонит, чтобы поинтересоваться, почему ты давно у них не был.

Хорошо бы, конечно. Вот только не дамочка это и не идиот с подпиской.

Ральф поднял трубку:

– Алло.

7

Нет ответа. Но кто-то там был – на том конце линии. Ральф слышал, как он дышит в трубку.

– Алло, – повторил он.

Опять нет ответа. Ральф уже собирался сказать: «Ну тогда ладно, я вешаю трубку», – и тут Эд Дипно произнес:

– Я вот что хотел сказать, Ральф. Твой длинный язык не доведет тебя до добра.

Ральф невольно поежился. Пробиравший его холодок превратился в сплошную пленку льда, которая покрыла всю спину от шеи до копчика.

– Здравствуй, Эд. Я тебя видел сегодня по телевизору, в новостях. – Ничего более умного он не придумал. Его рука с такой силой сжимала трубку, что та, казалось, вот-вот сломается.

– Это фигня, старик. Ты вот лучше о чем подумай. Сегодня меня навестил этот наш проницательный детектив, который арестовал меня в прошлом месяце. Лейдекер. Ушел только что, долго сидел.

У Ральфа упало сердце, но пока что он оставался спокойным. В конце концов это вполне понятно, что Лейдекер зашел к Эду. Детектива очень заинтересовала история Ральфа о ссоре Эда с водителем синего пикапа возле аэропорта летом 92-го. Очень-очень заинтересовала.

– Да? – спросил Ральф спокойно.

– Детектив Лейдекер почему-то решил, что я вбил себе в голову, будто какие-то люди – или даже какие-то сверхъестественные существа – вывозят из города мертвых детей и эмбрионов на грузовиках, трейлерах и пикапах. Глупость какая, а?

Ральф стоял возле дивана, нервно теребил в руках телефонный провод и видел – вот именно, видел, – как тусклый красный свет сочится из провода, словно пот, и пульсирует в такт голосу Эда.

– Это ты наплел ему сказок, старик.

Ральф молчал.

– Меня не сильно задело, что ты вызвал полицию, когда я преподал этой суке урок, на который она сама и напросилась, – продолжал Эд. – Я списал это на… гм… ну, скажем, дедушкину заботу. Или, может, ты втайне надеялся, что она будет так тебе благодарна, что согласится с тобой потрахаться, хотя бы просто из милосердия. В конце концов ты еще не такой дряхлый, чтобы сдать тебя в Парк юрского периода. Ну, на крайняк, ты бы удовлетворил ее пальцем.

Ральф молчал.

– Да, старик?

Ральф молчал.

– Ты думаешь, ты меня очень смущаешь своим молчанием? Даже и не надейся. – Но теперь голос Эда звучал чуть взволнованно; первоначальное самоуверенное превосходство исчезло. Можно подумать, что, когда он звонил, у него в голове уже был готовый сценарий будущего разговора, а Ральф отказался играть по писаному и тем самым выбил Эда из колеи. – Ты не посмеешь… тебе лучше не…

– Стало быть, когда я позвонил в полицию после того, как ты избил Элен, это тебя не задело и не взволновало. А вот сегодняшний разговор с Лейдекером очень даже взволновал, как я погляжу. С чего бы это? А, Эд? У тебя вдруг возникли сомнения по поводу собственного поведения? Или ты пересмотрел свое мировоззрение?

Теперь пришла очередь Эда молчать. Наконец он прошептал в трубку, и его голос не предвещал ничего хорошего:

– Если ты не принимаешь меня всерьез, Ральф, это будет самой большой ошибкой…

– Ну что ты, я тебя очень даже всерьез принимаю, – ответил Ральф. – Я видел, что ты сделал сегодня… и в прошлом месяце со своей женой… и в прошлом году возле аэропорта. Теперь и полиция тоже об этом знает. Я тебя выслушал, Эд. Теперь ты послушай меня. У тебя серьезное психическое расстройство, у тебя бред…

– Я не обязан выслушивать эту чушь! – Эд чуть ли не закричал.

– Действительно не обязан. Можешь повесить трубку. В конце концов это твой четвертак. Но пока ты не бросил трубку, я все же продолжу. Потому что раньше ты очень мне нравился, Эд, и мне бы хотелось, чтобы ты снова стал прежним. Сейчас у тебя обострение, но вообще-то ты умный парень, и ты, я думаю, сможешь меня понять: Лейдекер все знает, и он будет следить…

– Ты уже видишь цвета? – вдруг спросил Эд. Его голос опять стал спокойным. И в этот момент красное сияние вокруг телефонного шнура исчезло.

– Какие цвета? – спросил Ральф после длительной паузы.

Эд как будто не слышал его вопроса.

– Ты сказал, что я тебе нравился. Ты тоже мне нравишься, Ральф. Ты мне всегда нравился. И только поэтому я тебе дам один ценный совет. Ты сейчас заплываешь в открытое море, на глубину, где обитают такие твари, каких ты даже представить себе не можешь. Ты думаешь, я сошел с ума, но вот что я тебе скажу: ты понятия не имеешь, что такое настоящее сумасшествие. Ты вообще ничего не знаешь. Но ты узнаешь, если будешь и дальше вмешиваться в дела, которые тебя не касаются. Это я тебе обещаю. А те самые твари…

– Какие еще твари? – Голос у Ральфа по-прежнему звучал спокойно, но он с такой силой сжимал телефонную трубку, что у него онемели пальцы.

– Силы, – сказал Эд. – В Дерри сейчас задействованы такие силы, о которых тебе лучше не знать. Есть некие… ну, давай назовем их просто существа. Пока что они тебя не заметили, но если ты будешь и дальше валять дурака и ставить мне палки в колеса, они обязательно тебя заметят. А тебе это не нужно. Уж поверь мне на слово: не нужно.

Силы. Существа.

– Ты как-то спросил, откуда я все это знаю и кто мне это показал. Помнишь, Ральф?

– Да.

Теперь Ральф вспомнил. Это было последнее, что сказал ему Эд перед тем, как приехали полицейские. Я вижу цвета с тех пор, как он пришел и сказал мне… Мы еще поговорим об этом. Потом.

– Мне сказал доктор. Маленький лысый доктор. Я так думаю, именно перед ним тебе и придется отчитываться, если ты еще раз попытаешься сунуться в мои дела. И тогда, спаси тебя Бог.

– Маленький лысый доктор, прелесть какая, – усмехнулся Ральф. – Да, я понимаю. Сначала были Кровавый Царь и его Центурионы, теперь – маленький лысый доктор. А следующим будет, наверное…

– Избавь меня от своего сарказма, Ральф. Просто держись от меня подальше. И от моих дел, понятно? Держись подальше.

Раздался короткий щелчок, и Эд отключился. Ральф еще долго стоял и смотрел на телефонную трубку, которую так и сжимал в руке, а потом медленно положил ее на рычаг.

Просто держись от меня подальше. И от моих дел тоже.

Да, все правильно. У него своих дел выше крыши.

Ральф медленно пошел на кухню, засунул в микроволновку свой «ужин-полуфабрикат» (а именно филе пикши) и попытался выкинуть из головы и протесты против абортов, и ауры, и Эда Дипно, и Кровавого Царя заодно.

И у него получилось.

И даже быстрее, чем он ожидал.

Глава 6

1

Лето кончилось почти незаметно, как это обычно бывает в округе Мэн. С каждым днем Ральф просыпался все раньше и раньше, и к тому времени, когда листья на деревьях вдоль Харрис-авеню заиграли всеми красками осени, он открывал глаза уже около 2.15 ночи. Это было невесело – прямо сказать, даже очень погано, – но на начало октября у Ральфа была назначена встреча с чудо-доктором Джеймсом Роем Хонгом, которую он очень ждал; да и таких огненных фейерверков, который привиделся Ральфу после его первой встречи с Джо Вайзером, больше не повторялось. Иногда появлялись короткие вспышки и свечение вокруг предметов, но Ральф быстро понял, как с этим бороться: если закрыть глаза и досчитать до пяти, все проходило.

Ну… обычно проходило.

Выступление Сьюзан Дей было назначено на пятницу, восьмое октября, и, поскольку сентябрь уже заканчивался, протесты и публичные дебаты на тему абортов становились все более ожесточенными и, разумеется, все было закручено вокруг приезда Сьюзан в Дерри. Эд Дипно еще не раз выступал по телевизору – Ральф часто видел его в местных новостях, – иногда в компании Дэна Далтона, но все чаще один. Он много и убедительно говорил, и теперь ирония проскальзывала у него не только во взгляде, но и в голосе.

Он нравился людям, и «Друзья жизни» пользовались все большим уважением и поддержкой у широкой общественности. Они больше не швыряли кукол в окна клиники, да и вообще не использовали насилие в качестве аргумента, но проводили множество маршей «за» и соответственно контрмаршей «против», называли имена, потрясали кулаками и писали длинные гневные письма во все городские газеты. Проповедники предрекали вечные муки; учителя с трудом удерживали дисциплину в школах; с полдюжины молодых женщин, которые называли себя «Малышками гомо-лесбо в поддержку Иисуса», угодили в полицейский участок – за то, что прохаживались перед Первой баптистской церковью с плакатами ПОШЛИ ВСЕ НА ХЕР ОТ МОЕГО ТЕЛА. Один полицейский, пожелавший остаться неизвестным, сказал в интервью какой-то газете, что он очень надеется, что Сьюзан Дей внезапно свалится с гриппом или случится еще что-нибудь, что помешает ей приехать в Дерри.

Эд больше не звонил Ральфу, но зато двадцать первого сентября он получил открытку от Элен. Всего двенадцать ликующих слов, наспех нацарапанных на обороте:

«Ура, работа! Публичная библиотека Дерри! Выхожу со следующего месяца! Скоро увидимся – Элен».

Очень довольный и радостный – еще даже более радостный, чем в тот день, когда Элен позвонила ему из больницы, – Ральф спустился вниз, чтобы показать открытку Макговерну, но его не было дома.

Тогда Луиза… но ее тоже не было: может, пошла к подруге сыграть пару партий в карты, а может, поехала за покупками – к примеру, за пряжей, чтобы связать очередной платок.

Ральф был слегка раздосадован. Вот незадача: те люди, с которыми в первую очередь хочется поделиться хорошими новостями, почему-то всегда исчезают как раз в тот момент, когда ты буквально готов взорваться от переполняющей тебя радости. Размышляя об этой странной закономерности, он побрел к Строуфорд-парку и именно там и нашел Билла Макговерна, который сидел на скамейке у софтбольного поля, где буквально два дня назад закончился внутренний городской чемпионат, и плакал.

2

Возможно, «плакал» – сказано слишком сильно. Скорее тихонько пускал слезу. Макговерн сидел, зажав в кулаке носовой платок, и наблюдал за тем, как мама с маленьким сыном играют в мяч на первой базе площадки. Периодически он подносил платок к лицу и вытирал глаза. Ральф, который в жизни не видел, чтобы Макговерн плакал – даже на похоронах Каролины, – на пару минут задержался на подступах к полю, не зная, как поступить: все-таки потревожить Макговерна или потихоньку уйти, пока тот его не заметил.

В итоге он все же собрался с духом и пошел к скамейке.

– Привет, Билл, – сказал он.

Макговерн взглянул на него красными мокрыми глазами, вытер слезы и попытался улыбнуться.

– Привет, Ральф. Ты застал меня врасплох. Я тут немного расклеился, извини.

– Поздно. – Ральф присел рядом с Биллом. – Я уже все видел. А что случилось?

Макговерн пожал плечами и снова поднес платок к глазам:

– Да так, ничего особенного. Просто переживаю из-за парадоксов природы.

– А в чем парадокс?

– У одного моего старого друга – у человека, который принял меня на мою первую преподавательскую должность – случилась радость. Он умирает.

Ральф удивленно приподнял брови, но ничего не сказал.

– У него пневмония. Его племянница, я так думаю, сегодня-завтра отвезет его в больницу, и его, наверное, положат под капельницу. Только ему это вряд ли поможет: он умирает. И когда он умрет, я буду радоваться его смерти, и это, как я понимаю, меня больше всего и расстраивает. – Макговерн пару секунд помолчал. – Ты вообще ничего не понимаешь, правда? Ну, что я пытаюсь тебе сказать?

– Неа, – подтвердил Ральф – Но все нормально.

Макговерн заглянул ему в лицо, на секунду задумался, а потом фыркнул. Из-за слез было не очень понятно, что означает это глухое фырканье, но Ральф решил, что это все-таки смех, и позволил себе улыбнуться.

– Я сказал что-то смешное?

– Нет. – Макговерн похлопал его по плечу. – Просто я посмотрел на твое лицо, такое честное и серьезное – а ты и вправду как открытая книга, Ральф, – и подумал, что ты мне ужасно нравишься. Иногда я даже жалею, что я – это не ты.

– Только, пожалуйста, не становись мной в три ночи, – тихо сказал Ральф. – Тебе не понравится.

Макговерн вздохнул и серьезно кивнул:

– Бессонница.

– Да, бессонница.

– Извини, что я засмеялся, но…

– Не извиняйся, Билл.

– …но, пожалуйста, поверь мне, это был не просто смех, а смех восхищения.

– А кто он, этот твой друг, и почему это радостно, что он умирает? – спросил Ральф, хотя давно уже догадался, в чем заключается тот парадокс, о котором говорил Макговерн; он был совсем не таким наивным дурачком, каким считал его Билл.

– Его зовут Боб Полхерст, и его пневмония – хорошая новость, потому что у него болезнь Альцгеймера. С лета 88-го года.

О чем-то таком Ральф и подумал… хотя первым на ум пришел СПИД. Макговерн, наверное, был бы в шоке от подобного предположения, вдруг подумалось Ральфу, и от этой дурацкой мысли ему стало почти смешно. Но потом он взглянул на Билла, и ему стало стыдно за свое веселье. Он знал Билла уже много лет и давно заметил, что, когда случалось какое-то по-настоящему большое несчастье, Билл всегда становился особенно язвительным и ироничным, но его горе от этого не становилось менее искренним.

– Боб стал главой Исторического отделения в средней школе Дерри в сорок восьмом году, когда ему едва исполнилось двадцать пять, и занимал эту должность аж до восемьдесят первого или восемьдесят второго года. Он был гениальным учителем, как говорится, от Бога. Это был замечательный человек, один из тех великолепных чудаков, которые почему-то зарывают свои таланты в землю. Они обычно так и заканчивают: возглавляют какое-то отделение в какой-то школе и ведут еще кучу кружков и секций чуть ли не на общественных началах, просто потому, что не умеют отказывать. Вот и Боб тоже не умел.

Мама с сыном закончили играть в мяч и теперь направлялись к маленькой летней закусочной на открытом воздухе, которую уже очень скоро закроют на зиму. Лицо у мальчика было удивительно красивым, и эту ангельскую красоту подчеркивала еще и розоватая аура, которая клубилась вокруг его головы и переливалась ленивыми волнами перед его выразительным и подвижным лицом.

– Мам, пойдем скорее домой, – сказал он. – Я хочу полепить из пластилина. Хочу сделать пластилиновое семейство.

– Но сначала давай поедим, хорошо? Мама проголодалась.

– Ну ладно.

На носу у парнишки был полукруглый шрам, и в этом месте розовая аура становилась алой.

Выпал из кроватки, когда ему было восемь месяцев, подумал Ральф. Хотел дотянуться до бабочек на игрушке, подвешенной к потолку. Мама до смерти испугалась, когда прибежала на крик и увидела, что сын весь в крови: решила, что он умирает. Патрик, его зовут Патрик. А мама зовет его просто Пат. Его назвали в честь дедушки и…

Он зажмурился. Ощущение было такое, что желудок вдруг резко подпрыгнул и оказался прямо под кадыком, и Ральф вдруг испугался, что его сейчас стошнит.

– Ральф, – встревожился Макговерн. – С тобой все в порядке?

Он открыл глаза. Никаких аур, розоватых или каких-то других; просто мама с сыном идут в кафешку, чтобы чего-нибудь перекусить, и он не знал – он НЕ ЗНАЛ, – что она не хочет вести Пата домой, потому что его отец, который недавно вернулся домой после полугода в море, снова ушел в запой, а когда он уходит в запой, он становится…

Хватит, Бога ради, не надо.

– Ага, все в порядке, – сказал он Макговерну. – Что-то в глаз попало. Ты продолжай. Дорасскажи мне, что там с твоим другом?

– Да тут и рассказывать-то почти нечего. Он был гением, да, но за долгие годы я убедился, что гений – это такой товар, цена на который сильно завышена. Все дело в том, что в этой стране полно гениев, таких умных людей, что в их обществе ты себя чувствуешь идиотом, будь у тебя хоть три диплома с отличием. И я думаю, что большинство из них – именно учителя, скромные и незаметные люди, которые не стремятся к известности и живут и работают в маленьких городках, потому что им это нравится. Я доподлинно знаю, что Боб Полхерст – как раз из таких. Он видел людей насквозь. Меня даже пугала его проницательность… ну, поначалу. Потом-то я понял, что бояться не стоит, потому что Боб – очень добрый человек, действительно добрый… но поначалу это пугает. Такое впечатление, что у него не глаза, а рентгеновские аппараты.

Женщина взяла стаканчик с содовой и уселась за столик в кафешке. Мальчик потянулся к стаканчику обеими руками, улыбнулся, взял его и принялся жадно пить. Вокруг него снова возникла все та же розовая аура, и Ральф понял, что он был прав: мальчика действительно звали Патриком, и мама действительно не хотела идти домой. Разумеется, он никоим образом не мог этого знать, но это было так.

– Тогда, – сказал Макговерн, – если ты был родом из центральной части штата Мэн и не являлся стопроцентным гетеросексуалом, тебе оставалось только одно – казаться им, причем стараться изо всех сил. Альтернатива была только одна – уехать в Грин Виледж, жить там, носить берет, а по субботам отдыхать в типа как джазовых клубах, где публика прищелкивает пальцами вместо того, чтобы хлопать. Тогда мысль о том, чтобы «выйти из тени», была чистой воды безумием. Потому что у большинства из нас не было ничего, кроме этой самой тени. Если ты не хотел встретиться с толпой поддатых единомышленников, которых объединяет одно желание – набить тебе морду, тогда тенью становился весь мир.

Пат допил и бросил стаканчик на землю. Мать сказала ему, чтобы он подобрал стакан и выбросил в урну, что мальчик и проделал с удивительной радостью. Затем мать взяла Пата за руку и они медленно пошли к выходу из парка. Ральф наблюдал за ними с некоторой тревогой, надеясь на то, что опасения этой женщины не оправдаются, и опасаясь, что все-таки оправдаются.

– Когда я устраивался на работу на кафедру истории в среднюю школу Дерри – а это было в 1951 году, – я только что отышачил два года черт-те где, в Лубеке, и решил, что если мне удалось прижиться там, значит, я смогу устроиться куда угодно. Но Боб посмотрел на меня – черт, да он просто заглянул в меня – своим рентгеновским взглядом и все понял. Но это его не смутило. «Если я решу предложить вам эту работу, а вы решите согласиться, мистер Макговерн, могу я быть уверен в том, что у нас никогда не возникнет проблем, касающихся ваших сексуальных предпочтений?»

Сексуальных предпочтений, Ральф! Черт побери! До этого дня я и мечтать не мог о такой формулировке, но у него она прозвучала гладко, просто как по маслу прошла. Я начал было нести обычную чушь, мол, я понятия не имею, о чем это он, но все равно оскорблен до глубины души, – но потом я посмотрел на него еще раз и решил не тратить понапрасну силы. Может быть, в Лубеке мне и удалось кого-то одурачить, но с Бобом Полхерстом этот номер не пройдет. Ему тогда еще тридцати не было, может, он за всю свою жизнь всего раз десять выезжал к югу от Киттери, но про меня он узнал все, все, что было для него важно, и на это ему хватило двадцатиминутного собеседования.

«Нет, сэр, проблем не возникнет», – сказал я кротко, прямо как барашек Мэри.

Макговерн снова промочил глаза платком, но Ральфу показалось, что на этот раз жест был скорее театральным.

– К двадцати трем годам, когда я ушел преподавать в общественный колледж Дерри, Боб научил меня всему, что я сейчас знаю о преподавании истории, и игре в шахматы. Он был великолепным шахматистом… он бы запросто обыграл этого хвастуна Фэя Чапина, вот что я тебе скажу. Мне удалось выиграть у него всего один раз, и то, в тот момент болезнь Альцгеймера уже начала есть его изнутри. После этого я с ним не играл.

Было еще кое-что. Он никогда ничего не забывал. Он помнил дни рождения и годовщины людей, которые его окружали, – он не посылал открыток, не дарил подарков, он просто поздравлял, желал всего самого хорошего, и никто никогда не сомневался в его искренности. Он опубликовал около шестидесяти статей по преподаванию истории и по Гражданской войне, он по ней специализировался. В 1967–1968 гг. он написал книгу, которая называлась Позже Лета, о том, что происходило после битвы при Геттисберге. Через десять лет он позволил мне прочесть рукопись, и я считаю, что это лучшая книга по Гражданской войне из всех, которые мне довелось читать, – единственная, которая может сравниться с романом Ангелы-Убийцы, написанным Майклом Шаара. Боб слышать ничего не хотел о публикации. А когда я спросил его, почему, он сказал, что если кто и должен понять его мотивы, так это я.

Макговерн помолчал, глядя на парк, который был полон золотисто-зеленого света и черных вкраплений тени, которые начинали двигаться и менять форму при каждом дуновении ветра.

– Он сказал, что боится публичности.

– Ага, – сказал Ральф. – Я понял.

– Может быть, это характеризует его лучше всего: он любил разгадывать большой кроссворд в Sunday New York Times перьевой ручкой. Я как-то подколол его на эту тему – обвинил его в высокомерии. Он тогда улыбнулся и сказал: «Билл, между гордыней и оптимизмом есть большая разница – я оптимист, вот и все».

– Так или иначе, у тебя уже есть общая картина. Добрый человек, великолепный учитель, острый ум. Он специализировался на Гражданской войне, а теперь он даже не знает, что это такое, не говоря уже о том, кто победил. Черт, да он даже имени своего не знает, и довольно скоро – на самом деле чем скорее, тем лучше – он умрет, понятия не имея о том, что вообще когда-то жил.

Мужчина средних лет в футболке Университета штата Мэн и драных джинсах, шаркая, прошел через игровую площадку, под мышкой у него был зажат мятый бумажный пакет, из тех, что выдают в магазинах. Он остановился около закусочной, чтобы изучить содержимое контейнера для мусора, авось найдется пара бутылок. Когда он наклонился, Ральф увидел темно-зеленую оболочку, которая окружала его, и более светлую веревочку, которая, колыхаясь, поднималась от его головы. И вдруг Ральф понял, что он слишком устал, чтобы закрыть глаза, слишком устал, чтобы захотеть не видеть этого.

Он повернулся к Макговерну и сказал: «С прошлого месяца я вижу вещи, которые…»

– Наверное, мне грустно, – сказал Макговерн, в очередной раз нарочито всхлипывая. – Только не знаю, из-за Боба или из-за себя самого. Разве это не мерзко? Но если бы ты знал, каким он был в те дни… ослепительным… пугающе ослепительным…

– Билл? Видишь вон того парня около закусочной? Который в помойке роется? Я вижу…

– Да, сейчас таких парней всюду полно, – сказал Макговерн, мельком взглянув на бродягу (который нашел две банки из-под «Будвайзера» и засунул их в свой пакет), потом он снова повернулся к Ральфу. – Ненавижу быть старым. Наверное, в этом все дело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

около 35 градусов по Цельсию. – Примеч. пер.

Вернуться

2

Инициалы Линдона Бейнса Джонсона, 36-го президента США. Стал президентом после убийства Кеннеди в 1963 году. Во время его президентства операции США во Вьетнаме расширились до размеров полномасштабной войны. – Примеч. пер.

Вернуться

3

«Макбет», акт II, сцена 2; перевод Б. Пастернака. – Примеч. пер.

Вернуться