Александр Звягинцев
Эффект бумеранга

© Звягинцев А. Г., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Гонконг, 7 апреля 1991 года

Весна девяносто первого года выдалась в Гонконге теплой, солнечной и нежной. Лучи солнца будто ласкали этот странный, ни на что в мире не похожий остров, украшая его своими нежными касаниями. Вот и сегодня окутанные туманом склоны холмов за стенами монастыря с первыми лучами солнца, как по мановению волшебника, окрасились в глубокий перламутровый цвет. Князь тьмы отступал…

Профессор Осира из распахнутого окна кабинета полюбовался этими холмами и цветущими деревьями и позвонил в серебряный колокольчик. Появившийся на пороге монах приветствовал его поклоном.

– Все ли в порядке в монастыре, Ямасита? – строго спросил профессор.

– Происшествий нет, сенсей. Два послушника-грека, отпущенные с вечера на моленье в русский храм, возвратились час назад и немедля приступили к медитации.

– Они молились всю ночь? – вскинул брови профессор.

– Молились. У православных сегодня главный праздник – Пасха, он посвящен воскресению их бога Иисуса…

– Я много лет провел среди русских и знаю значение православных праздников, – остановил монаха Осира и задумался. – И русские, и японцы говорят: «В родном доме и стены помогают». Так оно и есть… Возможно, это единственный шанс для Джона Карпентера?..

– Вряд ли, сенсей, – с сомнением отозвался Ямасита. – Когда греки позвали Джона с собой, он не вспомнил этого праздника.

– С нами поедут еще два монаха, – приказал Осира. – Выезжаем немедленно…

Обшарпанный джип еле тащился по забитым нескончаемым автомобильным потоком улицам мегаполиса. Сарматов, впервые за прошедшее время покинувший монастырь, с интересом наблюдал за кипучей городской жизнью. Она ему нравилась.

– Куда мы едем, сенсей? – повернулся он к Осире.

– Сегодня хорошая погода, – уклончиво ответил тот и процитировал коан средневекового японского поэта Фугая: – «В пустынных горах монах в созерцании. И ночью и днем – одинокий и тихий. Когда я покидаю чистые скалы, мир меня посещает – уносит покой».

– Тот мир, – Сарматов кивнул за окно автомобиля, – мне больше не противопоказан, и покой монастыря «Перелетных диких гусей» больше мне не на пользу. Я правильно понял коан поэта, сенсей?

– Правильно, – скупо улыбнулся старый профессор. – Во всяком случае, Джон, твой сенсей очень надеется на это…

Свернув с многополосной трассы и поплутав по узким тенистым улочкам, джип остановился на набережной. Отсюда открывался изумительный вид на затянутый нежной голубой дымкой залив, который бороздили во всех направлениях джонки китайских рыбаков. С высоты набережной джонки с их распущенными косыми парусами казались бабочками, легко порхающими в пронизанной солнцем небесной лазури.

– Можешь полюбоваться, Джон, – показал на залив Осира. – Когда-то я часто медитировал на этом месте и предавался сладким воспоминаниям о моих близких и друзьях.

Сарматов устроился на бетонном парапете и с наслаждением подставил обезображенное шрамами лицо жаркому тропическому солнцу. Внезапно его слух уловил мелодичные звуки. Они доносились со стороны узенькой улочки, выходящей к заливу. Какая-то неведомая сила заставила его подняться и, забыв о спутниках, решительно направиться навстречу падающим сквозь зеленые кроны деревьев чарующим и странно знакомым звукам.

Глядя вслед уходящему Сарматову, старый профессор покачал седой головой и задумчиво сказал:

– Ухо человека слышит много голосов. Откуда они? Из безмолвной глубины начала начал.

А звуки все ширились и нарастали, пока не превратились в праздничную многоголосую симфонию. Симфонию торжества жизни над смертью, торжества любви над безверием и жестокостью мира.

Улочка закончилась небольшой площадью, на которой взметнула к весеннему небу златоглавые купола православная церковь. Вековые колокола на ее звоннице исторгали ту торжественную и победную мелодию, которая с неведомой силой повлекла к себе Сарматова, заставила непривычно трепетать и сжиматься в тревожном предчувствии его исстрадавшееся в многолетних скитаниях сердце.

Толпившиеся у церковной паперти празднично одетые люди удивленно расступились перед решительно шагающим монахом, облаченным в желтый халат-дэли. А тот, не доходя до паперти, размашисто, по-православному, троекратно перекрестился, поднял к золотым куполам наполненные слезами глаза и застыл…

Из края в край торжественно плывет над весенней донской степью ликующий колокольный звон. Буйная грива хлещет по щекам прижавшегося к конской шее пацаненка. Свежий ветер свистит в его ушах и высекает слезы из глаз. Сминая копытами лазоревый первоцвет, темно-гнедой Чертушка несет его, как на крыльях, к вершине заросшего цветущей сиренью холма, который венчает белая лебедушка-церковь. Маленький всадник обгоняет старушек в белых ситцевых платочках, стайки звонкоголосой станичной ребятни. По шляху мимо синеглазых озерец, оставшихся от половодья, мимо древнего кургана с каменной скифской бабой степенно вышагивают к пасхальной вечерне старые, повидавшие лиха на своем веку казаки. Среди них выделяется не утраченными с возрастом могучим ростом и статью дед пацаненка – Платон Григорьевич Сарматов.

– Не шибко гони, бала-а-а! – кричит он, обернувшись на нарастающий конский топот. – Не шибко-о-о!.. Коня загонишь, стервец эдакий!..

А «стервец эдакий» с разбойным свистом, упершись босыми ногами в стремена, проносится мимо бешеным наметом.

– Христос воскресе, деду-у-у-у! – доносится до старика его звонкий ликующий голос.

– Воистину воскресе, внуче! – размашисто крестится тот, а за ним и другие старые казаки: – Христос воскресе!

У глядящего вслед ускакавшему пацаненку Платона Григорьевича теплеют суровые глаза. Он останавливается и осеняет уносящегося внука и его коня крестным знамением.

– Храни тебя бог, внуче, на шляхах-дорогах твоих, – шепчут губы старого казачины, и навертываются слезы на его выцветшие глаза.

У церковной ограды пацаненок на полном скаку осаживает верного Чертушку и, не привязывая его, торопится в таинственный церковный придел, откуда несутся слова молитвы, которым вторит церковный хор.

«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» – вслед за облаченным в золотую рясу священником повторяет молитву мальчуган и, подражая взрослым станичникам, крестится щепотью. С церковных икон смотрят на него православные святые. Под их строгими взглядами пацаненок робеет и, прошмыгнув ужом между молящимися земляками, торопится на колокольню.

С высоты звонницы ему открывается бескрайний простор – зацветающая степь, утонувшая в вишенном и грушевом цветении станица и широкая излучина паводкового Дона-батюшки, сливающегося у горизонта с голубым небом. От этой земной красоты заходится пацанье сердечко, а одноногий звонарь в выцветшей солдатской гимнастерке сует ему концы веревок от двух малых колоколов.

– Ишь, рот раззявил! – шамкает он беззубыми устами. – Накось, накось, малец, пособи маненько на подголосках…

Баммм… Баммм… Баммм… – торжественно гудит большой колокол.

Биммм… Боммм… Биммм… – вторит ему средний.

Траммм… Триммм… Триммм… Траммм… – заливаются послушные пацаненку малые колокола.

В перерыве звонарь вытирает с морщинистого лица пот и, постукивая деревяшкой, растягивает в довольной улыбке губы.

– Уши у тебя слухастые, паря. Быть тебе первым станишным гармонистом, али в городе пальцами в роялю тыкать, – шамкает он…

– Боже мой, я все вспомнил!.. Боже мой, все!.. Эх, дед Тереха, жаль только, что не сбылось твое предсказание!.. Не сбылось!.. Не сбылось!.. – глядя на золотые купола, сверкающие нестерпимым блеском под жаркими лучами южного солнца, со звериной тоской прошептал Сарматов.

Он троекратно перекрестился на невесть как оказавшуюся здесь, на берегу Южно-Китайского моря, православную церковь и, еще раз в пояс поклонившись ей, быстрым и решительным шагом направился в сторону набережной.

– Я все вспомнил, сенсей, – радостно сообщил он подошедшему Осире.

– О-о-о! – воскликнул тот. – Я очень рад за тебя, Джон!

– Я не Джон, сенсей, – решительно рубанул рукой воздух Сарматов. – Казак я! Русский я!.. Русский!!!

Гонконг, 7 апреля 1991 года

Профессор Осира не спеша вошел в кабинет и распахнул окно. Глаза его нашли притулившиеся к древним стенам монастыря хрупкие сакуры. Земля под их кронами была усеяна облетевшими нежно-розовыми лепестками. Осире почудилось даже, что деревца стоят среди выпавшего за ночь розового снега. Внезапно пахнувший с моря свежий ветерок взметнул розовые лепестки в воздух и легкими мотыльками закружил их по монастырскому подворью. Несколько из них, влетев в окно кабинета, кружась, опустились на протянутые ладони старика.

– Ишь, зазнайки, ветер быстро собьет с вас спесь… – с улыбкой проворчал Осира и, вздохнув, добавил: – Печальный мир! Даже когда расцветают вишни. Даже тогда…

Согнав с лица умиротворенную грусть, Осира решительно позвонил в серебряный колокольчик.

Появившийся на пороге монах приветствовал его низким поклоном.

– Пригласите ко мне Джона, – попросил Осира.

Когда Джон вошел, Осира усадил его на циновку рядом с собой и сказал:

– Я очень рад, мой друг, что Создатель оценил твое усердие и вернул тебя к полноценной жизни.

– Благодарю вас, сенсей, и господа бога за эту милость.

– Меня не за что благодарить. Я всего лишь исполнял свой долг, протаптывая тропинку, которая рано или поздно должна была вывести тебя к храму твоей памяти.

– Обрушившиеся на меня воспоминания, сенсей, распирают череп. Мне кажется, что, если я сейчас не поделюсь ими с вами, он просто взорвется.

– Ты уверен, что мне все нужно знать о твоей прошлой жизни? – осторожно спросил Осира.

– Да, уверен! – твердо ответил Сарматов, его обезображенное шрамами лицо было спокойно. – По крайней мере, кто я и откуда родом, мой сенсей должен знать.

Профессор Осира согласно кивнул и, достав из ящика письменного стола диктофон, положил его рядом с собой.

– Не против? – спросил он.

– Нет, – ответил Сарматов. – В своей жизни я не сделал ничего такого, чего мне надо стыдиться. По крайней мере, мне кажется так…

Уже заканчивалась пленка в кассете диктофона, а Сарматов все говорил и говорил, вспоминая свою жизнь. Перед старым японцем Осирой прошло его скорбное сиротское детство в глухой казачьей станице, с именами и даже с уличными прозвищами его сверстников. Вспомнил Сарматов и соседей по родному куреню, и всех дорогих ему станичников. Узнал Осира и о том, что в далекой Москве чужой человек воспитывает его родного сына, названного белокурой красавицей-матерью, дочерью большого начальника, Платоном. Прошли перед старым самураем боевые побратимы Сарматова, прошли чередой все – и живые, и погибшие в разных странах на чужих континентах. Но их подлинных имен и мест их боевых операций он не назвал. Впрочем, Осира и не настаивал на этом. Рассказал Сарматов и о своем пленнике – американце, полковнике ЦРУ Джордже Метлоу, не сдавшем его в горах Гиндукуша афганским полевым командирам, которым за его голову была обещана награда в миллион долларов.

В своем рассказе Сарматов дошел до того момента, когда на караван афганских моджахедов, пробирающихся тайной горной тропой в Пакистан, обрушились русские вертолеты и… И вдруг голос его осекся и сорвался на хрип, глаза помутнели, а в уголках губ запузырилась кровавая пена.

– Довольно, хватит! – спохватился Осира, но было уже поздно.

Прежде чем потерять сознание, Сарматов успел пробормотать сквозь стиснутые зубы:

– Голова, сенсей!.. Господи, как больно-о-о!.. Как больно!..

На следующий день с первыми лучами солнца, даже не полюбовавшись отцветающими деревцами сакуры, Осира поспешил в монастырскую келью Сарматова. К его удивлению, келья была пуста.

– Джон медитирует на берегу моря, – сообщил привратник.

– Как он провел ночь, Ямасита?

– Крепко спал, как обычно…

– После медитации жду его у себя.

– Хорошо, сенсей.

В ожидании Сарматова Осира долго созерцал картину-такемоне – единственное украшение его аскетического кабинета. По мере созерцания простенького пейзажа с одинокой, вцепившейся в скалу сосной глаза старого самурая светлели, а в уголках губ появилась умиротворенная улыбка. Когда в кабинет заглянул Сарматов, Осира торопливо согнал ее и предложил гостю место на циновке.

– Как ты себя чувствуешь? – скрывая тревогу, спросил он.

– Хорошо, сенсей.

– Помнишь, что произошло с тобой вчера?

– Смутно, – признался Сарматов. – Я был у какой-то церкви… Очень красиво звонили колокола… Больше, к сожалению, ничего не могу вспомнить.

– А помнишь ли ты, что было три дня или месяц назад?

– Отлично помню, сенсей. Как всегда, я каждодневно постигал путь воина-бусидо в духе искусства дзен.

– Не вспомнил ли, Джон, что ты делал года три назад?

– К сожалению, пока не вспомнил, сенсей.

Осира легко, как юноша, поднялся и подошел к раскрытому окну кабинета. Полюбовавшись отцветающей сакурой, он повернул просветлевшее лицо к Сарматову.

– Признаться, жизнь не часто преподносила мне подарки, Джон. Я начал было сомневаться в твоем выздоровлении, но вчерашний день наконец-то дал мне надежду.

– Что необычного произошло вчера, сенсей? – удивился Сарматов.

– Позволь мне не ответить на этот вопрос.

– Но почему?

– В интересах твоего полного излечения, – отвел глаза в сторону Осира. – Но обещаю, что в свое время ты узнаешь обо всем.

– Я во всем полагаюсь на моего сенсея, – поклонился Сарматов.

– Однако могу сказать и сейчас, что ты не англичанин… Ты русский офицер. Но этого в монастыре никто не должен знать. Оставайся пока английским подданным Джоном Ли Карпентером, иначе тобой и мной заинтересуется полиция и я не смогу продолжить твое лечение.

– Джордж Метлоу – мой американский друг – тоже просил никому не говорить о том, что я русский офицер.

– Надеюсь, что у твоего друга великодушное сердце воина, – вздохнул Осира. – Однако каковы мотивы его такого странного поведения?

– Не знаю, сенсей, но уверен, что мистер Метлоу не желает мне зла.

– Что ж, – покачал седой головой старик, – как говорят в твоей огромной холодной стране – поживем – увидим…

После ухода Сарматова Осира позвал привратника. Протянув ему заклеенный конверт, когда-то оставленный Метлоу, он сказал:

– Ямасита – верный спутник бродячего самурая Осиры, мои дни улетают, как с зимней сучковатой сливы последние листья… Когда сорвется последний лист, поклянись, что ты отдашь этот пакет Джону, и никому другому.

– Клянусь, – положил ладонь на короткий самурайский меч катана привратник, – Ямасита отдаст этот пакет Джону, и никому другому.

– Хочешь о чем-то спросить, Ямасита?

– Ямасита хочет знать, не означает ли это, что единственный шанс Джона вчера слетел, как последний лист с зимней сливы?

– Напротив, Ямасита, – рассердился Осира, – вчера шансы Джона на полное выздоровление во много раз увеличились. Под звон колоколов православной церкви к нему на время вернулась память. Но, к сожалению, нагрузка оказалась для его психики пока непосильной. Но это ничего… Главное состоит в том, что вчера в его мозгу вновь начались химические процессы, отвечающие за долговременную память. Теперь я совершенно уверен, что полное выздоровление нашего пролетного дикого гуся лишь вопрос времени. Но боюсь, что это произойдет после того, как моя душа улетит в штормовой сумрак южных морей. В конверте, оставленном мне американцем Метлоу, есть информация, но она, к сожалению, касается работы Джона на его страну. Все, что Джон вспомнил вчера, я, разумеется, с его согласия записал на диктофон, чтобы он знал, где ему после моего ухода приклонить свою голову.

– Но, сенсей, после вашего ухода в сумрак южных морей Джон мог бы навсегда остаться в монастыре. Лучшего наставника нам не сыскать в Юго-Восточной Азии и во всем Китае.

– В Японии тоже, – потеплев глазами, уточнил Осира. – Нет, Ямасита. Еще в детстве наш пролетный дикий гусь выбрал путь воина. Поверь, он полетит по нему до конца.

– Ямасита выполнит все, что приказал сенсей, – прежде чем удалиться, еще раз заверил привратник.

Осира задумчиво посмотрел ему вслед. У него не было сомнений в твердости клятвы Ямаситы. Но он знал, что жизнь – вещь непредсказуемая и что ни в ком и ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

«Боинг» пакистанской авиакомпании, взметнув из-под шасси снопы искр, тяжело плюхнулся на взлетно-посадочную полосу и, погасив скорость, скоро замер у суперсовременного здания аэропорта. Метлоу тепло приветствовал вышедшего из пункта пограничного контроля муллу Нагматуллу с незнакомым ему молодым спутником.

– Рад видеть тебя, дорогой друг! – пожал он обе руки муллы. – Извинишь ли ты великодушно своего старого друга, которому пришлось оторвать тебя от изучения религиозных трактатов древнего Востока и просить о столь тяжелом путешествии?

– О, дорогой Джирджис, изучать современность не менее полезное занятие, – успокоил Метлоу мулла Нагматулла. – Мог ли я не откликнуться на зов Ястреба Востока и оставить без должного внимания то, что правоверный мусульманин, поклявшийся в моем присутствии на священном Коране из Мекки, так коварно нарушил клятву?

– Да обрушит всемогущий Аллах испепеляющий гнев на голову клятвоотступника! – с жаром воскликнул его молодой спутник.

– Джирджис, позволь познакомить тебя с моим младшим сыном Музафаром – отрадой моего старого сердца и добровольным продолжателем моих научных изысканий по истории Востока, – c нескрываемой гордостью показал мулла на стоявшего рядом молодого человека.

– Очень рад знакомству, уважаемый сэр, – улыбнулся тот открытой юношеской улыбкой и склонился в почтительном поклоне.

– И я рад, Музафар, что ты оказался достойным сыном твоего достойного родителя. Кстати, я поздравляю тебя с окончанием университета.

– Спасибо, сэр.

– Как я только что услышал, твое будущее уже определено.

– Да, сэр, история Востока – мое будущее. Отец мне много рассказывал о вас. Особенно я рад, что вы не разделяете точку зрения сэра Редьярда Киплинга о несовместимости Востока и Запада. При всем нашем различии у нас, несомненно, больше общего.

– Значит, Музафар, обучение в Кембридже пошло тебе на пользу, – улыбнулся Метлоу. – А общее у нас – это небольшой хрупкий шарик под названием планета Земля.

– Согласен, сэр.

– Уважаемый старый друг, – взял под руку муллу Метлоу, – сначала я отвезу вас в отель, потом мы устроим прогулку по современному китайскому вертепу, а под вечер можем заглянуть к клятвоотступнику Юсуфу. Ну а поздним вечером, как в добрые старые времена, я надеюсь, ты опять поведешь меня по тайным лабиринтам восточной мудрости…

– Нет, Джирджис, – качнул пышной чалмой Нагматулла, – сначала закончим неприятное дело с клятвоотступником, а на вечер оставим лишь приятную беседу на тему восточной мудрости в каком-нибудь пристойном китайском ресторанчике.

– Дело в том, что с нами должен был пойти к Юсуфу мой друг, полицейский комиссар Рич Корвилл, – смутился Метлоу. – Но, к сожалению, сейчас он занят по службе в Управлении Королевской полиции…

– Чтобы посмотреть в глаза клятвоотступника, разрешения полиции не требуется. Нагрянем к негодяю врасплох, прямо сейчас, – решительно заявил старый мулла.

– О’кей! – вынужден был уступить его настойчивости Метлоу. – Если ты настаиваешь, поедем сейчас.

Длинная очередь бедно одетых людей, в основном арабского и африканского происхождения, тянулась от дверей большого и ухоженного особняка, выглядевшего дворцом среди убогих лачуг в одном из пригородов Гонконга. На двери дома как-то нелепо среди такой нищеты сияла золотом табличка с надписью на арабском и английском языках: «Доктор Юсуф – нейрохирург и травматолог».

– Вот и его резиденция, уважаемый Нагматулла, – останавливая машину, показал на особняк Метлоу. – Он купил ее около года назад.

– Сколько ты отпустил ему на лечение твоего друга?

– Сто пятьдесят тысяч долларов, но все они были сняты со счета в банке «Белый лотос» тоже год назад. И, как недавно выяснилось, профессор Осира не получил из них на содержание и лечение моего друга ни цента. При этом, по сведениям полиции, доктор Юсуф зарабатывает немалые деньги, нещадно обирая этих несчастных, – кивнул он на людей у входа. – Пользуясь тем, что они не могут обратиться в муниципальные клиники, потому что не имеют от властей вида на жительство в этом городе. Однако, по сведениям полиции, главный доход Юсуфу приносят не эти несчастные, а тайное врачевание черепно-мозговых и огнестрельных ран у темных личностей из криминальных сообществ Гонконга. Каким-то образом среди них он поразительно быстро заработал непререкаемый авторитет.

– О, шакал!.. Презренный внук и сын шакала! – воспылал гневом Нагматулла. – Пойдем к нему скорее, Джирджис!

Очередь перед дверями особняка испуганно расступилась перед Метлоу и его пышными азиатскими спутниками. Они вошли в дом и сразу оказались в полутемном и прохладном холле.

– У мужа ленч, куда лезете, грязные попрошайки! – закричала на них неопределенного возраста китаянка, но, увидев перед собой Метлоу, всплеснула пухлыми ручками и с китайского перешла на дурной английский: – О-о-о, простите, сэр!.. Я приняла вас за одного из тех мерзавцев, что вечно торчат у двери нашей клиники. Как прикажете доложить о вас мужу? – попятилась она к высокой резной двери.

Музафар схватил ее за руку и толкнул к дивану.

– Сидеть тихо, косоглазая крыса! – приказал он по-английски и еще что-то добавил на незнакомом Метлоу языке.

Китаянка от ужаса округлила глаза и часто закивала головой.

Доктор Юсуф возлежал с закрытыми глазами в мягком кресле и отрешенно курил кальян.

Нагматулла, принюхавшись к дыму кальяна, многозначительно посмотрел на Метлоу.

– Где тебя шайтан носит? – услышав стук двери, лениво проворчал Юсуф и протянул в сторону Метлоу унизанную перстнями руку: – Иди, моя тигрица, иди скорее к своему повелителю!

Метлоу сжал протянутую руку и рывком выбросил его из кресла. Юсуф вскрикнул и с кошачьей ловкостью метнулся к двери, но путь ему преградили Нагматулла и Музафар. Положив руки на кривые кинжалы, засунутые за пояса, они с брезгливым спокойствием смотрели на него. Юсуф попятился от их взглядов. Метлоу показал ему на пол, и тот послушно сел, поджав по-восточному ноги под себя. Метлоу стал с интересом рассматривать дорогие перстни на его пальцах.

– Сколько заплатил за эти цацки, док?

Но тот лишь ошалело пучил на него тусклые глаза.

– Обкурился гашиша, нечестивый пес! – пнул его ногой Нагматулла.

– А во сколько обошлось гнездышко? – оглядев заполненную дорогой мебелью комнату, спросил Метлоу и опять не дождался ответа. – Что ж, напомню, в сто тысяч долларов. А сколько я тебе дал на лечение Джона Ли Карпентера?

Юсуф скривил в злобной ухмылке губы:

– Ненавижу, христианская собака.

Музафар вдруг издал изумленный вскрик и показал отцу на массивный серебряный перстень на безымянном пальце Юсуфа, на котором была выгравирована рука с занесенным кривым кинжалом. Старый мулла, взглянув на перстень, побледнел. Положив руку на рукоять кинжала, он вперил вспыхнувший ненавистью взгляд в Юсуфа и процедил сквозь зубы:

– Я думал, что ты просто заблудшая овца, а ты, оказывается, вон из какой клоаки… Будь проклят ты, питающийся падалью! Будь проклят до седьмого колена род твой, слуга шайтана!

Юсуф лишь засмеялся в ответ.

Метлоу была непонятна бурная реакция Нагматуллы и его сына на обыкновенный, как ему показалось, серебряный перстень на пальце Юсуфа. Нагматулла, приказав сыну не спускать с Юсуфа глаз, кивком головы показал Метлоу на дверь.

За дверью он крикнул что-то жене Юсуфа, и китаянку будто ветром вымело из холла.

– На каком наречии ты шуганул эту накрашенную китайскую куклу? – поинтересовался Метлоу.

– Она китайская уйгурка-мусульманка. Я пообещал ей на ее тюркском наречии скорый шариатский суд за распутство и соучастие в преступлениях мужа.

Заперев входную дверь на ключ, Нагматулла показал Метлоу на диван.

– Присядь, Джирджис! – в чрезвычайном волнении сказал он. – Мне надо сообщить тебе что-то очень важное.

– Внимательно слушаю тебя, дорогой друг.

– Похоже, тебя совсем не удивил перстень на руке Юсуфа?

– Признаться, не очень.

– Тебе знакомо имя: Хасан ибн Саббах?

– Кажется, одиннадцатый век, – потер виски Метлоу. – Основатель какой-то мистической секты. Кажется, исмаилитов.

Нагматулла согласно кивнул.

– Я что-то читал о прошлых темных делах исмаилитов, – продолжил Метлоу, – но нынешние их наследники, насколько я знаю, представляют собой уникальное религиозное объединение во главе с единым духовным лидером – они разбросаны по всему миру и мало имеют общего с теми средневековыми фанатиками. Их лидер Карим Ага-хан IV – достойнейший и уважаемый в мире человек, меценат и благотворитель. Он, так же как и твой сын Музафар, получил в Англии отличное образование…

– Это правда, – согласился Нагматулла. – Но, к сожалению, вам, европейцам, трудно протянуть нить познания из одиннадцатого века к веку двадцатому, а мы, люди Востока, знаем, что нити добра и зла бесконечны в истории народов. Для нас яркие события прошлого не тускнеют от времени и не покрываются пылью забвения. Деяния тысячелетней давности мы помним так же отчетливо, как и деяния, случившиеся вчера. Мы их взвешиваем на одних и тех же весах. На весах нашей мусульманской истины и благочестия.

– Ты хочешь сказать, что люди Востока ближе к истине, чем мы – европейцы?

– Милостью Аллаха это так, несмотря на то что вы опередили нас в экономике и технике.

– Меня всегда интересовали извилистые лабиринты вашей восточной истины.

– Наша истина проста, Джирджис: Добро и Жизнь – от Аллаха. Зло – от шайтана. Добро является в мир с открытым лицом, а Зло неизменно принимает множество обличий, чтобы коварством и хитростью победить доброе начало в душе правоверного мусульманина. Оно идет на совершение любого поступка для того, чтобы слуги шайтана однажды восторжествовали во всем подлунном мире.

– Насколько я понял, перстень открыл вам принадлежность Юсуфа к какой-то религиозной секте? – догадался Метлоу.

– Истинно так! Арабское «хашишиюн» означает «курящий гашиш», что в эллинской транскрипции – ассасин. Вспомни, что означает это слово у англичан?

– Убийца. У французов – тоже. Но, прости меня, все, что я читал об ассасинах, напоминает скорее занимательный миф…

– У европейцев слишком короткая память! – вспыхнул Нагматулла. – Река времени может изменить свое русло, но не может прерваться совсем, – качнул он тюрбаном и предложил: – Поговорим лучше с этим нечестивцем, пока он не пришел в себя от шока, вызванного нашим появлением. Разговор веди ты, я задам мерзавцу лишь несколько вопросов, чтобы окончательно убедиться, что он действительно тот, кто имеет право носить страшный знак шайтана.

Юсуф сидел в той же позе, с поджатыми под себя ногами, и, казалось, дремал с открытыми глазами.

– Ты изменился за эти годы, док Юсуф, – встряхнул его за плечо Метлоу. – В Пешаваре я, признаться, не распознал в тебе гениальных способностей к перевоплощению…

– Откуда ты взялся в Гонконге, американский кяфир? – оскалился тот. – Неужели забота о русском идиоте привела тебя сюда?

– Именно она…

– И с чего ты решил, что деньги на лечение русского я вложил в покупку особняка?

– Все достаточно банально. Полиция просто сверила время их снятия со счета в банке «Белый лотос» и время покупки особняка. Кстати, денег было больше, чем ты заплатил за дворец… Где остальные пятьдесят тысяч? Только не уверяй, что передал их профессору Осире.

– Они принадлежат тому, кому должны принадлежать, – с гортанным смешком ответил Юсуф.

– Тому, у кого такой же знак шайтана? – указал на перстень Нагматулла. – Его имя?

– Глупый старик, ты не знаешь его имя? Напомню. Имам Времени Фатимид его имя.

Музафар занес над Юсуфом кинжал, но Нагматулла остановил его и снова вперил горящий гневом взор в Юсуфа.

– Клялся ли ты на древнем Коране, привезенном из священной Мекки, в том, что до полного выздоровления не оставишь поручаемого тебе человека, что не употребишь во зло его беспомощность, что не воспользуешься его деньгами? Отвечай, недостойный милости Аллаха!

– Коран не требует соблюдения клятвы, если она касается кяфира.

– Нечестивый пес! – пнул его ногой Нагматулла. – В жилище Аллаха ты клялся на священном Коране не кяфиру, а мне, наставнику правоверных!

– Совершенно глупый старик! – скривился Юсуф.

– Тебя будут судить по законам шариата.

– На таких, как я, не распространяются законы шариата! – равнодушно посмотрел на него Юсуф. – А до Аллаха мне нет дела, как и ему до меня.

– И много вас таких? – поинтересовался Метлоу. – Тех, кто служит этому имаму Фатимиду?

– Мы везде! – с заблестевшими глазами выкрикнул Юсуф. – Мы во дворцах президентов и великих правителей, в их армиях и парламентах. Мы в торговых компаниях и банках. Мы в синагогах, мечетях, в ваших христианских храмах, в политических партиях и средствах массовой информации.

– Ваши цели? – напористо спросил Метлоу.

– Выполнить предначертанное нам пророком Хасаном ибн Саббахом… Столетия мы таились во мраке и ждали своего часа. И вот наш час настал. Теперь мы как никогда близки к цели, и помешать нам уже никто не может…

– Презренный, ты достоин смерти! – схватился за кинжал Нагматулла.

Юсуф оскалился и плюнул на его бороду.

– Это ты, старый индюк, достоин смерти за рабское поклонение твоему Аллаху.

Метлоу едва успел перехватить у горла Юсуфа кинжал Музафара.

– Гнев – плохой поводырь, юноша! – сказал он. – Тем более что дело принимает неожиданный оборот…

– Ты прав, Джирджис, – согласился мулла. – Там, где водятся караси, плавают и крупные щуки… Его надо скорее посадить под надежный замок.

Метлоу протянул Музафару визитку.

– Позвони по этому телефону в Управление Королевской полиции Гонконга и пригласи сюда комиссара Рича Корвилла.

Юсуф зашелся в смехе.

– Ха-ха-ха! Наконец-то ЦРУ узнает от полиции Гонконга, что их знаменитый Ястреб Востока прикрывает своего соплеменника, майора КГБ. Ха-ха-ха-ха-ха!!!

– Должен огорчить тебя, док, ЦРУ давно известно об этом. Иди, Музафар, вызывай сюда Рича Корвилла с нарядом копов.

Когда Музафар вышел из комнаты, Метлоу вложил в руку Нагматуллы пистолет:

– Подержи его под прицелом, уважаемый ага, а я, пока не прибыли копы, осмотрю его берлогу.

– Шевельнешься, прихвостень шайтана, пристрелю! – сдерживая ярость, сказал Нагматулла и направил пистолет на Юсуфа.

Не отводя от него взгляда, Юсуф лишь усмехнулся.

Оставив на ковре кальян, на котором был вырезан тот же знак – рука с занесенным кинжалом, Метлоу приступил к осмотру содержимого большого письменного стола, стоящего в углу комнаты.

А тем временем почтенный Нагматулла хоть и старался изо всех сил, но никак не мог отвести взгляд от черных немигающих глаз Юсуфа. Внезапно веки старого муллы стали наливаться свинцом. Не в силах бороться с их тяжестью, он опустился в кресло и с благостной улыбкой закрыл глаза. Бросив быстрый взгляд на отвернувшегося от него Метлоу, Юсуф выхватил из-за пояса Нагматуллы кинжал и вонзил его кривое лезвие в грудь старца. Тот даже не вскрикнул. Юсуф вырвал из его обмякшей руки пистолет и, с занесенным над головой кинжалом, стал бесшумно подкрадываться к Метлоу.

Боковым зрением уловив за спиной опасность, полковник резко ушел в сторону, и кинжал вонзился в крышку стола. Юсуф кошкой отпрыгнул назад и направил на него пистолет, но Метлоу удалось ударом ноги выбить его. Ударившись о стол, пистолет выстрелил – Метлоу почувствовал ожог под подбородком. На звук выстрела в комнату вбежал Музафар. При виде его Юсуф с отвагой загнанного зверя выпрыгнул в окно. Раздались звон разбитого стекла и крики людей. Опомнившийся Метлоу схватил со стола пистолет и, подбежав к окну, прицелился. Но фигура Юсуфа уже мелькала среди плотной уличной толпы…

– Вы ранены, сэр! – заволновался Музафар.

– Царапина! – вытирая платком кровь с шеи, ответил Метлоу. И тут его взгляд упал на лужу крови у ног Нагматуллы. – А вот твоему отцу, юноша, кажется, повезло меньше! – сказал он, бросившись к старому мулле.

Через несколько минут за окнами раздался вой сирен, и особняк заполнили полицейские, прибывшие с комиссаром Королевской полиции Ричем Корвиллом.

– На этот раз ты слишком долго ехал, Рич, – упреком встретил его Метлоу.

Тому оставалось лишь развести руками.

Обследовав комнату, комиссар Корвилл с сочувствием посмотрел на лежащее в кресле тело Нагматуллы, вокруг которого суетились детектив, судмедэксперт и фотограф.

– Что тут произошло, Джордж?

– Поговорим в управлении, Рич, – кинув взгляд на окаменевшего от горя Музафара, ответил тот. – Но просьба: об этом убийстве ничего не должно попасть в прессу.

– Понял, Джордж! – усмехнулся Корвилл. – У тебя, как всегда, воняет большой политикой?

– Обсудим потом, Рич!..

– О’кей, Джордж, если тут есть что обсуждать.

В комнату протиснулся здоровяк Рыжий Бейли и виновато промямлил:

– Шеф, мы все углы обшарили – китаеза как сквозь землю провалилась. Похоже, успела под шумок смыться!

– Она уйгурка, – поправил его Метлоу. – Уйгуры – тюрки-мусульмане с северо-запада континентального Китая.

– По мне, один дьявол – косоглазая! – отмахнулся Бейли и бросил взгляд на кипу свадебных фотографий в руке Корвилла.

– Шеф, если я действительно Рыжий Бейли, то я знаю этого парня! – показал он на улыбающегося Юсуфа, стоящего рядом с одетой в свадебное платье уйгуркой. – Помнишь, шеф, более года назад копы Чен-Ю захомутали в веселом квартале этого парня и того здоровенного англичанина, которому русские в Афганистане отшибли память?.. Ну и отделал он тогда их!.. Черт, как же его звали?..

– Джон Ли Карпентер? – подсказал Корвилл.

– Точно, шеф! – обрадовался Рыжий Бейли. – Я их еще подвез в клинику старого Осиры… Интересно, удалось ли старому самураю отремонтировать его чердак?

– Пока нет, – ответил Метлоу. – Но надежда на успех у профессора есть.

– Янки, ты тоже знаешь того парня? – удивился Рыжий Бейли.

– Встречались… Кстати, эту фотографию надо бы размножить.

– Без проблем, сэр.

В разговор вмешался пожилой китаец-детектив.

– Сэр, – озабоченно обратился он к Метлоу, – кто закрыл убитому глаза?

– Я не закрывал, – ответил тот и показал глазами на застывшего у трупа Музафара.

– Вы закрыли глаза покойника, сэр? – дотронулся детектив до его плеча.

Музафар отрицательно качнул чалмой.

– Странно! – почесал лысину китаец. – Выходит, покойник спал глубоким сном… Он даже не проснулся, когда убийца вонзил кинжал в его сердце! Лицо спокойное, а на губах улыбка… И эфиром не пахнет, мистер Корвилл, – пробормотал он, обнюхав, как ищейка, лицо покойника.

– Что это может означать, детектив Линь?

– Только одно, мистер Корвилл, – смерть наступила, когда этот человек находился в глубоком гипнотическом трансе. Старой полицейской ищейке Линь-Го лишь однажды, много лет тому назад, пришлось встретиться с подобным случаем.

– А ну-ка напряги свою память, старина Линь! – уставился на него Корвилл.

– Помнится, тот случай не имел отношения к разборкам триады, – наморщил лоб старый детектив. – Тогда, кажется, это было ритуальное убийство члена какой-то мистической мусульманской секты.

– Что это была за секта, постарайтесь вспомнить, детектив Линь, – с нарастающим интересом посмотрел на китайца Метлоу.

– Вроде бы это была какая-то арабская секта профессиональных киллеров, но за давностью лет я могу напутать что-то, сэр…

– Старина Линь, ты толкуешь о том, что убийца владеет гипнозом? – не смог скрыть удивления Корвилл.

– Не сомневаюсь, мистер Корвилл. Невероятно, но преступнику хватило двух-трех минут, чтобы погрузить в глубокий транс свою жертву. Убитый улыбается, а где вы видели, чтобы человек улыбался, когда в его сердце вонзается кинжал?

– Признаться, не приходилось.

– Отдайте распоряжения, мистер Корвилл, перекрыть убийце все пути бегства из Гонконга. Он невероятно опасен.

– Ты прав, детектив Линь! – согласился Корвилл и повернулся к Метлоу: – Что скажешь на это, Джордж?

– Это подтверждает худшие мои опасения, Рич. Я должен срочно вылететь в Штаты для доклада моему шефу. Извини, дружище, но только после разговора с ним я буду готов ответить на твои вопросы.

– Ладно, не к спеху, – проворчал Корвилл. – Пока я займусь поиском этого типа.

– Кстати, у убийцы в Гонконге, кажется, есть важные дела. Я не думаю, что ему удастся быстро закончить их, – добавил Метлоу.

– Ты в курсе его дел, Джордж? – удивился Корвилл.

– На уровне догадок… Еще имей в виду, Рич, жена убийцы – мусульманка, а мусульмане в диаспорах проживают компактно.

– О’кей! Мы установим наблюдение за всеми мечетями и ночлежками мусульман в Гонконге.

– Мистер Метлоу, – шагнул к ним Музафар, – сегодня же я должен увезти прах отца в Пакистан, чтобы предать земле его тело на нашем родовом кладбище. Поверьте, я сделаю все, чтобы отомстить его убийцам…

– Убийце, – поправил его Корвилл. – Здесь больше никого не было.

– Убийцам! – не внял его словам юноша. – Клянусь Аллахом, мистер Метлоу, отныне моя жизнь будет посвящена только мщению презренным слугам шайтана.

– Прими мое глубочайшее соболезнование, достойный сын достойнейшего отца, – положил руку на его плечо Метлоу. – Можешь всегда рассчитывать на меня, Музафар.

– Я знаю это, сэр, – прижав к сердцу руку, поклонился тот. – А сейчас разрешите мне выполнить последний сыновний долг перед тем, кто вдохнул в мою неокрепшую душу свет гуманной мусульманской истины.

– Еще раз прими мои соболезнования и прости меня, дорогой Музафар.

– Простить вас, сэр? – грустно улыбнулся юноша. – Разве вы виноваты в том, что в наш век зло повсеместно побеждает добро?

– Порой и мне так кажется, Музафар, – прижал его к себе Метлоу.

Комиссар Корвилл поручил Рыжему Бейли доставить тело Нагматуллы в аэропорт. Когда были закончены все формальности и увезен труп, он наконец остался наедине с Метлоу.

– Признаться, у меня голова идет кругом, старина, – сказал он. – Оказывается, убийца был не один, и это не уголовщина и не политика. Что же это, черт подери?

– Наберись терпения, Рич, – остудил его Метлоу. – Я знаю ненамного больше твоего, но сейчас меня больше всего беспокоит безопасность моего русского друга.

– Почему?..

– Убийца хорошо знает дорогу в его монастырь.

– А ты не допускаешь, что они одна шайка?

– Не допускаю.

– В таком случае я позабочусь о его безопасности.

– О’кей, Рич.

Москва, 1 декабря 1991 года

В этот день Рита оформила в суде развод с Вадимом Савеловым. За неделю до этого события ей пришлось объясниться с отцом – небожителем из всесильного Минатома. К ее удивлению, отец шибко не возражал против развода, более того, он, как ей показалось, обрадовался такому ее решению и даже обещал позвонить кому надо, чтобы предельно ускорить судебную нервотрепку. В то же время он был категорически против аннулирования отцовства Вадима Савелова над Платоном. Это насторожило Риту. «Папашка», по обыкновению, задумал какую-то пакость, подумала она. Но какую?..

Несколькими днями раньше у Николая Степановича Пылаева состоялась встреча с Павлом Ивановичем Толмачевым. Тот, глядя на него немигающими стальными глазами, высказал свое возмущение тем, что зять Николая Степановича, кооператор Вадим Савелов, обманом втянул его с братом Сергеем и отдельных уважаемых товарищей из правительства в грязную махинацию с поставками вооружения в одну из ближневосточных стран. Законностью этой авантюры, как и следовало ожидать, заинтересовалась Прокуратура Российской Федерации.

Сама эта авантюра и роли в ней братьев Толмачевых не были секретом для многих высокопоставленных функционеров в коридорах власти, в том числе и для Николая Степановича, но он даже в мыслях не держал, что главным исполнителем ее может быть его любимый зять, так неожиданно переквалифицировавшийся из подполковников КГБ в кооператоры.

«Да-а, сгорел Вадим! – екнуло тогда сердце у Николая Степановича. – Хитрожопые братцы Толмачевы, стало быть, моего зятька в стрелочники определили. Однако, похоже, из дерьма его уже не вытащить. Тут бы самому по уши не увязнуть…»

– Во-от так новость для меня! – кое-как справившись с волнением, воскликнул он. – Но поверьте, дорогой Павел Иванович, я сделаю все, что в моих силах… Чтобы…

Увидев глаза собеседника, Николай Степанович осекся.

– Чтобы – что? – не мигая, в упор смотрел на него Толмачев.

– Чтобы, так сказать, дезавуировать ваши… ну, ваши с братом, так сказать, контакты с мерзавцем.

Стальные глаза Павла Ивановича будто замела поземка.

– Интересно… – протянул он. – Какие контакты ты имеешь в виду?

Николай Степанович совсем растерялся, не зная, что сказать.

Сквозь поземку в глазах собеседника пробилась ледяная ирония, приведшая Николая Степановича в еще большее замешательство.

– Не за то я с тобой веду разговор, – процедил тот сквозь сжатые губы. – Мы с братом в твоей помощи не нуждаемся.

– А в чем тогда дело, не понимаю?..

Павел Иванович достал из сейфа кипу цветных фотографий и протянул ему.

– В обморок падать не советую – история самая заурядная…

На фотографиях были запечатлены пресловутый зять Вадим Савелов и рыжая молодая особа с каким-то мальчуганом: вот Вадим и рыжая особа целуются у памятника Моцарту в Вене, вот он подкидывает вверх смеющегося мальчугана, вот они у входа в какой-то немецкий ресторан, вот Вадим и рыжая опять целуются, но теперь уже у знаменитого собора в Кельне.

– Господи, что все это значит? – вытер на лбу холодный пот Николай Степанович.

– Это значит, любезнейший, – не отводил от него глаз собеседник, – что твой зять, спешно покинувший по фальшивым документам пределы страны, соединился за границей со своей давней любовницей – немкой из ФРГ, у которой от него трехлетний ребенок.

– Вот, сука, всех провел! – вырвалось у Николая Степановича, и лицо его приобрело свекольный оттенок. – Но… но позвольте, товарищ… Ваши люди снимали его, так сказать, с этой… Почему же они не воздали ему, так сказать, по заслугам? – задыхаясь, простонал он и в праведном гневе стукнул кулаком по столу. – Найти и ликвидировать! Найти и ликвидировать вместе с его немецкой шлюхой!

– Ну-ну-ну, не твоего ума дело!.. – осадил его Павел Иванович. – Тебе, товарищ Пылаев, пока жареный петух в задницу не клюнул, о своей участи и судьбе дочери побеспокоиться бы. Партия многое умеет нам прощать, но до определенных пределов… Надеюсь, помнишь, что незаменимых людей у нее нет?..

– Что я могу в сложившихся-то обстоятельствах? – вытер холодный пот Николай Степанович. – Что?.. Намекните хоть, Павел Иванович?

– А что делала руководящая комсомольская поросль, обрюхатив секретарш, чтобы персональные дела замазать? Неужто забыл, любезный?

– Кто что… – совсем смешался Николай Степанович. – Если другого выхода не было, в загс с ними шли.

– А потом, когда стихал шум комсомольской свадьбы?

Николай Степанович промолчал, ибо Павел Толмачев бесцеремонно напомнил ему «жареный» факт из его личной комсомольской биографии.

– Забыл, милейший, подскажу, – жестко продолжал тот. – Потом выбивали ей однокомнатную конуру и… И под зад коленом бедолагу, чтоб с сучонком под ногами не путалась и дальнейшую номенклатурную карьеру не портила, не забыв, однако, предупредить: если будет возникать с претензиями, то и конуры этой лишится.

– А кто без греха, Павел Иванович? – промямлил Николай Степанович. – Бывало по молодости всякое…

– Коль бывало, думай, как на ежа сесть и не уколоться, – отрезал Павел Иванович и отвел в сторону стальные глаза, давая понять, что и так уделил Пылаеву не по рангу много времени.

Когда, после такой «дружеской» беседы, Николай Степанович перемещал в черной «Волге» свое бренное тело на персональную госдачу в Барвихе, то буквально задыхался от ярости. Но объектом его гнева был не зять – мерзавец и махинатор, а сам Павел Толмачев, так бесцеремонно напомнивший ему о грехах его комсомольской молодости. «Будто сам чистенький, как первый снег! – клокотало внутри Николая Степановича. – Знаю я вас, чистеньких, пушистых!.. Покопаться в партийных архивах – такое на каждого соберешь, о-го-го!.. Все наверх шли по трупам… И в швейцарских банках на черный день у каждого припасено… Правда, еще попадаются и такие, которые за коммунистическую идею горло перегрызут, но их, слава богу, осталось совсем немного. Идея идеей, а каждый о своей заднице в первую очередь печется. Вон возьми зятька Вадьку – он эту идиотскую идею даже в Афганистан поперся внедрять, а как в стране родной говнецом потянуло, так мигом слинял в сытую Германию, под теплый бок какой-то немецкой шлюхи. Да-а, прав, прав был старый еврей Фрейд, человек не столько слаб, сколько подл, и только таким надо его принимать… Хоть Толмачевы такого же, как и я, грешный, деревенского колхозного корня, а поди ж ты, научились по-бульдожьи любого брать за горло. Научились, сволочи!..»

Вспомнив немигающие стальные глаза Павла Ивановича, за которые того на Старой площади прозвали Удавом, Николай Степанович снова покрылся холодным потом.

«Да уж, про всех Удав все знает и все про всех помнит: кто с кем в бане парился, кто с кем под каким кустом лежал, – стучало в его мозгу. – Сусловский выкормыш, мать его!.. Не только у нас – фуксов из ЦК комсомола, говорят, даже у секретарей ЦК партии от одного его взгляда мошонка в грецкий орех сжималась».

Сам Николай Степанович Пылаев происходил из олонецких старообрядцев, осевших еще во времена петровских гонений на двуперстников в укромных пермских колках, стекающих с уральских отрогов к Каме-реке темно-зелеными хвойными потоками. За годы государственного безбожия и колхозного крепостничества, казалось, веками незыблемый уклад жизни старообрядческих общин – и тот пошел прахом. Как и по всей Руси-матушке, от жуткого колхозного бесправия в их угасающие деревни пришли повальное пьянство и невиданное у староверов воровство. Атеистическое школьное воспитание, помноженное на изощренность государственного агитпропа, в конце концов отвратило подавляющую часть молодежи от обычаев и веры предков. От темных ликов древних образов сельская молодежь безвозвратно уходила в дымные города или вербовалась артелями и поодиночке на многочисленные «стройки коммунизма». По окончании службы в стройбате Северного флота не думал возвращаться в свой «лежачий» колхоз и ротный комсорг старший сержант Пылаев. Без долгих раздумий он завербовался на строительство подмосковных объектов атомной энергетики.

Но трудиться штукатуром бывшему сержанту не пришлось. Среди разношерстной массы вербованных партийное начальство сразу выделило смазливого и бойкого пермяка, умеющего выступать на производственных собраниях без подготовки на любую тему, и определило его по комсомольской линии. Довольно скоро пермяк стал членом бюро горкома комсомола в одном из закрытых научных городов Московской области, потом и первым секретарем горкома. Тогда же произошел у него «жареный факт» с секретаршей, про который ему сегодня напомнил Павел Толмачев. От секретарши с ребенком с помощью «старших товарищей» ему тогда удалось благополучно избавиться. О ней и о сыне с тех пор он ничего не слышал и слышать не хотел, лишь изредка переводил им незначительные суммы, которые, надо полагать, их вполне устраивали. А через полгода, когда шум утих, бойкий пермяк, покорив своей речистостью и синими глазами одну из дочерей первого секретаря горкома партии, обзавелся семьей. Заботами тестя сразу после женитьбы путь ему пролег в только что созданную Высшую комсомольскую школу. Окончив ВКШ, наш пермяк быстро пошел вверх: секретарь обкома комсомола, а через три года и первый секретарь обкома комсомола в одной из зауральских областей.

Область та гремела на всю страну несметными запасами нефти, газа и великими «стройками коммунизма». Руководящие товарищи из ЦК КПСС и союзных министерств, маститые журналисты, писатели и артисты валом валили в процветающую область. Расторопный пермяк успевал не только мотаться по таежным буровым и устраивать шумные фестивали молодежной песни, но и рассылать по нужным столичным адресам баулы с коврами, дубленками и американскими джинсами, предназначенными его комсомольцам. Многие московские барыги сколотили тогда целые состояния на спекуляциях этим дефицитом. Разумеется, не оставались внакладе и наш пермяк и его «старшие руководящие товарищи»… Кроме того, пермяк никогда не забывал организовать «руководящим товарищам» отдых в потаенных от простых смертных таежных заимках с роскошными финскими саунами, со столами, ломящимися от редкостных по тем временам коньяков и прочих яств, с обслугой из ядреных комсомолочек, готовых ублажать начальство сколько угодно и как угодно.

Передовицы газет и журналов тех лет пестрели заголовками о романтике трудных дорог, о трудовых подвигах комсомольцев на стройках коммунизма. И действительно, была тогда у молодежи в чести романтика первопроходцев таежных дебрей, были и подвиги, но щедро воздавалось за них больше партийным и комсомольским руководителям. А в руководимых ими органах процветали карьеризм и пьянство, а порой и откровенный разврат. В такой вот атмосфере, «под чутким руководством старших партийных товарищей», формировался характер нашего бойкого пермяка. Он быстро почувствовал вкус к «буржуазному загниванию», к большим деньгам и, главное, обрел связи в высших партийных сферах, благодаря которым в скором времени оказался в Москве, на должности одного из секретарей ЦК комсомола, и даже был «избран» депутатом Верховного Совета СССР.

Жизнь в Москве постепенно налаживалась. С рождением дочери семья перебралась в роскошную четырехкомнатную квартиру в элитном цековском доме. Казалось, все идет нормально у нашего пермяка, назначенного вскоре заведующим одним из отделов ЦК КПСС, но тут неожиданно взбунтовалась жена. Филолог по образованию, доктор наук, она имела твердый характер и моральные воззрения, мало совместимые с комсомольской нравственностью супруга. Она долго терпела измены, его интрижки с секретаршами и певичками и весь его образ жизни, в котором ложь, предательство, интриганство и казнокрадство считались нормой. Однажды, после очередной измены, она твердо заявила ему:

– Все, товарищ Пылаев, – хватит! Развод и девичья фамилия…

Развод, во время которого стараниями завистливых соратников могли бы всплыть грязные комсомольские делишки пермяка, грозил ему полным карьерным крахом. Напрасно он каялся в грехах и бил себя в грудь, жена оставалась непреклонна. Вдобавок ко всему она, не таясь, окрестила дочь в православной церкви, за что Пылаев мог запросто лишиться партийного билета, а с ним и теплого руководящего кресла. Дело принимало самый скверный оборот. С большим трудом, с помощью тестя, ему тогда удалось избежать развода и отделаться лишь строгим партийным выговором за все свои грехи. В качестве наказания, по обычаям того времени, он был пересажен из кресла завотделом ЦК КПСС в солидное руководящее кресло в Минатоме.

Однако с тех пор жена лишь изредка появлялась с ним в обществе и на официальных приемах: исключительно тогда, когда без этого нельзя было обойтись по протоколу. По категорическому требованию супруги наш пермяк жил отныне отдельно на даче и был напрочь отлучен от воспитания дочери. Такой статус-кво неизменно соблюдался вплоть до сего дня. Впрочем, в этом был свой плюс: теперь пермяк мог менять как перчатки любовниц и без строгого надзора жены предаваться всем иным мужским утехам.

Однако, как он ни хорохорился, события того времени породили в его душе непроходящий липкий страх. Сыпались на него потом ордена и премии, ученые степени за открытия в ядерной физике в «группе товарищей», но страх вылететь из насиженного руководящего кресла с годами становился все сильнее и сильнее. Своего апогея он достиг в короткое время правления Андропова, когда начались чистки авгиевых конюшен разлагающейся административной системы. Но Андропов вскоре умер, и, снова почувствовав под задницами привычную устойчивость кресел, чиновный мир возликовал.

Кресло в Минатоме у Николая Степановича было хоть и солидным, но не из главных. В одно из самых главных Николай Степанович пересел нежданно-негаданно после аварии на Чернобыльской АЭС, когда в Минатоме под горячую руку полетели многие руководящие головы и срочно потребовалась им замена. Вместе с новым креслом к Николаю Степановичу пришла незнаемая им ранее уверенность в незыблемости своего руководящего положения.

И вот сегодня Удав хладнокровно указал ему на иллюзорность и хрупкость этой «незыблемости». Забытый с годами страх снова вполз на паучьих лапах в душу Николая Степановича. «Отправят на пенсию или сошлют в какой-нибудь Мухосранск руководить возведением колхозных коровников, а скорее всего, вышвырнут из партии и затопчут, как затоптали при Андропове краснодарского первого секретаря Медунова, – обливаясь холодным потом, лихорадочно размышлял он. – Много, ох много из молодых да ранних на мое место метят… И время сейчас какое-то мутное, непонятное. Демократы на съездах совсем распоясались – требуют номенклатурной крови… Сталина на них нет!..

«Однако, если Удав советует, как мне поступить в этой говенной ситуации, значит, у него нет интереса выбивать из-под меня кресло, – дошло вдруг до его воспаленного сознания. – Удав ничего просто так не делает – в чем-то, стало быть, есть у него интерес ко мне, но в чем он?..

Авось потом разберемся, – успокоил он себя. – Только бы удалось убедить дочь срочно развестись с беглым муженьком. Тогда при разговоре в Большом доме у меня на руках будут козырные карты: связей, мол, с преступником не имею и дочь моя, как узнала о преступлении мужа, так сразу брак с мерзавцем, мол, расторгла. На это, именно на это намекал Удав, а уж он-то наверняка на сто ходов вперед все просчитал».

С дочерью у Николая Степановича особой теплоты в отношениях по известным причинам никогда не было. Более того, он даже побаивался ее резких суждений и ироничных замечаний в свой адрес. Ничего не поделаешь: характером и отношением к жизни Рита пошла в мать.

– Ксюха, сучье вымя, ты зачем против меня дочь стропалишь? – вспомнив свою деревенскую удаль, порой осмеливался он спьяну орать на жену. – Ритке за такого отца бога благодарить, а она нос от него, как от тухлой рыбы, воротит!

– Не смерди, Пылаев, воротить не будет, – отрезала та и показывала ему на дверь. – Согласно нашему договору, «руководящий товарищ», извольте пойти вон, к вашим собутыльникам и грязным шлюхам! Вон!..

И он уходил, так как знал, что Ксения Федоровна запросто может закатить такой грандиозный скандал, что эхо его дойдет до «старших товарищей», а это опять-таки чревато для его руководящего кресла.

Порадовала дочь Николая Степановича лишь однажды, когда поддалась его уговорам и согласилась выйти замуж за Вадима Савелова, сына известного академика, вхожего в самые высшие сферы власти. Впрочем, родственные отношения с академиком Савеловым у него так и не наладились. Нанося ему визиты по революционным праздникам, Николай Степанович по-провинциальному тушевался от аристократической роскоши академических «чертогов», от картин известных художников и коллекции редкостного оружия на стенах, но главное – от насмешливо-брезгливого взгляда сановного старика, от блеска бриллиантов в ушах и на пухлых пальцах его жены Доры Донатовны.

«Интеллигенция херова! – чертыхался Николай Степанович про себя. – Старый хрен слова по-родственному в простоте не скажет – все цитатами да стишками сыплет… И зятек его манеру усвоил, хоть обязан мне квартирой в цековском доме и Звездой своей Золотой, которая, как говорят, совсем другому вояке предназначалась, какому-то там лихому майору, царство ему небесное».

На следующий день после разговора с Павлом Толмачевым Николай Степанович сразу же вызвал на дачу дочь и выложил ей все новости про ее мужа, государственного преступника, про его давнюю любовницу-немку и их общего сына. К его удивлению, эти новости Рита восприняла спокойно и в свою очередь сообщила, что на развод подала сама уже три недели назад. Кроме того, она поставила в известность оторопевшего родителя, что собирается изменить фамилию сына с Савелова на Сарматова.

– Какого еще Сарматова? – взвился тот. – Кто такой этот Сарматов?

– По твоим понятиям – предатель и невозвращенец.

– Я спрашиваю о твоих понятиях, Маргарита!

– По моим – подлинный отец моего сына, а твоего внука. Надеюсь, ты удовлетворен ответом?

– Не удовлетворен! – повысил голос Николай Степанович. – Знаешь ли ты, что Дора Донатовна, твоя свекровь, после смерти академика Савелова сама в «Кремлевку» с инсультом попала и, между прочим, до сих пор пребывает там, в коматозном состоянии…

– Я вчера была у нее в больнице, – кивнула Рита. – Очень жаль, она была мне хорошей свекровью. Дай бог, все обойдется…

– Ан не обойдется… Я вчера с ее лечащим профессором пообщался накоротке. Он говорит, что старуха и недели не протянет. Просекаешь, о чем я?..

– Полагаю, о квартире Савеловых, – отчужденно усмехнулась Рита, знавшая о тайной зависти отца к «чертогам» Савеловых.

– Вот-вот, – понизил голос Николай Степанович. – Платошку-то старик прописал в своих «чертогах», а почему?.. Не хотел, чтобы после его смерти они кому-то чужому доставались. Мне его нотариус по секрету доложил, что в завещании академик так и указал: все, мол, отписываю любимому внуку.

– Ты уже побывал у нотариуса? – удивилась Рита. – Вот так прыть.

– Дуреха, у академика такой антиквариат собран, какого на аукционе «Сотби» не сыщешь!.. Он из Германии в сорок пятом одних картин на целое состояние вывез, а коллекция средневекового холодного оружия, древние фолианты, уж не говорю о фамильных бриллиантах столбовых дворян Савеловых! Других-то родственников у них нет. А трехэтажные дачные хоромы Савеловых на Николиной Горе не чета моим – на казенном балансе не числятся…

– Так ведь то у Савеловых, папа, – прервала его Рита. – Наш Платон – Сарматов, а потому наследником их быть не может. К тому же ты забыл о здравствующем законном наследнике «чертогов» Вадиме Савелове.

– Свечку по нему поставь! – взвился Николай Степанович. – Или не знаешь, как «контора деда Никанора» поступает со своими перебежчиками? Тогда по закону они отойдут этому бандитскому государству. Уж будь уверена: облезлые крысы из Академии наук весь савеловский антиквариат по своим норам растащат, с борзыми собаками потом не найдешь, – гнул свою линию Николай Степанович. – Не будь дурой, Ритка, не отталкивай того, что само в руки плывет. Жизнь-то еще неизвестно в какую сторону повернется, видишь, как коммунячью власть штормит?..

– Нам с Платоном на жизнь моей зарплаты хватит, как бы жизнь ни повернулась, – оборвала его монолог Рита.

У Николая Степановича от ее слов сжалось сердце. После смерти академика Савелова он буквально бредил его «чертогами», набитыми редкостным антиквариатом, а когда узнал, что и Дора Донатовна находится в больнице при смерти, в него будто бес вселился. Поговорив с известным адвокатом-цивилистом и получив от него хитроумные советы, Николай Степанович уже чувствовал себя законным хозяином савеловских владений. А тут на тебе!.. «Не в меня – в мать свою, Ксюху, пошла Ритка! – чертыхнулся он, а так как отказываться от «чертогов» он не собирался, то решил: – Главное, не спорить с ней, а там посмотрим, дочь, кто из нас одеяло на себя перетянет. Посмотрим… В конце концов, я и о внуке обязан подумать…»

– Нет так нет. Тебе виднее… – смиренно уронил он.

– Это еще не все, – пристально посмотрела на него Рита. – Пожалуйста, помоги мне со срочным выездом в Гонконг.

– Куда?.. Я не ослышался?..

– В Гонконг. Там, по моим сведениям, находится на лечении Игорь Сарматов.

– Ты что, с ума сошла? Господи, родного отца без ножа режешь! – простонал перепуганный Николай Степанович. – Ехать к невозвращенцу и предателю – это же безумие!

– Я к тебе первый раз в жизни обращаюсь с просьбой о помощи, папа, – напомнила Рита. – И во второй раз, надеюсь, не обращусь.

– Дура, узнают кадровики «Фабрики грез» и попрут тебя без выходного пособия. И никто, даже я, не сможет помешать этому. С конторой не поспоришь…

– Игорь Сарматов, родной отец твоего внука, очень болен, и ему нужна моя помощь. Я очень, очень надеюсь на твои связи, папа. А предатель ли он, это еще доказать надо. И не это сейчас главное.

– Да-а-а, с предателями тебе везет… – не удержался от сарказма Николай Степанович.

Рита ожгла его таким взглядом, что он поспешил заверить ее:

– Порешаю, порешаю этот вопрос, но за исход дела не ручаюсь. КГБ есть КГБ, должна сама понимать…

И вот сегодня районный суд без долгих проволочек и разбирательств, учитывая взаимное желание сторон, расторг брак Риты с Савеловым. Однако судья, рыхлая дама постбальзаковского возраста, категорически отказала в лишении Вадима Савелова отцовства над Платоном.

– Милочка, – сказала она, растянув в улыбке накрашенные алым сердечком губы. – Вопрос крайне сложный, требуется согласие на то вашего бывшего мужа. Представьте суду хотя бы заверенное нотариусом заявление от него.

– Я даже не знаю, в какой стране он находится, – растерялась от такого оборота Рита.

– Ну а я уж тем более не знаю, – отрезала судья, давая понять, что разговор закончен.

Из суда Рита направилась в городской ОВИР, но и там ее ждало полное разочарование. Перепуганный чиновник сообщил, что общественной комиссией при ОВИРе, состоящей из старых членов КПСС, ей категорически отказано в туристической поездке в Гонконг.

– Кому жаловаться на эту комиссию? – недоуменно спросила она.

– В компетентные органы… – шепотом ответил чиновник. – Но, между нами, это бесполезно – вас все равно не выпустят.

– Может, договоримся без «компетентных»? – полезла она в сумочку.

– Что вы, что вы! – испугался чиновник и, оглянувшись по сторонам, шепнул ей на ухо фамилию высокого начальника из союзного ОВИРа, лично запретившего выдавать ей загранпаспорт.

Она сразу вспомнила, что тот высокий начальник – собутыльник ее отца еще с комсомольских времен.

«Ясно, откуда у осла уши растут, – сдерживая слезы, поняла Рита. – Папаша за моей спиной, чтобы не упустить савеловские «чертоги», таким вот образом порешал вопросы с судом и с ОВИРом. Хитер, хитер, папаша, обвел дочь, как последнюю дуру, вокруг пальца!»

В вестибюле метро она набрала по таксофону служебный номер отца, чтобы выложить ему все, что думает о нем, но не успела и слова сказать, как Николай Степанович замогильным голосом сообщил, что ему только что позвонили из ЦКБ и сказали, что Дора Донатовна Савелова сегодня утром преставилась. Так как других родственников у Савеловых нет, то ей придется помочь ему в погребальных хлопотах.

Несмотря на замогильный голос отца, Рита уловила в нем торжествующие нотки.

– В погребальных хлопотах я, разумеется, помогу, – сдерживая слезы, сказала она. – Но не хотел бы ты узнать мое мнение о тебе?

– О чем ты, дочь?

– О том, что мой отец подонок! – выпалила она и, чтобы он не услышал ее рыданий, сразу повесила трубку.

Спуститься под землю у Риты уже не было сил, как и не было их сдерживать слезы. Выйдя из вестибюля, она опустилась на заваленную мокрой листвой скамейку под нелепой, гигантских размеров скульптурной группой. Над головой Риты скалил зубы вздыбленный огромный битюг, а его хозяин-казак с тупым лицом неандертальца занес над головами смотрящих в светлое будущее рабочих и работниц бетонную шашку.

Рита вдруг вспомнила свою единственную встречу с Игорем Сарматовым в Москве, именно вот у этой скульптурной группы. Произошла она семь лет назад, через месяц после того, как их в разных самолетах переправили из Никарагуа в Москву. Она тогда сказала ему, что менять что-то в своей жизни не в силах и останется с мужем. Рита помнила, как посерело тогда лицо Сарматова и безвольно опустились его сильные руки. Она еще что-то говорила в оправдание своего решения, но он, стиснув зубы, молчал, лишь перед уходом кивнул на неандертальца с бетонной саблей:

– Надо же, какой монумент твоя Москва отгрохала донскому казаку. И поделом, куда нам со скифскими рожами в ваш калашный ряд…

Он уходил в темноту переулка. Гулко звучали его шаги на заваленной осенними листьями, мокрой брусчатке. Рита понимала, что ей надо немедленно догнать его и этим промозглым переулком навсегда уйти с ним в его нескладную офицерскую жизнь. Но тогда она не нашла в себе мужества сделать это, хотя уже знала, что носит под сердцем его дитя.

Гонконг, 2 декабря 1991 года

Осенний сумрак сочился разбавленным молоком из затянутых рисовой бумагой оконных проемов, отражался размытыми бликами в лакированном полу длинного коридора монастыря. Одетый в черное кимоно монах, ступая в матерчатых носках «таби», бесшумно скользил вдоль ряда сидящих на подушках в позе полного лотоса, «кэккафудза», погруженных в медитацию мужчин. Заметив у кого-либо искривленный позвоночник, монах ударял его бамбуковой палкой по плечу и скользил дальше. Больше всего от его палки доставалось двум новичкам – здоровенному рыжему европейцу и хрупкому китайскому юноше, сидящим по обе стороны от Сарматова.

Когда в конце коридора появилась фигура профессора Осира, монах молча склонился в глубоком поклоне. Остановившись за спиной Сарматова, Осира поднес к его носу птичью пушинку. Пушинка не шевелилась, и новичкам со стороны показалось, что их сосед, погруженный в глубокий медитативный транс, не дышит, однако крупные слезы, вытекающие из-под полуприкрытых век Сарматова, свидетельствовали о наличии в его расслабленном теле жизни. Улыбнувшись новичкам одними глазами, Осира-сан бесшумно заскользил по коридору дальше. В конце коридора он шепнул монаху в черном кимоно:

– Когда закончите урок, жду больного у себя.

Ударив в медный гонг, висевший у порога скудно обставленного кабинета, Сарматов известил сидящего в глубокой задумчивости профессора Осиру о своем прибытии. По жесту его руки он почтительно поклонился и занял место на циновке напротив.

– Снизошло ли на тебя, Джон, сегодня сатори при решении заданного тебе коана? – спросил Осира.

– Думаю, что во время сегодняшней медитации я опять познал состояние сатори, сенсей…

– Слушаю тебя.

– Мне был задан коан: «Как выпустить из узкого горла кувшина старого скрюченного джинна, не разбив при этом кувшин».

– И как же сделать невозможное возможным?

– Сенсей, я понял, что старый скрюченный джинн – это я сам. Кувшин с узким горлом – это тот узкий мир, который я сам создал вокруг себя. Стоит мне раздвинуть мой мир, и моя душа будет свободна, сенсей.

– Я согласен с твоими доводами, – улыбнулся Осира и, вздохнув, добавил: – Но, Джон, ты всегда должен помнить, что стоит разорвать тонкую оболочку, предохраняющую душу от пленения коварным злом, то есть разорвать цепь необходимых условностей и выверенных веками неписаных законов существования человека с себе подобными «гомо сапиенс», и вырвавшийся на волю старый скрюченный джинн принесет ни в чем не повинным людям многие беды.

– Всегда буду помнить об этом, потому что я совершенно согласен со словами моего учителя.

– Как ты ощущал состояние сатори? Поведай мне.

– Я плакал, сенсей! На меня снизошло… снизошло счастье. Я был не в силах сдержать слезы и очень удивлялся своему состоянию, но слезы продолжали и продолжали течь, и мне совершенно не хотелось их сдерживать. Я слышал отчетливый рокот моря и шлепанье о воду моих веселых друзей – дельфинов, слышал возню ласточек под крышей, воркование горлиц и призывные крики низколетящих диких гусей. Сенсей, потом я внезапно почувствовал пронзительную любовь ко всему живому на земле, нуждающемуся в моей защите, и теплые слезы еще сильнее полились из моих глаз…

– А что было потом?

– Потом?.. Не знаю, сенсей, наверное, я заснул…

– Что ты увидел во сне?

– Я увидел маленького мальчика и очень высокого старика с седыми длинными волосами. Старик посадил мальчика на красивого коня с белым хвостом и белой гривой, и конь понес его по широкому пространству, покрытому яркими-яркими цветами…

– Как звали того старика?

– Не знаю, сенсей.

– Как звали мальчика?

– Не знаю, но мне показалось, что это был – я.

– Как звали твоего коня?

– Коня? – переспросил Сарматов и уверенно ответил: – Его звали Чертушка…

– Чертушка? – бросил на него внимательный взгляд Осира. – А ты знаешь, что черт у русских – злой дух, исчадие ада…

– Мой конь, учитель, был добрым и красивым.

Осира-сан улыбнулся своим мыслям и, поднявшись с циновки, распахнул окно. Кабинет наполнился криками пролетающих над монастырем диких гусей.

– «Пролетный дикий гусь! Скажи мне, странствия свои с каких ты начал лет?» – провожая глазами гусиный клин, улетающий в сторону сумрачного моря, задумчиво процитировал Осира.

Не поворачиваясь, словно боясь встретиться с глазами Сарматова, он произнес с печалью в голосе:

– Запомни коан на завтра: «Как выйти из круга рождения и смерти?» Чтобы решить этот коан, тебе надо всмотреться внутрь этой проблемы, но не думать о ней. Если в процессе медитации тебе снова удастся воссоединить твое сознание с подсознательной основой, то ты сможешь правильно решить и этот самый трудный коан.

– «Как выйти из круга рождения и смерти?» – я правильно понял, сенсей?

– Правильно.

– Но разве это возможно?

– Для человека нет ничего невозможного. Ступай и думай.

Поклонившись три раза, Сарматов покинул комнату.

Во внутреннем закрытом дворике монастыря он нос к носу столкнулся с двумя новыми послушниками, стоящими под окном кабинета Осиры.

– Почему вы второй день следуете за мной по пятам? – схватив их за вороты халатов, спросил он.

Те, застигнутые врасплох, смущенно переглянулись. Хрупкий молодой китаец поспешил с ответом:

– Мистер Карпентер, мы из Управления Королевской полиции Гонконга… Меня зовут Маленький Чжан, а его, – кивнул он на здоровенного рыжего европейца, – его зовут Патрик Бейли.

– Я помню мистера Бейли, – прервал его Сарматов. – Полтора года назад он привез меня и доктора Юсуфа в этот монастырь. Только я не понимаю, зачем он вырядился в одежду послушника и следит за мной?

– И я помню тебя, парень, – протянул широкую ладонь Рыжий Бейли. – Не знаю, как твой чердак, но все остальное старый Осира, слава богу, похоже, привел в норму.

– Сознавайтесь, что надо от меня полиции?

– Нас прислал сюда, по договоренности с Осирой, наш шеф, комиссар полиции Рич Корвилл, чтобы мы никому не давали тебя в обиду, – оглянувшись, пояснил Рыжий Бейли.

– Кто может меня обидеть? – удивился Сарматов. – Разве я не могу сам защитить себя?

– Еще как можешь! – вспомнив драку в квартале «Красных фонарей», хохотнул Рыжий Бейли. – Но тут у тебя, парень, в любой момент может появиться противник покруче сутенеров из триады…

– Кто этот противник, мистер Бейли?

– Не кипятись, Джон, – положил лапу на плечо Сарматова Бейли. – У полиции есть информация, что тобой интересуются какие-то арабские фанатики. Этим отмороженным ублюдкам пристрелить человека – что по нужде в клозет сходить. Потому мы и пасем тебя, приятель.

– Зачем арабам пристреливать меня?

– Это уже не нашего ума дело, мистер Карпентер. Пока ты беседовал с Осирой, я переговорил по мобильнику с мистером Корвиллом. Он очень беспокоится за тебя и с какими-то двумя штатниками к вечеру приедет сюда. Прибереги для него свои вопросы, парень.

– О’кей! – кивнул Сарматов. – Наберусь терпения до вечера.

Гонконг, 6 декабря 1991 года

Еще две недели назад полковник Метлоу направил своему шефу в Ленгли шифровку, в которой настаивал на своем срочном прилете в Штаты для сугубо конфиденциального разговора, связанного с безопасностью Соединенных Штатов. Ответа на нее он так и не получил. Но сегодня утром его разбудил звонок шефа, прибывшего собственной персоной в Гонконг. Собственно, Метлоу его приезду не особенно удивился – неожиданно нагрянуть в регионы резидентов ЦРУ было у шефа в обычае. Но делал он это в случае серьезных недостатков в их работе или крупного провала, грозящего международным скандалом.

«В Ленгли мной недовольны», – сделал вывод Метлоу. Скорее всего, из-за того, что выпестованное американской и пакистанской разведками движение афганских студентов-фанатиков «Талибан» выходит из-под контроля, становясь все более неуправляемым и агрессивным. Талибы до того обнаглели, что не считают нужным скрывать, что их конечная цель – беспощадный джихад против всех неверных и создание всемирного мусульманского халифата. Причем их экспансия направлена не только на населенные мусульманами бывшие территории советской империи, но в первую очередь на подконтрольные США богатые нефтью и газом мусульманские страны Ближнего Востока. На практике с подобным мусульманским фанатизмом западной цивилизации еще не приходилось сталкиваться. Одни в Штатах попросту стремились не замечать его, по привычке уповая на то, что Америка далеко от Востока, другие из кожи вон лезли, чтобы направить разрушительную энергию фундаменталистов против разваливающейся советской империи, и лишь немногие дальновидные били тревогу, но их мало кто слышал.

«Что ж, – вздохнул Метлоу. – Я много раз предупреждал руководство, что ставка на мусульманских фанатиков опасна для долгосрочных интересов Штатов. Джинна, выпущенного из бутылки, невозможно заставить быть послушным домашним псом. К сожалению, к моим предупреждениям отнеслись предвзято. Ястребы холодной войны даже заподозрили, что для меня интересы России важнее интересов Америки!.. Ну и черт с ними, плетью обуха не перешибешь, как говорят русские! Отставка так отставка. Долг Штатам я отдал с процентами не только за себя, грешного, но и за деда и отца… В семейном шале в Австрийских Альпах среди альпийской благодати буду разводить пчел», – решил он.

Кстати, от Альп и до России ближе. Неисповедимы пути твои, Господи, может, еще и придется вернуться в нее…

Метлоу даже рассмеялся от такой перспективы. Дело в том, что с постепенным затуханием холодной войны с Советским Союзом и особенно после недавних «Беловежских соглашений», вызвавших хаотичный распад советской империи, он вдруг впервые почувствовал бессмысленность продолжения своей работы на ЦРУ. Но главное заключалось в другом: до злополучного «путешествия» по Гиндукушу с захватившей его группой Сарматова человек из Советской России был для Метлоу скорее литературно-идеологическим понятием. Изучал он его по эссе платных советологов и озлобленных диссидентов-невозвращенцев, в основном нерусского происхождения. Из этих эссе следовал лишь один вывод: Россия – «империя зла», а каждый русский – кровожадный большевик, а потому враг не только Америки, но и всего рода человеческого. При близком знакомстве с «мужиками» Сарматова, несмотря на всю трагичность положения Метлоу, этот вывод стал рассыпаться как карточный домик. Для него было полной неожиданностью, что каждый из сарматовских «мужиков» не только имел свою точку зрения на происходящее в мире и в своей стране, но и не считал нужным скрывать ее, не боясь стукачей, которые непременно присутствуют в подобных спецгруппах всех стран. Сама коммунистическая идеология была для них, пожалуй, за исключением капитана Савелова, чем-то недостойным даже обсуждения, а существенными были воинский долг и естественный патриотизм, впитанный с молоком их русских матерей. По образованности и интеллектуальному потенциалу люди Сарматова намного превосходили его коллег из аналогичных западных спецслужб.

Однако он не мог постигнуть того, что их высочайший воинский профессионализм практически никак не оплачивается государством. Если не оплачивается, то, значит, и не ценится, размышлял Метлоу. Но еще больше его удивило, что они сами воспринимают это как должное… Понять это было выше его сил.

Он вдруг осознал, что чувство острой враждебности к русским из Совдепии стало невольно сменяться у него уважением к ним. Более того, в какой-то момент он вдруг отчетливо почувствовал себя таким же, или почти таким же, русским, как и они. Метлоу не исключал, что его шеф в Ленгли, почувствовав произошедшие в нем перемены, решил лично убедиться в его лояльности Штатам.

Шеф был человеком консервативных взглядов, сформировавшихся в период холодной войны. А точнее, был специалистом в той ее части, где холодная война и соперничество США и СССР на чужих территориях перерастали в горячие стадии. Вьетнам, Камбоджа, Ближний Восток, Ангола и Мозамбик, Чили и Никарагуа, Афганистан и курдские коммунистические повстанцы были объектами тайной деятельности возглавляемого им подразделения ЦРУ. За непритязательной внешностью шефа, эдакого среднестатистического янки, скрывался человек выдающихся аналитических способностей, умеющий по малозначимым фактам и случайным оговоркам политиков безошибочно определить тенденцию развития событий в их странах. Несмотря на скандальные провалы его сотрудников и разоблачительные статьи в мировой прессе о грязных методах их деятельности в независимых странах, шеф пользовался неизменным доверием в президентских структурах и Конгрессе США.

За многие годы службы Метлоу хорошо изучил особенности характера своего шефа, его привычки и человеческие слабости. Одной из них была не проходящая со студенческих лет любовь к познанию роковых тайн и мистики древнего Востока. Собственно, на нее и уповал Метлоу, настаивая в шифровке на встрече с шефом с глазу на глаз.

Простояв битый час в автомобильных пробках, он наконец остановил машину перед трехэтажным особняком викторианской эпохи, над которым полоскался на ветру звездно-полосатый американский флаг, а перед глухими воротами лениво жевали жвачку два чернокожих морских пехотинца.

– Наконец-то, Джордж! – воскликнул лысый небрежно одетый пожилой крепыш, выходя из-за стола в небольшом кабинете. – Извини, что не мог сразу прилететь на таинственный зов Ястреба Востока.

– Русские в таком случае говорят, сэр: «Лучше поздно, чем никогда», – отшутился Метлоу, с удовлетворением констатируя, что шеф явился к нему не с инспекторским визитом, а именно по его просьбе.

– Политический пейзаж в Европе и России настолько стремительно меняется, что наши оперативные планы и долгосрочные прогнозы летят к чертовой матери… Но что за проблема, о которой ты можешь говорить со мной только с глазу на глаз? Предполагаю, что она чрезвычайно серьезна.

– Да, сэр, похоже, возникла такая проблема, – подтвердил Метлоу, пожимая его крепкую руку.

– Почему ты не сообщил, что ранен, Джордж? – нахмурился тот, увидев пластырь на его шее. – Что произошло?

– Об этом позже, – отмахнулся Метлоу. – Прежде чем говорить о возникшей проблеме, я хотел бы кое-что услышать от тебя, Крис.

– Надеюсь, ты не устроишь мне допрос с пристрастием?

– Именно это я собираюсь сделать. Говорят, что ты дока в истории Востока, не так ли?

– Надеюсь, тебя интересуют не тайны гаремов восточных деспотов и не количество отрубленных голов евнухов?

– Евнухи и гаремы меня не интересуют. Не мог бы ты познакомить меня с тайнами исмаилитов?

– О-ля-ля-ля!.. – вскинул лохматые брови шеф. – Твой интерес к ним имеет отношение к безопасности Соединенных Штатов?

– Решать тебе, Крис, но…

– Если «но», то слушай и не говори, что не слышал! – голосом средневекового базарного глашатая буквально прокричал шеф. – С какого века достойнейшего Ястреба Востока интересуют их дела?

– С самого начала, Крис…

– О-ля-ля!.. Но зачем ворошить их давно сгнившие кости?

– На Востоке ни в чем нельзя быть уверенным, Крис.

– Это верно, – бросив на Метлоу цепкий взгляд, согласился тот и проворчал по-стариковски: – Летел сюда, думал, развлекусь в злачных местах юго-восточного «Вавилона», а меня сразу заставляют читать нудную лекцию на покрытую пылью забвения тему.

– Крис, мне доставит удовольствие показать тебе злачные места «Вавилона», но сейчас мне необходима лекция.

– Ловлю на слове, Джордж, – проворчал шеф и, удобно устроившись в кресле, с удовольствием оседлал любимого конька. – Ястреб Востока, – менторским тоном начал он, – если ты был хорошим кадетом, то должен знать о том, что в третьем веке от Рождества Христова из ледяных сибирских просторов, подобно всемирному потопу, в Европу хлынули орды гуннов.

– Из алтайских просторов, – уточнил Метлоу.

– Не перебивай, не то останешься без яблочного пудинга, – возмутился шеф. – Итак: уже в четвертом веке гунны под предводительством Аттилы, названного безвольными и развратными потомками древних римлян Бичом Божьим, достигли Британских островов. Однако, не найдя в Европе несметных пастбищ для своего скота и не обогатившись ее культурой, лежащей по их милости в смраде пожарищ, гунны отхлынули назад в Восточную Европу и в Центральную Азию. Зализав за три века раны, они устремили свой алчный взор теперь уже в южном направлении. А на юге тем временем по всей лоскутной империи Аббасидов, преодолевая мечом и огнем сопротивление язычников-бедуинов и огнепоклонников-персов, победоносно шествовала новая религия – ислам. У ислама хватало внешних смертных врагов, но наибольший вред ему несли враги внутренние, из так называемой секты кармалитов, или исмаилитов, возникшей в VIII веке и укрывшейся под личиной мусульман-шиитов. Свою борьбу с исламом исмаилиты основывали на тезисе «батин», что означает – внутренний смысл.

– То есть?..

– То есть для избранных, посвященных в некую тайную мудрость, возможно любое толкование Корана, а непосвященные профаны должны лишь безоговорочно подчиняться им. Основным принципом исмаилитов было лицемерие, то есть – право посвященных на ложь. Основателем и теоретиком их учения считается Абдулла ибн Маймун из Мидии, кстати, по профессии глазной врач.

Одним из первых успешных дел исмаилитов было возведение на трон в Тунисе Убей-даллаха, якобы потомка седьмого имама Исмаила, ведущего свой род от Фатимы – дочери пророка Мухаммеда. К двенадцатому веку династия халифов-исмаилитов, получившая название Фатимидов, завоевала Египет, Сирию, Северную Африку и даже Сицилию. В Каире Фатимиды под видом университета основали тайную ложу «Дойяль-Доат», что означает «Дом мудрости». Глава ложи тайно разделял власть с самим халифом, а люди, прошедшие курс обучения в «Доме мудрости», вне зависимости от их происхождения и национальности, занимали видные должности в халифате. Ложа обладала несметными сокровищами, редкими рукописями египетских жрецов, книгами по различным отраслям знаний и, разумеется, «мудрецами» – наставниками неокрепших юношеских душ. «Мудрецы» заботились об общем образовании воспитанников, но главной их задачей было полное изменение человеческой сущности своих подопечных, что на современном языке зовется зомбированием. Трудились над этим «мудрецы» ежечасно и в глубокой тайне…

Для этого они выработали устав с девятью степенями посвящения. Первые четыре для профанов, с целью внушения им, что несправедливости этого мира исправит махди, то есть новый мессия – спаситель человечества. Новообращенному под страшным секретом сообщалось об истинных имамах, потомках Али, и о семи пророках, равных Мухаммеду. Поверив в это, прозелит навсегда переставал быть мусульманином, так как это в корне противоречит основному догмату ислама: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его на земле». Заметь, Джордж, Мухаммед – единственный пророк.

– Я знаю основной постулат ислама, шеф, – заметил Метлоу. – Кстати, по твоей милости.

Шеф хохотнул и продолжил лекцию:

– На последующих пяти ступенях прозелиту открывалось, что и самого Аллаха на небе нет, а есть иной мир, противоположный этому миру, и правит им могущественный Имам Времени Фатимид – вместилище духа и истинный владыка, иначе говоря – Сатана, которому неизбежно покорится весь подлунный мир. Единственное, что имеет в жизни исмаилита значение, – это безоговорочное служение Имаму Времени. Посвященный крепко усваивал, что в этой жизни никому и ничему нельзя верить, все религии и философские науки, по сути, ложь и обман. Имеет значение лишь действие, и оно всегда законно, если совершено во имя Фатимида. Все мусульмане и христиане – враги, в отношении которых дозволены любая ложь, предательство и даже убийство.

Чтобы не быть разоблаченными правоверными мусульманами, исмаилиты умело прятались за знанием Корана, обрядностью и за самой философией ислама. Да и свое название в целях конспирации они меняли много раз: равендиты, батиниты, джаннибиты, мухаммире, талими и так далее. Но всегда неизменными оставались их ненависть к истинному исламу и любовь к золотому тельцу, ради которого можно пойти на самое грязное преступление.

Зомбированные выпускники «Дома мудрости» растекались по всему Востоку. Разумеется, они несли его народам и плоды просвещения, но все же их главной задачей было в глубокой тайне плодить себе подобных.

В начале тысячелетия одна из ветвей гуннов – турки-сельджуки вторглись из Центральной Азии в Переднюю. Исмаилиты активно способствовали тому, чтобы многие древние государства Востока были растоптаны копытами тюркских коней. Турецкие султаны, основавшие на развалинах империи Аббасидов династию Сельджукидов, знали силу и коварство исмаилитов, поэтому предпочитали иметь их в союзниках, подкупая золотом, почестями и высшими государственными должностями.

Второй представитель этой династии султан Алп-Арслан приблизил к своему дворцу трех выдающихся учеников имама Мувафига – неистового исмаилита из нишапурского медресе. Эти трое – все сыновья ремесленников – еще в детстве поклялись во всем помогать друг другу. Один из них, Низам эль-Мульк, впервые в подлунном мире взялся за разработку науки по административному управлению государством. Его усердие было оценено султаном, и он сделал Низама визирем своего государства. Пользуясь расположением султана, Низам выхлопотал пожизненную пенсию второму. Имя Омар Хайям Гиясаддин Абу-эль-Фахт ибн Ибрахим тебе что-нибудь говорит, Джордж? – хитро уставился шеф на Метлоу.

– Э-э-э… Кажется, какой-то восточный звездочет, – наморщил лоб тот.

– Сам ты звездочет, Джордж, – хохотнул шеф и с удовольствием процитировал:

Человек, словно в зеркале мир, – многолик.
Он ничтожен – и он же безмерно велик!
Он источник веселья – и скорби рудник.
Он вместилище скверны – и чистый родник.
Благородство и подлость, отвага и страх —
Все с рожденья заложено в наших телах.
Мы до смерти не станем ни лучше, ни хуже —
Мы такие, какими нас создал Аллах!

Эти стихи, Джордж, называются рубаи, и принадлежат они великому математику Востока, философу и поэту Омару Хайяму – второму из нишапурской троицы.

– В восточной поэзии я полный профан, Крис, – развел руками Метлоу. – Полагаю, что и третий ученик неистового имама Мувафига оставил след в истории?

– Еще какой! – хохотнул шеф. – В те времена при одном упоминании имени Хасана ибн Саббаха у правителей могущественных европейских государств под стальными доспехами мороз гулял от страха…

– Внимательно слушаю тебя, шеф.

– Слушай, слушай и не говори потом, что не слышал! – опять голосом базарного глашатая прокричал тот. – Итак, пока один в поте лица трудился над государственным устройством Турции, а второй, не заботясь о куске хлеба, занимался Эвклидовой геометрией, пьянствовал и писал гениальные рубаи, Хасан ибн Саббах с фанатичным упорством выискивал нестойких в вере мусульман и приобщал их к сокровенным знаниям «Дома мудрости». И лишь после гибели в бою султана Алп-Арслана он попросил своего друга Низама эль-Мулька составить ему протекцию у нового султана Мелик-шаха, сына Алп-Арслана, надеясь и из него сделать приверженца Имама Времени Фатимида. Юный Мелик-шах благосклонно воспринимал сокровенные тайны «Дома мудрости», осторожно, но последовательно открываемые ему опытным и образованным исмаилитом. Влияние Хасана ибн Саббаха на султана быстро росло. Но неожиданно против него восстал его друг – могущественный визирь Низам эль-Мульк, увидевший в этом угрозу своему положению при дворе. Между друзьями детства разгорелась яростная вражда с подковерными интригами и ударами ниже пояса. В конце концов Низам эль-Мульк открыл султану истинную подоплеку вкрадчивых речей исмаилита. Разгневанный Мелик-шах, осознавший, в какие сети увлекал его Хасан, с позором изгнал того из дворца.

Добравшись до своей родины в долине Мулеба на севере Персии, Хасан ибн Саббах, одержимый жаждой мести султану и его визирю, стал усиленно вербовать в секту исмаилитов новых прозелитов и так преуспел в этом, что скоро объявил себя великим имамом и новым мессией. Коварством и подкупом султанской стражи исмаилиты под его руководством захватили расположенную на неприступной вершине турецкую крепость Аламут, что переводится как «Орлиное гнездо». Отбив все попытки турок вернуть крепость штурмом, Хасан еще более возгордился и переименовал крепость в «Дом богатства». Весь Восток, ненавидевший завоевателей-сельджуков, стал величать новоявленного мессию Старцем Горы.

В долине Мулеба Хасан ибн Саббах создал нечто похожее на рай, описанный в Коране. В роскошном саду, среди фонтанов, деревьев с дивными плодами и благовонных цветов, он построил несколько изящных восточных дворцов, украсив их золотом и драгоценными коврами, но главным их украшением были искусные в пении и танцах гурии, умеющие подвигнуть на любовные подвиги даже столетних старцев. Одурманенный гашишем до бессознательного состояния прозелит, придя в себя среди этого великолепия, считал, что находится в раю. Через несколько дней изощренных плотских утех его возвращали в полубессознательном состоянии из «рая» на грешную землю и объясняли, что сам Старец Горы посылал его туда, чтобы он мог убедиться в наличии загробного рая для тех, кто во всем исполняет его приказы. Старец становился для прозелита выше самого Аллаха, и он готов был выполнить любой его приказ, чтобы скорее и навсегда вернуться в тот рай, который он познал.

Кроме этого, Хасан ибн Саббах собрал в Аламут со всего Востока самых знаменитых выпускников каирского «Дома мудрости»: философов, ученых, алхимиков и оккультистов. Им была поставлена задача выработки методов подчинения чужой воли, передачи мыслей и приказов на расстоянии и тому подобное.

– Сказки Шахерезады! – не удержался Метлоу. – Особенно про передачу мыслей на расстоянии…

– Не скажи, Джордж, – покачал головой шеф. – Именно в этой области Хасан ибн Саббах добился поразительных успехов. Современники рассказывали, что по его мысленному приказу с большого расстояния воины-исмаилиты, охранявшие замок Аламут, могли поодиночке или скопом броситься вниз головой со стен, могли перерезать глотки друг другу, а толпа базарных торговцев и покупателей вдруг ни с того ни с сего превращалась в объятое ужасом стадо животных и скопом бросалась с высоченного утеса в мутные воды Мулеба.

– Скажи, Крис, а что еще известно о его способах зомбирования? – спросил крайне заинтересованный Метлоу.

– К сожалению, очень мало, – покачал головой шеф. – Известно про гашиш, гипноз…

– Гипноз? – вскинулся Метлоу.

– Ястреб Востока, да будет тебе известно: обучение гипнозу входило в основной тайный курс подготовки исмаилитов в «Доме мудрости». Что тебя так удивило, Джордж?

– Потом объясню.

– Из крепости Аламут влияние исмаилитов распространилось на всю Переднюю Азию, – продолжил шеф. – Но Хасану ибн Саббаху этого было мало, он замахнулся ни много ни мало – на владение миром.

– Завидный аппетит!

– Персонажи ярмарки тщеславия вечны, Джордж! – усмехнулся шеф. – Орудием исполнения своих замыслов он, разумеется, избрал закаленных в кровавых делах братьев-исмаилитов. Для укрепления секты и быстрого пополнения ее рядов в 1090 году Хасан ибн Саббах разработал упрощенный кодекс убийц-ассасинов, состоящий только из семи степеней посвящения.

– Ассасинов?.. Подробнее, Крис!

– Изволь… Слово «ассасин» происходит от арабского «гашишиюн» – обкурившийся гашиша. Первая ступень: путем психологической обработки в духе Корана у будущих ассасинов вырабатывался твердый характер. Вторая: путем дальнейшей психологической обработки и повязывания кровью, как в любой банде, у них развивались свойственные всем смертным слабости и пороки, в том числе и зависимость от гашиша. Уже на третьей ступени посвящения развращенным прозелитам внушалось сомнение в истинности догматов Корана. На четвертой ступени полностью отбрасывались Коран и вера в Аллаха, который заменялся Великим Имамом Времени – Фатимидом. Прозелит клялся на крови в полном повиновении Хасану ибн Саббаху. На пятой ступени прозелиту открывали, что многие государственные мужи и вельможи стран Востока – тайные слуги Имама Времени. На шестой ступени проверялась лояльность прозелита к их братству. И лишь на последней, седьмой ступени посвящения, называемой «Изложением аллегории», прозелит становился полноправным ассасином и законченным наркоманом. По некоторым сведениям, таких зомби у Хасана ибн Саббаха было около сорока тысяч… Отступничество беспощадно каралось смертью. Сам Хасан ибн Саббах собственноручно зарезал двух своих сыновей, заподозрив у них сомнения в существовании Имама Времени. Умер Хасан в девяносто лет, намного пережив друзей своей юности – Низама эль-Мулька и Омара Хайяма. Так как наследников у него не осталось, то после него кинжалами ассасинов распоряжался Совет Старцев Горы…

– Нда-а-а… Удивил ты меня, Крис!.. Не думал, что в зомбировании людей средневековый Восток так преуспел, – произнес ошеломленный Метлоу. – Однако хотелось бы еще больше узнать про чертовых ассасинов.

– Они делились на две категории, – менторским тоном продолжал шеф. – Самопожертвователи – федави и искатели. Искатели по приговору Старцев Горы наводили федави на жертву, а те исполняли их волю, и ничто не могло их остановить. Они принимали любое обличье: странствующих рыцарей, католических монахов, менестрелей, богатых восточных купцов или юродивых дервишей. Могли дать любую клятву на Коране или на Библии и терпеливо, порой годами, выслеживать жертву. Приговоренный, как бы высоко он ни стоял, рано или поздно умирал от их кинжалов, ядов или от дьявольских козней, на которые они были непревзойденные мастера…

– Об их участии в европейских делах есть какие-нибудь сведения?

– И ты еще спрашиваешь? Конечно. Во время первого Крестового похода исмаилиты наладили тесную связь с европейскими рыцарями-храмовниками, названными позднее тамплиерами, и с тех пор их связь не прерывалась. Они по праву считали друг друга кровными братьями. Сблизила их не ненависть к сарацинам, а общность целей и страсть к золотому тельцу.

– Общность целей, Крис?..

– Ничто не меняется под луной, дорогой Джордж, – снисходительно улыбнулся шеф. – Ассасины и тамплиеры одинаково жаждали господства над миром, а достичь желаемого они могли лишь при условии взаимоистребления крестоносцев и сарацинов. Исходя из этого, они опутали станы противников невидимой паутиной лжи и интриг. Военную информацию они поставляли за золото обоим противникам. Этим объясняется отсутствие успехов у той и другой стороны, несмотря на реки пролитой ими крови.

– Поистине, ничто не меняется в этом мире, – согласился Метлоу.

– Храмовники-тамплиеры, не желая пачкать кровью родовые рыцарские гербы, тайно поручали ассасинам самые грязные дела, зная, что их кинжалы не ведают милосердия. От их рук в 1192 году пал Конрад Монфератский, государь Иерусалимского королевства. В 1314 году ассасины убили короля французов Филиппа Красивого и его министра Генриха Наваррского, отомстив им за избиение братьев-тамплиеров. За смерть Великого магистра Рыцарей Храма Жака де Моле, сожженного на костре инквизиции, они приговорили к смерти папу Климента Пятого и вскоре его зарезали… Ими был убит герцог Баварии и совершено покушение на Фридриха Барбароссу. Цепь их преступлений в Азии и Европе бесконечна, Джордж! – И, давая понять, что лекция закончилась, шеф поднялся из кресла…

– Крис, не увиливай. – Метлоу почти силой снова усадил его в кресло. – Коли начал просвечивать ассасинов, просвечивай до конца.

– До конца? – удивился тот его настойчивости. – Историки Средневековья Европы и Азии, видимо, ослепли и оглохли от грома пушек междоусобных баталий и не зафиксировали их конец.

– Рассказывай все, что знаешь о них, Крис. Все, что знаешь! – стоял на своем Метлоу.

Шеф нахмурился, но уступил его настойчивости:

– Первое поражение исмаилитам и их «спецназу» – ассасинам, как ни странно, нанесли монголы под предводительством Хулагу-хана, внука Батыя, узревшего в них конкурента в борьбе за владение миром. Отпрыск Батыя с несметными полчищами ураганом пронесся по Передней Азии. Взяв штурмом крепость Аламут, он отдал приказ беспощадно истреблять исмаилитов везде, где бы они ни находились. Спасаясь от свирепых монголов, исмаилиты частично укрылись в Европе и Африке, но большая часть их рассеялась по всему Востоку под обличьем правоверных мусульман, индуистов, буддистов и даже огнепоклонников-зороастрийцев, оставаясь при этом тем, кем они были изначально, – врагами традиционного ислама. Ассасины, видимо, тогда же придумали дьявольский способ конспирации – «хвост ящерицы».

– Спасать голову за счет хвоста?

– Верно. В Индии, например, в честь индуистской богини Черной Кали орудовала до двадцатого века благодаря «хвосту ящерицы» сатанинская секта наследных душителей «тхаги». Сами душители не раз попадались в руки правосудия, но те, кто посылал их на преступления, остались неизвестны. Благодаря такой изощренной конспирации ассасины никогда не горели на кострах инквизиции и не были побиваемы камнями по приговорам шариатских судов в странах Востока.

– А в обозримом прошлом обнаруживался ли след их кинжальных дел?

– Об этом лишь можно погадать на кофейной гуще…

– Погадай, Крис, очень прошу тебя!..

– Не берусь, Джордж!.. Однако некоторые источники утверждают, что Гитлер проявлял прямо-таки дьявольский интерес к исмаилитам, но, заметь, не к прямым наследникам Старцев Горы из ныне мирной секты «Низари исмаили», а к каким-то исмаилистской окраски мистическим сектам Востока. Из архивных материалов трудно судить о характере этих сект, но доподлинно известно, что на рандеву с ними он послал несколько отрядов, состоявших из наиболее фанатичных и физически подготовленных эсэсовцев. Правда, по другой версии, они искали там таинственную Шамбалу…

– Стало быть, после войны они засветились? – загорелись глаза у Метлоу.

– Если бы… Никто из тех эсэсовцев не дожил до конца войны. И заметь – в мир иной все они уходили при весьма странных обстоятельствах.

– То есть?..

– Или сами сводили счеты с жизнью с помощью кривых кинжалов, или кто-то умело помогал им в этом. Впрочем, нацисты обожали мистификации… Возможно, в парагвайских или эквадорских джунглях еще доживают свой век те ходоки на Гималаи, но ими я, увы, не занимался.

– Значит, есть основания думать, что ассасины не фантомы, – уточнил Метлоу. – Или у тебя другое мнение, Крис?

– Тайны Востока накрепко запечатаны традиционализмом, – усмехнулся тот. – Я не могу отрицать или подтверждать их существование в современном мире. Радикальные исламистские группировки, возникающие в последние годы на Востоке как грибы после дождя, провозгласили способом достижения политических целей террор, но все же я не могу поверить, что, как и в младенчестве Европы, их кукловоды – кровавые ассасины…

– Почему, шеф?..

– Тебе ли не знать, что погоду в современном мире делают не фанатики с кинжалами, а хозяева межнациональных корпораций и финансовые воротилы через купленных с потрохами политиков, журналистов и нас, грешных…

– Крис, это может показаться полным бредом, но, похоже, они сохранились, – перебил его Метлоу.

– Ассасины?.. Надеюсь, у тебя нет проблем с головой?

Метлоу успел заметить, как запульсировала вена на его шее.

– С головой у меня полный порядок, – прикрыв дверь в коридор, проворчал он. – А доказательство их присутствия в Гонконге – царапина на моем горле.

– Хочешь сказать, что ты вошел с ними в физический контакт?

– Да, сэр!

– Я весь внимание, полковник! – напрягся шеф, и еще сильнее запульсировала вена на его шее.

– Разумеется, ты читал мой рапорт о русском майоре…

– Опять ты с русским майором! – разочарованно протянул шеф. – Он инвалид, не пригодный для агентурной разработки.

– Зато для них он вполне пригоден…

– Для кого, черт возьми?

– Для ассасинов, сэр. В Гонконге сейчас находится по крайней мере несколько «самопожертвователей», и… и они всерьез занимаются его разработкой.

– С какой целью?

– Не знаю, сэр. Но ясно одно: им нужен манкурт европейской внешности, виртуозно владеющий оружием.

– Такой человек нужен всем преступным синдикатам мира… Но как ты вышел на них?

– Миром правит случай, – отозвался Метлоу. – Сопровождать русского майора в клинику профессора Осиры, практикующего здесь, в Гонконге, я нанял в Пешаваре набожного мусульманина, врача-нейрохирурга, некоего Юсуфа. Он несколько лет находился в клинике доктора Аюб-хана на положении раба.

– Нейрохирург на положении раба! Полный бред!

– Видишь ли, Крис, по словам Али-хана, резидента пакистанской разведки при Хекматеаре, Юсуф, получивший медицинское образование в России, работал в госпитале афганского ХАДа. Каким-то образом он был захвачен хекматеаровцами, и его должны были расстрелять. Али-хан якобы выкупил его и переправил в Пешавар, чтобы использовать его знания в клинике своего брата Аюб-хана. Впрочем, теперь я понимаю, что тогда на мои уши черный паук Али-хан навесил очень длинные макароны.

– В какие годы Юсуф служил в госпитале ХАДа? – поинтересовался шеф.

– С восемьдесят третьего по восемьдесят шестой.

– Именно в это время мы отмечали почти поголовную, ничем не объяснимую смертность раненых в этом госпитале.

– Не удивлюсь, если их души переправлял к Аллаху лично док Юсуф, – усмехнулся Метлоу.

– Почему, прежде чем поручать ему русского, ты не просветил его насквозь своим «ястребиным оком»?

– Просветил, но ничего, что бы не совпадало с его легендой, не нашел… Щуплый, забитый и крайне религиозный… Чтобы быть уверенным, что он не бросит беспомощного русского в Гонконге на произвол судьбы, я попросил муллу Нагматуллу взять с Юсуфа клятву на древнем Коране из Мекки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.