Владимир Шигин
Мятеж «Сторожевого»
Последний парад капитана 3 – го ранга Саблина

Распад СССР начался в 1975 году, после выступления советских военных моряков…

Роберт Гейс, директор ЦРУ

Вместо предисловия

Историку, как правило, не надо искать тем для своего исследования, темы сами находят его. Так случилось и с темой, которой посвящена эта книга. Не один год я раздумывал над тем, браться ли мне за книгу о событиях 9 ноября 1975 года. Зачем ворошить не слишком лицеприятное прошлое, ведь история с БПК «Сторожевой» не является характерной для нашего флота, а скорее исключение из правил. Гораздо лучше писать о подвигах наших отцов и дедов. К тому же я прекрасно понимал, как и понимаю теперь, что выход книги неизбежно вызовет негативный всплеск эмоций тех, кто вот уже почти четверть века делает из Саблина героя-романтика. Как же так, мы столько времени и сил затратили, чтобы явить обществу образ невинной жертвы советского тоталитаризма, а тут вдруг появился человек, имеющий совсем иной взгляд на это дело! Я уверен, как только выйдет книга, будут и письма, и оскорбления в прессе, и еще черт знает что. Но кто-то же должен когда- нибудь рассказать правду о тех, весьма уже не близких событиях. Думаю, что, будучи кадровым офицером отечественного военно-морского флота, профессиональным историком и писателем, я имею право на свою личную точку зрения в данном вопросе.

Анализ всех спекулятивных публикаций по теме Саблина показывает, что в них кроме громких слов и общих рассуждений нет ни конкретных фактов, ни профессионального понимания сути событий, происходивших 8–9 ноября 1975 года на БПК «Сторожевой». Эго не случайно, так как авторы статей, книг и фильмов о Саблине в большинстве своем случайные люди, не имеющие никакого понятия о флоте.

Так уж случилось, что в моей жизни было немало параллелей с судьбой Саблина. В силу этого я могу более-менее реально оценивать и события 9 ноября 1975 года, и действия людей, которые в тех обстоятельствах оказались. И Саблин, и я потомственные флотские офицеры. И он, и я начинали флотскую службу не офицерами-политработниками – он курсантом училища им. Фрунзе, я матросом. Оба мы служили на кораблях Балтийского флота – он в Балтийске, я в Лиепае. Нами командовали почти одни и те же начальники. Даже должности у нас были практически равными – он заместитель командира корабля 2-го ранга, а я заместитель командира дивизиона кораблей 3-го и 4-го рангов. Наконец, оба мы являемся выпускниками одной и той же военно-политической академии и нас учили там одни и те же преподаватели. Кроме всего этого, я, так же как и Саблин, был участником военно-морского парада в Риге, являясь, как и он, замполитом флагманского корабля парада. Помимо всего прочего, в службе на Балтике нас отделяло каких-то шесть лет, а потому я лично знал немало офицеров и мичманов непосредственных участников событий, связанных со «Сторожевым».

БПК «Сторожевой»

С чего начать? Наверное, с того, что волею судеб мятеж «Сторожевого» стал одним из самых ярких впечатлений моей юности. Так получилось, что в 1975 году наша семья жила в Лиепае. Два года тому назад папа перевелся туда из Гремихи, списавшись по здоровью с атомных подводных лодок. В Лиепае он служил заместителем командира электромеханической школы (ЭМШ). Я же, закончив в том году 10 классов, с сентября работал слесарем механосборочных работ на заводе «Лиепаймаш», ожидая весной следующего года призыва на флот. Дом наш располагался в лиепайском предместье Шкедес – недалеко от знаменитого «воздушного моста», соединявшего основную часть Лиепаи с военным городком. Увлекаясь историей флота, да и вообще всем, что касалась ВМФ, я часто бывал тогда в Зимней гавани, рассматривая стоявшие там корабли. Особенно нравилось мне смотреть, когда после разводки моста по каналу проходили подводные лодки. Помню свой восторг, когда перед переходом на Север, подняв мощную волну, прошел по каналу новейший БПК «Маршал Тимошенко».

Так как я еще никогда не был в Москве, то в преддверии призыва мне очень хотелось там побывать. Поэтому папа попросил по телефону своего однокашника по училищу капитана 1-го ранга В. Харько (в будущем контрадмирала), который служил в ГШ ВМФ, чтобы я остановился у него на ноябрьские праздники и посмотрел Москву. До сих пор помню это ощущение восторга от Кремля, от метро, от масштабов огромного мегаполиса. Обратно я также летел самолетом. В лиепайском аэропорту меня встречал хмурый отец. В отдалении от нас стояла огромная толпа адмиралов и офицеров.

Лиепая. Военная гавань. Именно здесь базировались корабли 118-й бригады ОВР, участвовавшие в погоне за БПК «Сторожевой»

На мой вопрос: «Что случилось?» папа ответил: «Дома расскажу». А дома я узнал, что замполит БПК «Сторожевой» пытался угнать корабль в Швецию, но был перехвачен нашими кораблями. Сам замполит уже арестован, а захваченный «Сторожевой» только сегодня днем привели в судоремонтный завод «Тосмаре» на ремонт. Разумеется, на следующий день я с отцовским биноклем был уже на противоположной стороне заводского ковша и разглядывал стоящий у заводской стенки «Сторожевой». Внешне корабль был совершенно безлюден. За час-полтора, которые я провел на берегу канала, я не увидел на его палубе ни одного человека. Помню, что флаг на корме и гюйс на носу были подняты. Особенно запомнились обгоревшие рваные дыры на дымовой трубе и почерневший левый борт. До сих пор жалею, что забыл тогда прихватить из дома свою «Смену-8», возможно, это были бы уникальные кадры.

На следующий день я узнал, что часть команды мятежного корабля находится в т. н. «шестой группе». Так в Лиепае называли несколько казарм и складских помещений у моря на дальнем краю военного городка. В ближайшие выходные я отправился туда в надежде увидеть что-нибудь интересное. Но в конце Красногвардейского проспекта, где заканчивались жилые дома и начинался квартал служебных бараков, меня остановил патруль и вежливо развернул обратно.

А весной я ушел служить матросом на Балтийский флот. Потом была учеба в Киевском высшем военно-морском политическом училище. Там я, конечно, тоже пытался разузнать, что возможно, о мятеже на «Сторожевом», но разговоры на эту тему в училище не поощрялись.

В 1981 году, после окончания училища, я вернулся на Балтику. Тогда каждому из наших выпускников предлагали на выбор несколько должностей (на флоте был недокомплект молодых офицеров). Отказавшись от должностей секретаря комитета комсомола на крейсере «Октябрьская революция» и замполита какого-то радиотехнического подразделения под Таллином, я получил назначение заместителем командира МПК-2 (проекта 1124 «Альбатрос») в родную мне Лиепаю. Впереди были восемь лет службы в 118-й бригаде кораблей охраны водного района, вначале заместителем командира корабля, а потом заместителем командира дивизиона тральщиков.

В то время в Лиепае служило еще много непосредственных участников событий ноября 1975 года, ведь с момента мятежа прошло всего каких-то шесть лет. Бригадой эсминцев (76-я БЭМ), к примеру, тогда командовал капитан 1-го ранга Бобраков, руководивший погоней за «Сторожевым», а дивизионом сторожевых кораблей 50-го проекта (т. н. «полтинников») капитан 2-го ранга Голубович, непосредственно выходивший в атаку на мятежный корабль. Помимо этого в нашей бригаде служили два мичмана, имевших непосредственное отношение к тому событию – бывшие члены экипажа «Сторожевого». Много было и лично знавших Саблина офицеров- политработников. И хотя все участники событий давали подписку о неразглашении, в личных беседах все равно кое-что рассказывалось.

Прямой цели собирать информацию о мятеже на «Сторожевом» у меня тогда не было. Был лишь интерес к окруженному завесой тайн и недомолвок событию. Много позднее, читая досужие стенания и домыслы бесчисленных журналистов-либералов, приравнивающих мятежников чуть ли не к героям- панфиловцам, возникла мысль написать свое видение событий ноября 1975 года. Оговорюсь сразу, что мою точку зрения разделяло и разделяет подавляющее большинство офицеров и адмиралов Российского ВМФ. Так что, если хотите – это, в определенной мере, обобщенная точка зрения офицеров нашего флота.

Начиная заниматься «Сторожевым», я прекрасно понимал, что, поднимая эту изрядно обмусоленную ура-демократами тему, должен буду опираться только на конкретные свидетельства, документы и факты. Поэтому на работу в закрытых архивах и розыск участников событий, тех, в чьей объективности и порядочности я не сомневался, ушло почти десять лет. Такова предыстория данного повествования.

Чем больше я занимался историей мятежа «Сторожевого», тем больше приходил к мысли, что все произошедшее 8–9 ноября 1975 года на Балтике вовсе не было делом рук фанатика-одиночки. Попытка мятежа на «Сторожевом» с публичным объявлением политических требований, объективно ведущих к фактическому развязыванию новой гражданской войны и последующему неизбежному расчленению СССР, явилось первым пробным шаром в масштабном проекте уничтожения СССР. За этим проектом стояли вполне определенные силы как на Западе, так и у нас в стране, в том числе и в составе тогдашнего руководства.

Впрочем, о том, удалось ли мне объективно осветить непростые события 8–9 ноября 1975 года, судить уже читателю.

Огромное спасибо за помощь в создании книги адмиралу В.Е. Селиванову, капитану 1-го ранга В.В. Олейникову, ветеранам ВМФ, Балтийского флота и моим сослуживцам по 118-й бригаде кораблей ОВР. Особая благодарность за предоставленные материалы начальнику Управления регистрации и архивных фондов ФСБ РФ B.C. Христофорову, заместителю начальника архива ФСБ А.П. Черепкову и сотруднице архива Е.А. Кандаковой.

Часть первая
Этапы большого пути

Глава первая
Становление будущего коммунара

Главной фигурой описываемых событий является, безусловно, заместитель командира большого противолодочного корабля «Сторожевой» по политической части капитан 3-го ранга Валерий Михайлович Саблин. А потому, чтобы лучше понять предысторию и историю мятежа на «Сторожевом», мы в обязательном порядке должны внимательно познакомиться с биографией главного «героя» тех событий. Без анализа жизненного пути Саблина и его служебной карьеры мы просто не сможем во всей полноте понять суть событий, происшедших осенью 1975 года на Балтийском флоте.

Уверяю вас, что биография замполита «Сторожевого» заслуживает того, чтобы с ней познакомиться как можно подробнее. В ней нас ожидает много интересного и неожиданного.

Конечно, можно было бы ограничиться официальными данными биографии, изложенными Саблиным на допросе 13 ноября 1975 года в Москве. Но это всего лишь несколько ничего не значащих строчек с датами рождения Саблина, членов его семьи и основными перемещениями допрашиваемого по ступеням военно-морской службы.

Как известно, никто не может лучше и подробней рассказать о жизни человека, чем он сам. А потому я считаю большой удачей, что у нас есть уникальная возможность посмотреть на жизнь и службу Валерия Михайловича Саблина глазами его самого. По определенным причинам Саблин оставил в назидание потомкам свою автобиографию, написанную почти на тридцати машинописных страницах. Скажу честно, не часто доводится видеть столь трепетное отношение человека к собственной персоне. О самой автобиографии, как о «революционном и историческом документе», мы поговорим еще в свое время, пока же воспользуемся возможностью послушать самого Саблина.

Свою автобиографию В.М. Саблин начал так: «Я родился 1 января 1939 года в Ленинграде и в этом же году оказался перевезенным на Север в г. Полярный, т. к. отец мой был военно-морским офицером. Север – это моя Родина. Это мое твердое убеждение, т. к. именно на Севере я понял, что существую, там же я понял через чисто детское такое восприятие, какие отношения могут быть хорошими между людьми.

Семья наша была сложной, но хорошей, дружной. Отец – уважаемый человек на флоте, служил в штабе большим начальником. Очень честный, добросовестный, он все отдавал службе. У меня до сих пор перед глазами телефон, стоящий у его кровати. Этот телефон унес много здоровья отца. В редкие часы отдыха отец рвался на природу, занимался рыбалкой, он умел хорошо отдыхать. Где он был – там веселье, шум, всеобщий интерес, энергии у него было хоть отбавляй. С нами – тремя сыновьями, он занимался мало. Мы своим детским чутьем понимали, что он очень занят и уважали его без взаимной любви, ласки».

На одном из допросов В.М. Саблин говорит об отце несколько иначе: «Мой отец был военно-морским офицером, прошедшим войну и в конце службы ставшим большим начальником на Северном флоте».

Честно говоря, характеристика и семьи, и отца несколько странные. Во- первых, если семья была «хорошей» и «дружной», то почему она была «сложной»? В чем именно состояла «сложность» саблинской семьи? Во взаимоотношениях ли между собой родителей, родителей и детей, или детей между собой? Совершенно понятно, что Саблин здесь что-то серьезно недоговаривает. Но зачем тогда ему вообще было писать, что семья была «сложной»? На первый взгляд глупо, но это только на первый взгляд. Впоследствии мы еще не раз убедимся, что Саблин ничего в своей жизни не делал спонтанно, каждый его поступок, каждое его слово были продуманы и логичны. Железная логика есть и в этой, на первый взгляд, казалось бы, странной характеристике своей семьи. А дело здесь, скорее всего, вот в чем. Наш герой был совершенно уверен, что является личностью исторического масштаба, жизненный путь которого будут изучать и современники, и потомки. Предполагая, что дотошные историки, изучая его родословную, найдут нечто в его семейной хронике, что не соответствует понятиям о нормальное семье, он заранее подстраховался, назвав взаимоотношения в своей семье сложными. Конечно, дела семейные – это дела сугубо личные. Но не я, а именно Валерий Михайлович сам решил вынести на суд общественности взаимоотношения в своей семье. Только поэтому мы о них и говорим.

Весьма двойственное впечатление возникает и от рассказа Саблина о своем отце. С одной стороны, он характеризует его положительно, но с другой – в этой «положительности» скользит странная недосказанность. При чем какой- то телефон, стоящий у кровати и унесший у отца много здоровья? Он что, руководил флотом, лежа на кровати? Если его в вечернее время и выходные дни вызывали по телефону решать какие-то срочные вопросы, то это вполне обычные флотские дела. Если все обстояло именно так, то так и надо было писать. Но фраза с телефоном довольно странная.

Затем Саблин характеризует отца как человека, который любил и умел отдыхать с друзьями и в веселых компаниях, при этом совершенно не занимаясь своими детьми. Сыновья отца уважали в силу его служебного положения, но взаимной любви, как пишет Саблин, между ними не было. Может, именно в отношении отца к семье и состоит вся «сложность» семьи Саблиных. Впрочем, это их семейные дела.

В отличие от отца, о матери Саблин пишет так, как только может писать о матери любящий сын: «О моей маме, Саблиной Анне Васильевне, очень трудно говорить мало, т. к. она очень много сделала для нас. Она для нас – трех братьев – была всем, если можно так сказать. Она была умная, начитанная, красивая, мягкая по характеру, внимательная к людям, пользовалась всеобщим уважением. Она привила мне уважение к людям, книгам, искусству, к жизни. Я именно благодаря ей понял, как надо широко смотреть на жизнь, любить людей. Особенно я ей благодарен за то, что она мне привила любовь к книгам… Я понял, что надо всегда быть честным по отношению к себе и к людям. В этом красота жизни. Не зря других взаимоотношений между людьми, я видел жизнь страны нашей сквозь призму страниц книг».

Далее Саблин излагает свои политические взгляды в детском возрасте: «Я был самозабвенно предан Ленину, Сталину, активно участвовал в работе пионерской организации, был председателем совета отряда, создавал даже команду по образцу гайдаровского Тимура, увлекался спортом, играл в хоккей, волейбол, смотрел на мир восхищенными тазами, т. е. был пионером образца 40-х годов, 50-х годов».

Наряду, прямо скажем, с активной общественной деятельностью о своей учебе он пишет более скромно: «Учение не вызывало у меня особого энтузиазма, получить больше пятерок, т. к. преподавание велось вяло, настырно, нудно, в оценках колебания у меня были постоянно от “3” до “5”, по настроению. Лучше шли гуманитарные предметы».

Однако затем в жизни Валеры Саблина происходят кардинальные перемены. Из-за болезни его старшего брата отец вынужден был написать рапорт с просьбой о переводе в более благоприятный для здоровья сына климатический район. Просьба была удовлетворена, но с мечтой об адмиральской карьере Саблину-старшему пришлось навсегда распрощаться. Ему была предложена должность заместителя начальника речного училища в городе Горьком (ныне Нижний Новгород) по военно-морской подготовке. И хотя штатная категория там была вполне соответствующая его званию капитана 1-го ранга, речное училище являлось служебным тупиком. Вернуться оттуда на действующий флот было уже невозможно. Можно представить душевное состояние Саблина-старшего, понятны мне и мальчишеские переживания Саблина-младшего.

В 1972 году моего отца перевели из Гремихи в Лиепаю. Ситуация почти такая же, как и в семье Саблиных. Из-за состояния здоровья моей младшей сестры, которая не могла жить на Крайнем Севере, папа вынужден был уйти с перспективной должности на действующем атомном флоте и перевестись на пенсионную, но в более благоприятном климатическом регионе. Разумеется, он тяжело переживал это изменение в своей судьбе. Не менее его тяжело переживал переезд из Гремихи и я. Характер взаимоотношений, понятий о дружбе и чести даже среди детей на Севере были совсем иными, чем на Большой земле. Доучиваясь в Лиепае три последних класса, я все равно считал родным именно свой гремихский класс. Даже сейчас, по прошествии более трех десятков лет с окончания школы, я поддерживаю отношения именно с моими гремихскими одноклассниками. Поэтому мне вполне понятны переживания маленького Валеры Саблина, выдернутого из привычного ему гарнизонного мирка в огромный миллионный город, люди в котором жили совсем по иным законам и понятиям.

Но вернемся к нашему герою. Из автобиографии Саблина: «Переезд в Горький в 1953 году, почти сразу после смерти Сталина послужил, я считаю, своеобразным переломным моментом в моем сознании. Я так же продолжал активно участвовать в комсомольской работе, а затем был членом комитета комсомола школы, но перед тазами встал новый образ жизни. Я увидел жизнь горьковских людей в Горьком. Они противоречили тому стереотипу общественной жизни, которая создало мое воображение на Севере. Кругом пробивались, обогащались, устраивались, подстраивались. Многие на претворение в жизнь понятий о чести и совести смотрели как на подвиг Дон Кихота».

Далее Саблин описывает случай во время плавания его с семьей по Волге на пароходе «Лермонтов» в 1955 году. Саблины ехали в 1-м классе и к ним на палубу 1-го класса пришли посмотреть, как живут состоятельные люди, мальчики из 3-го класса, которых администратор сразу же выставил в весьма грубой форме. На Саблина это произвело большое впечатление. «Я был в роли барчука», – написал он об этом эпизоде своей жизни. Эпизод на самом деле неприятный. И здесь я разделяю возмущение Валеры Саблина, понимаю, какими тазами смотрели на него эти выгоняемые мальчики и как он чувствовал себя под их взглядами.

Свое пребывание в старших классах школы Саблин описывает так: «Я стал пристально всматриваться в окружающую жизнь. Путешествие по Волге и последующая жизнь в Горьком сильно поколебали мою веру в существование справедливости у нас в стране. Но вопрос, почему так, а не иначе, почему вот такие противоречия у нас, оставался открытым. Грубая ломка авторитета Сталина в 1956 году оставила тоже глубокий след в сознании. Встал вопрос в Горьком – куда идти после окончания школы.

Насмотревшись на затхлую, мерзкую жизнь горьковских горожан, я отшатнулся от первого варианта идти в институт…»

Да, история, произошедшая на пароходе, была некрасивой, но ведь не только это событие произошло в жизни Валеры Саблина за годы его жизни в Горьком? Ведь было же хоть что-то хорошее! Почему же он ни словом об этом не упоминает? Наверное, каждый из читателей вспомнит хоть что-то светлое, что было в его детстве и юности. У Саблина, оказывается, ничего этого не было! И это действительно страшно! Может, мы жили с Валерой Саблиным в разных государствах? Ну а то, как он отзывается о жителях города, не может не вызывать возмущения. А потому хотелось бы посоветовать профессиональному демореволюционеру Борису Немцову, который ратует за установку в Нижнем Новгороде (бывшем Горьком) памятника Саблину, чтобы на пьедестале этого памятника были бронзой запечатлены слова самого героя: «Насмотревшись на затхлую, мерзкую жизнь горьковских горожан, я отшатнулся…» Кстати, в свете вышеизложенного можно ходатайствовать и о присвоении Валерию Михайловичу Саблину звания почетного нижегородца.

Но вот школа закончена. Что дальше? Саблин вспоминает: «Решил идти в военно-морское училище имени Фрунзе. Оно встретило меня сильнейшей проверкой моих моральных качеств, я имею в виду жесткий лагерный режим общевойсковой подготовки молодого матроса. После 17-летнего домашнего уюта это было тяжелым испытанием».

Что тут сказать… Честно говоря, я никогда еще не встречал в автобиографиях моряков сетований на трудности курса молодого матроса (бойца). Через этот обязательный этап службы прошел каждый, кто когда-то носил военную форму. Понятное дело, что курс молодого бойца не самое лучшее время службы, но ведь это всего какой-то месяц, да к тому же у курсантов военно-морских училищ он был всегда намного более щадящим, чем в армии. Саблин же описывает некий «жестокий лагерный режим». Его что, на лесоповал гоняли или собаками травили? И при чем здесь моральные качества? Если бы Саблин написал о волевых и физических качествах – то все понятно. В начале службы все устают, и, чтобы не раскисать, требуется воля. Но моральные? У только что принятого курсанта сразу же начались проблемы во взаимоотношениях с товарищами? Если это так и Саблин пишет честно, то, значит, он не смог вписаться в курсантский коллектив, стоять наравне с другими наряды, чистить картошку, делать приборки. Значит, речь идет о том, что мораль Саблина уже не соответствовала морали остального коллектива. Кто же был прав, Саблин или остальные три десятка курсантов его класса?

10 ноября 1956 года Саблин принял воинскую присягу. Но вернемся к автобиографии нашего героя: «Примерно год я не думал о политике, жизнь была сплошным комком переплетений службы и учебных вопросов, личного ничего не было. Второй и третий курс – поиск справедливости и истины по ряду мелких вопросов. Ну, такие, к примеру, как к курсанту Гришанов (а у него отец был адмиралом) приезжает отец, его срочно снимают с занятий, предоставляют время для встречи, и он уезжает чуть ли не на целый день. А когда к курсанту Малышеву приезжает мать из колхоза и сидит два часа на КПП, то ее даже не вызывают, не сообщают. Ставлю вопрос о равенстве родителей на партсобрании, начальники смотрят на меня как на чумного. Пишу письмо в ЦК ВЛКСМ, что из нахимовцев, это уже другой пример, воспитывают барчат. Ответа не получил. Пишу письмо Хрущеву. Это еще один пример, как по мелочам, по-детски, я боролся за справедливость.

Писал письмо Хрущеву о том, что нельзя заявлять о том, что крейсеры – плавучие гробы, пока на них все-таки служат люди. Тоже ответа не получил. Ну и так далее… Но все это не носило ярко выраженного политического характера. Служба, романтика, море сковывали как-то политические мысли, и не было глубоких мыслей политических».

Об адмирале Гришанове мы еще будем вести отдельный разговор. Пока ограничимся тем, что это действительно был далеко не лучший представитель советского адмиралитета. Однако в данном случае я не вижу в его поведении ничего плохого. Ну, забрал адмирал, приехав в Питер в командировку, на день сына, ну и что тут криминального? Кто бы из отцов, имея такую возможность, удержался от подобного соблазна? Конечно, это нарушение, но… Разумеется, то, что курсанта Малышева сразу к маме не позвали – это нехорошо. Однако Саблин не пишет, когда именно эта мама приехала и чем в это время был занят ее сын. Вполне возможно, что в это время шли занятия и курсанта с них просто не отпустили. Кстати, во всем остальном и сын адмирала, и сын колхозницы учились, и жили в совершенно одинаковых условиях, одинаково несли наряды и караулы, одинаково питались. Это вам не нынешнее время! Представьте, что сегодня с сыном крестьянки из глубинки одинаково учится, ест, спит и так же разгружает картошку на овощебазе сын олигарха. Вы можете? Я нет!

Кстати, когда во время моей учебы в военно-морском училище у нас, подобно адмиралу Гришанову, родители забирали наших сокурсников, мы этому радовались, так как по неписаному курсантскому закону отпускаемый всегда возвращался в роту с разными вкусностями, которые тут же делились на всю курсантскую братию. Если Саблин не упрекает Гришанова-младшего в том, что тот поедал мамины пироги ночью под подушкой, это значит, что тот честно делился всем со своими товарищами. Значит, не столь уж и плохим был этот курсант Гришанов.

Однокашник Валера Гришанов – это вообще вечный раздражитель Саблина. Не раз он еще будет вспоминать с желчью о нем: и почему тот имел папу адмирала, а папа Саблина всего лишь капитана 1-го ранга, и почему тот хорошо служил после окончания училища, и почему, наконец, стал командиром корабля, а Саблин так и не одолел эту ступень службы. Ненависть к Гришанову-младшему Саблин пронесет через всю свою службу на флоте. Внешне считаясь однокашником и даже другом Гришанова, запросто бывая в доме Гришановых, как одноклассник сына и сын бывшего сослуживца адмирала, Саблин в то же время всегда в душе будет люто ненавидеть семью Гришановых. За что же? Да за то, что старший Гришанов, будучи когда-то в одних чинах с его отцом, сумел подняться до уровня одного из руководителей ВМФ, а его отец так и остался до конца дней прозябать в никому не известной речной бурсе. Ненависть Саблина – это ненависть, замешанная на семейной зависти, а потому ненависть самая жгучая и беспощадная.

Что касается Валерия Гришанова, то он вполне достойно служил Отечеству. Из биографии адмирала Валерия Васильевича Гришанова: в 1960 году закончил артиллерийский факультет ВВМУ им. Фрунзе. В 1960–1971 годах – служил на Черноморском флоте, последовательно пройдя все ступени корабельной службы: командир группы, командир ракетно-артиллерийской боевой части эскадренного миноносца, помощник, старший помощник командира корабля, командир эсминца, командир ракетного корабля, командир противолодочного корабля 2-го ранга «Комсомолец Украины». С 1973 года по 1991 год служил на Северном флоте в должностях: командир большого противолодочного корабля 1-го ранга «Кронштадт», начальник штаба бригады ракетных кораблей, командир бригады противолодочных кораблей, командир дивизии противолодочных кораблей, командующий Кольской флотилией. В 1991–1993 годах – первый заместитель командующего Балтийским флотом. С 1993 года – заместитель Главнокомандующего ВМФ но кораблестроению и вооружению. В 1994 году стал полным адмиралом. Был награждён орденами: Красной Звезды, орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3-й степени, «За военные заслуги». Умер в Москве в 1998 году.

Служба, что и говорить, самая боевая и корабельная, все время на палубе, а не на берегу в теплом штабе. Тут уж, извините, помимо блата надо и самому что-то уметь. На одном папином имени здесь далеко не уедешь.

Кстати, общаясь с ветеранами и спрашивая их об адмирале Валерии Гришанове, я никогда не слышал о нем ни одного худого слова. Все отзывались о нем, как об очень порядочном, душевном человеке, всегда готовым прийти на помощь товарищам, неплохом командире и вполне приличном адмирале. Свою службу Отечеству адмирал Валерий Гришанов достойно закончил заместителем Главкома ВМФ, когда его отца давным-давно уже не было в живых. Кстати, в 1975 году Валерий Гришанов в звании капитана 2-го ранга был всего лишь начальником штаба 120-й бригады эсминцев Северного флота, т. е. в 36 лет занимал должность, каких в ВМФ СССР были сотни и сотни. Так что все грязные плевки Саблина в сторону своего однокашника не имеют под собой никакой почвы.

Весьма примечательно и начало эпистолярной деятельности Саблина, которая, как мы теперь знаем с его собственных слов, началась с писем в ЦК ВЛКСМ и первым лицам государства. Обратим внимание, что темы этих писем откровенно надуманные.

Относительно того, что выпускники Нахимовского училища были «барчатами» – ложь чистой воды. Сотни и тысячи выпускников этого училища честно служили Отечеству на морях и океанов, гибли в штормах, горели в отсеках. Возможно, у Саблина был перед ними определенный комплекс, так как нахимовцы были куда лучше адоптированы к курсантской жизни, чем только что оторвавшийся от мамкиной юбки Валера Саблин, но зачем же свои комплексы возводить в некую систему, да еще писать донос в ЦК ВЛКСМ, чтобы всем нахимовцам показали «кузькину мать»!

Что касается письма Хрущеву, то, во-первых, публично тот о крейсерах никогда ничего подобного не говорил, а приводимую фразу произнес, выступая перед руководством ВМФ. При этом Хрущев имел в виду, что в эпоху ракетного оружия старые артиллерийские корабли безнадежно устарели и их пора заменять кораблями с ракетным вооружением. То, что Хрущев говорил об этом образно, это, в конце концов, его дело, но уж никак не недоучки-курсанта. Тот факт, что за наглое и бестактное письмо Саблин не получил по заднице, говорит только о том, что в ЦК КПСС тогда, сидели умные люди, пожалевшие зарвавшегося мальчишку. А может, надо было не жалеть и сразу турнуть его из училища? Скольких бед тогда можно было бы избежать!

После 1-го курса Саблин со своей ротой проходит корабельную практику вначале на легком крейсере «Жданов», а потом на минном заградителе «Урал» Балтийского флота. Год спустя второкурсники артиллерийского факультета снова убывают на практику на корабли Балтийского флота. Вначале курсантов размещают на эсминце «Неустрашимый», а потом переводят на трофейный немецкий крейсер «Адмирал Макаров». Именно в это время, в августе 1958 года, там же на Балтийском флоте произошло ЧП, обстоятельства которого стали достоянием гласности только спустя три десятилетия. Командир эсминца «Сокрушительный» капитан 3-го ранга Артамонов, прибывший из Балтийска в Гдыню в Отряд особого назначения, где на нескольких готовившихся к передаче индонезийским ВМС кораблях проходили подготовку иностранные команды, ушел на корабельном катере в Швецию. Там Артамонов попросил политического убежища, сразу же начав самое тесное сотрудничество с ЦРУ. Знал или не знал курсант Саблин о бегстве командира эсминца? Я склоняюсь к тому, что знал. Шила в мешке не утаишь, и, несмотря на все официальные запреты, в кулуарах об Артамонове все равно говорили. Думаю, что вряд ли тогда Саблин воспринял информацию о побеге Артамонова, как руководство к будущему действию, но определенная зарубка в памяти у него несомненно осталась. Придет время, и он еще вспомнит об Артамонове.

В 1959 году очередная корабельная практика курсантов училища Фрунзе проходит уже в Севастополе на крейсерах «Михаил Кутузов» и «Фрунзе».

При всей надуманной революционности ранней автобиографии Саблина было в ней одно слабое место – отсутствие связи будущего коммунара с народными массами. Любопытные мальчики из бедных семей на пароходе «Лермонтов» здесь не в счет. Ну не было в жизни Саблина никакого общения с рабочими и крестьянами! При этом автор мемуаров прекрасно понимал, что для настоящего революционера такое общение просто необходимо, а то скажут, что он, как декабрист, был страшно далек от народа, и никто всерьез его не воспримет. Что же в такой ситуации делать? Выход один – искать представителей народа, писать о своем восхищении их трудом и смекалкой, о своем понимании их дум и чаяний, о том, как прекрасны их порывы и мечты. Но где их искать? Единственными представителями народа, которых Саблин мог увидеть за время своей учебы в военно-морском училище, были матросы на кораблях, где курсанты проходили практику. А потому именно этим народным представителям Саблин посвятил следующие строки: «Встречи с матросами на практике давали о себе знать. Меня поражала в них щедрость души, размах какой-то в мыслях, свобода от предрассудков и условностей. Я завидовал им и пытался, так же как они ставить вопросы и решать их, но получается как-то слишком все просто и неубедительно. Появилось твердое убеждение, что все беды у нас из-за различия в уровне обучения, особенно между сельской и городской молодежью. На 4-м курсе начал думать над этим вопросом, даже создавал типа такой программы своей резкого повышения культурного уровня. Для этого изучал историю Древнего мира, Средних веков. Внимательно отношусь к курсу истории КПСС, пишу, наконец, письмо в газету “Комсомольскую правду” Аджубею, тогда он был редактором, но ответа не получено».

Отметим, что автобиография и писалась, а потом и записывалась на магнитофонную ленту прежде всего для того, чтобы ее прокрутили перед командой саблинского корабля, т. е. перед матросами, а потому Саблин просто не мог не пропеть дифирамбов в их честь. При этом упоминание «свободы от предрассудков и условностей» можно понимать по-разному. Зачастую сегодня так описывают поведение сексуально развращенных людей и представителей секс-меньшинств. Что имел под этими понятиями Саблин, мы не знаем.

Ну и, конечно же, очередное письмо с очередными поучениями в высшие инстанции – на этот раз зятю Хрущева. Как и раньше, Саблин считает себя уже специалистом в решении глобальных вопросов. Если годом ранее он учил комсомольцев страны, как воспитывать курсантов, а главу СССР, как тому выступать перед аудиторией, то на этот раз Саблин осчастливил мир (ни много ни мало!) собственной программой «культурной революции». Как и раньше, в тог раз высшие инстанции отмолчались, упорно не желая портить жизнь молодому специалисту по истории древнего мира и средних веков.

Но и в жизни нашего героя все же после стольких лет безрадостной постылой жизнь произошло наконец-то хоть что-то хорошее (и слава богу!): «В это же время встретил замечательную девушку Нину, которой я сначала клянусь, что никогда не женюсь, но в 1960 году делаю ей предложение, т. к. понимаю, что мы, как говорится, созданы друг для друга. И это не было жизненной ошибкой. Я нашел хорошего, надежного друга, любящего, верного».

Честно говоря, я так и не понял, зачем Саблину надо было клясться девушке, что он на ней никогда не женится, ведь такие слова любой девушке весьма обидны, т. к. дают понять, что она (эта девушка) не представляет для говорящего эти слова никакого серьезного интереса? Впрочем, возможно, это некая манера Саблина общаться со слабым полом. Но в целом в данном случае за Саблина можно только порадоваться. Эх, если бы любовь, жена и семья избавили его от всех фобий и комплексов! Увы, как мы знаем, ничего подобного не произошло.

По признанию Саблина, во время учебы в училище на него многие, особенно начальники, смотрели как на чумного. Сам же он называл эти поступки «мелочной детской борьбой за справедливость». Но и здесь он был неискренен, поскольку уже тогда наметил со всей одержимостью стратегическую цель – заявить о себе как о политическом деятеле с большим будущим. Об этом свидетельствует в определенной мере отношение к изучению программных предметов в училище. Будущий артиллерийский офицер, согласно зачетной ведомости, имел следующие оценки: боевое использование корабельной артиллерии – «хорошо», основы радиоэлектроники и радиотехнических средств – «хорошо», основы электротехники электропитания орудий – надводных кораблей – «хорошо», высшая математика – «удовлетворительно», теоретическая механика – «удовлетворительно», строевая и спортивная подготовка – «хорошо».

Наш флотский мир достаточно тесен. Едва я начал заниматься темой «Сторожевого», как мои знакомые начали тут же рассказывать мне о тех, кто был так или иначе причастен к теме мятежного БПК. Весьма хорошо о событиях оказался осведомлен и мой хороший знакомый и старший товарищ бывший начальник Главного штаба ВМФ адмирал Валентин Егорович Селиванов, который в 197S году являлся командиром дивизии кораблей, в состав которой входил БПК «Сторожевой». Более того, как оказалось, Селиванов знал Саблина еще с курсантских времен.

В.Саблин курсант ВВМУ имени Фрунзе

Вспоминает адмирал В.Е. Селиванов: «В 1954 году я поступил в высшее военно-морское училище им. Фрунзе, которое закончил в 1958 году. В начале 4-го курса я был назначен старшиной роты 2-го курса. В той роте учились и два Валерия – курсанты Саблин и Гришанов. Что касается Саблина, то ничем выдающимся он не выделялся. Учился средне, по дисциплине тоже без особых нареканий. Знаете, обычно запоминают лучших или худших, а он был обычный среднестатистический курсант, не более того. Если бы не события 1975 года, я бы его наверняка сейчас и не вспомнил».

В 1960 году Саблин заканчивает артиллерийский факультет высшего военно-морского училища им. М.В. Фрунзе. Государственные экзамены Саблин сдал в целом неплохо: история КПСС – «отлично», боевое использование корабельной артиллерии – «отлично», приборы управления артиллерийским огнем – «хорошо», навигационная прокладка – «хорошо». Диплом Саблину подписали начальник учебного отдела ВВМУ им. Фрунзе капитан 1- го ранга Короткевич и начальник ВВМУ им. Фрунзе контр-адмирал Ва- нифатьев. 4 ноября 1960 года приказом министра обороны СССР № 566 Саблину было присвоено первое офицерское воинское звание – лейтенант.

Лейтенант В.М. Саблин вместе с отцом

По окончании училища отец-ветеран подарил сыну-лейтенанту оригинальный подарок – трофейный немецкий военно-морской кортик со свастикой на ножнах и рукоятке. Подарок для советских моряков в 60-х годах несколько странный. Впрочем, Саблину-младшему подарок очень понравился, и, считая его своим талисманом, он отныне всегда будет держать кортик при себе, храня его в каютах кораблей, где будет служить.

Итак, позади курсантские годы, впереди корабли и офицерская служба.

Глава вторая
Служба на Северном флоте

До конца непонятно, почему после окончания училища 4 сентября 1960 года Саблин не получил конкретного назначения, а был отправлен в распоряжение Главнокомандующего ВМФ. По всей видимости, это было связано с тогдашним массовым сокращением Вооруженных сил.

Лишь три месяца спустя в декабре лейтенант Саблин наконец-то получает назначение помощником командира батареи 130-мм орудий на эсминец проекта 30-бис «Ожесточенный» под командой капитана 2-го ранга Тешаева 121-й бригады эсминцев 2-й дивизии кораблей эскадры Северного флота.

Из автобиографии Саблина: «Первый год службы на Севере – это лейтенантский год. Служба на флоте началась со сложных походов, стрельб… Очень много было нагрузок, как строевого порядка, так и общественных. Коллектив офицеров на эсминце “Ожесточенный” во главе с командиром Денисовым был очень дружный, помог мне, не дал упасть духом, окрепнуть помог. Но в этих условиях мысли о политике, конечно, ушли на второй план.

Сама обстановка не позволяла думать о политике. Были только мелкие всплески в виде бесед между офицерами и матросами».

Хороший отзыв о коллективе эсминца «Ожесточенный» – это, пожалуй, единственный хороший отзыв обо всей службе на флоте Валерия Саблина.

В ту пору наши корабли редко ходили за границу, а в капиталистические государства тем более. Однако незадолго до прибытия на «Ожесточенный» Саблина эсминец участвовал в первом в истории Северного флота «показе» советского флага в Гётеборге и Осло, и экипаж этим очень гордился. Однако затем с «Ожесточенным», как и с другими эсминцами проекта 30-бис, происходит серьезная неприятность. В начале 60-х годов эсминцы проекта 30-бис были лишены названий. С бортов кораблей исчезли накладные латунные буквы, и эсминцы получили трехзначные бортовые номера. Задумка была такая – так как эсминцы часто переводились с одного военноморского театра на другой, следует «запутать» противника. Для этого не придумали ничего лучшего, чем лишить корабли персональных имен, оставив лишь номера, которые тоже время от времени менять. Запутался ли враг – неизвестно, но то, что сами все запутались от этого нововведения, это уж точно. И офицеры, и матросы встретили новшество в штыки, да и кому приятно служить на корабле без имени, а значит и без души. Что касается «Ожесточенного», то он становится судном-целью ЦЛ-22. Впрочем, впоследствии «тридцаткам» вернут их первоначальные имена, но это будет уже без Саблина.

Журналисты-либералы любят писать о неких «блестящих саблинских аттестациях» (то бишь служебных характеристиках) лейтенанта Саблина. Увы, листая личное дело Саблина никаких «блестящих аттестаций» в его лейтенантский период я не нашел. Ну а тот факт, что лейтенанту Саблину задержали следующее воинское звание «старший лейтенант», говорит сам за себя. По старой флотской традиции «третью лейтенантскую звезду», как правило, никогда не зажимают, понимая, как она важна для молодого офицера. А потому если Саблину все же задержали старлея на год, значит, для этого имелись весьма веские основания, а именно существенные упущения в служебной деятельности.

Некоторые журналисты, пишущие о Саблине, связывают задержку звания старшего лейтенанта с его борьбой за правду. Мол, высунулся молодой, ищущий правду офицер – и тут же злые начальники задержкой нового звания свели с правдолюбцем свои счеты. При этом, как это обычно бывает у наших журналистов, кроме общих рассуждений никаких конкретных документов они не приводят. Наивные сочинители! Да если бы с Саблиным действительно хотели свели счеты, его бы с ЦЛ-22 задвинули в такую дыру, откуда он до конца своих дней никогда бы не выбрался. На самом же деле вскоре Саблин действительно покидает' свою «тридцатку», прослужив на ней меньше года. Однако никаких счетов с ним никто не сводил. Нерадивого лейтенанта просто проучили, дав понять, что служить ему следует значительно лучше, чем он это делает. Ну а чтобы дать шанс на исправление, перевели на более перспективный корабль.

2 ноября 1961 года Саблина переводят к новому месту службы командиром группы управления артиллерийским огнем на новейший эсминец проекта 56 «Сведущий», входившего в состав 170-й бригады эсминцев 2-й дивизии противолодочных кораблей Северного флота. Приказ о переводе подписывает командир судна-цели ЦЛ-22 капитан 3-го ранга Денисов. С собой Саблин переносит на «Сведущий» и свой талисман – трофейный фашистский кортик со свастикой на ножнах и рукоятке.

Что касается звания старшего лейтенанта, то Саблин получает его только 9 марта 1963 года (приказ командующего Северным флотом № 098). Все дело было в том, что служба на «Сведущем» у Саблина долго не складывалась. Он несколько раз не мог сдать на допуск к самостоятельному командованию своим заведованием. Когда же, наконец, все зачеты Саблин осилил, то и третью звездочку на погоны получил.

На «Сведущем» Саблин задержался надолго, на целых четыре года. Как и предыдущий корабль Саблина, «Сведущий» был достаточно новым кораблем, пробывшим в составе флота, к моменту прихода туда Саблина, всего пять лет. Корабль только что вернулся из Ленинграда, где стоял в ремонте и был поставлен на консервацию. Однако вскоре «Сведущий» был в срочном порядке выведен из консервации, приведен в божеский вид и поставлен у пассажирского причала в Мурманске, где его 17 июля 1962 года посетили министр обороны СССР Р. Малиновский и главнокомандующий ВМФ С. Горшков.

Мог ли подумать Главком ВМФ, проходя вдоль застывшего в по-стойке «смирно» на палубе экипажа, что спустя тринадцать лет один из стоящих в этом строю офицеров станет его личным врагом, дерзнув захватить новейший боевой корабль. Я не знаю точно, какое впечатление произвело на Саблина посещение корабля Малиновским и Горшковым, но думаю, что сильное. Не каждый ведь день приходят министр обороны СССР с Главкомом ВМФ на обычный эсминец.

Казалось бы, что теперь все вошло в свою колею и можно нормально служить, как служили тысячи и тысячи других флотских офицеров. Но Саблин был не таким, как все остальные тысячи. Если те мыслили масштабами какой-то боевой части, то наш «герой» мыслил совершенно иными категориями.

Главнокомандующий ВМФ СССР Адмирал Флота Советского Союза С.Г. Горшков на борту корабля Балтийского флота

Из автобиографии Саблина: «В 1961 году перешел служить на эсминец “Сведущий”. Теперь меня уже волновал другой вопрос. Я столкнулся с рутиной, косностью в партийной и комсомольской работе, в системе политических занятий. Пришел к убеждению, что дело не в образовании сельского населения, решил, что вопрос куда серьезнее. Какая-то апатия и безразличие масс на внутреннюю политику КПСС и комсомольской работе. Пишу опять же письмо Гришанову, начальнику ПУ ВМФ о том, что надо менять тематику политических занятий, что она не вызывает политических мыслей у личного состава. Ответа опять не получаю. В это время я начал много читать Ленина, причем читать глубоко. Прихожу к мысли, что надо бороться за чистоту партии. По этому поводу пишу письмо в ЦК КПСС о необходимости чистки партии. Оно мне стоило большого труда, но получилось… наивным, но очень метким таким, хлестким. Перепечатываю его, отправляю. Читаю нескольким друзьям и жене. Все ахают, говорят, что- то будет. Особенно тяжело жена переживала, т. к. скоро должен был появиться сын… Ну, а результат был: вызвал меня командир корабля капитан 2-го ранга Калинин Алексей Михайлович, насупил брови, спрашивает, что за письмо, куда я писал. Отвечаю и даю копию почитать. Прочитал, покрутил головой, дескать: “Вот дает!” Но остался доволен, что я не кляузник. А на следующий день мы с ним поехали в обком партии в Мурманск во главе с начальником политотдела капитаном 2-го ранга Зайцевым. По дороге я запальчиво доказывал начпо о возросшем коммунистическом чванстве среди коммунистов. Он нехотя, но сердито мне так отвечал. В обкоме встретил нас, наверное, какой-то секретарь, но не первый. Он удивленно посмотрел, с кем из троих вести беседу, кто же письмо написал, ну а потом как в назидание разъяснял мне, что такое руководящие органы партии и как их надо уважать и любить. Позже в беседе выяснилось, что письма он не читал, беседовал по звонку из ЦК. Я с ним разговаривал в несколько резких тонах, и расстались каждый при своем мнении. Зайцев остался крайне недоволен моим поведением.

А на корабле развернулась, когда я приехал, дискуссия по содержанию письма. Политотдел пустил слух, что Саблин чуть ли не антисоветчину написал. Потом на меня начали коситься: одни с интересом, другие с ужасом… политотдел запретил доводить его (письмо) до других коммунистов на других кораблях… В результате всего выбрали меня секретарем партийной организации корабля. Это, я считаю, была такая моральная поддержка. Они (офицеры корабля) были честными, мыслящими людьми, но им не хватало смелости».

Эту часть автобиографии Саблина следует прокомментировать. Вспоминает контр-адмирал в отставке В.Т. Лосиков: «Когда произошло “ЧП” со “Сторожевым” меня вызвал к себе ЧВС Северного флота вице-адмирал Сорокин и кое-что рассказал о мятеже Саблина. Так как тот ранее служил у нас на 2-й дивизии, он попросил меня собрать ему информацию о нем тех, кто с ним служил раньше, для лучшего понимания Саблина как личности. Напрямую спрашивать офицеров о Саблине я не мог, пришлось придумывать легенду. Вначале я собрал офицеров политотдела и задал им вопрос, что с Балтики к нам просится бывший наш сослуживец Саблин, как вы смотрите, можно ли его взять и куда. Офицеры сразу вспомнили его, и единодушное мнение было такое, что Саблина если и брать, то пропагандистом, так как он учил Ленина наизусть и знает его цитаты на все случаи жизни. Потом я собрал штаб. Лучше всех Саблина помнил начмед дивизии подполковник Михайлин. Однажды, когда командир был в отпуске, он две недели провел с Саблиным на корабле в море. По мнению Михайлина, Саблин был человек с очень большими странностями. Даже в обыденной жизни любил говорить ленинскими цитатами, чем всех приводил в изумление. Запомнилось и то, что едва оставшись за командира, он собирался сразу отменить все его приказы по организации внутренней службы и написать свои. Когда Михайлин его спросил, зачем это надо, Саблин ответил, что он лучше всякого командира знает, как надо организовывать службу на корабле, и, пока он врио командира, корабль будет жить только по его законам. В свободное время Саблин проводил в каюте и читал подряд труды Ленина или что-то писал. Спрашиваю как-то: “Что ты все пишешь?” Отвечает: Пишу письмо Хрущеву, как преобразовать наше общество, вот уже 18 страниц написал”. Через какое-то время встречаю его, говорит, что уже письмо отослал». Относительно знаменитого письма к Хрущеву В.Т. Лосиков вспоминает так: «Когда Саблин отослал письмо Хрущеву, то не подписался званием, а указал просто фамилию и домашний адрес. Поэтому ответ из секретариата ЦК пришел в Мурманский обком к тогдашнему секретарю Денисову. Тот через нарочного прислал Саблину письмо с просьбой прибыть в обком партии. Письмо у Саблина, кстати, было весьма крамольное. Главная мысль в письме была такая: так как на корабле должно быть единоначалие, то следует разогнать партийные и комсомольские организации, которые мешают командирам единолично решать все вопросы. Когда Саблин с начальником политотдела Зайцевым прибыли в обком и когда Денисов увидел, что автор письма офицер, то очень обрадовался, т. к. “искатель правды” оказался не из его епархии. Весьма доброжелательно поговорив с Саблиным, он тут же позвонил ЧВСу Северного флота Сизову:

– Федор Яковлевич, тут у меня сидит твой офицер. Он написал письмо Хрущеву. ЦК просит разобраться, так что ты и разбирайся. Само письмо я тебе сейчас перешлю фельдъегерем.

Саблина тут же машиной отправили к Сизову. Надо сказать, что Федор Яковлевич Сизов был добрейшей души человек, очень любивший делать людям добро, за что имел негласную кличку “Дед Мороз”. Он разговаривал наедине с Саблиным четыре часа, убеждал его, но так ничего толком не добился. Напоследок сказал:

– Да, тяжело тебе придется в жизни, так как в твоей голове очень много тумана. Чтобы все правильно понимать, тебе еще надо учиться и учиться!

Последнюю фразу Саблин крепко запомнил, а потом, когда решил поступать в академию, ловко напомнил Сизову, что тот, дескать, сам выразил желание отправить его на учебу. Добрый Федор Яковлевич только покивал головой, что, мол, действительно было дело, обещал…»

Как можно прокомментировать вышеизложенные абзацы биографии нашего героя? Что и говорить, Саблин в своем репертуаре. Он снова строчит письма. Но если раньше он учил, как надо воспитывать курсантов, о чем следует говорить руководителям государства с высокой трибуны, как осуществлять культурную революцию в стране, то теперь мысль его ушла намного дальше. Теперь Саблин всерьез решил заняться развитием политической мысли у личного состава. Разумеется, как и обычно, задумав очередной бред, Саблин тут же отправляет очередное поучительное письмо в Москву. На этот раз он осчастливил своими изысками политическое управление ВМФ. Но там, как и обычно, подло промолчали.

Зададимся вопросом, а почему Саблин вдруг ни с того ни с сего начал в 1961 году строчить письма в политическое управление ВМФ адмиралу Гришанову? У помощника командира батареи 130-мм орудий, что, нет своих служебных дел, или он к этому времени уже в совершенстве познал профессию корабельного артиллериста, и ему уже больше нечего было делать, кроме как помочь в делах и корабельному замполиту? А может, это стучало сердце истинного коммуниста, радевшего и болевшего за любой недостаток, попавший в поле его зрения? И почем вдруг сразу писать именно в Москву, и именно адмиралу Гришанову? Не лучше ли было для начала показать личным примером, как надо готовить и проводить политические занятия с матросами? Пригласить для этого к себе на занятия и сослуживцев, и начальников. Посмотрите, мол, как надо работать, и впредь делайте так же! Почему бы не выступить по данному вопросу на партсобрании или на партактиве? Почему бы не поговорить на эту тему с опытными политработниками – замкомбригом, начальником политотдела дивизии, наконец, даже с начальником политуправления Северным флотом? Почему сразу надо строчить бумагу на плохую организацию политзанятий в Москву?

Для меня ответ на этот вопрос предельно ясен. Дело в том, что Саблин писал вовсе не письмо, он писал донос, так как не мог не понимать, что ответной реакцией ПУ ВМФ на его послание будет не формальный ответ писавшему, а проверка данного соединения по поднятому в письме вопросу. Саблин просигналил в лучших традициях борцов за «правду», и Москва не могла не отреагировать на этот сигнал. Сетования же Саблина на то, что он так и не получил личного ответного письма от адмирала Гришанова, несерьезны. С чего бы это трехзвездному адмиралу вступать в переписку с каким-то лейтенантом? Этого Саблин тоже не мог не понимать. На самом деле никакого ответа от Гришанова он и не ждал, ибо цель доноса была совсем иной. Политзанятия были лишь поводом для личного обращения. Дело в том, что к этому времени служебные пути бывших однокашников Гришанова- младшего и Саблина разошлись. Последний прекрасно понимал, что он выпал из поля зрения Гришанова-папы, а значит, не может рассчитывать на его покровительство. Рассчитывать на поддержку отца он тоже не мог, тот к этому времени уже пребывал в глубокой отставке. В сложившейся ситуации надо было как-то напомнить старшему Гришанову о себе. Вот, мол, я сын вашего старого друга и однокашник вашего сына, не раз у вас пивший и евший, прозябаю ныне всеми позабытый и прошу поддержки! К тому же я принципиален и очень люблю политические занятия, а потому был бы не прочь, если бы вы забрали меня от осточертевших пушек в замполиты.

Но все вышло иначе. Москва на сигнал все же прореагировала, но не так, как рассчитывал Саблин. Кому надо, «за формальное проведение политзанятий» внушение сделали, при этом посчитав излишним информировать об этом какого-то лейтенанта. Гришанов то ли не понял, какой именно Саблин взывал к нему из северных снегов, или просто сделал вид, что не понял. Мало ли детей его старых сослуживцев служит на флотах, всем им составлять протекцию никаких сил не хватит!

А потому, когда впоследствии на одном из допросов Саблин со злостью заявил, что он целых 14 лет (!) ждал ответа на свое принципиальное письмо, но так его не дождался, он лукавил. Не умного московского дядю, который в момент выправит положение с политзанятиями, ждал Саблин, а изменения своей собственной судьбы. Но Гришанов в тот раз отмолчался, и Саблин остался тянуть лямку артиллерийского лейтенанта. Этого долгого и напрасного ожидания и невнимания к своей особе, несмотря на все их весьма хорошие последующие отношения, Саблин старшему Гришанову не простил до самой смерти.

Итак, авантюра с адмиралом Гришановым не сработала, что же делать дальше? Сразу же разочаровавшись в возможности «вызывать политические мысли у личного состава» (интересно, какие именно?). Саблин решил обратиться к более масштабным проектам. На этот раз он замыслил одним махом очистить партию от всех плохих людей. Себя при этом он явно считал человеком хорошим. Что и говорить, кругозор Саблина с курсантских времен заметно вырос. Если раньше он строчил подметные письма о чванстве мальчиков-нахимовцев, то теперь обвинил в том же самом чванстве уже всю КПСС. И сразу новое письмо, но уже сразу в ЦК. Пусть узнают, какой борец за революционную чистоту имеется на Северном флоте. В ЦК письмо получили, прочитали, почесали затылки и, как мы знаем, позвонили в Мурманский обком, мол, завелся там у вас один идиот, образумьте его. Вместе с Саблиным вызвали в Мурманский обком его командира корабля и начальника политического отдела. Оба от неутомимого артиллериста были, мягко говоря, не в восторге. Своих дел невпроворот, а тут еще какой-то лейтенант с мировыми прожектами лезет, лучше бы службой занимался. В обкоме Саблина пытались образумить, но он начал лезть в бутылку и хамить. По словам Саблина, его взбесило, что его принял не первый секретарь обкома и что тот не уяснил позиций саблинского трактата. Контр-адмирал Лосиков пишет об обратном. Затем от Саблина многие отвернулись. Но он уже вошел в роль пророка местного масштаба и напросился в секретари партийной организации корабля. Почему выбрали именно его? Ну кому помимо своих собственных служебных обязанностей хочется проводить собрания, писать протоколы и собирать партвзносы? Саблин напросился, за него и проголосовали. Но даже этих ребят, которые выбрали Саблина в секретари партячейки, он все равно напоследок пнул ногой, обозвав в своих воспоминаниях трусами. Почти так же, как ранее припечатал и своих земляков из Горького…

А в октябре 1963 года «Сведущий» был переведён на Черноморский флот, где вошел в состав 11-й бригады эсминцев 30-й дивизии надводных кораблей. В Севастополе «Сведущий» особенно не застаивается. В 1964 году корабль участвовал в учениях по противолодочной подготовке; в следующем году – снова на учениях.

Ну а как Саблин выполнял свои первые офицерские обязанности, прибыв в декабре 1963 года на Черноморский флот? К сожалению, молодому офицеру было не до корабельной службы: ему не давали покоя «более важные проблемы». Об этом в своей автобиографии он рассказывает с предельным откровением. Одна из таких насущных проблем – смена корабельной специальности.

Генерал-майор Борискин в своей статье «Лицедеи» по этому поводу вполне справедливо пишет: «Как большинство амбициозных и эгоистичных людей, Саблин с недоброй завистью оценивал чужой труд. Ему казалось, что хлеб политработника намного легче, чем тот, который предстоит добывать ему. В этом мнении он утвердился после того, как действительно столкнулся с трудностями – не эфемерными, а настоящими. С первых же месяцев лейтенантской службы Саблин мучается своей “тяжелой корабельной участью”, строит планы о смене тяжелых “серых” будней корабельного артиллериста на “райское ничегонеделание” политработника. В одной из “программных” речей он довольно подробно рассказывает о своих “метаниях”. В ней меркантильные цели проглядывают довольно явственно…» Да и вправду, какая уж тут корабельная служба, если все мысли – лишь забота о личных делах?

Самому Саблину на Черноморском флоте не нравилось. У него и на Севере не слишком складывалась карьера, а на Черноморском флоте пробиться наверх было еще сложнее, уж слишком большая конкуренция. Ощутимой была и разница в окладах, ведь на Севере имелись существенные надбавки, которые отсутствовали на юге. К тому же в Севастополе традиционно плохо обстоял и квартирный вопрос, а ведь у Саблина была уже семья. Приходилось снимать углы, и на это уходила львиная доля небольшой черноморской зарплаты.

Из автобиографии Саблина: «Позже корабль перешел в Севастополь на ремонт. Случай с неудачным письмом для меня все более и более наталкивал на мысль, что КПСС – это только фиктивная мера, которая в создавшихся условиях ни к чему не приведет. Но что же тоща делать? Я просто не представлял. Снова начал много читать Ленина, Маркса, Энгельса. Итак, я от культурной революции, от мысли о чистке партии перебрался к мысли изменения государственного аппарата Но что и как в нем менять, не мог ответить, не хватало знаний. Большое впечатление на меня оказала работа “Государство и революция” Ленина. Многие вопросы из этой работы обходятся в нашей действительности стороной, не затрагиваются они. Я понял, как далеко мы ушли от принципов Парижской коммуны, к которым призывал Ленин. В этот момент мысли у меня клокотали в голове, и все искал я причин, почему так, а не иначе у нас складываются отношения в стране. В это время я уже предсказывал, что Хрущев повторит культ Сталина и что неизбежно он должен будет тоже уйти с политической арены. Что-то, я чувствую, надо было делать, но не хватало знаний. Забивали меня цитатами и давали понять, что серый я в вопросах политики. Пишу в Ленинградский университет с просьбой разрешить учиться если не заочно, то экстерном. Дали отказ, экстерном, говорят, нельзя, а заочно не положено по приказу Министра обороны. Остается один выход – это Военно-политическая академия. Пишу туда. Это было в шестьдесят четвертом году. Присылают правила приема. Оказывается, надо с должности капитан-лейтенанта и надо два года прослужить в этой должности. В Севастополе такие должности не валяются, и надо минимум ждать два года. Созревает решение – все-таки поступить в академию. Решение серьезное, сложное… Но тем не менее решение принято».

Саблин пишет несколько рапортов о переводе на Северный флот, и его просьба в конце концов была удовлетворена. Старший лейтенант возвращается на Северный флот.

Что касается «Сведущего», то судьба его будет вполне счастливой. Впоследствии эсминец отличится во время боевых проводок наших судов в Средиземном море во время египетско-израильской войны 1973 года. Да и вообще походы в Средиземное море станут для него едва ли не ежегодными. Только в 1992 году почти сорокалетний «Сведущий» будет выведен из боевого состава флота и отправлен для резки на металл. Я сам хорошо еще помню, ожидающий своей очереди умереть под автогеном, его сиротливый полузатонувший корпус в Инкермане…

Итак, в 1965 году командир «Сведущего» капитан 2-го ранга Малаховский подписал перевод Саблина с корабля в распоряжение командующего Северным флотом.

А спустя месяц Саблин получает назначение помощником командира на корабль противолодочной обороны проекта 159 ПЛК-25 130-й бригады 2-й дивизии кораблей ПЛО Северного флота под командой капитана 3-го ранга Хохлова.

Год спустя в ВМФ СССР вводится новая классификация кораблей, и ПЛК-25 получает новое наименование, отныне он становиться СКР-33. Корабль по- прежнему входил в 130-ю бригаду 2-й противолодочной дивизии, и командовал кораблем все тот же капитан 3-го ранга Хохлов. И на сторожевике следующее звание капитан-лейтенанта Саблин опять получает с задержкой – 8.5.1966 года приказом командующего Северным флотом № 320.

На СКР-33 Саблин задержался надолго – почти на четыре года.

Из автобиографии Саблина: «Пишу рапорт о переводе на Север. Переводят, предлагают должность помощника командира на СКР – на сторожевой корабль. При назначении предупреждаю комбрига капитана 1-го ранга Крылова, что через два года – по положению, как я сказал, два года служить в должности, – что через два года буду уходить в Политическую академию. Он воспринял это как шутку и легко согласился. Два года, с 1966 по 1968, были очень тяжелыми для меня, т. к. должность помощника была самая сложная, нервная, ответственная. Служить надо было хорошо, чтобы пустили в академию. Политику пришлось оставить на второй план. Собирал только интересные факты, обличающие нашу действительность, и читал классиков марксизма-ленинизма».

В академию Саблина с СКР-33 отправлял все тот же капитан 3-го ранга Хохлов. Что касается самого корабля, то СКР-33 надолго переживет служившего на нем Саблина. В 1980 году уже далеко не новый сторожевик пройдет основательную модернизацию и прослужит верой и правдой на Северном флоте еще полтора десятка лет до 1995 года, когда будет порезан «на иголки».

Бывший главнокомандующий ВМФ адмирал Масорин был в свое время дружен с командиром СКР-33 Хохловым. По словам Масорина, тот крайне негативно отзывался о своем помощнике, рассказывал, что тот тяготился должностью помощника командира и, откровенно манкируя своими служебными обязанностями, предпочитал проводить рабочее время в каюте за чтением трудов Ленина. Только избавившись от Саблина и получив вместо него нормального помощника, Хохлов облегченно вздохнул.

Для самого же Саблина началась новая глава его жизни.

Глава третья
Тайна поступления в академию

Согласно биографии Саблина, в 1969 году с должности помощника командира сторожевого корабля он поступил в Военно-политическую академию имени В.И. Ленина. Казалось бы, ну и что, ну служил, ну поступил!

Людям, далеким от реалий службы политработников ВМФ 70—80-х годов XX века, совершенно не понять, что за этими двумя строками о поступлении в академию кроется определенная тайна, которую Саблин не пожелал открыть даже на следствии.

Переводы строевых офицеров в политработники практиковалась в бытность начальником Главного Политического управления СА и ВМФ Ф.И. Голикова с 1958 по 1962 год. Когда же в 1962 году эту должность занял A.A. Епишев, количество таких переводов значительно сократилось, особенно с 1967 года после открытия сети видовых военно-политических училищ.

В конце 60-х годов руководством СССР было принято решение об усилении партийно-политической работы в Вооруженных силах и укреплении института политработников. В силу постановления ЦК КПСС от 21 января 1967 г. «О мерах по улучшению партийно-политической работы в Советской Армии и Военно-Морском Флоте» была создана сеть видовых военнополитических училищ, в том числе и мое родное Киевское высшее военноморское политическое училище.

Но когда еще училища начнут поставлять флоту выпускников-лейтенантов! Поэтому одновременно с открытием политических училищ некоторое время практиковалось и пополнение рядов флотских политработников за счет офицеров других специальностей, проявивших склонность к воспитательному делу. Склонных к воспитательной работе офицеров рекомендовали к выдвижению на соответствующие должности политические отделы соединений. При этом таких офицеров вначале направляли на краткосрочные курсы, затем они назначались на низовые должности заместителей командиров подразделений по политической части, и только прослужив на этих должностях несколько лет и положительно себя зарекомендовав, они могли писать рапорты на поступление в военнополитическую академию. Таков был установленный и обязательный для всех порядок, но только не для Саблина.

Из автобиографии Саблина: «Наступил 1968 год. Пишу рапорт в академию. Комбриг капитан 1-го ранга Крылов пишет, что отказать, лучше использовать по строевой должности, по командной линии. Вызывали все начальники вплоть до начальника отдела кадров флага, предлагали хорошие должности, рисовали красивое будущее, удивленно разводили руками на мои вежливые отрицательные отказы. Вынужден был обратиться к члену военного совета за помощью, но он мне по телефону сказал, что пусть начальники решают. Пришлось писать письмо Гришанову. Вызвали в отдел кадров, долго пытали, что это я надумал менять профессию, но поверили, что люблю партийно-политическую работу. Документы ушли в академию, но через месяц сообщают, что отказ. Лечу в Москву, на два дня отпросился, беседую с начальником отдела кадров академии. Он отводит глаза в сторону, пытается доказать мне, что достаточно одного высшего образования. Начальник факультета адмирал Вырелкин меня обнадеживает, лети спокойно, говорит, домой, я все улажу. По дороге в отпуск заезжаю в академию, и адмирал мне спокойненько сообщает, что документы уже поздно подписывать. Начальник военно-политической академии сказал приезжать на следующий год. Он, конечно… Ему трудно представил», что год на корабле служить в должности помощника сложно и тяжело. И что еще один год потерян. Я скрипел зубами, но был бессилен. Пришлось еще год мучиться.

Только потом, случайно, в отделе кадров я узнал, что виновником отказа был начальник отдела кадров политуправления СФ капитан 1-го ранга Зайцев, т. е. бывший начпо, с которым мы ездили в Мурманск. Так спустя пять лет я ощутил партийную демократию в действии на себе.

На следующий год, в 1969 году, мне дали наконец “добро” поступать в академию. Но не на педагогический факультет, как я просил, а на военноморской. Это было плохо, но выхода другого не было. Но даже на этом препятствия на моем пути в академию не закончились!»

Прокомментируем этот отрывок автобиографии нашего героя. Во-первых, политработники Северного флота, а с их подачи и кадровики В ПА, всеми силами не давали «добро» Саблину на поступление. Во главе этой своеобразной «антисаблинской» группировки стоял его бывший начальник политотдела капитан 1-го ранга Зайцев, как никто другой знавший гнилое нутро своего бывшего подчиненного. Именно он объяснил, кто такой Саблин, начальнику политуправления Северного флота, именно он вышел на связь с кадровиком академии и начальником военно-морского факультета. Не зря Саблин, узнав о роли Зайцева в своем непоступлении, не скрывает своей ненависти к нему. Еще бы, Зайцев был одним из немногих, кто раскусил Саблина, а потому был для него особо опасен.

Совершенно потрясающе звучит и следующая фраза: «…Служить в должности помощника сложно и тяжело. И что еще один год потерян. Я скрипел зубами, но был бессилен. Пришлось еще год мучиться».

Как говорят психологи, сколько ни старайся обмануть окружающих, все равно рано или поздно проговоришься. Так произошло в данном случае и с Саблиным. Фраза, сказанная им, потрясающая по своему цинизму. В ней весь Саблин. Да, служба корабельная не проста, а должность помощника командира особенно. Но ведь тебя никто на эту должность силком не гнал, ты сам на нее напросился! Но, как оказывается, вовсе не для того чтобы честно служить и заниматься повседневными корабельными делами, а чтобы за счет этой должности решать свои тайные дела. Слова Саблина о службе помощником командира корабля полностью подтверждают сказанное о его службе командиром сторожевика Хохловым. Из фразы Саблина абсолютно ясно, что службой на корабле в данной должности он не то что тяготится, он ее истово ненавидит! Он не служит по призванию и по совести, как все остальные офицеры, а, проклиная все на свете, просто отбывает номер в ожидании решения своих проблем. Как говорит сам Саблин, он не служит, а мучается, а когда решение его вопроса сдвигается на год, и вовсе скрежещет зубами. Увы, пока Саблин бессилен, но если бы у него была в тот момент и сила и власть, уж он-то показал бы своим врагам, у кого они встали на дороге!

Что касается мечты Саблина о поступлении на педагогический факультет военно-политической академии, то начальники Саблина совершенно правильно поступили, не пустив его туда.

По словам Саблина, бесчисленные недруги воздвигали перед ним различные препоны. Начальство словно предчувствует, что перед ним будущий «государственный лидер» и «народный вождь», а потому делает все возможное и невозможное, чтобы любой ценой не пускать Саблина в политику. Кроме запретов и отговорок, нет избытка в лестных предложениях, хитрые начальники не скупятся в обещаниях гладкой и быстрой карьеры, если Саблин продолжит службу по командирской линии и перестанет заниматься политикой. «Вызывали все начальники, – горделиво сообщает он, – вплоть до начальника отдела кадров флота».

О том, что такие претензии появились у него именно в тот период, можно понять из письма Саблина родителям, датированного 10 октября 1975 года. В нем он писал, что прошедшие десять лет прошли в мучительных поисках «справедливости и общественной свободы… т. к. постоянно приходилось сдерживать свое возмущение существующими порядками и отказываться от волнующих теоретических споров, чтобы добиться нынешнего положения, позволяющего выступить более или менее эффективно, то есть с позиций силы и экстремизма».

Непонятно только одно: если и впрямь воздвигались намеренно всевозможные препоны, то почему Саблину тогда столь легко предоставили возможность выехать в Москву, непосредственно в академию, чтобы решать там свои вопросы?

* * *

В отличие от общего управления кадров Министерства обороны, политработники имели свои собственные кадровое органы, вплоть до Главного политического управления. Это была своя «кухня», куда обычные кадровики не лезли. В иерархии «политработницких» должностей была своя строгая иерархия. Так, нельзя было стать замполитом корабля 1-го ранга (атомная подводная лодка, ракетная подводная лодка, крейсер), не побывав в должности замполита корабля 2-го ранга (дизельная торпедная подводная лодка, эсминец). В свою очередь нельзя было стать замполитом корабля 2-го ранга, не пройдя должность замполита корабля 3-го ранга (малый ракетный корабль, малый противолодочный корабль, морской тральщик). Помимо этого политработнику желательно было пройти и какую-нибудь из должностей в политотделе соединения кораблей (оргинструктором, пропагандистом или хотя бы помощником по комсомольской работе). Для карьерного роста также было желательно послужить и где-нибудь вдалеке от цивилизации – на Севере, на Дальнем Востоке или на Камчатке. Все это учитывалось при назначениях на вышестоящую должность.

Особым камнем преткновения на карьерной лестнице являлась Военнополитическая академия имени В.И. Ленина. Только обучение в ней в большинстве случаев открывало дорогу на корабли 1-го ранга, и являлось обязательным условием для будущего назначения политработника на должность начальника политического отдела соединения кораблей.

Однако поступить в академию было весьма непросто. И дело было даже не в конкретных знаниях абитуриента и в показаниях медкомиссии. Писать рапорт о желании поступать в академию, получить на него «добро» высшего начальства, получить вызов для сдачи вступительных экзаменов можно было лишь с так называемых «академических должностей», т. е. с должностей, которые входили в особый перечень – это были должности не ниже замполитов кораблей 2-п> ранга или замполитов дивизионов кораблей 3-го ранга. Помимо этого, весьма строгое ограничение было и по возрасту. Но и это не все! Желающий учиться в академии политработник должен был послужить на своей «академической должности» не менее двух лет и иметь отличные показатели в вопросах боевой и политической подготовке, а также в дисциплине среди своих подчиненных, не говоря уже о каких-либо происшествиях.

Каждый год все флоты получали разнарядки для поступления в академию, число которых было весьма ограниченно. После этого на флотах начинался отборочный конкурс: у кого из претендентов лучше прохождение службы, у кого лучшие результаты профессиональной деятельности. При этом все вышеназванные узаконенные положения выполнялись весьма строго, и обойти их было чрезвычайно сложно, так как за этим зорко следили «свои» кадровики.

Так что поступление в военно-политическую академию было делом достаточно сложным и хлопотливым, и добиться разрешения на поступление было весьма непросто даже для положительно зарекомендовавших себя на партийно-политическом поприще флотских политработников.

В 1988 году с должности заместителя командира 488-го дивизиона тральщиков Балтийского флота я поступил именно на педагогический факультет военно-политической академии, который успешно закончил в 1991 году. Поступать туда было очень сложно, так как факультет считался в академии самым престижным, ибо его выпускники направлялись на должности преподавателей в военные училища. Учились при этом мы все вместе – и моряки, и летчики, и ракетчики, и общевойсковики, и десантники. Но распределялись все в училища своего профиля. На момент поступления в академию я уже прослужил на «академической» должности капитана 3-го ранга три года, имел медаль «За боевые заслуги» и написанный исторический роман «Чесма». Но желающих поступать в академию, и особенно на педфак, тоже хватало. При этом на весь Балтийский флот была заявка всего лишь на одного абитуриента. Поэтому шансов попасть на педфак у меня было немного. Помогло то, что именно в том году мы взяли приз Главнокомандующего по противоминной подготовке, а дивизион уже второй год объявлялся «отличным».

Думаю, что и в 1969 году на Северном флоте было немало достойных офицеров, желавших поступить на педагогический факультет и соответственно себя проявивших. О Саблине ничего этого сказать было нельзя. Если он и был чем-то известен на Северном флоте, то исключительно своими письмами и кляузами.

* * *

Что же мы видим в случае с Валерием Михайловичем Саблиным? А видим мы, на первый взгляд, совершенно невероятную картину! Заурядный помощник сторожевого корабля 3-го ранга Северного флота вдруг ни с того ни с сего изъявляет желание учиться в военно-политической академии. Сразу возникает два вопроса. Во-первых, на каком основании он вообще мог объявлять о своем желании учиться в академии, тогда как должность помощника корабля 3-го ранга никогда не являлась академической даже для поступления в военно-морскую академию? Чтобы поступить в военноморскую академию (что было бы естественно для пошедшего служить по командной линии Саблина), он должен был стать командиром сторожевого корабля 3-го ранга, а еще лучше начальником штаба соответствующего дивизиона. Во-вторых, о каком поступлении в академию могла идти речь, когда Саблин не закончил даже командирских классов?

Но интрига еще круче – Саблин не желает идти в военно-морскую академию, а желает слушать лекции в академии военно-политической! И это – не прослужив ни одного дня политработником на корабле, не говоря уже о прохождении необходимой служебной лестницы, о которой мы уже говорили выше. Просто взял и возжелал!

Может быть, у Саблина были какие-то на это основания: особые заслуги, совершенные подвиги, или, наконец, боевые награды? Листая личное дело, убеждаешься, что ничего такого не было и в помине – обычный заурядный офицер со стандартными заурядными служебными характеристиками. Да и помощником Саблин был, прямо скажем, никудышным, так как даже не сдал на допуск к самостоятельному управлению кораблем, а, следовательно, полноценным помощником командиру так и не стал. Вообще-то на подготовку помощника (или старшего помощника на кораблях 1-го и 2-го ранга) к сдаче на допуск командования кораблям обычно отводится год. Если офицер за это время не сдал зачеты, можно ставить вопрос о его профнепригодности. К таким помощникам (или старшим помощникам) окружающие офицеры относятся с презрением. Что же касается командиров кораблей, то те стараются от этого «балласта» под любым предлогом избавиться. Командиру нужен полноценный заместитель, а не пассажир! Что касается Саблина, то на должности помощника командира сторожевого корабля 3-го ранга он прослужил несколько лет, но на допуск к самостоятельному управлению кораблем так и не сдал. Это значит, что он абсолютно не состоялся как корабельный офицер и является тем самым «балластом», к которому с презрением относятся корабельные офицеры. Тут не то что об академии думать надо, а готовиться к снятию и переводу на должность «с меньшим объемом работы».

Какая может быть политическая академия, когда Саблин не имеет никакого представления о профессиональной политработе, когда он не соответствует предъявляемым требованиям по занимаемой должности, да саму эту должность исполняет спустя рукава? Так что по всем статьям выходил Саблину от ворот поворот.

Но вдруг происходит нечто небывалое, и на Саблина снисходит божья благодать. Минуя десятки опытных офицеров-полит-работников, мечтающих об академии, перст Господень неожиданно указывает именно на никому не известного помощника СКР-33. И чудо свершается! Именно ему, а не какому-нибудь лодочному замполиту приходит вызов в Москву. Вы верите в чудеса? Я нет!

Так что же произошло, что не имевший никаких прав и шансов на поступление в академию Саблин внезапно оказался в ее стенах? Помочь в этом деле мог только какой-то благодетель. При этом благодетель должен был обладать огромной властью и огромными связями. Кто же он, этот таинственный ангел-хранитель будущего мятежника? Чтобы попытаться его найти, давайте проанализируем ситуацию, в которой оказался Саблин.

Итак, поняв, что ни по своей специальности, ни по командирской линии ему никакой карьеры не сделать, Саблин решает попробовать свои силы на ниве политической работы. Это в начале 70-х годов можно было сделать, просто попросив вышестоящее командование о своей переаттестации, поменять ВУС и, затем окончив трехмесячные политические курсы для переаттестованных офицеров, получить первичную должность офицера- политработника. Однако амбициозного Саблина такой вариант не устраивает. Зачем ему прозябать на первичных политико-воспитательных должностях! Если уж делать карьеру, то так, чтобы сразу в дамки!

Думаю, что не открою большого секрета, если скажу, что ВСЕ поступающие в академии офицеры всеми силами ищут перед поступлением каких-то влиятельных людей, которые помогли бы им в этом поступлении помочь. Так было, так есть, и так будет всегда. В таком положении дел нет ничего плохого, так как зачастую (по крайней мере, в советское время) начальники искренне помогали своим наиболее талантливым и толковым подчиненным сделать хорошую офицерскую карьеру. Но история поступления в академию Саблина явно не тот случай.

Дело в том, что у семьи Саблиных имеется человек, в силах которого помочь Валерию Саблину в его мечте. Это бывший сослуживец старшего Саблина по службе в архангельском учебном отряде тогдашний начальник Политического управления ВМФ адмирал Гришанов, человек весьма и весьма влиятельный.

Адмирал Василий Максимович Гришанов был личностью неординарной и достаточно сложной. Время его политической власти над ВМФ составило целую эпоху. Конечно, мне сложно в целом оценить столь серьезную фигуру, но мои личные встречи с Гришановым, а также некоторые факты его биографии не вызывают особого уважения к нему.

В официальной биографии адмирала говорится, что он являлся участникам советско-финской и Великой Отечественной войн. Относительно участия Гришанова в финской войне в одном из изданий я встретил упоминание, что он был комиссаром отряда моряков-лыжников. Что касается участия Гришанова в Великой Отечественной войне, то всю войну он пробыл вначале комиссаром, а потом заместителем по политической части в кронштадтском, а затем в архангельских учебных отрядах. Конечно, учебные отряды выполняли в годы войны очень важную роль – готовили призывников к корабельной матросской службе, но все же это были самые что ни на есть тыловые части.

Ветераны ВМФ не раз рассказывали мне и об интригах Гришанова против Горшкова, о том, что Горшков крайне осторожно вел себя с начальником политуправления ВМФ.

Насколько вероятно, что именно Гришанов курировал Саблина в деле его поступления в академию? Вероятность эта достаточно велика. При этом помощь Гришанова могла состояться лишь после обращения к нему Саблина-старшего. И Саблин, судя по всему, решает использовать предоставленный ему свыше шанс, иначе он рискует снова остаться без академии, как и в прошлом году. Рассчитав в начале 1969 года время подачи заявления в академию, время, необходимое на все согласования и решение вопроса, он берет отпуск и спешит в Горький. Там он посвящает в свои планы отца. В том, что отец был готов помочь сыну, сомнений быть не может, кто же откажет в помощи любимому дитяти, продолжателю семейной флотской династии! По просьбе сына отец связывается со своим бывшим сослуживцем, напоминает о былой дружбе и излагает свою нижайшую просьбу. Мы не знаем, ездил ли Саблин-старший к Гришанову в Москву, звонил ли по телефону или писал письмо. Это не принципиально. Главное, что Гришанов вспомнил давнего друга и пообещал «поступить» отпрыска в академию, минуя все препоны. Еще находясь в Горьком, младший Саблин уже знает, что его дело в шляпе и всесильный Гришанов уже нажал на нужные педали, отдав соответствующие распоряжения начальнику политуправления Северного флота контр-адмиралу Сизову и начальнику военно-морского факультета политической академии…

Теперь задача Саблина лишь пройти медкомиссию и не получить двоек на вступительных экзаменах. Впрочем, на экзаменах его тоже будет страховать уже извещенный обо всем начальник факультета.

Судя по всему, в последние дни отпуска в Горьком Саблин пребывал в полной эйфории от неслыханной удачи и поэтому потерял бдительность. Это едва не вышло ему боком…

Интересная особенность, но у Саблина среди сослуживцев никогда не было друзей. Да, он поддерживал хорошие отношения с братьями, но на службе предпочитал всегда оставаться в одиночестве. Возможно, боялся, что в какой-нибудь момент, расслабившись, может случайно проболтаться о своих великих планах и будет разоблачен. Впрочем, в Горьком он нарушил свой принцип осторожного отношения к людям и едва за это не поплатился.

Незадолго до возвращения на флот Саблин встретился в Горьком со своим бывшим школьными одноклассником Сергеем Родионовым. Приятель только что вышел из тюрьмы, где «мотал» срок за кражу. Встретившись, бывшие одноклассники крепко выпили, а затем подвыпивший Саблин пустился в откровения, неосторожно поведав Родионову о своей лютой ненависти к советской власти и о наполеоновских планах государственного переворота, о том, что и в военно-политическую академию он хочет поступить лишь для того, чтобы научиться, как бы легче захватывать власть в стране. По признанию самого Саблина, пьяная беседа между дружками продолжалась более двух часов. Вначале Родионов молча слушал своего собеседника, а потом, пораженный коварством и подлостью бывшего одноклассника, вступил с ним в ожесточенный спор, защищая советскую власть и обзывая Саблина предателем Родины и изменником. Встреча едва не закончилась дракой, и бывшие дружки расстались врагами.

Но на этом дело не закончилось. Потрясенный признаниями Саблина, Родионов на следующий день написал подробное письмо в адрес политического управления Северного флота, где честно изложил суть разговора с Саблиным и просил принять к нему соответствующие меры, пока Саблин не наделал больших бед. Отдадим должное гражданской позиции бывшего зэка Родионова.

Письмо из Горького легло на стол тогдашнему члену Военного совета Северного флота контр-адмиралу Сизову. Ситуации, в которой оказался Сизов, не позавидуешь. Буквально несколько дней назад ему поступило указание самого Гришанова, в нарушение всех существующих правил, отпустить помощника командира СКР-33 поступать в военно-политическую академию, из чего следовало, что помощник этот офицер весьма не простой. А тут письмо, в котором черным по белому говорится, что помощник командира СКР-33 хочет поступать в академию только для того, чтобы потом произвести государственный переворот! Что в такой ситуации прикажете делать?

Если проявить принципиальность и не выполнить приказания Гришанова, то тот воспримет это как личную обиду, а ведь Сизов сам получил должность начальника политуправления благодаря протекции того же Гришанова, то есть сам ему многим обязан. А если все написанное в письме хотя бы в какой-то мере правда? И Сизов принимает поистине мудрое решение – гришановскому любимчику в поступлении не препятствовать, однако после окончания им академии обратно на свой флот уже не брать.

Пока же, по возвращении из отпуска, Саблин был немедленно вызван на ковер к Сизову.

Из рассказа самого Саблина: «Говоря о действительных целях моего поступления в академию, Родионов перестарался, написав наряду с тем, что я говорил ему в действительности, явно абсурдные, неумные и вымышленные обвинения, и мне не составило труда опровергнуть эти его утверждения и доказать Сизову необъективность и, более того, абсурдность написанного. Выслушав меня, Сизов, как я понял, поверил мне и сказал, чтобы я остерегался говорить с такими людьми, как Родионов, и пожелал мне успехов при поступлении в академию».

В словах Саблина сквозит явная гордость за то, что он так легко и просто обвел вокруг пальца самого члена Военного совета флота! Безусловно, при этом Саблин не забыл упомянуть, что его обвинитель только что вернулся из зоны, а потому из зависти к более успешному однокласснику и написал сей мерзкий пасквиль.

В своей автобиографии он описывает свою встречу с контр-адмиралом Сизовым несколько иначе: «…Вдруг за 12 дней до выезда в военнополитическую академию для сдачи экзаменов меня вызывает член военного совета Северного флота контр-адмирал Сизов и начинает пытать о целях поступления в академию, о моих взглядах на жизнь и т. д. Потом достает из ящика письмо и сообщает, что некий друг из Горького предупреждает, что Саблин не тот, за кого себя выдает, и что он якобы готовит государственный переворот. Была в этом письме и лестная для меня фраза, что, дескать, я очень настойчив в достижении цели. Письмо было написано очень грубо, зло, неубедительно. А кроме того, Родионов сам был с подмоченной репутацией, и поэтому поверили мне. Но мне кажется, поверили так, скрепя сердце. Так я попал в академию…»

Здесь Саблин менее категоричен, что ему удалось обмануть контр-адмирала Сизова. Он чувствует, что тот в душе не хотел направлять Саблина в академию, но в итоге все же отпускает. Уж не после ли звонка из Москвы?

Что же до освободившегося зэка Родионова, то он оказался в тысячу раз прозорливее всех саблинских начальников и особистов, совершенно четко и правильно сформулировав цель поступления Саблина в стены академии им. Ленина как подготовку к государственному перевороту. Время показало, что Родионов был совершенно прав в своих предположениях.

Что касается контр-адмирала Сизова, то назвать его вдумчивым и прозорливым начальником в данном случае трудно. Впрочем, кому мог больше верить контр-адмирал – неизвестному горьковскому зэку или молодому офицеру с преданным открытым взором, да к тому же еще сыну известному по былым годам командиру учебного отряда, а также человеку, вхожему в семью члена Военного совета ВМФ адмирала Гришанова?

Формально Сизов свою задачу выполнил – на письмо оперативно прореагировал, офицера на беседу к себе вызвал, да и внушение сделал, что с подозрительными лицами пить впредь не стоит. История с письмом Родионова послужила Саблину серьезным уроком, и более он таких промашек уже никогда не допускал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.