Владимир Иванович Даль
Пословицы и поговорки русского народа

Напутное

«Будет ли, не будет ли когда напечатан сборник этот, с которым собиратель пестовался век свой, но, расставаясь с ним, как бы с делом конченым, не хочется покинуть его без напутного словечка».

Вступление это написалось в 1853 году, когда окончена была разборка пословиц; пусть же оно остается и ныне, когда судьба сборника решилась и он напечатан.

По заведенному порядку, следовало бы пуститься в розыск: что такое пословица; откуда она взялась и к чему пригодна; когда и какие издания пословиц у нас выходили; каковы они; какими источниками пользовался нынешний собиратель. Ученые ссылки могли бы подкрасить дело, потому что, кажется, уже Аристотель дал определение пословицы.

Но всего этого здесь найдется разве только весьма понемногу.

Ученые определения ныне мало в ходу, век школярства прошел, хотя мы все еще не можем стряхнуть с себя лохмотьев степенной хламиды его.

Времена, когда объясняли во введении пользу науки или знания, коему книга посвящалась, также миновали; ныне верят тому, что всякий добросовестный труд полезен и что пользе этой россказнями не подспоришь.

Ученые розыски, старина, сравнения с другими славянскими наречиями – все это не по силам собирателю.

Разбор и оценка других изданий должны бы кончиться прямым или косвенным скромным признанием, что наше всех лучше.

Источниками же или запасом для сборника служили: два или три печатных сборника прошлого века, собрания Княжевича, Снегирева, рукописные листки и тетрадки, сообщенные с разных сторон, и – главнейше – живой русский язык, а более речь народа.

Ни в какую старину я не вдавался, древних рукописей не разбирал, а вошедшая в этот сборник старина попадала туда из печатных же сборников. Одну только старую рукопись я просматривал и взял из нее то, что могло бы и ныне идти за пословицу или поговорку; эта рукопись была подарена мне гр. Дм. Ник. Толстым, мною отдана М.П. Погодину, а оттуда она целиком напечатана, в виде прибавления, при сборнике пословиц И.М. Снегирева.

При сем случае я должен сказать душевное спасибо всем доброхотным дателям, помощникам и пособникам; называть никого не смею, боясь, по запамятованию, слишком многих пропустить, но не могу не назвать с признательностью гр. Дм. Ник. Толстого, И.П. Сахарова и И.М. Снегирева.

Когда сборник последнего вышел, то мой был уже отчасти подобран: я сличил его издание со сборником Княжевича и попользовался тем, чего не было там и не нашлось у меня и что притом, по крайнему разумению моему, можно и должно было принять.

В собрании Княжевича (1822 г.) всего 5300 (с десятками) пословиц; к ним прибавлено И.М. Снегиревым до 4000; из всего этого числа мною устранено вовсе или не принято в том виде, как они напечатаны, до 3500; вообще же из книг или печати взято мною едва ли более 6000, или около пятой доли моего сборника. Остальные взяты из частных записок и собраны по наслуху, в устной беседе.

При этом сличении и выборе не раз нападали на меня робость и сомнение. Что ни говорите, а в браковке этой произвола не миновать, а упрека в ней и подавно. Нельзя перепечатывать слепо всего того, что, под названием пословиц, было напечатано; искажения, то умничаньем, то от недоразумений, то просто описками и опечатками, не в меру безобразны. В иных случаях ошибки эти явны, и если такая пословица доставалась мне в подлинном виде своем, то поправка или выбор не затрудняли; но беда та, что я не мог ограничиться этими случаями, а должен был решиться на что-нибудь и относительно тех тысяч пословиц, для исправления коих у меня не было верных данных, а выкинуть их вон – не значило бы исправить.

Не поняв пословицы, как это нередко случается, считаешь ее бессмыслицею, полагаешь, что она придумана кем-либо для шуток или искажена неисправимо, и не решаешься принять ее; ан дело право, только смотри прямо. После нескольких подобных случаев или открытий поневоле оробеешь, подумаешь: «Кто дал тебе право выбирать и браковать? Где предел этой разборчивости? Ведь ты набираешь не цветник, а сборник» и начинаешь опять собирать и размещать все сподряд; пусть будет лишнее, пусть рассудят и разберут другие; но тогда вдруг натыкаешься на строчки вроде следующих:

Все известно, что лукавые живут лестно.

В суетах прошла година, завсегда была кручина.

Где любовь нелицемерная, там надежда верная.

Роскошные и скупые меры довольства не знают.

Гулял млад вниз по Волге, да набрел смерть близ невдалече.

Прежде смерти не должно умирать и пр. и пр.

Что прикажете делать с подобными изречениями кондитерской премудрости двадцатых годов? Выкинуть; но их-то и нашлось под другую тысячу, да столько же сомнительных, с коими не знаешь, как и быть, чтобы не обвинили в произволе. Посему-то, по затруднительности такой браковки, а частию и просмотром, – всякого греха не упасешься – и в этот сборник вошло много пустых, искаженных и сомнительных пословиц.

Относительно приличия при браковке пословиц я держался правила: все, что можно читать вслух в обществе, не извращенном чопорностию, ни излишнею догадливостью, а потому и обидчивостию, – все это принимать в свой сборник. Чистому все чисто. Самое кощунство, если бы оно где и встретилось в народных поговорках, не должно пугать нас: мы собираем и читаем пословицы не для одной только забавы и не как наставления нравственные, а для изучения и розыска; посему мы и хотим знать все, что есть. Заметим, впрочем, что резкость или яркость и прямота выражений, в образах для нас непривычных, не всегда заключают в себе видимое нами в этом неприличие. Если мужик скажет: «Что тому богу молиться, который не милует»; или «Просил святого: пришло до слова просить клятого», – то в этом нет кощунства, потому что здесь богами и святыми, для усиления понятия, названы люди, поставленные ради святой, божеской правды, но творящие противное, заставляя обиженного и угнетенного искать защиты также путем неправды и подкупа. Самая пословица, поражая нас сближением таких противоположностей, олицетворяет только крайность и невыносимость извращенного состояния, породившего подобное изречение.

Что за пословицами и поговорками надо идти в народ, в этом никто спорить не станет; в образованном и просвещенном обществе пословицы нет; попадаются слабые, искалеченные отголоски их, переложенные на наши нравы или испошленные нерусским языком, да плохие переводы с чужих языков. Готовых пословиц высшее общество не принимает, потому что это картины чуждого ему быта, да и не его язык; а своих не слагает, может быть из вежливости и светского приличия: пословица колет не в бровь, а прямо в глаз. И кто же станет поминать в хорошем обществе борону, соху, ступу, лапти, а тем паче рубаху и подоплеку? А если заменить все выражения эти речениями нашего быта, то как-то не выходит пословицы, а сочиняется пошлость, в которой намек весь выходит наружу.

Как достояние общенародное, как всемирный гражданин, просвещение и образованность проходят путь свой на глаз, с уровнем в руках, срывая кочки и бугры, заравнивая ямки и выбоины, и приводят все под одно полотно. У нас же, более чем где-нибудь, просвещение – такое, какое есть, – сделалось гонителем всего родного и народного. Как, в недавнее время еще, первым признаком притязания на просвещение было бритие бороды, так вообще избегалась и прямая русская речь и все, что к ней относится. Со времен Ломоносова, с первой растяжки и натяжки языка нашего по римской и германской колодке, продолжают труд этот с насилием и все более удаляются от истинного духа языка. Только в самое последнее время стали догадываться, что нас леший обошел, что мы кружим и плутаем, сбившись с пути, а зайдем неведомо куда. С одной стороны, ревнители готового чужого, не считая нужным изучить сперва свое, насильственно переносили к нам все в том виде, в каком оно попадалось и на чужой почве, где оно было выстрадано и выработано, тогда как тут могло приняться только заплатами и лоском; с другой – бездарность опошлила то, что, усердствуя, старалась внести из родного быта в перчаточное сословие. С одну сторону черемиса, а с другую берегися. Как бы то ни было, но из всего этого следует, что если не собрать и не сберечь народных пословиц вовремя, то они, вытесняемые уровнем безличности и бесцветности, стрижкою под гребенку, то есть общенародным просвещением, изникнут, как родники в засуху.

Простой народ упорнее хранит и сберегает исконный быт свой, и в косности его есть и дурная и хорошая сторона. Отцы и деды – для него великое дело; не раз ожегшись на молоке, он дует и на воду, недоверчиво принимает новизну, говоря: «Все по-новому да по-новому, а когда же будет по-доброму?» Он неохотно отступается от того, что безотчетно всосал с матерним молоком и что звучит в мало натруженной голове его складной речью. Ни чужие языки, ни грамматические умствования не сбивают его с толку, и он говорит верно, правильно, метко и красно, сам того не зная. Выскажу убеждение свое прямо: словесная речь человека – это дар божий, откровение: доколе человек живет в простоте душевной, доколе у него ум за разум не зашел, она проста, пряма и сильна; по мере раздора сердца и думки, когда человек заумничается, речь эта принимает более искусственную постройку, в общежитии пошлеет, а в научном круге получает особое, условное значение. Пословицы и поговорки слагаются только в пору первобытной простоты речи и, как отрасли, близкие к корню, стоят нашего изучения и памяти.

Нисходя к просторечию, позволяя себе иногда высказаться пословицей, мы говорим: «Десять раз примерь, один раз отрежь». Мы не придумали этого изречения, а, взяв его в народе, только немного исказили; народ говорит правильнее и краше: «Десятью примерь да прикинь, однова́ отрежь». В Питере и табличку умножения учат: два раза три, пять раз шесть; в школах наших твердят: дважды три, а народ говорит: двою́ трою́ или два на пять, три на шесть и пр. Поучение: нерассудительный, опрометчивый труд часто бывает бесполезен – никогда не выскажется у нас под пером пословицей: «Крой, да песни пой; станешь шить, наплачешься»; или: «Шей да пори, не будет глухой поры». Можно ли складнее, ярче и короче выразить глубокую мысль, чем в пословице: «На смерть, что на солнце, во все глаза не взглянешь»; эта пословица наша досталась, не знаю каким путем, французу Larochefoucauld; в ловком переводе она пошла у него за свою и приводится в пример его ума и красноречия: «Le soleil ni la mort ne peuvent se regarder fixement» (Maximes).

Мы, в своем быту, придумываем только пословицы вроде таких: «Козырка не портит; не с чего ходить, так с бубен; нечем бить, так кулаком»; да иногда переводим: «Лебединую песню спеть; между ними черная кошка пробежала; и в солнце есть пятна; пятое колесо; в углу палка стоит, оттого на дворе дождь» и пр. Нравятся ли вам эти поговорки и переводы?

Но мы не только сами не сочиним ни одной замечательной пословицы, а мы даже, как оказывается, плоховато понимаем готовые. Это не раз ставило меня в тупик. Насколько нужно и должно объяснять и толковать пословицы? Непонятная, недоступная слушателю пословица – эта соль, которая обуяла и не солит; куда ее девать? А толковать остроту или намек, который читатель и сам понимает, – пошло и приторно; толкования эти и места много займут, а книга выходит объемиста, тесно и без них. Многие объяснения потребовали бы и ученых справок, а на это нужно и знание, и источники, и время, – словом, это отдельный и немаловажный труд. Самые читатели, как бы мало их ни нашлось, также не одинаковы, у всякого могут быть свои требования – не солнце, на всех не угреешь.

Я ставил, и то уже во время справы печати, самое короткое толкование, указание, где мог полагать, что это нужно для многих. Недавно еще мы увидели тому примеры, как странно и превратно иногда понимаются и толкуются, даже осуждаются, наши пословицы: «От навалу люди разживаются» растолковано было «от насильственной навязки кому товара»; а «Не выноси сору из избы» – объявлена бессмыслицею, потому что нельзя же, хоть изредка, не выметать сору, и хороша-де будет изба, коли из нее никогда сору не выносить. Но навал понимается здесь в значении навала покупателей, а не товара; коли толпа, народ валит валом – разживаются от бойкого сбыту, почему и бойкое, торное место купцу дорого, а насиженное на бою, куда заборщики валят по привычке, вдвое дороже. Не выноси сору, как и всякая иная неискаженная пословица, в которой заключается притча, пряма и права, в прямом и переносном смысле: дело право, только гляди прямо. В переносном: не носи домашних счетов в люди, не сплетничай, не баламуть; семейные дрязги разберутся дома, коли не под одним тулупом, так под одной крышей. В прямом: у крестьян сор никогда не выносится и не выметается на улицу: это, через полуаршинные пороги, хлопотно, да притом сор стало бы разносить ветром и недобрый человек мог бы по сору, как по следу, или по следку, наслать порчу. Сор сметается в кучку, под лавку, в печной или стряпной угол; а когда затапливают печь, то его сжигают. Когда свадебные гости, испытуя терпение невесты, заставляют ее мести избу и сорят вслед за нею, а она все опять подметает, то они приговаривают: «Мети, мети, да из избы не выноси, а сгребай под лавку да клади в печь, чтоб дымом вынесло».

«Нужда научит калачи есть», как притча, истолкована была верно: нужда заставит работать, промышлять. «Голь мудрена, нужда на выдумки торовата» – она даст ума и, коли не было ржаного хлеба, доведет до того, что будет и пшеничный. Но есть тут и прямой смысл: нужда домашняя заставит идти на заработки. «Промеж сохи и бороны не ухоронишься; ищи хлеб дома, а подати на стороне»; куда? Первое дело на Волгу, в бурлаки; это и поныне еще статья, а до пароходства это был коренной, и притом разгульный, промысел десяти губерний; на Волге же, миновав Самару, приходишь на калач (булка, пирог, калач, пшеничный хлеб). Верхо́вым бурлакам это в диковину, и они-то, отцы и деды нынешних, сложили эту пословицу.

По затейливости и обороту речи на эту походит и другая: «Ешь пироги, а хлеб вперед береги»; казалось бы, надо сказать: «Ешь хлеб, а пироги вперед береги»; но пословица выражает иное: живи привольно, коли можется, ешь и пироги, да с расчетом: ешь их так, чтобы хлеба не заесть. «Брюхо – злодей, старого добра не помнит»; «Веди денежку про белый (каждый) день, денежку про красный день (праздник) да денежку про черный день (про запас, на беду)».

«Неволя вниз идет, кабала вверх»; тут речь все о той же матушке Волге и о бурлачестве, с которым связана кабала, потому что задатки взяты вперед, усланы домой в оброк, а остатки пропиты. Неволя, то есть нужда, идет вниз, по воде, искать работы; вверх, против воды, идет, или тянет лямкою, кабала. В прямом смысле: холоп или раб (неволя) ждет лучшего, потому что худшего ему нет, ждет милости и доверия за верную службу свою: это у него впереди; кабальный же все более путается, должает, наедает и набирает для себя новую кабалу, срок за сроком; кабала подымается, все усиливается и в старину нередко также кончалась холопством.

Но из этих немногих примеров видно, что такие объяснения, если бы собирателя и достало на них, потребовали бы нескольких годов времени и еще ста листов печати.

Заметим, однако, при сем случае, что толковать и объяснять пословицы надо крайне осмотрительно, чтобы не обратить этого дела в свою игрушку. Особенно опасно искать ученым взглядом того, чего бы найти хотелось. Применение пословиц к событиям, даже к личностям, по тезоименитству, к древним обычаям, к сомнительному баснословию идолопоклонства и пр. оказывается, во многих случаях, натяжкою воображения. Думаю, например, что относить поговорки: «Лиса Патрикеевна», «Патрикей сам третей» – к литовскому князю Патрикию, а «Едет Ананьин внук из Великих Лук» – к новгородскому посаднику Ананью – ни на чем не основанный произвол; думаю даже, что «Враг силен, валяет и в синем» не касается синей молнии и перуна, а просто намекает на синий кафтан как на признак достатка, богатства; лукавый-де расставляет сети свои на всякого, попадает и синь кафтан. «Обреченная скотина – не животина» также едва ли говорится у нас со времен идольских и не относится до обречения ее на жертву богам, чему в народе нигде не осталось памяти; обреченная скотина та, которая судьбою обречена на смерть, не живучая, не долговечная; это обычное утешение и беззаботности, и упрямства, и беспощадности в беде; захилела скотина – покинь ее на волю божию; коли ей жить, то будет жива, а коли обречена, то она не животина, не живот, не добро, не имущество тебе. Стараясь объяснять темные пословицы и применять их к тому бытку, который на сей раз у нас перед глазами, мы иногда далеко сягаем и мудрим, где ларчик открывается просто, без потайки. К этому надо прибавить, что у великорусов, противно малорусам, бытописательной памяти нет; у них все ограничено насущным и духовным; старина остается в памяти и передается, поколику она касается житейского быта; с этого, для русского, прямой переход к мыслям и беседам о вечности, о боге и небесах, всем прочим он, без стороннего влияния, не займется, разве только по особому поводу.

Итак, признавая пословицу и поговорку за ходячую монету, очевидно, что надо идти по них туда, где они ходят; и этого убеждения я держался в течение десятков лет, записывая все, что удавалось перехватить на лету в устной беседе. Что собрано было наперед меня, из того же источника, то я старался включить, но маловато рылся в книгах и, вероятно, много опустил. Так, например, я даже не справлялся с небольшим, но весьма добросовестно обработанным сборником Буслаева (Архив Калачева, 1854 г.), который впервые увидел в Москве в апреле 1860 года, когда уже половина моего сборника была напечатана. Многие изречения писателей наших, по краткости и меткости своей, стоят пословицы, и здесь нельзя не вспомнить Крылова и Грибоедова; но я включал в сборник свой те только из этих изречений, которые случилось мне слышать в виде пословиц, когда они, принятые в устную речь, пошли ходить отдельно. И потому в сборнике моем есть книжные пословицы, но я их брал не из книг, разве когда они уже прежде попали в подобные сборники и, для полноты, перешли и в мой. Есть у меня и переводные – что замечено было в виде упрека, – но я их не переводил, а принял, потому что они говорятся; есть искаженные, переиначенные, но я их не искажал, а слышал или получил в этом виде; есть речения из св. писания, и они даже большею частию переиначены, но они взяты мною не оттуда и переделаны не мною, а так они говорятся; есть пошлые, суеверные, кощунные, лжемудрые, изуверные, вздорные, но я их не сочинял; моя задача была: собрать в возможной полноте все то, что есть и каково оно есть, как запас, для дальнейшей разработки и для каких кому угодно выводов и заключений. Скажут: тут много лишнего хламу; правда, но того, что выкинуто, никто не видит, а где мерило на эту браковку и как поручиться, что не выкинешь того, что могло бы остаться? Из просторного убавить можно; набрать из сборника цветник, по своему вкусу, немудрено; а что пропустишь, то воротить труднее. Окоротишь – не воротишь. Притом у меня в виду был язык; один оборот речи, одно слово, с первого взгляда не всякому заметное, иногда заставляли меня сохранить самую вздорную поговорку.

Укор самый обычный, и притом самый легкий, бывает тот, что-де пословица эта неверно записана, она говорится не так, а этак. Бесспорно, есть случаи, где такое замечание право и заслуживает спасиба; но ведь каждая пословица говорится на несколько ладов, особенно в случае приложения ее к делу; надо же было выбрать один, два, много три разноречия, а всех не соберешь, да и надоешь ими до скуки.

Где только я мог верно добраться до коренного оборота и указать на искажения, там я это делал, хотя в самых кратких заметках. Вот примеры: «Не до обедни, коли много бредни»; здесь бредни попало по недоразумению, вместо обрядни, сло́ва северного, которое произносится там: обредни, и значит: бабий обиход в доме, стряпня, хозяйство у печи; это видно из дружки этой пословицы: «Либо к обедне ходить, либо обрядню водить». Другая: «Нам не гоже, вот тебе боже»; эта, по-видимому, подтверждается другою: «Что дьякону не мило, то попу в кадило»; но первая вышла с юга, она малорусская, не понята у нас и потому искажена: «Нам не гоже, от тоби небоже», вот тебе небога, небоже; у этого слова много значений: бедняк, убогий, нищий, калека, юродивый, несчастный, о ком соболезнуют, близкий, родич, племяш; эта пословица отвечает нашей: «Удобрилась мачеха до пасынка: велела в заговенье все щи выхлебать». Пословица: «Не у детей или не при детях, не на детях, и сидни в честь» говорится различно и переиначивается от непонятия: кому бог детей не дал или у кого они мрут младенцами (у кого дети не стоят), тот рад бы и сидню, и безногому, калеке; на безлюдье и сидни в честь: ведь и Илья Муромец был сидень. Не поняв этого и отнеся честь, почет к слову дети, чем пословицу и лишили смысла, поправили дело, обратив сидни в седни, в старца с сединою, и сделав из этого: «Не у детей и седни в чести», то есть взрослый, разумный человек уважает стариков.

Таким образом, одно слово нередко придает пословице иной смысл, и если вы слышали ее на один лад, а я на другой, то из этого еще не следует, что вы ее слышали правее, а я и того менее, чтобы я сам ее переделал. Возьмем пример такого рода, где не только мы с вами, но и еще двое собеседников говорят одну и ту же пословицу, каждый на свой лад, и все четверо будут правы: «Старую собаку не волком звать» – за то, что она устарела, не годна более, не считать ее за волка, не обходиться, как с врагом; «Попову собаку не волком звать» – как ни надоел поп жадностию и прижимками своими, да не глядеть же на собаку его, как на волка, она ни в чем не виновата; «Старую собаку не батькой звать», не отцом – ответ на требование уважать старика не по заслугам; стар пес, да не отцом же его за это почитать; «Попову собаку не батькой звать» – ответ на требование уважения к людям случайным; что ни толкуй об уважении к батьке, к попу, да пес его не батька; в этом виде пословица часто применяется к любимцам барским, из дворни. Таких примеров можно бы привести много: которое из четырех разноречий этих ни выбрать, все можно сказать: нет, она не так говорится!

Замечу здесь, что старинные списки и сборники пословиц далеко не всегда могут служить образцами и нисколько не доказывают, чтобы пословица была в ходу от слова до слова, как она написана. Старички мудровали в этом деле не хуже нашего, желая поправить пословицу, придать ей письменный вид, и, как само собою разумеется, впадали через это в пошлость. Примеров этому очень много. В Погодинск. сборн. 1714 года читаем мы: «Будучи на чужой стороне, надобно голову уклонну, а сердце покорно иметь». Не очевидно ли тут умничанье и переделка? Поныне говорится: «Держи голову уклонну (или поклонну), а сердце покорно»; если применить это к чужбине, то можно начать словами: на чужбине, на чужой стороне, не изменяя затем ни слова; здесь же все остальное прибавлено записчиком, особенно слова: будучи, надобно, иметь.

В Архивном сборн. XVII века: «Гулял млад вниз по Волге, да набрел смерть близ невдолге», или, как поправлено у Снегирева: «невдалече»; неужели это пословица, поговорка или что-нибудь на то похожее? В Архивном же: «Денег нет, на полати преть»; эта и поныне в ходу и говорится о пьянице, который сидит смирно дома, даже прячется, коли пить не на что; но вместо преть надо читать прет: «Как денег нет, так на полати прет», то есть лезет и лежит смирно. Там же пословица: «У старого душа не вынута, а у молодого не запечатана» – переиначена не к лучшему: «До смерти, у живых, у старых, душа не вынута, а у молодых не запечатана».

В Погодинском 1770 г.: «Ково седина украшает, тово больше бес уловляет»; неужто это могло быть ходячею пословицей? Это сочинение собирателя, на образец: «Седина в бороду, а бес в ребро».

В сборн. Янькова 1744 г.: «Кумища, сватища – простишься, хватишься»; это уже ни на что не похоже; пусть бы кто понял эту чепуху, в которой из четырех слов нет ни одного верного, а потому и нет никакого смысла. Очевидно, это искажение пословицы, живущей и доныне в народе: «Кумишься, сватаешься – проспишься, спохватишься». Таких примеров можно бы набрать очень много; привожу их в доказательство, что во все времена бывали бестолковые переписчики и даже собиратели, которые умничали, и что, ссылаясь на старинные рукописи, не всегда можно исправлять новых собирателей.

Сборнику моему суждено было пройти много мытарств, задолго до печати (в 1853 г.), и притом без малейшего искательства с моей стороны, а по просвещенному участию и настоянию особы, на которую не смею и намекнуть, не зная, будет ли это угодно. Но люди, и притом люди ученые по званию, признав издание сборника вредным, даже опасным, сочли долгом выставить и другие недостатки его, между прочим, такими словами: «Замечая и подслушивая говоры (?) народные, г. Даль, видно, не скоро их записывал, а вносил после, как мог припомнить; оттого у него редкая (?) пословица так записана, как она говорится в народе. Большая часть (?) их замечены так, как следующие: у него написано: Эту беду я бобами разведу, а пословица гласит так: Чужую беду бобами разведу, а к своей ума не приберу».

Но у меня были обе пословицы, только каждая на своем месте, потому что смысл их не один и тот же; да вместо приберу у меня написано приложу, что я и поныне считаю верным. Эту беду я бобами или на бобах разведу; беда не велика, влезет в ворота, отворожиться или отделаться можно. «Чужую беду на бобах разведу, а к своей ума не приложу» – совсем другое; это значит: чужое горе с хлебом съем, чужая болячка в боку не киснет, а своя болячка велик желвак и пр.

Далее: «У него написано: Суди бог волю свою, а пословица гласит: Твори бог волю свою». Что последняя говорится, в этом нет спору, и если ее у меня не было, то можно было указать на пропуск; но первая также говорится. «Суди бог волю свою» – значит, что более судить ее некому, не нам ее пересуживать, а должно ей без ропота покориться; или приняв судить, по старинному значению, за присуждать, творить суд, – суди бог волю свою значит: твори, присуждай по воле своей.

Всего, в доказательство, что редкая пословица у меня верно записана и что большая часть их замечены ошибочно, праведные судьи мои приводят три примера, то есть по одному на каждые десять тысяч, и третий самый замечательный: «Та же неверность и в сборе (?) прибауток и пустоговорок; приведу в пример одну: у него написано: Не для чего, чего иного, как прочего такого, эта пустоговорка в народе выражается (почему же не гласит?) так: Не для чего иного, как лишь для прочего такого; а если лучше чего, так больше ничего; вот только и всего».

Да, кажется, что только и всего…

Как бы то ни было, но независимо от такой неверности в пословицах моих, доказанной тремя приведенными здесь примерами, нашли, что сборник этот и небезопасен, посягая на развращение нравов. Для большей вразумительности этой истины и для охранения нравов от угрожающего им развращения придумана и написана была, в отчете, новая русская пословица, не совсем складная, но зато ясная по цели: «Это куль муки и щепоть мышьяку» – так сказано было в приговоре о сборнике этом, и к сему еще прибавлено: «Домогаясь напечатать памятники народных глупостей, г. Даль домогается дать им печатный авторитет»… к опасным же для нравственности и набожности народной местам отнесены, между прочим, следующие изречения: «Благословясь, не грех; середа да пятница хозяину в доме не указчица» и пр.

Упоминать ли еще после этого, что рука об руку с сочинителями пословицы о мышьяке шло и заключение ценителя присяжного, к коему сборник мой попал также без моего участия, и что там находили непозволительным сближение сподряд пословиц или поговорок: «У него руки долги (власти много)» и «У него руки длинны (он вор)»? И тут, как там, требовали поправок и изменений в пословицах, да сверх того исключений, которые «могут составить более четверти рукописи»…

Я ответил в то время: «Не знаю, в какой мере сборник мой мог бы быть вреден или опасен для других, но убеждаюсь, что он мог бы сделаться небезопасным для меня. Если же, впрочем, он мог побудить столь почтенное лицо, члена высшего ученого братства, к сочинению уголовной пословицы, то очевидно развращает нравы; остается положить его на костер и сжечь; я же прошу позабыть, что сборник был представлен, тем более, что это сделано не мною».

Ради правды я обязан сказать, что мнение противоположное всему этому было высказано в то время просвещенным сановником, заведывавшим Публичною библиотекою.

Высказываю все это не как жалобу и обличение, а, во-первых, как оправдание, почему я не издал пословиц ранее нынешнего, во-вторых, для объяснения современного нам быта. Не поглядевшись в зеркало, сам себя в лицо не знаешь. Притом, мне кажется, где речь идет о данных для будущей истории нашего просвещения, там всякий обязан говорить то, на что у него есть в руках доказательства.

В сборник этот вошли, кроме пословиц, пословичные изречения, поговорки, присловья, скоро(чисто)говорки, прибаутки, загадки, поверья, приметы, суеверья и много речений, коим не сумею дать общей клички, даже простые обороты речи, условно вошедшие в употребление.

Об этом ученые ценители рукописи, успешно настоявшие на том, чтобы она осталась еще на восемь лет под спудом, были такого мнения: «Очень жаль, что все это совокуплено в одну книгу: через это он (собиратель) смешал назидание с развращением, веру со лжеверием и безверием, мудрость с глупостию и таким образом свой сборник много уронил… Очевидно, что и честь издателя, и польза читателей, и самое благоразумие требовали бы два толстых фолианта разбить на несколько книг и в них отдельно напечатать: пословицы, поговорки, прибаутки, загадки, приметы и пр.». Доводы эти меня не убедили, всего же менее понимаю, каким образом опасность отравы уменьшилась бы таким раздроблением целого на части; разве приучением к яду исподволь? В этом сборнике, который не есть катехизис нравственности, ниже наказ обычаям и общежитию, именно должны сойтись народная премудрость с народною глупостию, ум с пошлостию, добро со злом, истина с ложью; человек должен явиться здесь таким, каков он вообще, на всем земном шаре, и каков он, в частности, в нашем народе; что худо, того бегай; что добро, тому следуй; но не прячь, не скрывай ни добра, ни худа, а покажи, что есть.

Но, назвав пословицу, поговорку, присловье и пр., я таки пришел в тот тупик, из которого не вылезть, не объяснив, что́ именно я под этими названиями разумею или как понимает их народ.

Пословица – коротенькая притча; сама же она говорит, что «голая речь не пословица». Это – суждение, приговор, поучение, высказанное обиняком и пущенное в оборот, под чеканом народности. Пословица – обиняк, с приложением к делу, понятый и принятый всеми. Но «одна речь не пословица»: как всякая притча, полная пословица состоит из двух частей: из обиняка, картины, общего суждения и из приложения, толкования, поучения; нередко, однако же, вторая часть опускается, предоставляется сметливости слушателя, и тогда пословицу почти не отличишь от поговорки. Вот примеры полных пословиц: «Во времени пождать, у бога есть что подать»; «Всякая рыба хороша, коли на уду пошла»; «Лазил черт за облаками, да оборвался»; «Нет в тебе, так не ищи на селе» и пр.

При таком понятии о пословице мы должны согласиться, что она не сочиняется, а вынуждается силою обстоятельств, как крик или возглас, невольно сорвавшийся с души; это целые изречения, сбитые в один ком, в одно междометье. Сборник же пословиц – свод народной опытной премудрости и суемудрия, это стоны и вздохи, плач и рыдания, радость и веселие, горе и утешение в лицах; это цвет народного ума, самобытной стати; это житейская народная правда, своего рода судебник, никем не судимый. «Что не болит, то и не плачет»; что не дошло до народа, не касалось житья-бытья его, то не шевелило ни ума, ни сердца его, и того в пословицах нет; что впуталось, добром либо лихом, в быт его, то найдете и в пословице. А чтобы распознать это и дойти до верных посему заключений о быте народном, нужен не цветник пословиц, не выборка того, что нам нравно, а полный сборник, хотя бы целая четверть его, как помянуто выше, и не приходилась по нашему вкусу. «Вкрасне и всяк нас полюбит, а полюби-ка вчерне».

«От пословицы нет взносу», «ее обжаловать нельзя», приговор ее неотразим; все крайности сходятся, и потому «На пословицу, что на дурака, и суда нет»; «От пословицы не уйдешь»; «Пословица ведется, как изба веником метется»; «И на твою честь пословица есть»; «И на нашу спесь пословица есть»; но «Пень не околица, а глупая речь не пословица», да и «Не всякая пословица при всяком молвится»; «Иная пословица не для Ивана Петровича». Кто ее сочинил – не ведомо никому; но все ее знают и ей покоряются. Это сочинение и достояние общее, как и самая радость и горе, как выстраданная целым поколением опытная мудрость, высказавшаяся таким приговором. Сочиненная же тогда только становится пословицею, когда пошла в ход, принята и усвоена всеми.

Деление пословиц на древние и новые, на общие и частные, общие ж и местные, на исторические, политические, юридические и пр. применимо только к небольшому числу, на выбор, да и может быть толково только при особой цели разработки. Но и тут не обережешься натяжки, все народные пословицы сложились в быту житейском, и применение их крайне разнообразно. Делить на разряды можно их по смыслу иносказания, о чем более поговорим ниже.

Пословичным изречением назовем такое, которое вошло, в виде пословицы, в беседу нашу, хотя и не заключает в себе никакой притчи, иносказания, обиняка; например, два изречения, о коих у нас была речь: Твори бог волю свою и Суди бог волю свою: это не пословицы и не поговорки, а пословичные речи, изречения. Верной и резкой границы и здесь протянуть нельзя; в строгом же смысле в разряд этот перешло бы весьма много пословиц.

Поговорка, по народному же определению, цветочек, а пословица ягодка; это верно. Поговорка – окольное выражение, переносная речь, простое иносказание, обиняк, способ выражения, но без притчи, без суждения, заключения, применения; это одна первая половина пословицы. Поговорка заменяет только прямую речь окольною, не договаривает, иногда и не называет вещи, но условно, весьма ясно намекает. Она не говорит: он пьян; а скажет: «У него в глазах двоится, он навеселе, язык лыка не вяжет, он не свиснет, он закатил за ворот, он по одной половице не пройдет, он мыслете пишет» и пр. Вместо он глуп она говорит: «У него не все дома, одной клепки нет, он на цвету прибит, трех не перечтет; под носом взошло, а в голове и не посеяно» и пр. Замест ровни, дружки говорит она: «Одного поля ягода, одного сукна епанча, одной руки пальцы» и пр. Выражая, например, общее понятие одиночества, поговорка различает состояние это, по всем его отношениям: «Один, как верста в поле; один, как маков цвет; один, как золот перстень; один, как перст; один, как порох в глазу; один, как бухалень (как выпь на болоте), как медведь в берлоге» и пр. Посему поговорка иногда весьма близка к пословице: стоит прибавить лишь одно словечко или сделать перестановку, и из поговорки вышла пословица. «Он сваливает с больной головы на здоровую», «Он чужими руками жар загребает» – поговорки; та и другая говорит только, что это самотник, который заботится о себе, не щадя других. Но скажите: «Чужими руками жар загребать легко»; «Сваливать с больной головы на здоровую не накладно»; «Одного сукна епанча не рознится»; «Одной руки пальцы, и кость одна» и пр., и все это будут пословицы, заключая в себе полную притчу.

Приговорка или пустоговорка, которую также иногда зовут поговоркой, – это изречение, иногда одно слово, часто повторяемое, приговариваемое, без большого толку и значения, а по местной или личной привычке: говорит, взял, вземши, оченно хорошо это самое дело; тово-воно как-оно. В сказках таких условных приговорок много: «Скоро сказка сказуется, не скоро дело делается»; «Близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли»; «За тридевять земель, в тридесятом государстве» и пр. Как простые, так и сказочные пустоговорки иногда обращаются в пословицу, заключая в себе условный смысл; например: «Я бы и тово, да, вишь, жена-то не тово; ну, уж и я растово»; о пустом, грозном начальнике: «Проскакал выше лесу стоячего, ниже облака ходячего»; о строгости и непотачке кому: «Он тише воды, ниже травы стал» и пр. С другого конца, переходя в набор складных слов, приговорки сливаются с прибаутками.

Присловье весьма близко к прозвищу, но относится не к лицу, а к целой местности, коей жителей дразнят, бранят или чествуют приложенным к ним присловьем. Оно иногда состоит в одном только слове: «Рязанцы синебрюхие»; «Ярославцы белотельцы»; «Вятичи слепороды»; иногде же в целом изречении, прибаутке, прибасенке: «Пенжане свою ворону в Москве узнали»; «Ты чей, молодеч? – Зубачевский купеч. – А где был? – В Москве, по миру ходил». Последнее присловье уже весьма близко к пословице, а другим придано и вовсе пословичное значение: «Чухломский рукосуй: рукавицы за поясом, а других ищет». Присловье: «Бежечане и колокольню рожком подбили», встряхивая об нее мимоходом табак, иногда употребляется в том же значении, как «Капля камень долбит».

Скороговорка, чистоговорка– слагается для упражнения в скором и чистом произношении, почему в ней сталкиваются звуки, затрудняющие быстрый говор; но многие чистобайки заключают в себе также пословицу: «Нашего пономаря не перепономарировать стать», человека не переделаешь; «Рапортовал, да не дорапортовал, а стал дорапортовывать, зарапортовался», все невпопад, неудачно; «Стоит поп на копне, колпак на попе, копна под попом, поп под колпаком», то есть все одно и то же.

Загадки всякому известны; допустив все остальное, казалось, не следовало исключать из этого сборника и их, потому что это такие ж короткие изречения, то довольно пошлые и ничтожные, то замысловатые, со своеобычным взглядом на вещи. Но и загадки иногда переходят в пословицы, становясь и тем и другим: «Ничего не болит, а все стонет»; пословично говорится это о ханже и попрошайке; а как загадка – это свинья. «Хорошая жена метла, и худая жена метла»: одна метет в дом, копит, другая из дому, мотает. «Кабы у цыгана напереди, что у мужика назади, так с ним бы и ладов не было» – ум. «Иная вода стоит крови» – слеза.

Прибаутка, пустобайка не совсем ясно или не одинаково определяется; самое название – пустобайка – показывает, что она может быть иногда и то же, что пустоговорка, а об остряке своего рода говорят, что он знает много прибауток. Иные называют так целый ряд поговорок и приговорок, сложенных складно, без большого смысла; сюда относятся ямские прибаутки, также сбитенщиков, коих теперь уже почти не стало, пирожников и пр. Эти прибаутки также нередко переходят в пословицы: «По всем по трем, коренной не тронь: а кроме коренной, нет ни одной»; «Лошади чужие, кнут не свой – погоняй, не стой»; «Ешь пироги, а хлеб вперед береги»; «Поливай, кубышка, не жалей хозяйского добришка» и пр. Прибауткою же называют сказочные прикрасы: «Не по дням, по часам растет, как пшеничное тесто на опаре киснет»; «Конь бежит, земля дрожит, полымя из ноздрей, хвостом след устилает, долы, реки промеж ног пускает» и пр. И эта болтовня принимает иногда пословичное значение, если применяется к какому-либо известному случаю. Прибаутками, байками, присказками называют и поговорки и пословицы, вовсе непонятные, если не знаешь прибаски, от которой они вышли; и эти-то прибаутки никак нельзя отделить от пословиц. Иные понятны по себе: «Тит, пойдем молотить! – Брюхо болит. – Тит, поди кисель есть! – А где моя большая ложка?» «Кто украл пирожок? – Не я. – А кому дать еще? – Мне». «Жена, а жена, любишь ли ты меня? Аль не любишь? – Да. – Что, да? – Ничего». Другие требуют объяснений: «Хорошо-то мед с калачом»; к этому прибавляют: «А ты едал? – Нет, не едал; да летось брат в городе был, так видел, как люди едят». «Знаешь толк, как слепой в молоке»: вожак покинул на время слепого. «Где был? – Да вот молока похлебал. – А что такое молоко? – Белое да сладкое. – А какое такое белое? – Как гусь. – А какой же гусь?» Вожак согнул локоть и кисть клюкою и дал ему пощупать: «Вот какой. – А, знаю», – и по этому слепой понял, какое бывает молоко. Сюда же относятся: «Так-то так, да вон-то как»; «Слава богу, лапоть поспел»; «Еще один казак остался»; «Радуга ушат воды выпила»; «Попал, как черт в рукомойник» и пр. К прибауткам же можно причесть и поговорки, иногда пословичные, с обоюдным смыслом, игру слов: «Я в лес (влез), и он в лес; я за вяз (завяз), и он за вяз».

Пословичные поговорки о приметах, поверьях, житейские и хозяйские правила, одетые, для памяти, в такую же одежду, куда входит и народный месяцеслов, где каждому чем-нибудь замечательному в быту народному дню дано свое название и приложены разные поговорки, правила, изречения, – все это, насколько удалось мне собрать, также вошло в сборник. Божба, проклятия, пожелания, приветы, высказанные в виде поговорок, отчасти включены сюда же, но их набралось немного, как вообще некоторые разряды у меня очень не полны и вся надежда на будущих собирателей. Русские застольные, заздравные пожелания, что ныне тосты, частию старинные, частию известные и поныне в купеческом кругу, по заглушьям, очень хороши, но и их у меня набралось немного, а желательно бы собрать и сохранить их побольше.

В пословице можно различать одежду внутреннюю и внешнюю; первая относится к риторике, вторая – до грамматики и просодии. Грамматика не только могла бы и должна бы многому научиться у пословиц, но должна бы быть по ним, во многих частях своих, вновь переверстана. Частое непонимание нами пословицы основано именно на незнании языков, тех простых, сильных и кратких оборотов речи, которые исподволь утрачиваются и вытесняются из письменного языка, чтобы сблизить его, для большей сподручности переводов, с языками западными. Кто бы взялся рассмотреть пословицы и поговорки в этом отношении, тот написал бы претолстую и преполезную книгу.

Пословица большею частию является в мерном или складном виде: редко правильным метрическим стихом, то есть со счетом долгих и коротких слогов, потому что такой размер народному языку вообще чужд; еще реже и, кажется, только случайно найдется размер силлабический, то есть простой счет слогов, дело, нам вовсе чужое; но весьма часто в русском размере, в тоническом, как песенном, с известным числом протяжных ударений в стихе, так и сказочном, с рифмою или красным складом.

Богданович, перекладывающий пословицы, по тогдашним понятиям, в приличные стихи, то есть искажавший их так, что они становились никуда не годными, переложил, однако, с пяток, из числа одной тысячи, так удачно, что они могут идти зауряд с народными, например: «Не бесчести в загонях добра молодца: загоняешь и волка, так будет овца». Но кажется, что он только составил кстати одну пословицу из двух готовых; по крайней мере вторая половина говорится точно в этом виде, в правильном метрическом размере ** – двух коротких и одного долгого слога; этот размер гораздо свойственнее языку нашему, чем чистые ямбы и хореи, потому что он обилует короткими слогами. Есть даже очень много пословиц, в размере, еще более богатом короткими слогами; не утверждаю, чтобы тут был умысел, чтобы пословицы сознательно составлены были по довольно сложному метрическому размеру; но чуткое и памятливое на певучесть, склад, ударение и созвучие ухо вылило их в этом певучем виде и бессознательно соблюло правильную и точную меру. Упоминаю об этом потому, как сейчас сказал, что языку нашему эти размеры гораздо сподручнее, между тем как поэты небрегут такою особенностию языка, и ямбы с хореями, всеми натяжками и неправдами, остаются у нас господствующими размерами. Говорю: с натяжками и неправдами, потому что даже у первых поэтов наших натяжки эти попадаются сплошь и рядом, да они и неизбежны на языке, в котором короткий слог весьма редко чередуется с долгим чрез один.

Возьмем два-три примера: «Бог не поберег вдоль и поперек»; по три коротких меж двух долгих, а размер хорош. «Рано встала, да мало напряла»; по долгому с коротким на концах, а две средние стопы – долгий с двумя короткими. «Хоть вдвое, хоть втрое, не споро худое»; по одному долгому меж двух коротких. «Всякая небылица в три года пригодится»; «На – всякого мирянина по семи жидовин»; в этих двух пословицах, в сущности тонических, метрический счет, однако, показывает вот какие особенности: первая начинается долгим, вторая – коротким слогом; в обеих по четыре стопы: один долгий с одним коротким, долгий с двумя, с тремя и с четырьмя короткими. В следующей – замечательная, весьма складная смесь анапеста и дактиля; один только короткий слог, во втором стихе, будто лишний; но он на месте, а пропущен в первом стихе весьма кстати; тут, как будто поневоле изумляясь, сделаешь расстановку:

Сбил, сколотил – вот колесо;
Сел да поехал – ах, хорошо!
Оглянулся назад —
Одни спицы лежат!

Это сложено удивительно складно: внезапный переход, на третьем стихе, к двум кратким, когда готовишься на долгий слог, как нельзя лучше выражает изумление того, кто оглянулся. Нельзя также не согласиться, что во всех размерах этих не в пример более свободы и раздолья, чем в тяжких, однообразных путах бессмысленного ямба или хорея.

Рифма или простое созвучие не всегда бывают в конце стиха или каждой из двух частей пословицы, как, например: «Много лихости, мало милости»; «Не проси у богатого, проси у тороватого»; «Ни то, ни се кипело, да и то пригорело»; «Взвыла да пошла из кармана мошна» и пр., а иногда и на других словах, среди стиха, но всегда на таких, кои требуют отли́ки, ударения, внимания:

«И скатал было и сгладил, да все врозь расползлось».

«От сумы да от тюрьмы никто не отрекайся».

«Видал, как мужик мед едал – ин мне не дал».

Бывает и по нескольку рифм сряду:

«Сам тощ, как хвощ, и живет тоненько, да помаленьку»;

«Я за кочан – меня по плечам. Я за вилок – меня за висок»;

«Сало было, стало мыло»;

«Рушай варено, слушай говорено»;

в двух последних что ни слово, то рифма.

«Уйдем всем двором, опричь хором, а дом подопрем колом» – шесть одинаковых рифм. Есть созвучия целого слова и полные рифмы в два и три слога: «Ему – про Тараса, а он: полтораста»; «Не под дождем, подождем». Но большая часть пословиц без красного склада и без правильного, однородного размера; лад или мера в них, однако, есть, как во всякой складной, короткой речи, и лад этот дает ей певучесть и силу.

Игра слов, по обоюдности их значений, не совсем в нашем вкусе, но местами попадается: «Для почину выпить по чину»; «Спать долго – жить с долгом»; «Тут прут, а там жгут»; прут – напирают и розга; жгут – палят огнем и витень, плеть. «Что будет, то будет; а еще и то будет, что и нас не будет». «Обедал бы, да не объедал бы». «Пригоден лук и к бою и ко щам» и пр.

Ко внешней одежде пословиц надо отнести и личные имена. Они большею частию взяты наудачу, либо для рифмы, созвучия, меры: таковы, например, пословицы, в коих поминаются: Мартын и алтын, Иван и болван, Григорий и горе, Петрак и батрак, Мокей и лакей и пр. Может быть, некоторые имена и взяты начально с известных в самом тесном кругу лиц, а пословицы сделались общими; нередко также имена эти попадали из сказок, рассказов, где люди известных свойств обычно носят одно и то же имя, за которым и в пословицах оставалось то же самое значение: Иванушка и Емеля дурачки; Фомка и Сергей воры, плуты; Кузька горемыка; Марко богач. От этих понятий сложились и особые выражения: объемелить кого, обмануть, одурачить простачка; обсережить, поддеть ловко, хитро; фомкою, на языке мошенников, зовется большое долото или одноручный лом для взлома замков; подкузьмить кого, поддеть, обмануть, обидеть и пр.

Во внутренней одежде в пословицах наших можно найти образцы всех прикрас риторики, все способы окольного выражения; не знаю, стоит ли на этом останавливаться, но приведу попавшиеся под руку примеры. Метафора: Он себе залил за шкуру сала. Его голыми руками не возьмешь. На него надо ежовые рукавицы. Аллегория: Угорела барыня в нетопленой горнице. Хорошо пахать на печи, да заворачивать круто. Гипербола: У каменного попа ни железной просвиры. У него каждая копейка алтынным гвоздем прибита. Метонимия: Сытое брюхо к ученью тупо. Зеленый седому не указ. Синекдоха: Семеро топоров вместе лежат, а две прялки врознь. Чем бы салу рычать, ан телега скрыпит. Ирония: Исплошила зима сватью в летнем платье. Жаль девки – потеряли (а сгубили) парня. Противоположность: Во́ложный стол – тощий карман. Дальше положишь, ближе возьмешь. Извращение: Не по́ хорошу мил, а по́ милу хорош. Над грехом старосты нет, а живет грех и над старостой. Двусмыслие: Иная вода стоит крови (слезы). Смертью люди живут (гробовщики). Олицетворение: Авоська веревку вьет. Небоська петлю закидывает. Весна говорит: уклочу, осень говорит: а вот я еще погляжу. Условность: Либо коня доброго держи, либо кнут. Либо кланяться (просить), либо чваниться. Опущение, недоговорка: Матушка рожь кормит всех дураков сплошь, а пшеничка (кормит дураков) по выбору. От старых дураков молодым (дуракам) житья нет.

Перехожу, наконец, к объяснению подборки и расположения пословиц. Обычно сборники эти издаются в азбучном порядке, по начальной букве пословицы. Это способ самый отчаянный, придуманный потому, что не за что более ухватиться. Изречения нанизываются без всякого смысла и связи, по одной случайной, и притом нередко изменчивой, внешности. Читать такой книги нельзя: ум наш дробится и утомляется на первой странице пестротой и бессвязностию каждой строки; приискать, что понадобилось, нельзя; видеть, что говорит народ о той либо другой стороне житейского быта, нельзя; сделать какой-нибудь свод и вывод, общее заключение о духовной и нравственной особенности народа, о житейских отношениях его, высказавшихся в пословицах и поговорках, нельзя; относящиеся к одному и тому же делу, однородные, неразлучные по смыслу пословицы разнесены далеко врознь, а самые разнородные поставлены сподряд; остается самому читателю сделать то, что мог бы подготовить издатель: подобрать однородные пословицы; но для этого надо прочитать всю книгу и, наделав свои заметки, выписывать сотни, а может быть, и тысячи строк. Так называемые указатели по предметам мало достигают цели своей; редко находишь, чего ищешь, да сверх того в таком указателе приходится выставлять сотни, даже до тысячи цифр или указаний под одним, общим для них, оглавком. Словом, азбучный сборник может служить разве для одной только забавы; чтобы, заглянув в него, поискать, есть ли в нем пословица, которая мне взбрела на ум, или она пропущена. И странно, что игрушка эта очень заманчива: большая часть видевших мой сборник в рукописи находили в нем именно тот недостаток, что нельзя найти тотчас пословицу, которая им приходила на ум. Но пословицу, которую я уже знаю, мне и отыскивать не для чего; если же я это делаю, желая пополнить сборник, то мне легче пробежать в нем тот разряд, к которому моя пословица, по смыслу своему, относится, чем перечитывать с отметками целую книгу такого объема, расположенную в азбучном порядке, для отыскания в ней и собрания в одно пословиц известного направления и смысла. Сверх сего к моему сборнику гораздо легче приделать полный азбучный указатель по начальной букве пословицы, чем, наоборот, к азбучному сборнику – указатель по смыслу пословиц.

Есть немецкий и французские сборники, где издатели, чувствуя всю нелепость обычного азбучного подбора по начальной букве пословицы, прибегнули к средней мере, приняв азбучный же порядок, но по тому слову в пословице, которое им казалось главным, на котором пословица все-таки по внешней одежде своей сложена. И это, однако, признак несущественный, служащий разве только к тому, чтобы видеть, какие предметы избрал народ для обстановки своих картин. И этот порядок далеко разносит врознь не только дружки в пословицах, но даже и ровни: «Козел по горам, и баран по горам»; «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней»; «Утки в дудки – тараканы в барабаны» и пр. Эти пословицы должны бы стать там под разные буквы, по словам: козел, баран, конь, рак, утка и пр. Тогда как здесь и дудки, и бараны, и тараканы лицедеи вовсе посторонние, а смысл один и весьма близок к одному: переимчивость, пример, подражание; и вот то место, тот разряд, куда все подобные пословицы следуют; а их наберется сотня, может быть, и более.

Расположение пословиц по смыслу их, по значению внутреннему, переносному, как притч, кажется, самое верное и толковое. В какой мере задача эта вообще исполнима, можно ли сделать это сразу и насколько подсудимый вам собиратель в этом успел – другой вопрос; мы говорим только о правиле, о начале, на каком разумно можно основаться. Не сомневаюсь, что это лучший из всех порядков, в каком бы можно было представить все народные изречения для обзора, сравнения, оценки и уразумения их и для общего из них вывода.

Сборник Богдановича попался мне гораздо позже этой затеи (как и вообще все сборники были добыты мною, когда уже запасы мои порядочно накопились), и я увидел, что им уже сделана была подобная попытка; но у него всего одна тысяча, и притом своих, пословиц, в стишках; за всем тем, однако, первенство в этом деле, у нас по крайности, остается за ним. Как второй изобретатель, я не могу у него отбить почину.

Итак, я расстриг десятки тысяч, собранных в течение десятков лет, пословиц, поговорок и тому подобных речений и, вынимая их из короба, как они попадались, обозначал на каждой одним словом значение, смысл, предмет, к коему каждая относится. Таким образом, составились сами собою, без всякого предварительного умствования, оглавки разрядов, около ста осьмидесяти, в кои вошло все, что было собрано по крохе. Затем я принялся снова за каждый разряд и старался подобрать в нем пословицы в некоторой последовательности и связи, по тому же их значению.

При таком расположении довольно полного сборника я уже не только тешусь остротою той либо другой пословицы, но вижу в них одну общую и цельную картину, в которой есть более глубокий смысл и значение, чем в одиночных заметках. Это перегон или выморозки ума целых поколений, во образе своего родного быта, с приправою всего, что только касалось этого насущного и умственного быта. Я могу за один раз вникнуть плотским и духовным глазом своим во все, что народ сказал о любом предмете мирского и семейного быта; и если предмет близок этому быту, если входит в насущную его жизнь, то народ – в этом можете быть уверены – разглядел и обсудил его кругом и со всех сторон, составил об этом устные приговоры свои, пустил их в ход и решения своего не изменит, покуда разве не изменятся обстоятельства.

А чего нет в приговорах этих, то и в насущности до народа не доходило, не заботило, не радовало и не печалило его.

Против этого сделано было странное замечание: одна-де пословица противоречит другой, на приговор есть приговор, и не знаешь, чего держаться. Не знаю, кого бы это смутило: разве можно обнять предмет многосторонний одним взглядом и написать ему приговор в одной строке? В том-то и достоинство сборника пословиц, что он дает не однобокое, а полное и круглое понятие о вещи, собрав все, что об ней, по разным случаям, было высказано. Если одна пословица говорит, что дело мастера боится, а другая добавляет, что иной мастер дела боится, то, очевидно, обе правы, не равно дело, и не ровен мастер.

Другой укор основательнее: у меня в сборнике множество повторений, частию намеренных и в этом порядке неизбежных, потому что одна и та же пословица подходит под разные значения и разряды, частию же и по недосмотру: не достало памяти; пробегая эти бесконечные ряды, тупеешь и не помнишь, что уже было, а чего не было. Но как бы строго ни судить за это, все, кажется, грех не велик и менее важен, чем неполнота и пропуски. Не оправдываясь, впрочем, в излишних повторениях, я, однако же, прошу обратить внимание на то, что много пословиц помещено вдвойне и втройне, с небольшим изменением, которое придает пословице иное значение, иной смысл, требовавший помещения ее в этом виде, под другим заголовком.

Не менее основательно будет и то порицание, что я далеко не выполнил своей задачи, что пословицы нередко попадали не на свое место, подборка не очищена, нет строгой последовательности. В доказательство того, что сам собиратель это понимал и видел, выпишем, что он писал об этом еще в 1853 году: «Когда я подвинулся уже довольно далеко в разборке этой громады, то убедился, что труд этот мне не по силам и меня одолеет. Служба, недосуги и недуги замяли меня и не дали мне заняться делом этим сподряд, а только урывками; голова вскружилась, и я растерялся. Не менее того, я продолжал, как мог, полагая, что не лучше же будет бросить начатое и кончить тем, чтобы ничего не сделать».

Прибавлю к этому, что такой работе, впрочем, и конца нет: можно подчищать, перемещать и подразделять порядки по вкусу, взгляду и разумению своему, сколько угодно; благо запас собран и сохранен. Куль муки набит; надеюсь, он уже не наткнется более на таких ценителей, которые бы стали подыскиваться под отраву.

Как бы то ни было, но, разобрав пословицы свои в этом порядке и сознавая, что следовало бы начать дело с начала и перебрать их вновь, я порешил, однако же, развязаться с этой работой, потому что меня ждала другая, более важная, а жить осталось немного. В каком бы порядке или беспорядке ни был сложен запас мой, – подумал я, – лишь бы собрано и записано было то, что изникает в глазах наших, как внешний лед. Печатать сборника своего я в то время и не думал – мы видели выше тогдашние понятия об этих вещах передовых просветителей наших – положил его в сторону и стал приводить в порядок прочие свои запасы: песни, коих у меня, впрочем, немного, отослал я покойному И.В. Киреевскому; сказки, стоп до шести, в том числе и много всякого вздору, А.Н. Афанасьеву; а на свою долю оставил одно: запасы для русского словаря.

Но пришли другие времена, и мне казалось, что пословицы могут быть ныне напечатаны. Я собирался уже, одолевая все губернские затруднения, приступить в Нижнем к печати, как добрая судьба моя захотела успокоить меня другим путем, удалив от служебных занятий и дав под старость время и свободу на другое. В Москве Общество любителей российской словесности тотчас предложило принять на себя издание сборника; но много лет тому назад (еще в начале 1848 г.) предложение это было уже сделано мне О.М. Бодянским, от имени императорского Общества истории и древностей российских при Московском университете, и потому я ныне с признательностью передал туда свой сборник. Замечу еще, что как он печатался для «Чтений» в Обществе, то я и должен был подчиниться как в наружном виде издания, так и в правописании принятым там правилам, почему правописание и рознит с издаваемым в то же время словарем моим и с этим предисловием.

Что, если бы каждый любитель языка нашего и народности, пробегая на досуге сборник мой, делал заметки, поправки и дополнения, насколько у кого достанет знания и памяти, и сообщал бы заметки свои, куда кому сподручнее, для напечатания, или передавал бы их собирателю – не правда ли, что следующее издание, если бы оно понадобилось, могло бы оставить далеко за собою первое?

Дружно – не грузно, а один и у каши загинет.

Бог – Вера

Жить – богу служить.

Велико имя господне на земли.

В мале бог, и в велике бог.

Сильна божья рука. Божья рука – владыка.

Бог не в силе, а в правде. Не в силе бог, а в правде.

Сила господня в немощи (или: в немощах) совершается.

Что богу не угодно, то и не сильно (или: не годно).

Велик бог милостию. Богат бог милостию.

У бога милости много. Бог на милость не убог.

Бог не убог; у бога милости много.

У бога всего много. У бога все возможно.

Милостив бог, а я, по его милости, не убог.

Во времени подождать: у бога есть что подать.

Божья вода по божьей земле бежит.

Божья роса божью землю кропит.

Ни отец до детей, как бог до людей.

Друг по друге, а бог по всех. Друг обо друге, а бог обо всех (печется).

Всяк про себя, а господь про всех.

Не по грехам нашим господь милостив.

Бог напитал, никто не видал (прибавка: а кто и видел, тот не обидел).

Бог пристанет (или: наставит) и пастыря приставит.

Даст бог день, даст бог и пищу.

После стрижки господь на овец теплом пахне́т.

Аще бы (или: Кабы) не бог, кто бы нам помог?

Бог не как свой брат, скорее поможет (или: проси, так поможет).

Бог поберег вдоль и поперек.

Бог полюбит, так не погубит.

У бога для праведных места много.

С богом пойдешь – до блага дойдешь (к добру путь, или: добрый путь найдешь).

На бога положишься, не обло́жишься.

С богом хоть за море (прибавка: а без бога ни до порога).

Нужен путь бог правит. Бог пути кажет.

Человек ходит, бог водит.

Бог люб – и в люди ведут.

Отстанет бог, покинут и добрые люди.

Не конь везет, бог несет.

Бог даст, и в окошко подаст (т.е. далеко не ищи).

Кто к богу, к тому и бог.

Кто любит бога, добра получит много.

Любящих и бог любит.

Бог не дремлет – все слышит.

Тот не унывает, кто на бога уповает.

Не унывай, на бога уповай (или: а бога призывай).

Коли бог по нас, то никто на нас (или: против нас).

Чего бог не нашлет, того человек не понесет.

Бог души не вынет, сама душа не выйдет.

Все в мире творится не нашим умом, а божьим судом.

Божьи невольники счастливы.

Никто не может, так бог поможет.

Грозную тучу бог пронесет.

Человек предполагает, а бог располагает (перевод).

Человек так, а бог инак. Человек по-своему, а бог по-своему.

Человек гадает, а бог совершает.

На человеческую глупость есть божья премудрость.

Ты к худшему, а бог к лучшему.

Один воин тысячи водит, а бог и тысячи и воина водит.

Мы с печалью, а бог с милостью.

Он его бранит, а бог его хранит.

Бог не мужик (т.е. не обидит); бабу отымет, а девку даст (о вдовце).

Бог за худое плательщик.

Страшен сон, да милостив бог.

Без бога и червяк сгложет.

Бог не захочет, и пузырь не вскочит.

Кабы бог послушал худого пастуха, так бы весь скот выдох (по частой брани его: чтоб ты издохла!).

Бог не даст (или: не выдаст), свинья не съест.

Бог попущает, и свинья гуся съедает.

Жив бог – жива душа моя.

Умная голова, разбирай божьи дела!

Бог – старый чудотворец.

Все от бога. Всяческая от творца.

У бога-света с начала света все доспето.

Божеское не от человека, а человек от бога.

Больше бога не будешь.

Божьей воли не переможешь (или: не перево́лишь).

С богом не поспоришь. С богом не спо́роваться.

Не по нашему хотенью, а по божью изволенью.

Не нашим умом, а божьим судом.

Бог вымочит, бог и высушит.

Бог отымет, бог и подаст. Бог дал, бог и взял.

Все мы под богом ходим.

Под богом ходишь – божью волю носишь.

На волю божью просьбы не подашь.

Чего бог не даст, того никто не возьмет.

Что богу угодно, то и пригодно.

Бог по силе крест налагает.

Бог лучше знает, что дать, чего не дать.

Бог не даст – нигде не возьмешь.

Господня воля – наша доля.

В делах человеческих сам бог послух (свидетель).

Бог видит, кто кого обидит (или: кто кого любит).

Не скор бог, да меток.

Бог долго ждет, да больно бьет.

Бог и слышит, да не скоро скажет.

Перед попом утаишь, а перед богом не утаишь.

Бога не обманешь, хоть и пораньше нашего встанешь.

Что народ увидит, то и бог услышит.

Бог виноватого найдет.

Бог всякую неправду сыщет.

Бог накажет, никто не укажет.

Бог не свой брат, не увернешься.

Суда божьего околицей не объедешь.

Его сам бог пометил (или: запятнал, покарал).

Кого бог любит, того и наказует.

Живем, поколе господь грехам нашим терпит.

На этом свете помучимся, на том порадуемся.

Начало премудрости – страх господень.

Бог тебя суди! Бог тебе судья! Бог его накажи!

С богом (т.е. иди, начинай и пр.).

Бог с тобою (т.е. прощаю, благословляю; или: отойди, отвяжись; или: опомнись, образумься).

Перед богом все равны. Перед богом все холопы. Все мы рабы божьи.

У бога и живых царей много.

У бога выслужишь, у людей никогда (о неблагодарности).

На весь мир и сам бог не угодит.

Молись, а злых дел берегись!

На бога надейся, а сам не плошай!

Богу молись, а добра́-ума держись!

Богу молись, а к берегу гребись!

Бог богом, а люди людьми.

Плачься богу, а слезы – вода.

Царь далеко, а бог высоко. До царя далеко, до бога высоко (по разным произношениям: высоко́, далеко́; по-владимирски: высо́ко, дале́ко).

Кто добро творит, тому бог отплатит.

За добро бог плательщик.

В небо приходящим отказу не бывает.

У бога для праведных места много.

За (На) кого бог, за (на) того и добрые люди.

И рано встал, да бог не пристал (о неудаче).

Коли господь не сохранит града, то всуе стража и ограда.

Без бога ни до порога.

С бога начинай и господом кончай!

Утром бог и вечером бог, а в полдень да в полночь никто же, кроме него.

Богу молиться – вперед пригодится.

Молитва – полпути к богу (или: ко спасению).

Молись втайне, воздастся въяве!

Молись иконе да будь в покое!

Проси Николу, а он Спасу скажет.

Сей, рассевай, да на небо взирай!

Кто перекрестясь работает, тому божья помощь.

Кто не окстясь за стол садится, с тем ест и пьет диавол.

Перейти крест – грех на душу (т.е. пройти впереди молящегося).

Кто без крестов (т.е. без тельного креста), тот не Христов.

Без креста и молитвы не будет ловитвы.

Не торопись, сперва богу помолись!

К вечерне в колокол – всю работу о́б угол.

Первый звон – чертям разгон; другой звон – перекстись; третий звон – облокись (оденься, иди в церковь).

Не слушай, где куры кудахчут, а слушай, где богу молятся!

Благословясь, не грех (т.е. дело, на которое могу посягнуть с молитвою, не грешное).

Одно трости: господи, прости!

Одно знай: господи, помилуй и отыми и подай!

Лихо думаешь – богу не молись.

Не для бога молитва, а для убожества.

Свет в храмине от свечи, а в душе от молитвы.

С верой нигде не пропадешь.

Без веры живут на этом свете, а на том не проживешь.

Спаси, господи, люди твоя (и благослови достояние твое).

Хлеб-соль величай (т.е. молись после еды).

Не скажешь аминь, так и выпить не дадим.

На божье посягать – свое потерять.

«Господи, помилуй!» – не грех говорить и не тяжело носить.

Не стои́т город без святого, селение без праведника.

Молитва места не ищет.

Коротка молитва «Отче наш», да спасает.

Аминем беса не отшибешь (или: беса не отбудешь).

Наше место свято!

Дома спасайся, а в церковь ходи!

Кто попу не сын, тот не законный сын.

Испостился, измолился в нитку.

Не хлебом живы, молитвою.

Церковное достояние – убогих богатство.

Первую мерлушку попу на опушку!

Монастырь докуку любит (т.е. просьбы и приношения).

Келья – гроб, и дверью – хлоп!

Иконы не купят, а меняют (вместо: не покупают).

Образа́ да ножи не дарят, а меняют.

Скоромничают бары да собаки.

Великий пост всем прижмет хвост.

Одно спасенье – пост да молитва.

Бог даст совет, так и в пост мясоед.

Постись духом, а не брюхом!

Богу молиться – не вовсе разориться (т.е. надо заняться и мирским).

Повадишься к вечерне – не хуже харчевни: ныне свеча – ан шуба с плеча (укор скупых мужей женам).

Не нужны нам праведники, нужны угодники (т.е. нам угождающие).

Пению время, а молитве час.

Грех в мех, а сам вверх (или: наверх).

Грех под лавку, а сам на лавку.

Хлеб ест, а креститься не умеет.

По́ено да кормлено, а дома не помо́лено.

Поп сидя обедню служит, а приход (а миряне) лежа богу молятся.

Как надо говеть, так и стало брюхо болеть.

На дудку есть, а на свечку нет (т.е. денег).

На балалайку станет, и на кабак станет, а на свечку не станет.

В тревогу – и мы к богу, а по тревоге – забыли о боге.

Хоть церковь и близко, да ходить склизко; а кабак далеконько, да хожу потихоньку.

Пойдем в церковь! – Грязно. – Ну так в шинок! – Разве уж под тыном пройти?

Попы за книжки, а миряне за пышки.

Поп в колокол, а мы за ковш.

Богу-то с перст, а черту-то с пест (о свече).

Лучше брани: Никола с нами.

На поле Никола общий бог.

Бог не убог, а Никола милостив.

Нет за нас поборника супротив Николы.

Никола на море спасает, Никола мужику воз подымает.

Вера – Грех

Его ангел хранитель спас (или: уберег).

Вера спасает.

Вера и гору с места сдвинет.

Один бог безгрешен. Един бог без греха.

Нет такого человека, чтоб век без греха прожил.

Без веры господь не избавит, без правды господь не исправит.

Без денег в церковь ходить грех.

Согрешили попы за наши грехи (т.е. по нашим грехам и они грешат).

Всякая неправда грех.

Грехи тяжки. Тяжело грехи носить.

Что грешно, то и смешно (или: потешно).

Грешному путь вначале широк, да после крут (или: тесен).

Беден бес, что у него бога нет.

Грехи любезны доводят до бездны.

Грех сладок, человек падок. Грех сладко, человеку падко.

Грех грехом, а вина виной.

Что запасешь, то и с собой понесешь (т.е. на тот свет).

Быть тебе в раю, где горшки обжигают.

Да воскреснет бог и расточатся враги его!

Бог любит праведника, а черт ябедника.

Богово дорого, бесово дешево.

От бога отказаться – к сатане пристать.

Бога зови, а черта не гневи! Богу угождай, а черту не перечь!

Богу свечу, а черту кочергу (или: ожиг, огарыш).

Бога не гневи, а черта не смеши!

Богат бог милостию, а скуден, да бес.

Сатана и святых искушает.

Поп свое, а черт свое.

Поп с кадилом, а черт с рогатиной.

Я за порог (или: за пирог), а черт поперек.

Силен бес и горами качает.

Бес качает горами, не только нами.

Бес не пьет и не ест, а пакости деет.

Никто беса не видит, а всяк его ругает.

Где черт не был, а на устье реки поспел (поверье).

Заступи черту дверь, а он в окно.

Одолели черти святое место.

Бог дал, а с чертом потягаемся.

Черт бессилен, да батрак его силе́н (т.е. человек).

Ему и черт не брат (т.е. он зазнается).

Изуверство – Раскол

Как родители жили, так и нас благословили (раск.).

Не та вера правее, которая мучит, а та, которую мучат (раск.).

Есть ли кому аминь отдать (т.е. дома ль хозяин)? (раск.)

Почитать землю за круг или шар – грешно; так думали фарисеи (раск.).

Кто постится на первый день Пасхи, может не поститься весь великий пост (раск.).

Умереть на печи – все равно, что с перепою (раск.).

Стоя на молитве, ног не расставлять: бес проскочит (раск.).

Покойника должно класть ногами к иконам (раск.).

В валенках молиться грешно (раск.).

Иуда брал соль щепотью; поэтому щепотью креститься грех.

Креститься поперек пояса грешно (т.е. ниже, через пояс) (раск.).

Церковь не в бревнах, а в ребрах (духоборцы).

Не согрешив, не умолишь. Не согреша, не помолишься (раск.).

Без борца нет венца (духоборцы).

Девице позволено согрешать, иначе ей бы не в чем было каяться (раск.).

Лучше семерых родить, чем замуж ходить (феодосеевщина).

Без бороды и в рай не пустят (раск.).

Режь наши головы, не тронь наши бороды (раск.).

Песни и пляска от сатаны (раск.).

Чай проклят на трех соборах, а кофе на семи (раск.).

Кто пьет чай, тот спасения не чай (раск.).

Кто нюхает таба́ки, тот брат собаке (раск.).

Кто нюхает (или: курит) табак, тот хуже собак (раск.).

Себя хлыщу – Христа ищу (хлыстовщина).

Себя скоплю, себе рай куплю (скопцы).

Златым перстнем обручились, со грехом разлучились (скопцы).

Кто перед Рождеством Христовым постится, узрит пред смертию пресвятую богородицу.

Кто перед богоявлением господним постится, того имя напишется в животной книге.

Изуверство – Ханжество

Что мужик, то вера; что баба, то устав (о раскольниках).

Макушки стрижены, усики не тронуты (о раскольниках).

По старой вере, да по новой моде (о раскольниках).

Образ божий не в бороде, а подобие не в усах.

Борода – трава, скосить можно.

Кто курит (или: нюхает) табачок, тот Христов мужичок.

В скитах, да в тех же суетах (о раскольниках).

* * *

Всяк крестится, не всяк молится.

Кто всуе бога призывает, всуе свой век проживает.

Аминь, аминь – а головой в овин (т.е. на распутство).

И черт под старость в монахи пошел.

Не всяк монах, на ком клобук.

Близко церкви, да далеко от бога.

Не для Иисуса, а ради хлеба куса.

Не для хлеба куса, ради самого Иисуса.

Хоть долбилом, хоть кадилом, а хлеба (или: деньгу) добыть.

Иной по две обедни слушает, да по две души кушает.

Часто (или: Густо) кадишь – святых зачадишь (или: задымишь).

Что больше народу в церкви, то он (ханжа) выше руку заносит.

Больно свято звонишь: чуть на небе не слышно.

Спасается, а кусается. Богослов, да не однослов.

Есть деньги – так в свайку, нет денег – так в схиму.

Он и богу-то норовит угодить на чужой счет.

Церковь грабит, да колокольню кроет.

Не строй семь церквей, пристрой семь детей (т.е. сирот).

Нам не гоже, так вот тебе, боже!

Свят муж: только пеленой обтереть, да в рай пустить.

Борода апостольская, а усок дьявольский.

Бес хлеба не ест, да не свят.

Смиренен духом, да горд брюхом.

Ну, порося, обратись в рыбу карася (сказал монах).

Он не кот, молока не пьет, а от винца не прочь.

Каков бог, такова ему и свеча.

Утаи, боже, так, чтобы и черт не узнал!

Добрый вор без молитвы не украдет.

Ладан на вороту (т.е. в ладанке), а черт на шее.

Колокол в церковь сзывает, а сам в церкви не бывает.

Господи, прости, в чужу клеть пусти; пособи нагрести да и вынести!

Помилуй, господи! а за поясом кистень.

Пошла бы в монастырь, да много холостых (т.е. жаль их).

Волк и в овечьей шкуре не укроется. Знать волка и в овечьей шубе (шкуре).

Вера – Исповедание

Русский язык велик. Велик бог русский и милосерд до нас.

Всяк язык бога хвалит. Всяк по-своему бога хвалит.

Все один бог, что у нас, что у них (у иноверцев).

Бог один, как ни призывай его.

Бог один, да молельщики не одинаковы.

Как ни молись, бог все услышит.

Какова вера, таков у ней и бог.

Веру переменить – не рубашку переодеть.

Менять веру – менять и совесть.

Без добрых дел – вера мертва (или: нема) пред богом.

Все под одним богом ходим, хоть и не в одного веруем.

Лихо думаешь – не́ почто богу молиться.

Судьба – Терпение – Надежда

Отвяжись, худая жизнь, привяжись хорошая!

Не узнав горя, не узнаешь и радости.

Горько съешь, да сладко отрыгается (и наоборот).

Худое видели, хорошее увидим.

Все на свете к лучшему. Что ни делается, все к лучшему.

Пока и мы человеки – счастье не пропало.

Болящий ожидает здравия даже до смерти.

Сколько дней у бога напереди, столько напастей.

Было бы счастье, а дни впереди.

Жив бог, жива душа моя.

Век живи, век надейся!

Белый свет не клином стал (или: сошелся).

Не только свету, что в окне (прибавка: на улицу выйдешь – больше увидишь).

Дает бог и цыгану. Дает же бог и жиду и злому цыгану.

Талан – не туман, не мимо идет.

Удается и червячку на веку.

И глуп молвит слово в лад.

Дай-то, боже, чтоб все было тоже!

Бог не без милости, казак не без счастья.

Терпи, казак, атаман будешь.

Сиденьем (или: Стояньем) города берут.

Пущен корабль на́ воду, сдан богу на́ руки.

Бояться несчастья – и счастья не будет (или: не видать) (Петр I).

Твои бы речи да богу бы в уши.

Твоим бы медом да нас по губам.

Твоими бы устами да мед пить.

Будет и на нашей улице праздник.

Взойдет солнце и к нам на двор.

Придет солнышко и к нашим окошечкам.

Будет и то, что и нам не помешает никто.

Не все ненастье, проглянет и красно солнышко.

Несчастлив в игре, так счастлив в любви.

Счастлив игрой, да несчастлив женой.

Хоть и холодно, да не голодно.

Дал бог день, даст и пищу.

Дал бог роток, даст и кусок.

Будет день, будет и ночь (и наоборот).

Мертвый не без гроба, а живому нет могилы.

Живой не без места, мертвый не без могилы.

Прежде веку не помрешь.

Не всякий гром бьет, а и бьет, да не по нас.

Не всякая пуля в кость да в мясо, иная и в поле.

Не велика беда, коли влезет в ворота.

То не беда, коли на двор взошла, а то беда, как со двора-то нейдет.

Хорошего понемножку. Доброго помалу.

Все перемелется, мука будет.

Не поймал карася – поймаешь щуку.

Всякая рыба хороша, коли на уду пошла.

Поживешь счастливо, паши не лениво!

Не всем чернецам (или: Не всякому старцу) в игумнах быть.

Не у всякого жена Марья – кому бог даст.

Клад не всякому дается.

Не каждый конь ко двору приходится.

Не всяк за стол, иной под стол.

Иного за стол сажают, иного из-под стола гоняют.

Не все коту Масленица, будет и Великий пост.

То и счастье, что иному вёдро, иному ненастье.

Чему быть, того не миновать. Чему быть, тому и статься. Как чему быть, так и быть.

Коли быть беде, то ее не минуешь.

От судьбы не уйдешь. Никто от своего року не уйдет.

Против притчи не поспоришь.

Сужена ряжена не обойдешь и на коне не объедешь.

Судьба придет – по рукам свяжет.

Покорись беде, и беда покорится.

Пришла беда – не брезгуй и ею!

Терпенье – лучше спасенья.

Сколько кобылке ни прыгать, а быть в хомуте.

Бойся не бойся, а року не миновать.

Злая напасть – и то часть.

Рок головы ищет.

Счастливый к обеду, роковой под обух.

Молчи, когда бог убил (о глупости, калечестве и пр.).

Не сам ковал, какой бог дал (например, нос).

Кривую стрелу бог прямит (или: правит).

Дурак стреляет – бог пули носит.

Коли быть собаке битой, найдется и палка.

Кому сгореть, тот не утонет.

Солдату умереть в поле, матросу в море.

Счастье – Удача

Кому клюковна, а нам тукманка.

Кому чудо, а нам чадо (т.е. при бедности).

Кому телята, а нам ребята.

Без счастья и в лес по грибы не ходи!

Не суженый кус изо рту валится.

Не попало в рот – ин пес найдет.

Что о том тужить, чего нельзя воротить (или: чему нельзя пособить)?

Жаль батьки, да везти на погост.

Ах да рукою мах!

Об полы руками, да и бог с вами.

Что с возу упало, то пропало. Упало – пиши пропало.

Терпи, голова, в кости скована.

Надобно жить, как набежит.

Не живи, как хочется, а живи, как можется!

Не так живи, как хочется, а так живи, как бог велит.

Не радуйся нашедши, не плачь потерявши.

Где наше не пропадало.

Что в людях живет, то и нас не минет.

Голым родился, гол и умру.

В землю б лег да укрылся, только б этого не видать.

День в день, топор в пень.

Видно, несчастлив выход был.

Глядит вдоль, а живет поперек.

Будешь таланен, как наспишься по баням (т.е. без крова).

Нам грешным и ветер-то встречный.

Наше счастье – дождь да ненастье. Наше счастье – решето дырявое.

Наше счастье – вода в бредне.

Наше счастье комом слежалось.

Наш Касьян на что ни взглянет, все вянет (имя это считается немилостивым, недобрым).

Этот ананас не для нас (не для вас). Этот квас не про вас.

Чему не год, так и семенам не род.

Грех да беда на кого (или: на ком) не живет?

Беда не по лесу ходит, а по людям.

Без притчи веку не изживешь.

Конь о четырех ногах, да спотыкается.

Кабы на коня не спотычка, так ему бы и цены не было.

Охота смертная, да участь горькая.

За все берется, да все не удается.

За что ни возьмется, все из рук валится.

На бедного Макара и шишки валятся.

По бедному Захару всякая щепа бьет.

На меня, что в яму: все валится.

Такова доля, что божья воля.

Таков наш рок, что вилами в бок.

Мой талан съел баран.

Мой талан пошел по горам (или: пошел по рукам).

И на костях пало (т.е. на игорных костях), что все пропало.

Знать по всему, что не быть талану.

Первый блин, да комом.

Одна корка, да и той подавился.

Не родом старцы (т.е. нищие) ведутся, а кому бог велит (приведет).

Счастье на крылах, несчастье на костылях.

Пошла Настя по напастям.

Беда на беде, бедой погоняет. Беда беду родит, бедой погоняет.

Беда беду накликает. Беды вереницами ходят.

Беда не ходит одна. Беда с победушками.

Пошла беда – растворяй ворота́! Дома ль хозяин? Беда пришла.

Беда семь бед приводит. Всякая беда по семи бед рожает.

Под кем лед трещит, а под нами ломится.

Где тонко, там и рвется. Где худо, тут и порется.

Шел молодец по Пресне, да свалился.

Попался, как ворона в суп (с 1812 г.).

Ожегся, ровно на крапиве (или: на огне).

Как на льду обломился. Словно на шило сел.

Хватил шилом патоки. Сладко захватил, да горько слизнул.

Хватил слепой спелой ягоды виндерюхи.

Убил бобра. Убил бобра, а не нашел добра.

Попал пальцем в небо (прибавка: да в саму середку).

Как несолоно хлебал. Ровно мыла наелся.

Отворотил рыло, да и в сторону (или: да и мимо).

Обиженная краюшка всегда на столе (т.е. последняя).

Мое дитятко не ро́жено, не хо́жено, так и брошено.

Не на ту пору мать родила, не собрав разума в люди пустила.

Милому дитятке да горькая часть.

Нашему барану (болвану) ни в чем нет талану.

Рылом не вышел.

Пришлась ложка по́ рту, да хлебать нечего (или: да в кувшин не лезет).

Собака есть, да камня нет.

Видел татарин во сне кисель, да ложки не было; лег спать с ложкой – не видал киселя.

Кобылка есть – хомута нет; хомут добыл – кобылка ушла.

Видал, как мужик мед едал, ин мне не дал.

По усам текло, да в рот не попало.

С чем пришел, с тем и ушел.

С чем приехал (подъехал), с тем и поехал (отъехал).

Ехал к вам, да заехал к нам.

Ходил три дни, принес злыдни.

Кому пироги да пышки, а нам желваки да шишки.

Кому ничего, а нам не больше того (или: а нам хуже того).

Кому ничего, а нам все через чело.

Либо деньгу дадут, либо в рыло поддадут.

Один кинул – не докинул; другой кинул – перекинул; третий кинул – не попал.

Где беда ни была, а к нам пришла.

Где беда ни голодала, а к нам на пирушку.

Где ворона ни летала, а к ястребу в когти попала.

Где б ни летал сокол, везде ему свежий мосол.

На кого подымет, а на меня опустит.

Я за кочан – меня по плечам; я за вилок – меня за висок.

Что ни порог, то и запинка.

Мужик лысенький продавал муку высевки, да никто не купил.

Аль я хуже людей, что везде стоя пью?

За что обнесли меня чарой зелена вина?

Аль я не рожен, не крещен, аль я чужой век заел?

Нешто я у бога теленка украл, что меня все обходят?

Кого по головке (т.е. гладят), а меня за висок.

Зубами скатерть с конца на конец натягиваем.

Некуда приклонить буйной головушки.

Ни крова, ни пристанища. Ни скрывища, ни сбывища.

Вам бог дал, а нам посулил.

Соболь да куница бежит да дрожит, а серая овечка лежит да пышет.

У людей долото (шило) бреет, а у нас и бритва не берет.

Кто идет пировать, а мы горевать. Люди пировать, а мы горевать.

Кому веселье, а мне и полвеселья нет.

Ваши играют, а наши рыдают.

Одному сбылось, другому не удалось (другому привиделось).

Тебе приснилось, а над ним сбылось.

Одному сбылось, другому грезилось.

Чужие петухи поют, а на наших типун напал.

Чужие куры ростятся, а наши только топорщатся.

К нашему берегу не привалит хорошее дерево.

Счастье на коне, бессчастье под конем.

У счастливого умирает недруг, у бессчастного друг.

Жаловался всем, да никто не слушает.

Заступил, а пять рублев слупил.

Я за пирог, а он( а черт) поперек. Я за порог, а черт поперек.

Поехал было в лес, да попался встречу бес.

Ни то, ни се кипело, да и то пригорело.

Ни то, ни се клевало, да и то сорвалось.

Село свело, а барина скорчило.

Тощ, как хвощ; живет тоненько, да помале́ньку.

Далеко кулику до Петрова дня.

Далеко грешнику до царствия небесного. Не видать тебе этого, как царствия небесного.

Ему, как свинье, век на небо не глядеть.

Не по шерсти рыло; этого не донюхаешься.

Не видать тебе этого, как своих ушей.

Взвыла да пошла из кармана мошна.

Сунулся, да окунулся. Сунулся вброд по самый рот.

Вот тебе, бабушка, Юрьев день (о переходе крестьян).

Кабы знать, где упасть, так соломки б подостлал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.