Лев Троцкий
Проблемы международной пролетарской революции. Основные вопросы пролетарской революции

ПРЕДИСЛОВИЕ

Объединение в настоящем томе двух в разное время вышедших книг («Терроризм и коммунизм»[1]) и «Между империализмом и революцией»[2]), оправдывается тем, что обе книги посвящены одной и той же основной теме, причем вторая, написанная во имя самостоятельной цели (защита нашей политики в отношении меньшевистской Грузии[3]), является в то же время лишь более конкретной иллюстрацией основных положений первой книги на частном историческом примере.

В обеих работах основные вопросы революции тесно переплетены со злобой политического дня, с конкретными военными, политическими и хозяйственными мероприятиями. Совершенно естественны, совершенно неизбежны при этом второстепенные неправильности в оценках или частные нарушения перспективы. Исправлять их задним числом было бы неправильно уже потому, что и в частных ошибках отразились известные этапы нашей советской работы и партийной мысли. Основные положения книги сохраняют, с моей точки зрения, и сегодня свою силу целиком. Поскольку в первой книге идет речь о методах нашего хозяйственного строительства в период военного коммунизма, я посоветовал издательству приобщить к изданию, в виде приложения, мой доклад на IV Конгрессе Коминтерна[4] о новой экономической политике Советской власти. Таким путем те главы книги «Терроризм и коммунизм», которые посвящены хозяйству под углом зрения нашего опыта 1919 – 1920 г.г., вводятся в необходимую перспективу.

Обе соединенные здесь книги, направленные в первую голову против русских меньшевиков и эсеров, не встретили, насколько я знаю, с их стороны никакого подобия теоретической оценки. И немудрено: выведенные революцией в тираж мелкобуржуазные партии утратили всякий интерес к теоретической постановке основных вопросов революции. То, что осталось от этих партий, живет инсинуацией, клеветой, мелким плутовством, мелким прислужничеством и мелкими подачками.

Немецкий меньшевизм, обладающий гораздо большей силой исторической инерции, – чугунный каток пролетарской революции еще не прошелся по его позвоночнику – ответил рядом критических и полемических работ, среди которых первое место по безнадежной пошлости занимают ученые словоистечения Каутского.[5] Те его аргументы, которые давали хотя бы какую-нибудь опору для революционной критики, были по достоинству оценены в свое время т. Радеком.[6] Возвращаться здесь к этим вопросам нет решительно никакого основания. Немецкий меньшевизм, как и мировой, обречен, – он пройдет свой путь распада и гниения до конца.

Это вовсе не означает, однако, что в теоретической области мы можем в дальнейшем жить, как рантье, процентами со старого капитала. Наоборот. Теоретическая разработка вопросов революции – не только ее методов (чему посвящена, главным образом, настоящая книга), но ее материальных основ, – сейчас для нас настоятельнее и обязательнее, чем когда бы то ни было. По сложности своей переживаемая нами эпоха не имеет в прошлом себе равной. Непосредственные революционные перспективы, как они стояли перед нами в 1918 – 1920 г.г., как бы отдалились, борьба основных социальных сил приняла более затяжной характер, а в то же время подземные толчки не прекращаются ни на минуту, угрожая то военным, то классовым, то национальным взрывом. Напряженная теоретическая работа революционной мысли над уяснением и оценкой внутренних сил мирового процесса и их нередко противоречивых тенденций является залогом прежде всего принципиального и действенного самосохранения коммунистической партии, а затем и ее победы.

Перерождение революционных партий происходит незаметно, а вскрывается катастрофически. Немецкая социал-демократия, под руководством Вильгельма Либкнехта[7] и Августа Бебеля,[8] вступала в жизнь совсем не с теми чувствами и мыслями, с какими 50 лет спустя, под руководством Шейдемана[9] и Эберта,[10] вошла в мировую войну. Поколения за полвека постепенно обновлялись, и то, что для стариков было лишь временным и частным, в сознании молодых отлагалось, как основа. Низкопробный практицизм молодых влиял, в свою очередь, и на стариков, сдвигая партию с революционной позиции все ниже и ниже. Первая русская революция (1905 г.) отразилась в Германии прежде всего тем, что нарушила автоматический процесс принижения партии, вызвав у лучшей части молодого поколения подъем революционных настроений и – как всегда, одновременно! – теоретических интересов. Из этого источника питались элементы радикального крыла германской социал-демократии,[11] а позже – спартаковцы.[12] Но в целом партия В. Либкнехта и А. Бебеля встретила войну и революцию совершенно перерожденной и на щите своем подняла палача Носке.[13]

Проводимая ныне Коминтерном тактика единого фронта[14] и борьбы за переходные требования является необходимой политикой для коммунистических партий буржуазных государств в нынешний подготовительный период. Но нельзя закрывать глаза на то, что эта политика таит в себе в то же время несомненные опасности измельчания и даже полного перерождения коммунистических партий, если, с одной стороны, подготовительный период слишком растянется, и если, с другой стороны, повседневная работа западных партий не будет оплодотворяться активной теоретической мыслью, охватывающей динамику основных исторических сил в полном объеме.

Та же опасность стоит в известной степени и перед нашей партией, в стране пролетарской диктатуры. Работа наша по необходимости специализируется и уходит в детали. Вопросы государственной бережливости, научной организации труда, понижения себестоимости продуктов промышленности, прибыли и накопления должны занять сейчас центральное место в жизни партии. Без правильной, систематической работы и без реальных и прочных успехов в этой области все остальное будет запоздалым агитаторством, т.-е. жалкой и пошлой болтовней. Но, с другой стороны, даже и несомненные хозяйственные наши успехи грозили бы ослабить и расшатать партию, порождая в ней узкий практицизм, ведомственную и деловую ограниченность, крохоборчество, – если теоретическая мысль партии не будет по-прежнему с бою брать все новые и новые позиции, оплодотворяя всю нашу работу правильной мировой и внутренней ориентировкой. Близорукий практицизм на одном полюсе, скользящее по поверхности всех вопросов агитаторство – на другом, – таковы две несомненные опасности или два полярных выражения одной и той же опасности, подстерегающих нас на нашей нелегкой дороге.

Эта опасность стала бы фатальной, если бы мы допустили разрыв теоретической традиции партии. В области материальной культуры мы видели и видим, как трудно бывает восстановлять, когда нарушена непрерывность работы, – но здесь нарушение было неотвратимо, вытекая из самой природы классовой борьбы и ее революционной кульминации. В области идейной, мы, как партия, меньше всего нуждаемся в революции, наоборот, поддержание идейной преемственности есть сейчас наиболее повелительное требование революционной мысли. Линию нашего дальнейшего теоретического развития достаточно определяют две точки в царстве мысли: одна из них – Маркс, другая – Ленин.

Синтетический охват обстановки на основе материалистического, глубоко сверлящего анализа основных ее элементов представляет сущность марксизма (с перевесом в сторону исторического предвидения) и ленинизма (с перевесом в сторону действенных выводов). Особенности того и другого вытекают не из разницы методов, а из различия эпох. Ленинизм можно определить как марксизм, переведенный на язык эпохи империалистской агонии буржуазного общества.

Хотя Ленин-теоретик сам давал всегда обобщенное выражение тому, что делал Ленин-политик, тем не менее, – а еще лучше сказать именно потому, – теоретическое изучение и обобщение революционной работы Ленина на протяжении трети столетия представляет самостоятельную и огромную задачу, работа над которой уже сама по себе может и должна стать школой для теоретиков партии нового призыва. С этой точки зрения создание нашей Московской партийной организацией Института Ленина[15] представляет собою начинание первоклассной важности. Вся партия должна здесь прийти на помощь Москве, ибо вся партия будет в будущем утолять духовную жажду из этого источника…

Капиталистическое общество агонизирует. Однако агония его получила длительный характер, в соответствии с мощной жизненной инерцией организма. Мы видим, как после отчаянных послевоенных судорог наступает относительное «успокоение», между жизненными функциями капиталистического организма устанавливается некоторое подобие равновесия, революционные перспективы как бы расплываются и меркнут, буржуазия преисполняется высокомерия, и на наиболее слабом своем, аппенинском, участке устанавливает диктатуру горохового шута.[16] В масштабе большого исторического предвидения шут есть шут. Но для сегодняшней революционной борьбы шут, вооруженный аппаратом империалистского государства, – большой политический фактор. На этом промежутке – между кровавой диктатурой империализма и шутовской маской арлекина и шарлатана – историей укладывается все разнообразие средств и методов пережившего себя эксплуататорского класса. Время наше всегда чревато неожиданностями: кровавая угроза может разрешиться шутовством, но и шутовство империалистской буржуазии всегда чревато кровавыми преступлениями.

Затяжная нынешняя эпоха таит в себе возможность резких нарушений темпа, глубоких потрясений. Наша трезвая, осторожная, взвешивающая политика должна поэтому сохранять способность к крутым поворотам. В противном случае новая революционная волна, застигши коммунистическую партию врасплох, могла бы вывести ее из строя. А это почти наверное означало бы новое поражение революции. Напряженная теоретическая работа партии, связывающая вчерашний день с завтрашним, есть необходимое условие сохранения партией способности к крутым поворотам.

От вопросов «политики», в узком смысле слова, теоретическое внимание партии должно снова спуститься глубже, к вопросам экономики – не только нашего советского хозяйства, но и мирового капиталистического рынка. В этой основной исторической лаборатории происходит сейчас перегруппировка и подготовка сил для новой эпохи открытой гражданской войны. Уже III Конгресс Коминтерна,[17] как только наметились изменения темпа развития, – напомнил штабам коммунистических партий о необходимости более глубоко опускать зонд анализа для определения дальнейшего пути. Если тогда некоторые товарищи готовы были видеть в этом чуть ли не «экономизм» (!),[18] то теперь вряд ли такая оценка встретит чью бы то ни было поддержку. В докладе своем о положении Коммунистического Интернационала на XII Съезде нашей партии т. Бухарин[19] значительное место, и не случайно, отвел анализу экономического состояния важнейших стран. Время суммарных революционных обобщений прошло. Оно наступит снова, когда теперешнее полуустойчивое равновесие будет взорвано неизменно накопляющимися внутри его противоречиями. Но пока что этот взрыв только подготовляется. Внимание к экономике! Вот чего требует нынешний период от партийной мысли, и требует строго. Ибо если в чистой политике многое можно схватывать нюхом и налету, то в экономике дело труднее: здесь нужна серьезная и добросовестная работа изучения фактов в их количественных и качественных соотношениях. Но зато только такая коллективная научная работа способна охранить свежесть и эластичность партийного сознания.

Автоматическое движение по одной и той же колее не есть, разумеется, следование традиции, ибо как раз величайшая и славнейшая традиция нашей партии состоит в ее несравненной маневроспособности, под углом зрения которой отступление, как и наступление, только звенья одного и того же замысла. Крутой поворот требует большого усилия и мысли, и воли: нужно понять необходимость поворота, нужно захотеть и – произвести его. Узкий практицизм так же неспособен на это, как и подбитое ветром агитаторство: и тот и другой типы одинаково склонны к растерянности, малодушию и панике в минуты, требующие особенно высокой концентрации сознания и воли. Сохранение партийной традиции, т.-е., по существу, сохранение самой партии, мыслимо только путем приобщения цвета молодого поколения к самостоятельной теоретической разработке вопросов революции в тесной связи со всей нашей внутренней и международной деятельностью.

Нет и не может быть оснований сомневаться в том, что мы справимся с этой задачей, как и со всеми другими!

Л. Троцкий. 4 мая 1923 г.

P. S. Настоящий том состоит из работ, более или менее обобщенно («теоретически») освещающих разные вопросы революции. Работы, вошедшие в этот том, писались, однако, не как теоретические исследования, а как боевые политические произведения, что и наложило на них определяющую печать. В том самом виде, в каком они создавались, под давлением определенной потребности дня, они и напечатаны на этих страницах.

Весь том подготовлен к печати и снабжен примечаниями тов. Е. Кагановичем, которому выражаю здесь свою искреннюю благодарность.

Л. Троцкий. 20 октября 1924 г.

Л. Троцкий. Терроризм и коммунизм

ПРЕДИСЛОВИЕ

Поводом к этой книге послужил ученый пасквиль Каутского того же наименования{1}. Наша работа была начата в период ожесточенных боев с Деникиным[20] и Юденичем[21] и не раз прерывалась событиями на фронтах. В те тягчайшие дни, когда писались первые главы, все внимание Советской России было сосредоточено на чисто военных задачах. Прежде всего нужно было отстоять самую возможность социалистического хозяйственного творчества. Промышленностью мы могли заниматься немногим свыше того, что было необходимо для обслуживания фронтов. Экономическую клевету Каутского мы вынуждены были разоблачать, главным образом, по аналогии с его политической клеветой. Чудовищные утверждения Каутского, будто русские рабочие неспособны к трудовой дисциплине и хозяйственному самоограничению, мы могли в начале этой работы – почти год тому назад – опровергать преимущественно указаниями на высокую дисциплинированность и боевой героизм русских рабочих на фронтах гражданской войны. Этого опыта было с избытком достаточно для опровержения мещанских клевет. Но теперь, спустя несколько месяцев, мы можем обратиться к фактам и доводам, почерпнутым непосредственно из хозяйственной жизни Советской России.

Как только ослабело военное давление, – после разгрома Колчака[22] и Юденича и нанесения нами решающих ударов Деникину, после заключения мира с Эстонией[23] и приступа к переговорам с Литвой и Польшей,[24] – во всей стране произошел поворот в сторону хозяйства. И один этот факт быстрого и сосредоточенного перенесения внимания и энергии с одних задач на другие, глубоко-отличные, но требующие не меньших жертв, является непререкаемым свидетельством могущественной жизнеспособности советского строя. Несмотря на все политические испытания, физические бедствия и ужасы, трудящиеся массы бесконечно далеки от политического разложения, нравственного распада или апатии. Благодаря режиму, который хотя и наложил на них большие тяготы, но осмыслил их жизнь и дал ей высокую цель, они сохраняют исключительную нравственную упругость и беспримерную в истории способность сосредоточения внимания и воли на коллективных задачах. Сейчас во всех отраслях промышленности идет энергическая борьба за установление строгой трудовой дисциплины и повышение производительности труда. Организации партии, профессиональных союзов, правления заводов и фабрик соревнуют в этой области при безраздельной поддержке общественного мнения рабочего класса в целом. Завод за заводом добровольно, по постановлению своих общих собраний, удлиняют рабочий день. Петербург и Москва подают пример, провинция равняется по Петербургу. Субботники и воскресники, т.-е. добровольная и бесплатная работа в часы, предназначенные для отдыха, получают все большее распространение, вовлекая в свой круг многие и многие сотни тысяч рабочих и работниц. Напряженность и производительность труда на субботниках и воскресниках отличается, по отзывам специалистов и по свидетельству цифр, исключительной высотой.

Добровольные мобилизации для трудовых задач в партии и в союзе молодежи проводятся с таким же энтузиазмом, как раньше для боевых задач. Трудовое добровольчество дополняет и одухотворяет трудовую повинность. Недавно созданные комитеты по трудовой повинности охватывают сетью своей всю страну. Привлечение населения к массовым работам (очистка путей от снега, ремонт железнодорожного полотна, рубка леса, заготовка и подвоз дров, простейшие строительные работы, добыча сланца и торфа) получает все более широкий и планомерный характер. Все расширяющееся привлечение к труду воинских частей было бы совершенно неосуществимо при отсутствии высокого трудового подъема…

Правда, мы живем в обстановке тяжкого хозяйственного упадка, истощения, бедности, голода. Но это не довод против советского режима: все переходные эпохи характеризовались подобными же трагическими чертами. Каждое классовое общество (рабское, феодальное, капиталистическое), исчерпав себя, не просто сходит со сцены, а насильственно сметается путем напряженной внутренней борьбы, которая непосредственно причиняет участникам нередко больше лишений и страданий, чем те, против которых они восстали.

Переход от феодального хозяйства к буржуазному – подъем огромного прогрессивного значения – представляет собою чудовищный мартиролог. Как ни страдали крепостные массы при феодализме, как ни тяжко жилось и живется пролетариату при капитализме, никогда бедствия трудящихся не достигали такой остроты, как в эпохи, когда старый феодальный строй насильственно ломался, уступая место новому. Французская Революция XVIII столетия, которая достигла своего гигантского размаха под напором исстрадавшихся масс, сама на продолжительный период до чрезвычайности углубила и обострила их бедствия. Могло ли быть иначе?

Дворцовые перевороты, заканчивающиеся личными перетасовками на верхах, могут совершаться в короткий срок, почти не отражаясь на хозяйственной жизни страны. Другое дело – революции, втягивающие в свой водоворот миллионы трудящихся. Какова бы ни была форма общества, оно покоится на труде. Отрывая народные массы от труда, вовлекая их надолго в борьбу, нарушая этим их производственные связи, революция тем самым наносит удары хозяйству и неизбежно понижает тот экономический уровень, который она застигла у своего порога. Чем глубже социальный переворот, чем большие массы он вовлекает, чем он длительнее, тем большие разрушения он совершает в производственном аппарате, тем более опустошает общественные запасы. Отсюда вытекает лишь тот, не требующий доказательств, вывод, что гражданская война вредна для хозяйства. Но ставить это в счет советской системе хозяйства – то же самое, что ставить в вину новому человеческому существу родовые муки матери, произведшей его на свет. Задача в том, чтобы гражданскую войну сократить. А это достигается только решительностью действия. Но именно против революционной решительности направлена вся книга Каутского.

Со времени выхода разбираемой нами книги в свет не только в России, но во всем мире, и прежде всего в Европе, произошли крупнейшие события или продвинулись вперед многозначительные процессы, подрывающие последние устои каутскианства.

В Германии гражданская война принимала все более ожесточенный характер. Внешнее организационное могущество старой партийной и профессиональной демократии рабочего класса не только не создало условий более мирного и «гуманного» перехода к социализму, что вытекает из нынешней теории Каутского, но, наоборот, послужило одной из главных причин затяжного характера борьбы при все возрастающем ее ожесточении. Чем более консервативным грузом стала германская социал-демократия, тем больше сил, жизней и крови вынужден расходовать преданный ею германский пролетариат в ряде последовательных атак на устои буржуазного общества, чтобы в процессе самой борьбы создать для себя новую, действительно революционную организацию, способную привести его к окончательной победе. Заговор немецких генералов, мимолетный захват ими власти и последовавшие затем кровавые события показали снова, каким жалким и ничтожным маскарадом является так называемая демократия в условиях крушения империализма и гражданской войны. Пережившая себя демократия не разрешает ни одного вопроса, не смягчает ни одного противоречия, не залечивает ни одной раны, не предотвращает восстаний ни справа, ни слева, – она бессильна, ничтожна, лжива и служит только для того, чтобы сбивать с толку отсталые слои народа, особенно мелкую буржуазию.

Выраженная Каутским в заключительной части его книги надежда на то, что западные страны, «старые демократии» Франции и Англии, к тому же увенчанные победой, дадут нам картину здорового, нормального, мирного, истинно каутскианского развития к социализму, является одной из наиболее нелепых иллюзий. Так называемая республиканская демократия победоносной Франции представляет собою в настоящее время самое реакционное, кровавое и растленное правительство изо всех, какие когда-либо существовали на свете. Его внутренняя политика построена на страхе, жадности и насилии в такой же мере, как и его внешняя политика. С другой стороны, французский пролетариат, обманутый более, чем какой бы то ни было класс был когда бы то ни было обманут, все более переходит на путь прямого действия. Репрессии, какие правительство республики обрушило на Всеобщую Конфедерацию Труда,[25] показывают, что даже синдикалистскому каутскианству, то есть лицемерному соглашательству, нет легального места в рамках буржуазной демократии. Революционизирование масс, ожесточение собственников и крушение промежуточных группировок – три параллельных процесса, обусловливающих и предвещающих близость ожесточенной гражданской войны, – шли на наших глазах полным ходом за последние месяцы во Франции.

В Англии события, отличные по форме, идут по тому же основному пути. В этой стране, правящий класс которой сейчас, более чем когда-либо, угнетает и грабит весь мир, формулы демократии потеряли свое значение даже как орудие парламентского шарлатанства. Наиболее квалифицированный в этой области специалист, Ллойд-Джордж,[26] апеллирует ныне не к демократии, а к союзу консервативных и либеральных собственников против рабочего класса. В его аргументах не осталось и следа демократической расплывчатости «марксиста» Каутского. Ллойд-Джордж стоит на почве классовых реальностей и именно потому говорит языком гражданской войны. Английский рабочий класс с отличающим его тяжеловесным эмпиризмом приближается к той главе своей борьбы, перед которой самые героические страницы чартизма[27] померкнут, как Парижская Коммуна[28] побледнеет перед близким победоносным восстанием французского пролетариата.

Именно потому, что исторические события с суровой энергией развивали за эти месяцы свою революционную логику, автор настоящей книги спрашивает себя: есть ли еще надобность в ее опубликовании? Нужно ли еще теоретически опровергать Каутского? Есть ли теоретическая потребность в оправдании революционного терроризма?

К сожалению – да. Идеология играет в социалистическом движении, по самому существу его, огромную роль. Даже для эмпирической Англии наступил период, когда рабочий класс должен предъявлять все возрастающий спрос на теоретическое обобщение своего опыта и своих задач. Между тем психология, даже пролетарская, заключает в себе страшную инерцию консерватизма, – тем более, что в данном случае дело идет не о чем ином, как о традиционной идеологии партий II Интернационала, пробуждавших пролетариат и еще недавно столь могущественных. После крушения официального социал-патриотизма[29] (Шейдеман, В. Адлер,[30] Ренодель,[31] Вандервельде,[32] Гендерсон,[33] Плеханов[34] и пр.) международное каутскианство[35] (штаб германских независимых,[36] Фридрих Адлер,[37] Лонгэ,[38] значительная часть итальянцев, английские «независимцы»,[39] группа Мартова[40] и пр.) является главным политическим фактором, на который опирается неустойчивое равновесие капиталистического общества. Можно сказать, что воля трудящихся масс всего цивилизованного мира, непосредственно подстегиваемая ходом событий, в настоящее время несравненно более революционна, чем их сознание, над которым еще тяготеют предрассудки парламентаризма и соглашательства. Борьба за диктатуру рабочего класса означает для текущего момента жестокую борьбу с каутскианством внутри рабочего класса. Ложь и предрассудки соглашательства, еще отравляющие атмосферу даже в партиях, тяготеющих к III Интернационалу, должны быть отброшены прочь. Делу непримиримой борьбы против трусливого, половинчатого и лицемерного каутскианства всех стран должна служить эта книга.

P. S. Сейчас (май 1920 г.) над Советской Россией снова сгустились тучи. Буржуазная Польша своим нападением на Украину[41] открыла новое наступление мирового империализма на Советскую Россию. Величайшие опасности, вновь вырастающие перед революцией, и огромные жертвы, налагаемые войной на трудящиеся массы, снова толкают русских каутскианцев на путь открытого противодействия Советской власти, т.-е. фактически на путь содействия мировым душителям социалистической России. Судьба каутскианцев состоит в том, чтобы пытаться помогать пролетарской революции, когда дела ее стоят достаточно хорошо, и чинить ей всевозможные препятствия, когда она особенно нуждается в помощи. Каутский уже не раз предсказывал нашу гибель, которая должна явиться наилучшим доказательством его, Каутского, теоретической правоты. В своем падении этот «наследник Маркса» дошел до того, что единственной серьезной его политической программой является спекуляция на крушение пролетарской диктатуры.

Он ошибется и на этот раз. Разгром буржуазной Польши Красной Армией, руководимой коммунистическими рабочими, явится новой манифестацией могущества пролетарской диктатуры и именно этим нанесет сокрушительный удар мещанскому скептицизму (каутскианству) в рабочем движении. Несмотря на сумасшедшую путаницу внешних форм, лозунгов и красок, современная нам история до чрезвычайности упростила основное содержание своего процесса, сведя его к борьбе империализма с коммунизмом. Пилсудский[42] воюет не только за земли польских магнатов на Украине и Белоруссии, не только за капиталистическую собственность и католическую церковь, но и за парламентарную демократию, за эволюционный социализм, за II Интернационал, за право Каутского оставаться критическим приживальщиком буржуазии. Мы воюем за Коммунистический Интернационал и международную революцию пролетариата. Ставка велика с обеих сторон. Борьба будет упорной и тяжкой. Мы надеемся на победу, ибо имеем на нее все исторические права.

Москва, 29 мая 1920 г.

I. СООТНОШЕНИЕ СИЛ

Довод, который неизменно повторяется в критике советского режима России и особенно в критике революционных попыток перехода к нему в других странах, – это довод от соотношения сил. Советский режим в России утопичен, ибо «не отвечает соотношению сил». Отсталая Россия не может ставить себе задач, которые были бы в пору передовой Германии. Но и для пролетариата Германии было бы безумием захватывать в свои руки политическую власть, так как это «в настоящее время» нарушило бы соотношение сил. Лига Наций[43] несовершенна, но зато отвечает соотношению сил. Борьба за низвержение империалистского господства утопична, – соотношению сил отвечает требование поправок к Версальскому договору.[44] Когда Лонгэ ковылял за Вильсоном,[45] то это происходило не в силу политической дряблости Лонгэ, а во славу закона соотношения сил. Австрийский президент Зейц[46] и канцлер Реннер[47] должны, по мнению Фридриха Адлера, упражнять свою мещанскую пошлость на центральных постах буржуазной республики, ибо иначе будет нарушено соотношение сил. Года за два до мировой войны Карл Реннер, тогда еще не канцлер, а «марксистский» адвокат оппортунизма, разъяснял мне, что третьеиюньский режим,[48] т.-е. увенчанный монархией союз помещиков и капиталистов, неизбежно продержится в России в течение целой исторической эпохи, так как он отвечает соотношению сил.

Что же такое это соотношение сил, – сакраментальная формула, которая должна определять, направлять и разъяснять весь ход истории, оптом и в розницу? Почему собственно формула соотношения сил у нынешней школы Каутского неизменно выступает, как оправдание нерешительности, косности, трусости, измены и предательства?

Под соотношением сил понимается все, что угодно: достигнутый уровень производства, степень классовой дифференциации, число организованных рабочих, наличность в кассе профессиональных союзов, иногда результат последних парламентских выборов, нередко степень уступчивости министерства или степень наглости финансовой олигархии, – чаще всего, наконец, то суммарное политическое впечатление, которое создается у полуослепшего педанта или у так называемого реального политика, хотя бы и усвоившего фразеологию марксизма, но на деле руководствующегося пошлейшими комбинациями, обывательскими предрассудками и парламентскими «приметами»… Пошушукавшись с директором департамента полиции, австрийский социал-демократический политик в добрые и не столь старые годы всегда с точностью знал, допустима ли в Вене «по соотношению сил» мирная уличная манифестация в день Первого Мая. Для Эбертов, Шейдеманов и Давидов[49] соотношение сил не так давно измерялось с полной точностью тем количеством пальцев, которые протягивал им при встрече в рейхстаге Бетман-Гольвег[50] или сам Людендорф.[51]

По Фридриху Адлеру, установление советской диктатуры в Австрии было бы гибельным нарушением соотношения сил: Антанта обрекла бы Австрию на голод. В доказательство Фридрих Адлер на июльском съезде Советов указывал на Венгрию, где в тот период венгерским Реннерам не удалось еще при помощи венгерских Адлеров сбросить власть Советов. На первый взгляд могло действительно показаться, что Фридрих Адлер в отношении Венгрии оказался прав: пролетарская диктатура там была вскоре низвергнута, и место ее заняло министерство мракобеса Фридриха.[52] Но вполне допустимо спросить, отвечало ли это последнее соотношению сил? Во всяком случае Фридрих и его Гусар[53] не могли бы и временно оказаться у власти, если бы не румынская армия. Отсюда ясно, что, при объяснении судеб Советской власти в Венгрии, приходится брать в расчет «соотношение сил», по крайней мере, в пределах двух стран: самой Венгрии и соседней Румынии. Но не трудно понять, что на этом останавливаться нельзя: если бы в Австрии была установлена диктатура Советов до наступления венгерского кризиса, свержение Советской власти в Будапеште оказалось бы задачей несравненно более трудной. Стало быть, приходится включать и Австрию, вместе с предательской политикой Фридриха Адлера, в то соотношение сил, которое определило временное падение Советской власти в Венгрии.

Сам Фридрих Адлер ищет, однако, ключа к соотношению сил не в России и Венгрии, а на Западе, в странах Клемансо[54] и Ллойд-Джорджа: у них в руках хлеб и уголь, а уголь и хлеб, особенно в наше время, такой же первостепенный фактор в механике соотношения сил, как пушки в лассалевской конституции. Сведенная с высот, мысль Адлера состоит, следовательно, в том, что австрийский пролетариат не должен брать власть до тех пор, пока ему это не позволит Клемансо (или Мильеран,[55] т.-е. Клемансо второго сорта).

Однако и здесь допустимо спросить: отвечает ли политика самого Клемансо действительному соотношению сил? На первый взгляд может показаться, что соответствие достаточно хорошо – если не доказывается, то обеспечивается жандармами Клемансо, которые разгоняют рабочие собрания, арестуют и расстреливают коммунистов. Но тут нельзя не вспомнить, что террористические меры Советской власти, то есть те же обыски, аресты и расстрелы, только направленные против контрреволюционеров, считаются кое-кем доказательством того, что Советская власть не отвечает соотношению сил. Тщетно стали бы мы, однако, искать в наше время во всем мире такого режима, который для своего поддержания не прибегал бы к средствам суровой массовой репрессии. Это значит, что враждебные классовые силы, прорвав оболочку всякого, в том числе и «демократического» права, стремятся определить свое новое соотношение путем беспощадной борьбы.

Когда в России учреждалась советская система, не только капиталистические политики, но и социалистические оппортунисты всех стран объявили ее дерзким вызовом соотношению сил. На этот счет не было разногласий между Каутским, габсбургским графом Черниным[56] и болгарским премьером Радославовым. С того времени рухнули австро-венгерская и германская монархии, рассыпался прахом самый могущественный в мире милитаризм. Советская власть устояла. Победоносные страны Антанты мобилизовали и выбросили против нее все, что могли. Советская власть удержалась. Если бы Каутскому, Фридриху Адлеру или Отто Бауэру[57] предсказали два года тому назад, что диктатура пролетариата удержится в России сперва против натиска германского империализма, затем – в непрерывной войне с империализмом стран Согласия, мудрецы II Интернационала сочли бы такое предсказание смехотворным непониманием «соотношения сил».

Соотношение политических сил в каждый данный момент складывается под влиянием основных и производных факторов разной степени могущества и лишь в глубочайшей основе своей определяется уровнем развития производства. Социальное строение народа чрезвычайно отстает от развития производительных сил. Мелкая буржуазия и особенно крестьянство сохраняет свое существование долго после того, как их хозяйственные методы оставлены позади и осуждены производственно-техническим развитием общества. Сознание масс чрезвычайно отстает, в свою очередь, от развития социальных отношений; сознание старых социалистических партий на целую эпоху отстает от настроения масс; а сознание старых парламентских и тред-юнионистских вождей, более реакционное, чем сознание их партии, представляет собой окостеневший сгусток, который история не сумела до настоящего момента ни переварить, ни извергнуть. В мирную парламентскую эпоху, при устойчивости социальных отношений, психологический фактор – без вопиющих ошибок – клался в основу всех текущих расчетов: считалось, что парламентские выборы с достаточной полнотой отражают соотношение сил. Империалистическая война, нарушив равновесие буржуазного общества, обнаружила полную непригодность старых критериев, совершенно не задевающих тех глубоких исторических факторов, которые постепенно накоплялись в предшествовавшую эпоху, а теперь сразу вышли наружу и определяют движение истории.

Политические рутинеры, неспособные обозреть исторический процесс в его сложности, во внутренних его несоответствиях и противоречиях, представляли себе дело так, будто история подготовляет социалистический строй одновременно и планомерно со всех сторон, так что концентрация производства и коммунистическая мораль производителя и потребителя зреют одновременно с электрическим плугом и парламентским большинством. Отсюда – чисто механическое отношение к парламентаризму, который в глазах большинства политиков II Интернационала столь же безошибочно показывал степень подготовленности общества к социализму, как манометр показывает силу давления пара. Между тем, нет ничего бессмысленнее такого механизированного представления о развитии общественных отношений.

Если восходить от производственной основы общества вверх по ступеням надстроек: классов, государства, права, партий и пр., – то можно установить, что косность каждой дальнейшей надстройки не просто присоединяется, а во многих случаях помножается на косность всех предшествующих. В результате политическое сознание групп, долго мнивших себя наиболее передовыми, обнаруживается в переломный момент как колоссальный тормоз исторического развития. Сейчас совершенно несомненно, что стоявшие во главе пролетариата партии II Интернационала, не смевшие, не умевшие и не хотевшие взять в свои руки власть в самый критический момент человеческой истории и поведшие пролетариат на путь империалистического взаимоистребления, оказались решающей силой контрреволюции.

Могущественные производительные силы, этот ударный фактор исторического движения, задыхались в тех отсталых надстроечных учреждениях (частная собственность и национальное государство), в которых они оказались замкнуты предшествующим развитием. Взращенные капитализмом, производительные силы стучались во все стенки национально-буржуазного государства, требуя своего раскрепощения путем социалистической организации хозяйства в мировом масштабе. Косность социальных группировок; косность политических сил, оказавшихся неспособными разрушить старые классовые группировки; косность, тупоумие и предательство руководящих социалистических партий, взявших на себя фактически охрану буржуазного общества, – все это привело к стихийному возмущению производительных сил, в виде империалистической войны. Человеческая техника, самый революционный фактор истории, с накопленным десятилетиями могуществом восстала против отвратительного консерватизма и подлого тупоумия Шейдеманов, Каутских, Реноделей, Вандервельдов, Лонгэ и путем своих гаубиц, митральез, дредноутов и авионов учинила бешеный погром человеческой культуры.

Таким образом, причина бедствий, переживаемых ныне человечеством, состоит как раз в том, что развитие технического могущества человека над природой давно уже созрело для социализации хозяйства, – пролетариат занял в производстве место, которое целиком обеспечивает его диктатуру, между тем как наиболее сознательные силы истории – партии и их вожди – оказались еще в полной мере под гнетом старых предрассудков и лишь питали недоверие массы к самой себе. В недавние годы Каутский понимал это. «Пролетариат в настоящее время так окреп, – писал Каутский в брошюре „Путь к власти“, – что он с большим спокойствием может ожидать надвигающейся войны. О преждевременной революции не может быть больше речи в то время, когда пролетариат извлек из данной государственной основы столько сил, сколько можно было из нее почерпнуть, и когда ее перестройка стала условием его дальнейшего подъема». С того момента, как развитие производительных сил, переросшее рамки национально-буржуазного государства, вовлекло человечество в эпоху кризисов и потрясений, сознание масс, действием грозных толчков, было выбито из относительного равновесия предшествовавшей эпохи. Рутина и косность жизненного уклада, гипноз мирной легальности уже утратили над пролетариатом власть. Но он еще не стал сознательно и беззаветно на путь открытой революционной борьбы. Он колеблется, переживая последние моменты неустойчивого равновесия. В этот момент психологического сдвига роль верхушки – государственной власти, с одной стороны, революционной партии, с другой – получает колоссальное значение. Достаточно решительного толчка слева или справа, чтобы сдвинуть пролетариат – на известный период – в ту или другую сторону. Мы это видели в 1914 году, когда соединенным напором империалистских правительств и социал-патриотических партий рабочий класс был сразу выбит из равновесия и брошен на путь империализма. Мы видим затем, как испытания войны, контрасты ее результатов с ее первоначальными лозунгами революционно потрясают массы, делая их все более способными к открытому восстанию против капитала. В этих условиях наличность революционной партии, которая отдает себе ясный отчет в движущих силах нынешней эпохи и понимает исключительное место в их ряду революционного класса, которая знает его неисчерпаемые подспудные силы, которая верит в него, которая верит в себя, которая знает могущество революционного метода в эпоху неустойчивости всех социальных отношений, которая готова этот метод применять и доводит его до конца, – наличность такой партии представляет факт неоценимого исторического значения.

И, наоборот, пользующаяся традиционным влиянием социалистическая партия, которая не отдает себе отчета в том, что вокруг нее творится, не понимает революционной ситуации и потому не находит к ней ключа, которая не верит ни пролетариату, ни себе, – такая партия является в нашу эпоху самым вредным историческим тормозом, источником смуты и истощающего хаоса.

Такова ныне роль Каутского и его единомышленников. Они учат пролетариат не верить себе, а верить своему отражению в кривом зеркале демократии, которое сапогом милитаризма разбито на тысячу осколков. Решающими для революционной политики пролетариата должны быть с их точки зрения не международная ситуация, не фактическое крушение капитализма, не тот общественный распад, который этим порождается, не та объективная необходимость в господстве рабочего класса, которая вопиет из дымящихся обломков капиталистической цивилизации, – не это все должно определять политику революционной партии пролетариата, а тот подсчет голосов, который производят капиталистические табельщики парламентаризма. Всего несколько лет тому назад, повторяем, Каутский как бы понимал действительную сущность революционной проблемы. «Раз пролетариат представляет собой единственный революционный класс нации, – писал Каутский в своей брошюре „Путь к власти“, – то отсюда следует, что всякое крушение современного строя, будь оно морального, финансового или военного характера, означает собой банкротство всех буржуазных партий, которые за все это ответственны, и что единственный выход из создавшегося тупика есть установление власти пролетариата». А ныне партия прострации и трусости, партия Каутского, говорит рабочему классу: «Вопрос не в том, являешься ли ты сейчас единственной творческой силой истории, способен ли ты отбросить прочь ту правящую разбойничью банду, в которую выродились имущие классы, вопрос не в том, что этой задачи никто не выполнит за тебя; вопрос не в том, что история не дает тебе отсрочки, ибо нынешнее состояние кровавого хаоса грозит погребсти в дальнейшем тебя самого под последними обломками капитализма, – вопрос в том, что правящим империалистским бандитам удалось вчера или сегодня обмануть, изнасиловать и обокрасть общественное мнение, собрав 51 % голосов против твоих 49. Да погибнет мир и да здравствует парламентское большинство!»

II. ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА

«Маркс и Энгельс выковали понятие диктатуры пролетариата, которую Энгельс в 1891 году, незадолго до своей смерти, упорно отстаивал, – понятие о политическом единовластии пролетариата, как единственной форме, в которой он может осуществлять государственную власть».

Так писал Каутский около десяти лет тому назад. Единственной формой власти пролетариата он считал не социалистическое большинство в демократическом парламенте, а политическое единовластие пролетариата, его диктатуру. И совершенно очевидно, что если задачу видеть в уничтожении частной собственности на средства производства, то единственным путем к ее разрешению явится сосредоточение всей полноты государственной власти в руках пролетариата, создание на переходный период такого исключительного режима, при котором господствующий класс руководствуется не общими нормами, рассчитанными на долгий период, а соображениями революционной целесообразности.

Диктатура необходима потому, что вопрос поставлен не о частных переменах, а о самом существовании буржуазии. На этой почве невозможно соглашение. Здесь решить может только сила. Единовластие пролетариата не исключает, разумеется, ни отдельных соглашений, ни значительных уступок, особенно по отношению к мелкой буржуазии и крестьянству. Но заключать эти соглашения пролетариат может, лишь овладев материальным аппаратом власти и обеспечив за собою возможность самостоятельного решения того, какие уступки давать и в каких отказывать в интересах социалистической задачи.

Теперь Каутский начисто отвергает диктатуру пролетариата, как «насилие меньшинства над большинством», т.-е. характеризует революционный режим пролетариата теми самыми чертами, какими честные социалисты всех стран неизменно характеризовали диктатуру эксплуататоров, хотя бы и прикрытую формами демократии.

Отрекшись от революционной диктатуры, Каутский растворяет вопрос о завоевании власти пролетариатом в вопросе о завоевании социал-демократией большинства голосов в одной из будущих избирательных кампаний. Всеобщее избирательное право, согласно юридической фикции парламентаризма, дает выражение воли граждан всех классов нации, а стало быть открывает возможность привлечь на сторону социализма большинство. Пока эта теоретическая возможность не стала реальностью, социалистическое меньшинство должно повиноваться буржуазному большинству. Фетишизм парламентского большинства представляет собою грубое отречение не только от диктатуры пролетариата, но и от марксизма и революции вообще. Если принципиально подчинить социалистическую политику парламентскому таинству большинства и меньшинства, то в странах формальной демократии не будет вообще места для революционной борьбы. Если избранное на основании всеобщего голосования большинство выносит в Швейцарии драконовские постановления против стачечников, или если исполнительная власть, существующая волею формального большинства в Северной Америке, расстреливает рабочих, имеют ли «право» швейцарские и американские рабочие протестовать, применяя всеобщую забастовку? Очевидно, нет. Политическая стачка есть форма внепарламентского давления на «национальную волю», как она выразилась через посредство всеобщего голосования. Правда, сам Каутский как будто стесняется заходить так далеко, как того требует логика его новой позиции. Связанный какими-то остатками прошлого, он вынужден признавать допустимость внесения ко всеобщему избирательному праву поправок действием. Парламентские выборы, по крайней мере, в принципе, никогда не были для социал-демократов заменой реальной классовой борьбы, ее столкновений, отражений, наступлений, восстаний, – они были лишь вспомогательным элементом в этой борьбе, причем в одну эпоху играли большую, в другую – меньшую роль, чтобы в эпоху диктатуры вовсе сойти на нет.

В 1891 г., т.-е. уже незадолго до своей смерти, Энгельс, как мы только что слышали, упорно отстаивал диктатуру пролетариата, как единственную форму его государственной власти. Сам Каутский не раз повторял это определение. Отсюда, между прочим, видно, какой недостойной фальсификацией является нынешняя попытка Каутского подкинуть нам диктатуру пролетариата, как специально русское будто бы изобретение.

Кто хочет цели, тот не может отказываться от средства. Борьба должна вестись с таким напряжением, чтобы действительно обеспечить единовластие пролетариата. Раз задача социалистического переворота требует диктатуры – «единственной формы, в которой пролетариат может осуществлять государственную власть», – стало быть, диктатура должна быть обеспечена во что бы то ни стало.

Чтобы написать брошюру о диктатуре, нужно иметь чернильницу и пачку бумаги, может быть, еще некоторое количество мыслей в голове. Но для того, чтобы установить и упрочить диктатуру, нужно воспрепятствовать буржуазии подрывать государственную власть пролетариата. Каутский, очевидно, полагает, что этого можно достигнуть плаксивыми брошюрами. Но его собственный опыт должен был бы показать ему, что недостаточно потерять влияние на пролетариат, чтобы приобрести влияние на буржуазию.

Обеспечить единовластие рабочего класса можно, только заставив привыкшую к господству буржуазию понять, что для нее слишком опасно восставать против диктатуры пролетариата, подрывать ее саботажем, заговорами, восстаниями, помощью иностранным войскам. Нужно заставить отброшенную от власти буржуазию повиноваться. Каким путем? Попы устрашали народ загробными карами. В нашем распоряжении таких ресурсов нет. Да и поповский ад никогда не стоял особняком, а сочетался с материальным огнем святой инквизиции, как и со скорпионами демократического государства. Не склоняется ли Каутский к мысли, что буржуазию можно обуздать при помощи категорического императива, который в его последних писаниях играет роль духа святого? Мы можем со своей стороны лишь обещать ему практическое содействие в случае, если бы он решил снарядить кантиански-гуманитарную миссию в царство Деникина и Колчака. Во всяком случае, он получил бы там возможность убедиться в том, что контрреволюционеры не лишены от природы характера, а, благодаря шестилетнему пребыванию в огне и дыму войны, их характер успел приобрести крепкий закал. Каждый белогвардеец усвоил себе ту простую истину, что повесить коммуниста на суку легче, чем образумить его книжкой Каутского. Эти господа не питают суеверного страха ни к принципам демократии, ни к адскому пламени, тем более, что попы церкви и официальной науки действуют заодно с ними и обрушивают свои комбинированные молнии исключительно на головы большевиков. Русские белогвардейцы похожи на немецких и на всех других в том отношении, что их нельзя убедить или устыдить, а можно только устрашить или раздавить.

Кто отказывается принципиально от терроризма, т.-е. от мер подавления и устрашения по отношению к ожесточенной и вооруженной контрреволюции, тот должен отказаться от политического господства рабочего класса, от его революционной диктатуры. Кто отказывается от диктатуры пролетариата, тот отказывается от социальной революции и ставит крест на социализме.

Никакой теории социальной революции у Каутского в настоящее время нет. Каждый раз, когда он пытается обобщить свои наветы на революцию и диктатуру пролетариата, он преподносит подогретые предрассудки жоресизма[58] и бернштейнианства.[59]

«Революция 1789 года, – пишет Каутский, – сама устранила важнейшие причины, которые придали ей столь жестокий и насильственный характер, и подготовила более мягкие формы будущей революции» (стр. 97). Допустим, что это так, хотя для этого нужно позабыть июньские дни 1848 года[60] и ужасы подавления Коммуны.[61] Допустим, что Великая Революция XVIII столетия, мерами беспощадного террора уничтожившая господство абсолютизма, феодализма и клерикализма, действительно подготовила условия более мирного и мягкого разрешения социальных вопросов. Но если даже признать это чисто либеральное положение, то и тут наш обличитель окажется кругом неправ, ибо русская революция, завершившаяся диктатурой пролетариата, началась именно с той работы, которая во Франции совершена была в конце XVIII столетия. Наши предки в прошлые столетия не позаботились подготовить – путем революционного террора – демократические условия для смягчения нравов нашей революции. Этическому мандарину Каутскому следовало бы учесть это обстоятельство и обвинять наших предков, а не нас.

Каутский как бы делает, впрочем, небольшую уступку в этом направлении. «Правда, – говорит он, – ни один проницательный человек не может сомневаться в том, что военную монархию, как немецкая, австрийская, русская, можно опрокинуть только при помощи насильственных средств. Но всегда думали при этом (кто?) меньше о кровавом применении оружия, больше о свойственном пролетариату средстве рабочего движения – о массовой стачке… Но что значительная часть пролетариата, оказавшись у власти, снова, как в конце XVIII столетия, даст выражение своей ярости и мести в пролитии крови – этого нельзя было ожидать. Это значило бы опрокинуть все развитие на голову» (стр. 101).

Понадобились, как видим, война и ряд революций, чтобы позволить, как следует, заглянуть в головы некоторых ученейших теоретиков и узнать, что там собственно делается. Оказывается, Каутский не думал, что Романова[62] или Гогенцоллерна[63] можно устранить путем разговоров, но в то же время он серьезно воображал, что военную монархию можно опрокинуть всеобщей стачкой, т.-е. пассивной манифестацией скрещенных рук. Несмотря на русский опыт 1905 г. и мировую дискуссию по этому вопросу, Каутский сохранил, оказывается, анархо-реформистский взгляд на всеобщую стачку. Мы могли бы ему указать, что на страницах его собственного журнала «Neue Zeit» разъяснялось лет 12 тому назад, что всеобщая стачка – только мобилизация пролетариата и противопоставление его враждебной ему государственной власти, но что сама по себе стачка не может дать разрешения задачи, ибо скорее исчерпает силы пролетариата, чем его врагов, а это днем раньше или позже вынудит рабочих вернуться к станкам. Всеобщая стачка может получить решающее значение, лишь как предпосылка столкновения пролетариата с вооруженными силами противной стороны, т.-е. открытого революционного восстания рабочих. Только сломив волю противостоящей ему армии, революционный класс может разрешить проблему власти, основную задачу всякой революции. Всеобщая стачка приводит к мобилизации сил обеих сторон и дает первую серьезную проверку силы сопротивления контрреволюции, но только в дальнейшем развитии борьбы, после перехода на путь вооруженного восстания, можно определить ту кровавую цену, какую революционный класс должен заплатить за власть. Но что платить придется именно кровью, что в борьбе за завоевание власти и за ее обеспечение пролетариату придется не только умирать, но и убивать, – в этом не сомневался ни один серьезный революционер. Заявлять, что факт жесточайшей борьбы пролетариата с буржуазией, не на жизнь, а на смерть, «опрокидывает на голову все развитие», означает только, что головы некоторых почтенных идеологов представляют собою camera obscura, темную камеру, в которой предметы отражаются ногами вверх.

Но и в отношении более передовых и культурных стран, с продолжительными демократическими традициями, справедливость исторического положения Каутского ровно ничем не доказана. Впрочем, само положение не ново. Ревизионисты придавали ему некогда более принципиальный характер. Они доказывали, что рост пролетарских организаций в условиях демократии обеспечивает постепенный и незаметный – реформистский, эволюционный – переход к социалистическому режиму – без всеобщих стачек и восстаний, без диктатуры пролетариата.

Каутский доказывал в тот кульминационный период своей деятельности, что, несмотря на формы демократии, классовые противоречия капиталистического общества углубляются, и что этот процесс должен неизбежно привести к революции и к завоеванию власти пролетариатом.

Никто, разумеется, не пытался подсчитать заранее число жертв, какие будут вызваны революционным восстанием пролетариата и режимом его диктатуры. Но для всех было ясно, что число жертв определится силой сопротивления имущих классов. Если Каутский хочет своей книжкой сказать, что демократическое воспитание не смягчило классового эгоизма буржуазии, то это можно без дальнейших слов признать.

Если он хочет прибавить, что империалистская война, разразившаяся и свирепствовавшая четыре года, несмотря на демократию, содействовала огрубению нравов, приучила к насильственным способам действия и совершенно отучила буржуазию церемониться в деле истребления человеческих масс, – и тут он будет прав. Все это есть налицо. Но бороться приходится в тех именно условиях, какие есть. Сражаются не пролетарский и буржуазный гомункулусы,[64] вышедшие из реторты Вагнера-Каутского, а реальный пролетариат против реальной буржуазии, какими они вышли из последней империалистической бойни народов.

В этом факте развертывающейся во всем мире беспощадной гражданской войны Каутский видит результат… пагубного отречения от «испытанной победоносной тактики» II Интернационала.

"В действительности с того времени, – пишет он, – как марксизм господствует в социалистическом движении, это последнее до мировой войны было ограждено при всех своих сознательных больших движениях от больших поражений. И мысль обеспечить себе победу путем террористического господства совершенно исчезла из его рядов.

«Много прибавило в этом отношении то обстоятельство, что в то время, как марксизм был господствующим социалистическим учением, демократия укоренилась в Западной Европе и начала там становиться из цели борьбы надежной основой политической жизни».

В этой «формуле прогресса» нет ни атома марксизма: реальный процесс борьбы классов, их материальных столкновений растворен в марксистской пропаганде, которая, благодаря условиям демократии, обеспечивает будто бы безболезненность перехода к новым, «более разумным», общественным формам. Это вульгарнейшее просветительство, запоздалый рационализм в духе XVIII столетия, с той разницей, что идеи Кондорсэ[65] заменены вульгаризацией «Коммунистического Манифеста». Вся история сводится к непрерывной ленте печатной бумаги, и центром этого «гуманного» процесса оказывается заслуженный письменный стол Каутского.

Нам ставят в пример рабочее движение эпохи II Интернационала, которое, идя под знаменем марксизма, не терпело крупных поражений при своих сознательных выступлениях. Но ведь рабочее движение, весь мировой пролетариат и с ним вся человеческая культура потерпели неизмеримое поражение в августе 1914 года, когда история подводила итоги всем силам и способностям социалистических партий, в среде коих руководящая роль принадлежала будто бы марксизму на «прочной основе демократии». Эти партии оказались банкротами. Те черты их предшествующей работы, которые Каутский хотел бы теперь увековечить: приспособленчество, отказ от «нелегальных» действий, уклонение от открытой борьбы, надежды на демократию, как на путь к безболезненному перевороту – все это полетело прахом. Боясь поражения, удерживая при всех условиях массы от открытой борьбы, растворив в дискуссиях всеобщую стачку, партии II Интернационала подготовили свое ужасающее поражение, ибо не сумели пальцем о палец ударить, чтобы отстранить величайшую катастрофу мировой истории: четырехлетнюю империалистическую бойню, которая предопределила ожесточенный характер гражданской войны. Нужно, поистине, надеть ватный колпак не только на глаза, но и на нос и на уши, чтобы теперь, после бесславного крушения II Интернационала, после постыдного банкротства его руководящей партии – германской социал-демократии, после кровавого идиотизма мировой бойни и гигантского размаха гражданской войны, противопоставлять нам глубокомыслие, лояльность, миролюбие и трезвость II Интернационала, наследство которого мы ныне ликвидируем!

III. ДЕМОКРАТИЯ

«ЛИБО ДЕМОКРАТИЯ, ЛИБО ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА»

У Каутского есть ясный и единственный путь спасения: демократия. Нужно только, чтобы все признали ее и обязались подчиняться ей. Правые социалисты должны отказаться от кровавых насилий, которые они производят, выполняя волю буржуазии. Сама буржуазия должна отказаться от мысли при помощи своих Носке и поручиков Фогелей[66] отстаивать до конца свое привилегированное положение. Наконец, пролетариат должен раз навсегда отказаться от мысли сбросить буржуазию какими-либо другими средствами, кроме тех, которые предусмотрены конституцией. При соблюдении перечисленных условий социальная революция безболезненно растворится в демократии. Для успеха достаточно, как видим, чтобы наша бурная история надела на голову колпак и позаимствовалась мудростью из табакерки Каутского.

«Существуют только две возможности, – внушает наш мудрец: – либо демократия, либо гражданская война» (стр. 145). Однако же в Германии, где формальные элементы «демократии» налицо, гражданская война не утихает ни на час. «Безусловно, – соглашается Каутский, – при нынешнем Национальном Собрании Германия не может оздоровиться. Но процессу оздоровления мы не содействуем, а противодействуем, если борьбу против нынешнего Собрания превращаем в борьбу против демократического избирательного права» (стр. 152). Как будто в самом деле вопрос в Германии сводится к форме избирательного права, а не к реальному обладанию властью!

Нынешнее Национальное Собрание, признает Каутский, не может «оздоровить» страну. Поэтому? Поэтому начнем игру с начала. Но согласятся ли партнеры? Сомнительно. Если партия невыгодна нам, то она, очевидно, выгодна им. Национальное Собрание, которое «неспособно оздоровить» страну, вполне способно через посредство межеумочной диктатуры Носке подготовить «серьезную» диктатуру Людендорфа. Так было с Учредительным Собранием, которое подготовило Колчака. Историческое предназначение Каутского состоит как раз в том, чтобы, дождавшись переворота, написать n плюс первую брошюру, которая объяснит крушение революции всем ходом предшествующей истории, от обезьяны до Носке и от Носке до Людендорфа. Задача революционной партии иная: она состоит в том, чтобы своевременно предвидеть опасность и предупредить ее действием. А для этого нет сейчас другого пути, как вырвать власть из рук подлинных ее держателей, аграриев и капиталистов, только временно прячущихся за господ Эбертов и Носке. Таким образом, от нынешнего Национального Собрания историческая дорога раздваивается: либо диктатура империалистической клики, либо диктатура пролетариата. К «демократии» путь не открывается ни с какой стороны. Каутский этого не видит. Он многословно разъясняет, что демократия имеет большое значение для политического развития и организационного воспитания масс, и что через нее пролетариат может прийти к полному освобождению (стр. 72). Можно подумать, что, со времени написания Эрфуртской программы,[67] не произошло на свете ничего, достойного внимания!

Между тем, в течение десятилетий пролетариат Франции, Германии и других важнейших стран боролся и развивался, всесторонне используя учреждения демократии и создав на их основе могущественные политические организации. Этот путь воспитания пролетариата через демократию к социализму оказался, однако, прерван немаловажным событием – мировой империалистической войной. Классовому государству в момент, когда, по вине его, разразилась война, удалось, при помощи руководящих организаций социалистической демократии, обмануть пролетариат и вовлечь его в свою орбиту. Таким образом, сами по себе методы демократии при всех тех бесспорных выгодах, какие они давали в известную эпоху, обнаружили крайне ограниченную силу действия, так что воспитание двух поколений пролетариата в условиях демократии отнюдь не обеспечило необходимой политической подготовки для оценки такого события, как мировая империалистическая война. Этот опыт не дает никаких оснований утверждать, что если бы война разразилась позже на десять или пятнадцать лет, пролетариат оказался бы к ней политически более подготовленным. Буржуазно-демократическое государство не только создает более благоприятные, по сравнению с абсолютизмом, условия политического развития трудящихся, но и ограничивает это развитие пределами буржуазной легальности, искусно накопляя и закрепляя на верхах пролетариата оппортунистические навыки и легалистские предрассудки. Для того, чтобы поднять германский пролетариат на революцию, когда грозила катастрофа войны, школа демократии оказалась совершенно недостаточной. Понадобилась варварская школа войны, социал-империалистических надежд, величайших военных успехов и беспримерного поражения. После этих событий, которые кое-что изменили во вселенной и даже в Эрфуртской программе, выступать с общими местами о значении демократического парламентаризма для воспитания пролетариата – значит впадать в политическое детство. В этом и состоит несчастье Каутского.

"Глубокое недоверие к политической освободительной борьбе пролетариата, – пишет он, – к его участию в политике характеризовало прудонизм.[68] Ныне возникает подобный же (!!) взгляд и рекомендуется, как новейший завет социалистического мышления, как продукт опыта, которого Маркс не знал и не мог знать; в действительности же это только вариация мысли, которой отроду пол-столетия, с которой Маркс боролся и которую преодолел" (стр. 58 – 59).

Большевизм оказывается… подогретым прудонизмом! В чисто теоретическом отношении это – одно из бесстыднейших утверждений брошюры.

Прудонисты отказывались от демократии потому же, почему вообще отказывались от политической борьбы. Они стояли за экономическую организацию рабочих без вмешательства государственной власти, без революционных переворотов, – за самопомощь рабочих на основе товарного хозяйства. Поскольку они ходом вещей толкались на путь политической борьбы, они, как мелкобуржуазные идеологи, предпочитали демократию не только плутократии, но и революционной диктатуре. Что же тут общего с нами? В то время как мы отвергли демократию во имя концентрированной власти пролетариата, – прудонисты, наоборот, готовы были мириться с демократией, разбавленной федеративным началом, чтобы избегнуть революционного единовластия рабочего класса. С несравненно большим основанием Каутский мог бы нас сравнить с противниками прудонистов, бланкистами,[69] которые понимали значение революционной власти и вопрос об овладении ею не ставили суеверно в зависимость от формальных признаков демократии. Но, чтобы осмыслить сопоставление коммунистов с бланкистами, пришлось бы прибавить, что в лице рабочих и солдатских Советов мы располагали такой организацией переворота, о которой бланкисты не могли и мечтать; в лице нашей партии мы имели и имеем незаменимую организацию политического руководства с законченной программой социальной революции; наконец, могучим аппаратом хозяйственных преобразований были и остаются наши профессиональные союзы, целиком стоящие под знаменем коммунизма и поддерживающие Советскую власть. При этих условиях говорить о возрожденных большевизмом предрассудках прудонизма можно, только растеряв последние остатки теоретической добросовестности и исторического смысла.

ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПЕРЕРОЖДЕНИЕ ДЕМОКРАТИИ

Слово «демократия» в политическом словаре недаром имеет двойное значение. С одной стороны, оно обозначает государственный режим, основанный на всеобщем избирательном праве и других атрибутах формального «самодержавия народа». С другой стороны, под именем демократии понимаются самые массы народные, поскольку они живут политической жизнью, причем, как в этом втором смысле, так и в первом, понятие демократии возвышается над классовыми различиями.

Эти особенности терминологии имеют свое глубокое политическое основание. Демократия, как политический строй, представляется тем более устойчивой, законченной, незыблемой, чем больше места в жизни страны занимает промежуточная, мало дифференцированная в классовом отношении масса населения, мелкая буржуазия города и деревни. Высшего своего расцвета в XIX столетии демократия достигла в Соединенных Штатах Северной Америки и в Швейцарии. По ту сторону океана государственная демократия федеративной республики опиралась на аграрную демократию фермерства. В маленькой Гельветической республике мелкая буржуазия городов и крепкое крестьянство составляли основу консервативной демократии соединенных кантонов.

Рожденное из борьбы третьего сословия против сил феодализма, демократическое государство становится уже очень скоро орудием противодействия классовым антагонизмам, развивающимся внутри буржуазного общества. Буржуазная демократия преуспевает в этом тем больше, чем шире под нею пласт мелкой буржуазии, чем больше значение последней в хозяйственной жизни страны, чем ниже, стало быть, развитие классовых противоречий. Однако, чем дальше, тем безнадежнее промежуточные классы отставали от исторического развития и тем более лишались возможности говорить от имени нации. Правда, мелкобуржуазные доктринеры (Бернштейн[70] и K°) с удовлетворением доказывали, что исчезновение мелкобуржуазных классов происходит не с такой быстротой, как это предполагалось школой Маркса. Можно, действительно, согласиться с тем, что численно мелкобуржуазные элементы города и особенно деревни все еще сохраняют чрезвычайно крупное место. Но главное содержание развития сказалось в утрате мелкой буржуазией производственного значения: та масса ценностей, какую этот класс вносит в общий доход нации, падала несравненно быстрее, чем численность мелкой буржуазии. Соответственно с этим падало ее социальное, политическое и культурное значение. Историческое развитие все более опиралось не на эти унаследованные от прошлого консервативные слои, а на полярные классы общества, т.-е. капиталистическую буржуазию и пролетариат.

Чем более мелкая буржуазия теряла свое социальное значение, тем менее она оказывалась способной играть роль авторитетного третейского судьи в исторической тяжбе между трудом и капиталом. Между тем, очень значительная численность городского мещанства и особенно крестьянства продолжала находить свое непосредственное выражение в избирательной статистике парламентаризма. Формальное равенство всех граждан, как избирателей, давало при этом лишь более открытое выражение неспособности «демократического парламентаризма» разрешить основные вопросы исторического развития. «Равный» голос для пролетария, крестьянина и руководителя треста ставил формально крестьянина в положение посредника между двумя антагонистами. На деле же крестьянство, социально и культурно отсталое, политически беспомощное, давало во всех странах опору для наиболее реакционных, авантюристских, сумбурных и продажных партий, которые в последнем счете всегда поддерживали капитал против труда.

Как раз наперекор всем пророчествам Бернштейна, Зомбарта,[71] Тугана-Барановского[72] и др., живучесть промежуточных классов не смягчила, а до крайности обострила революционный кризис буржуазного общества. Если бы пролетаризация мелкой буржуазии и крестьянства происходила в химически чистом виде, то мирное завоевание пролетариатом власти через посредство демократического парламентского аппарата было бы гораздо более вероятно, чем это мы видим теперь. Как раз тот факт, за который цеплялись сторонники мелкой буржуазии, – ее живучесть, – оказался роковым даже для внешних форм политической демократии после того, как капитализм подорвал ее существо. Занимая в парламентской политике место, какое утеряла в производстве, мелкая буржуазия окончательно скомпрометировала парламентаризм, превратив его в учреждение растерянной болтовни и законодательной обструкции. Уже из этого одного вырастала для пролетариата задача овладеть аппаратом государственной власти, как таковым, независимо от мелкой буржуазии и даже против нее, – не против ее интересов, а против ее тупоумия, ее неуловимой в своих бессильных метаниях политики.

«Империализм, – писал Маркс об империи Наполеона III, – есть самая проституционная и, вместе с тем, конечная форма государственной власти, которую… достигшая своего полного развития буржуазия превратила в орудие порабощения труда капиталу». Это определение шире режима французской империи и охватывает новейший империализм, порожденный мировыми притязаниями национального капитала великих держав. В экономической области империализм предполагал окончательное падение роли мелкой буржуазии; в области политической он означал полное уничтожение демократии путем ее внутренней молекулярной переработки и всестороннего подчинения всех ее средств и учреждений своим целям. Охватив все страны, независимо от их предшествующей политической судьбы, империализм показал, что ему чужды какие бы то ни было политические предрассудки, и что он одинаково готов и способен использовать, социально переродив и подчинив себе, монархию Николая Романова или Вильгельма Гогенцоллерна, президентское самодержавие Северо-Американских Штатов и беспомощность нескольких сот маргариновых законодателей французского парламента. Последняя великая бойня – кровавая купель, в которой пытался обновиться буржуазный мир, – предъявила нам картину невиданной в истории мобилизации всех государственных форм, систем правления, политических направлений, религий и философских школ на службе империализму. Даже многие из тех педантов, которые проспали подготовительный период империалистического развития последних десятилетий и продолжали к понятиям демократии, всеобщего голосования и пр. относиться по их традиционному смыслу, стали чувствовать во время войны, что привычные понятия наполнились каким-то новым содержанием. Абсолютизм, парламентская монархия, демократия. Перед лицом империализма – а стало быть, и перед лицом идущей ему на смену революции – все государственные формы буржуазного владычества, от русского царизма и до северо-американского квази-демократического федерализма, уравнены в правах и связаны в такие комбинации, при которых они нераздельно дополняют друг друга. Империализму удалось всеми имеющимися в его распоряжении средствами, в том числе и через парламент, независимо от избирательной арифметики голосов, целиком подчинить себе в критический момент мелкую буржуазию городов и деревень и даже верхи пролетариата. Национальная идея, под знаком которой поднялось к власти третье сословие, нашла в империалистической войне свое возрождение в лозунге национальной обороны. С неожиданной яркостью вспыхнула в последний раз национальная идеология за счет классовой. Крушение империалистских иллюзий не только у побежденных, но – с некоторым запозданием – и у победителей, окончательно подкосило то, что было некогда национальной демократией, и, вместе с нею, ее главное орудие – демократический парламент. Дряблость, дрянность и беспомощность мелкой буржуазии и ее партии выступили всюду с ужасающей очевидностью. Во всех странах вопрос государственной власти стал ребром, как вопрос открытого соразмерения сил между явно или закулисно господствующей капиталистической кликой, в распоряжении которой имеются сотни тысяч дрессированного, закаленного, ни перед чем не останавливающегося офицерства, и между восстающим революционным пролетариатом – при запуганности, растерянности и прострации промежуточных классов. Жалкими пустяками являются при этих условиях речи о мирном завоевании пролетариатом власти через посредство демократического парламентаризма.

Схема политического положения в мировом масштабе совершенно ясна. Приведя обескровленные и истощенные народы на край гибели, буржуазия, и в первую голову – буржуазия-победительница, обнаружила свою полную неспособность вывести их из ужасающего положения и свою несовместимость с дальнейшим развитием человечества. Все промежуточные политические группировки, включая сюда в первую голову социал-патриотические партии, гниют заживо. Обманутый ими пролетариат с каждым днем все более поворачивается против них и укрепляется в своем революционном призвании, как единственная сила, могущая спасти народы от одичания и гибели. Однако история вовсе не обеспечила к этому моменту формального парламентского большинства за партией социальной революции. Другими словами – история не превратила нацию в дискуссионный клуб, который чинно вотирует переход к социальной революции большинством голосов. Наоборот, насильственная революция явилась необходимостью именно потому, что неотложные потребности истории оказались бессильны проложить себе дорогу через аппарат парламентской демократии. Капиталистическая буржуазия рассчитывает: «До тех пор, пока в моих руках земля, заводы, фабрики, банки, пока я владею газетами, университетами, школами, пока – и это главное – в моих руках управление армией, – до тех пор аппарат демократии, как бы вы его ни перестраивали, останется покорен моей воле. Я духовно подчиняю себе тупую, консервативную, безвольную мелкую буржуазию, как она подчинена мне материально. Я подавляю и буду подавлять ее воображение могуществом моих сооружений, моих барышей, моих планов и моих преступлений. В моменты ее недовольства и ропота я создам десятки предохранительных клапанов и громоотводов. Я вызову в нужный час к жизни оппозиционные партии, которые завтра исчезнут, но сегодня выполнят свою миссию, дав возможность мелкой буржуазии проявить свое возмущение без вреда для капитализма. Я буду держать народные массы при режиме обязательного общего обучения на границе полного невежества, не давая им подняться выше того уровня, который мои эксперты духовного рабства признают безопасным. Я буду развращать, обманывать и устрашать более привилегированные или более отсталые слои самого пролетариата. Совокупностью всех этих мер я не дам авангарду рабочего класса овладеть сознанием большинства народа, доколе необходимые орудия подчинения и устрашения останутся в моих руках».

На это революционный пролетариат отвечает: «Стало быть, первым условием спасения является изъятие из рук буржуазии орудий господства. Безнадежна мысль мирно прийти к власти при сохранении в руках буржуазии всех орудий владычества. Трижды безнадежна мысль прийти к власти на том пути, который буржуазия сама указывает и в то же время баррикадирует, – на пути парламентской демократии. Путь один: вырвать власть, отняв у буржуазии материальный аппарат господства. Независимо от поверхностного соотношения сил в парламенте, я возьму в общественное распоряжение главные силы и средства производства. Я освобожу сознание мелкобуржуазных классов от капиталистического гипноза. Я на деле покажу им, что значит социалистическое производство. Тогда даже наиболее отсталые, темные или запуганные слои народа поддержат меня, добровольно и сознательно примкнув к работе социалистического строительства».

Когда русская Советская власть разогнала Учредительное Собрание,[73] этот факт показался руководящим западно-европейским социал-демократам если не началом светопреставления, то во всяком случае грубым и произвольным разрывом со всем предшествовавшим развитием социализма. Между тем, это был только неизбежный вывод из того нового положения, какое было подготовлено империализмом и войною. Если на путь подведения теоретических и практических итогов первым вступил русский коммунизм, то это по тем же историческим причинам, по которым русский пролетариат первым оказался вынужден вступить на путь борьбы за власть.

Все, что происходило после того в Европе, свидетельствует, что вывод был сделан нами правильно. Думать, что возможно восстановить демократию в ее непорочности, значит питаться жалкими реакционными утопиями.

МЕТАФИЗИКА ДЕМОКРАТИИ

Чувствуя под ногами зыбкость исторической почвы в вопросе о демократии, Каутский переходит на почву нормативной философии. Вместо исследования того, что есть, он рассуждает о том, что должно бы быть.

Принципы демократии – суверенитет народа, всеобщее и равное избирательное право, свободы – выступают у него в ореоле нравственного долженствования. Они отвлекаются от своего исторического содержания и изображаются незыблемыми и священными сами по себе. Это метафизическое грехопадение не случайно. Крайне поучительно, что и покойник Плеханов, беспощадный противник кантианства в течение лучшей поры своей деятельности, попытался под конец жизни, когда его захлестнула волна патриотизма, ухватиться за соломинку категорического императива…

Той реальной демократии, с которой теперь немецкий народ сводит опытное знакомство, Каутский противополагает некую идеальную демократию, как вульгарному явлению – вещь в себе. Каутский не указывает с уверенностью ни одной страны, демократия которой действительно способна обеспечить безболезненный переход к социализму. Зато он твердо знает, что такая демократия должна быть. Нынешнему германскому Национальному Собранию, этому органу беспомощности, реакционной злобности и униженного искательства, Каутский противопоставляет другое, настоящее, истинное Национальное Собрание, которое имеет все преимущества, кроме небольшого преимущества… реальности.

Доктриной формальной демократии является не научный социализм, а теория так называемого естественного права. Сущность последней состоит в признании вечных и неизменных правовых норм, которые у разных народов и в разные эпохи находят различное, более или менее ограниченное и искаженное выражение. Естественное право новой истории, т.-е. такое, каким оно вышло из средних веков, заключало в себе прежде всего протест против сословных привилегий, злоупотреблений деспотического законодательства и других «искусственных» продуктов феодального положительного права. Идеологи еще слишком слабого третьего сословия давали выражение его классовым интересам в некоторых идеальных нормах, которые в дальнейшем развернулись в учение о демократии, приобретая при этом индивидуалистический характер. Личность есть самоцель, все люди имеют право высказывать устно и печатно свои мысли, каждый человек должен пользоваться одинаковым избирательным правом. Как боевое знамя против феодализма, требования демократии имели прогрессивный характер. Чем дальше, однако, тем больше метафизика естественного права (= теория формальной демократии) выдвигала свою реакционную сторону: установление контроля идеальной нормы над реальными требованиями рабочих масс и революционных партий.

Если оглянуться на историческое чередование миросозерцаний, то теория естественного права представится очищенным от грубой мистики пересказом христианского спиритуализма. Евангелие объявило рабу, что у него такая же душа, как и у рабовладельца, и таким образом установило равенство всех людей перед небесным трибуналом. На деле раб оставался рабом, и повиновение вменялось ему в религиозный долг. В учении христианства раб находил мистическое выражение собственному темному протесту против своего униженного состояния. На ряду с протестом также и утешение. Христианство говорило ему: «у тебя бессмертная душа, хотя ты и похож на вьючного осла». Тут звучала нота возмущения. Но то же христианство говорило: «пусть ты подобен вьючному ослу, но зато твоей бессмертной душе уготовано вечное воздаяние». Тут слышен голос утешения. Эти две ноты сочетались в историческом христианстве по разному в различные эпохи и у разных классов. Но в общем христианство, подобно всем другим религиям, стало орудием усыпления совести угнетенных масс.

Естественное право, развившись в теорию демократии, говорило рабочему: все люди равны перед законом, независимо от их происхождения, их имущественного положения и выполняемой ими роли; каждый имеет равное право голоса в определении судеб народа. Эта идеальная норма революционизировала сознание масс, поскольку являлась осуждением абсолютизма, аристократических привилегий, имущественного ценза. Но чем дальше, тем больше она усыпляла сознание, легализуя нужду, рабство и унижение; ибо как же восставать против порабощения, раз каждый имеет равное право голоса в определении народных судеб?

Ротшильд,[74] который кровь и слезы мира перечеканил в наполеондоры своих барышей, имеет один голос на парламентских выборах. Темный землекоп, который не умеет подписать имени, всю жизнь спит не раздеваясь и бродит в обществе, как подземный крот, является, однако, носителем народного суверенитета и равен Ротшильду перед судом и на выборах в парламент. В реальных условиях жизни, в хозяйственном процессе, в социальных отношениях, в быту люди становились все более и более неравны друг другу: нагромождение ослепительной роскоши на одном полюсе, бедность и безнадежность – на другом. Но в области государственно-правовой надстройки эти зияющие противоречия исчезали; туда проникали лишь бесплотные юридические тени. Помещик, батрак, капиталист, пролетарий, министр, чистильщик сапог – все равны, как «граждане», как «законодатели». Мистическое равенство христианства сделало с небес шаг вниз в лице естественно-правового равенства демократии. Но оно не спустилось на землю к экономическому фундаменту общества. Для темного поденщика, который всю свою жизнь оставался вьючным скотом на службе буржуазии, идеальное право влиять на судьбы народа через посредство парламентских выборов оставалось немногим более реально, чем то блаженство, которое было обещано ему в царствии небесном.

В практических интересах развития рабочего класса социалистическая партия стала в известную эпоху на путь парламентаризма. Но это вовсе не значило, что она принципиально признала метафизическую теорию демократии, покоящуюся на началах над-исторического, над-классового права. Пролетарская доктрина рассматривала демократию, как служебный инструмент буржуазного общества, целиком приспособленный к задачам и потребностям господствующих классов. Но так как буржуазное общество жило трудом пролетариата и не могло отказать ему в легализации некоторой части его классовой борьбы, не разрушая себя, то этим открывалась для социалистической партии возможность использовать в известный период и в известных пределах механику демократии, отнюдь не присягая ей, как незыблемому принципу.

Основная задача партии во все эпохи ее борьбы состояла в том, чтобы создать условия реального, хозяйственного, бытового равенства для людей, как членов солидарного человеческого общежития. Именно поэтому и для этого теоретики пролетариата должны были разоблачить метафизику демократии, философское прикрытие политических мистификаций.

Если демократическая партия в эпоху своего революционного подъема, разоблачая гнетущую и усыпляющую ложь церковной догмы, проповедовала массам: «вас убаюкивают вечным блаженством по ту сторону жизни, а здесь вы бесправны и опутаны цепями произвола», – то социалистическая партия несколькими десятилетиями спустя с не меньшим правом говорила тем же массам: «вас усыпляют фикцией гражданского равенства и политических прав, но у вас отнята возможность реализовать эти права; условное и призрачное юридическое равенство превращено в идеальную цепь каторжника, которою каждый из вас прикован к колеснице капитала».

Во имя своей основной задачи, социалистическая партия мобилизовала массы также и на основе парламентаризма, но нигде и никогда партия, как таковая, не обязывалась привести массы к социализму не иначе, как через ворота демократии. Приспособляясь к парламентскому режиму, мы ограничивались в предшествующую эпоху теоретическим разоблачением демократии, потому что были еще слишком слабы, чтобы практически преодолеть ее. Но идейная орбита социализма, которая вырисовывается сквозь все уклонения, падения и даже измены, предопределила именно такой исход: отбросить демократию и заменить ее рабочим механизмом пролетариата в тот момент, когда этот последний окажется достаточно силен для выполнения такой задачи.

Мы приведем одно свидетельство, но достаточно яркое. "Парламентаризм, – писал Поль Лафарг,[75] в русском сборнике «Социал-Демократ» в 1888 г., – есть такая правительственная система, при которой у народа является иллюзия, будто он сам управляет делами страны, тогда как в действительности фактическая власть сосредоточивается при этом в руках буржуазии, и даже не всей буржуазии, а лишь некоторых слоев этого класса. В первый период своего господства буржуазия не понимает или, вернее, не чувствует необходимости создавать для народа иллюзию самоуправления. Поэтому все парламентские страны Европы начинали с ограниченной подачи голосов; повсюду право давать направление политике страны, посредством избрания депутатов, принадлежало вначале лишь более или менее крупным собственникам и затем уже постепенно распространялось на менее состоятельных граждан, пока, в некоторых странах, не превратилось из привилегии во всеобщее право всех и каждого.

«В буржуазном обществе, чем значительнее становится масса общественного богатства, тем меньшим и меньшим числом личностей она присваивается; то же происходит и с властью: по мере того, как растет масса граждан, обладающих политическими правами, и увеличивается число избираемых правителей, действительная власть сосредоточивается и становится монополией все меньшей и меньшей группы личностей». Таково таинство большинства.

Для марксиста Лафарга парламентаризм остается до тех пор, пока сохраняется господство буржуазии. «В тот день, – пишет Лафарг, – когда пролетариат Европы и Америки овладеет государством, он должен будет организовать революционную власть и диктаторски управлять обществом, пока буржуазия не исчезнет, как класс».

Каутский в свое время знал эту марксистскую оценку парламентаризма и не раз повторял ее сам, хотя и не с такой галльской ясностью и остротой. Теоретическое отступничество Каутского в том именно и состоит, что, признав принцип демократии абсолютным и незыблемым, он от материалистической диалектики вернулся вспять к естественному праву. То, что было разоблачено марксизмом, как передаточный механизм буржуазии, и лишь подлежало временному политическому использованию, в целях подготовки революции пролетариата, снова освящено Каутским, как верховное начало, стоящее над классами и безусловно подчиняющее себе методы пролетарской борьбы. Контрреволюционное вырождение парламентаризма нашло свое наиболее законченное выражение в обоготворении демократии упадочными теоретиками II Интернационала.

УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ

Вообще говоря, достижение партией пролетариата большинства в демократическом парламенте не является безусловной невозможностью. Но такой факт, даже если бы он осуществился, не вносил бы ничего принципиально нового в развитие событий. Промежуточные элементы интеллигенции, под влиянием парламентской победы пролетариата, оказали бы, может быть, меньшее противодействие новому режиму. Но основное сопротивление буржуазии определялось бы такими факторами, как настроение армии, степень вооружения рабочих, положение в соседних государствах; и гражданская война развивалась бы под давлением этих реальнейших обстоятельств, а не зыбкой арифметики парламентаризма.

Наша партия не отказывалась открыть дорогу диктатуре пролетариата через ворота демократии, отдавая себе ясный отчет в известных агитационно-политических преимуществах такого «легализованного» перехода к новому режиму. Отсюда наша попытка созвать Учредительное Собрание. Эта попытка потерпела неудачу. Русский крестьянин, только пробужденный революцией к политической жизни, оказался лицом к лицу с полудюжиной партий, из которых каждая как бы поставила себе целью сбить его с толку. Учредительное Собрание стало поперек пути революционному движению – и было сметено.

Соглашательское большинство Учредительного Собрания представляло собою только политическое отражение недомыслия и нерешительности промежуточных слоев города и деревни и более отсталых частей пролетариата. Если стать на точку зрения отвлеченных исторических возможностей, то можно сказать, что было бы менее болезненно, если бы Учредительное Собрание, проработав год-два, окончательно дискредитировало эсеров и меньшевиков их связью с кадетами и тем привело бы к формальному перевесу большевиков, показав массам, что на деле существуют лишь две силы: революционный пролетариат, руководимый коммунистами, и контрреволюционная демократия, возглавляемая генералами и адмиралами. Но вся суть в том, что темп развития внутренних отношений революции вовсе не шел нога в ногу с темпом развития международных отношений. Если бы наша партия возложила всю ответственность на объективную педагогику «хода вещей», то развитие военных событий могло опередить нас. Германский империализм мог овладеть Петербургом, к эвакуации которого правительство Керенского приступило вплотную. Гибель Петербурга означала бы тогда смертельный удар пролетариату, ибо все лучшие силы революции сосредоточивались там, в Балтийском флоте и в красной столице.

Нашу партию можно обвинять, следовательно, не в том, что она пошла наперекор историческому развитию, а в том, что она совершила прыжок через несколько политических ступенек. Она перешагнула через голову меньшевиков и эсеров, чтобы не дать германскому милитаризму перешагнуть через голову русского пролетариата и заключить мир с Антантой на спине революции прежде, чем она успеет на весь мир расправить свои крылья.

Из сказанного не трудно вывести ответы на те два вопроса, которыми донимает нас Каутский. Во-первых, зачем мы созывали Учредительное Собрание, раз имели в виду диктатуру пролетариата? Во-вторых, если первое Учредительное Собрание, которое мы сочли нужным созвать, оказалось отсталым и не отвечающим интересам революции, почему отказываемся мы от созыва нового Учредительного Собрания? Задняя мысль Каутского та, что мы отвергли демократию не по принципиальным причинам, а только потому, что она оказалась против нас. Чтобы поймать эту инсинуацию за ее длинные уши, восстановим факты.

Лозунг «вся власть Советам» был выдвинут нашей партией с самого начала революции, т.-е. задолго не только до роспуска Учредительного Собрания, но и до декрета об его созыве. Правда, мы не противопоставляли Советов будущему Учредительному Собранию, созыв которого все более оттягивался правительством Керенского[76] и потому становился все более проблематичным, но мы, во всяком случае, не рассматривали Учредительного Собрания, по образцу мелкобуржуазных демократов, как будущего хозяина земли русской, который придет и все разрешит. Мы выяснили массам, что подлинным хозяином могут и должны стать революционные организации самих трудящихся масс – Советы. Если мы не отвергли формально Учредительного Собрания заранее, то потому лишь, что оно противопоставлялось не власти Советов, а власти самого Керенского, который, в свою очередь, был только вывеской буржуазии. При этом нами было решено заранее, что если бы в Учредительном Собрании большинство оказалось за нас, то Учредительное Собрание должно было распустить себя, передав власть Советам, как это сделала впоследствии Петербургская городская дума, избранная на основе самого демократического избирательного права. В своей книжке «Октябрьская Революция» я старался выяснить те причины, по которым Учредительное Собрание явилось запоздалым отражением эпохи, уже превзойденной революцией. Так как организацию революционной власти мы видели только в Советах и так как ко времени созыва Учредительного Собрания Советы были уже фактическою властью, то вопрос и решался для нас неизбежно в сторону насильственного роспуска Учредительного Собрания, которое само не желало распустить себя в пользу власти Советов.

ТЕРРОРИЗМ И КОММУНИЗМ

Но почему, – спрашивает Каутский, – вы не созываете нового Учредительного Собрания?

Потому, что не видим в нем нужды. Если первое Учредительное Собрание могло еще сыграть мимолетную прогрессивную роль, дав убедительную для мелкобуржуазных элементов санкцию режиму Советов, который только устанавливался, то теперь, после двух лет победоносной диктатуры пролетариата и полного крушения всех демократических попыток в Сибири, на беломорском побережье, на Украине, на Кавказе, – власть Советов, поистине, не нуждается в освящении подмоченным авторитетом Учредительного Собрания. Не в праве ли мы в таком случае заключить, – вопрошает Каутский в тон Ллойд-Джорджу, – что Советская власть правит волею меньшинства, раз она уклоняется от проверки своего господства всеобщим голосованием? Вот удар, который бьет мимо цели!

Если парламентский режим даже в эпоху «мирного», устойчивого развития был довольно грубым счетчиком настроений в стране, а в эпоху революционной бури совершенно утратил способность поспевать за ходом борьбы и развитием политического сознания, то советский режим, несравненно ближе, органичнее, честнее связанный с трудящимся большинством народа, главное свое значение полагает не в том, чтобы статически отражать большинство, а в том, чтобы динамически формировать его. Вставши на путь революционной диктатуры, рабочий класс России тем самым сказал, что свою политику в переходный период он строит не на призрачном искусстве соревнования с хамелеонскими партиями в целях уловления крестьянских голосов, а на фактическом вовлечении крестьянских масс, рука об руку с пролетариатом, в дело управления страной в подлинных интересах трудящихся масс. Эта демократия поглубже парламентаризма!

Сейчас, когда главная задача – вопрос жизни и смерти – революции состоит в военном отпоре бешеному натиску белогвардейских банд, думает ли Каутский, что какое угодно парламентское «большинство» способно обеспечить более энергичную и самоотверженную, более победоносную организацию революционной обороны? Условия борьбы настолько отчетливы в революционной стране, сдавленной за горло подлым кольцом блокады, что перед всеми промежуточными классами и группами остается лишь возможность выбора между Деникиным и Советской властью. Какое нужно еще доказательство, когда даже партии, межеумочные по принципу, как меньшевики и эсеры, раскололись по той же самой линии!

Предлагая нам выборы в учредилку, полагает ли Каутский приостановить на время выборов гражданскую войну? Чьим решением? Если он намеревается привести для этого в движение авторитет II Интернационала, то спешим его предупредить, что это учреждение пользуется у Деникина лишь немного большим авторитетом, чем у нас. Поскольку же война между рабоче-крестьянской армией и бандами империализма продолжается, и выборы должны по необходимости ограничиться советской территорией, хочет ли Каутский требовать, чтоб мы позволили открыто выступать партиям, которые поддерживают Деникина против нас? Пустая и презренная болтовня: ни одно правительство никогда и ни при каких условиях не может позволить воюющей с ним стороне в тылу у собственных армий мобилизовать вражеские силы.

Не последнее место в вопросе занимает и тот факт, что цвет трудового населения находится сейчас в действующих войсках. Передовые пролетарии и наиболее сознательные крестьяне, которые при всяких выборах, как и при всяком массовом политическом действии, стоят на первом месте, направляя общественное мнение трудящихся, они все сейчас борются и умирают в качестве командиров, комиссаров или рядовых бойцов Красной Армии. Если самые «демократические» правительства буржуазных государств, режим которых основан на парламентаризме, считали невозможным во время войны производить выборы в парламент, то тем более бессмысленно требовать таких выборов во время войны от Советской Республики, режим которой ни в малой мере не основан на парламентаризме. Вполне достаточно того, что своим выборным учреждениям – местным и центральным Советам – революционная власть России не препятствовала в самые тяжкие месяцы и дни обновляться путем периодических перевыборов.

Наконец, в качестве последнего довода – the last not least, – приходится к сведению Каутского сказать, что даже русские каутскианцы, меньшевики, как Мартов и Дан,[77] не считают возможным выдвигать в настоящее время требование Учредительного Собрания, откладывая его до лучшего будущего. Понадобится ли оно тогда? В этом позволительно усомниться. Когда закончится гражданская война, диктатура рабочего класса раскроет всю свою творческую силу и на деле покажет наиболее отсталым массам, что может им дать. Путем планомерно проведенной трудовой повинности и централизованной организации распределения все население страны будет вовлечено в общесоветскую систему хозяйства и самоуправления. Сами Советы, ныне органы власти, постепенно растворятся в чисто-хозяйственных организациях. При этих условиях вряд ли кому придет в голову над реальной тканью социалистического общества воздвигать архаическое увенчание в виде Учредительного Собрания, которому пришлось бы только констатировать, что все нужное «учреждено» уже до него и без него{2}. В этой пачкотне есть осколки истины. Биржа действительно поддерживала правительство Колчака, когда он опирался на Учредительное Собрание. Но биржа стала еще энергичнее поддерживать Колчака, когда он разогнал Учредительное Собрание. На опыте Колчака биржа укрепилась в своем убеждении, что механика буржуазной демократии может быть использована в капиталистических целях, а затем отброшена, как изношенная портянка. Вполне возможно, что биржа снова дала бы некоторую предварительную ссуду под залог Учредительного Собрания в убеждении, вполне обоснованном прошлым опытом, что Учредительное Собрание явится только переходной ступенью к капиталистической диктатуре. Покупать «деловое доверие» биржи такою ценою мы не собираемся и решительно предпочитаем то «доверие», которое внушает реалистической бирже оружие Красной Армии.

IV. ТЕРРОРИЗМ

Главной темой книжки Каутского является терроризм. Воззрение, будто терроризм принадлежит к существу революции, Каутский объявляет широко распространенным заблуждением. Неверно, будто бы тот, «кто хочет революции, должен мириться с терроризмом». Что касается его, Каутского, то он, вообще говоря, за революцию, но решительно против терроризма. Дальше, однако, начинаются затруднения.

«Революция приносит нам, – жалуется Каутский, – кровавый терроризм, проводимый социалистическими правительствами. Большевики в России вступили первые на этот путь и суровейшим образом осуждались поэтому всеми социалистами, не стоявшими на большевистской точке зрения, в том числе и социалистами немецкого большинства. Но как только последние почувствовали себя угрожаемыми в своем господстве, они прибегли к методам того же террористического режима, который они клеймили на востоке» (стр. 9). Казалось бы, отсюда следовало сделать вывод, что терроризм гораздо глубже связан с природой революции, чем это думали кой-какие мудрецы. Но Каутский делает вывод прямо противоположный: гигантское развитие белого и красного терроризма во всех последних революциях – русской, германской, австрийской и венгерской – свидетельствует для него о том, что эти революции отклонились от своего подлинного пути и оказались не теми революциями, какими они должны бы быть согласно теоретическим сновидениям Каутского. Не углубляясь в обсуждение вопроса, – «имманентен» ли терроризм, «как таковой», революции, «как таковой», остановимся на примере нескольких революций, как они проходили перед нами в живой человеческой истории.

Напомним сперва религиозную реформацию,[78] вошедшую водоразделом между средневековой и новой историей: чем более глубокие интересы народных масс она захватывала, тем шире был ее размах, тем свирепее развертывалась под религиозным знаменем гражданская война, тем беспощаднее становился на обеих сторонах террор.

В семнадцатом веке Англия проделала две революции: первая, вызвавшая большие социальные потрясения и войны, привела, между прочим, к казни короля Карла I, а вторая – благополучно завершилась восшествием на престол новой династии. Английская буржуазия и ее историки совершенно по разному относятся к этим революциям: первая для них – бесчинство черни, «великий бунт»; за второй укрепилось название «славной революции». Причину такого различия в оценках разъяснил еще французский историк Огюстен Тьерри.[79] В первой английской революции, в «великом бунте», действующим лицом был народ, во второй – он почти «безмолвствовал». Отсюда вытекает, что в обстановке классового рабства трудно обучить угнетенные массы хорошим манерам. Выведенные из себя, они действуют поленом, камнем, огнем и веревкой. Придворные историки эксплуататоров бывают оскорблены. Но великим событием в историю новой (буржуазной) Англии вошла, тем не менее, не «славная» революция, а «великий бунт».

Величайшим после реформации и «великого бунта» событием новой истории, далеко превосходящим два предшествующие по значению, является Великая Французская Революция XVIII столетия. Этой классической революции отвечал классический терроризм. Каутский готов простить террор якобинцам, признавая, что другими мерами им бы не спасти республики. Но от этого оправдания задним числом никому ни тепло, ни холодно. Каутские конца XVIII столетия (лидеры французских жирондистов[80]) видели в якобинцах[81] исчадие зла. Вот достаточно поучительное в своей банальности сопоставление якобинцев с жирондистами под пером одного из мещанских французских историков. «Как одни, так и другие хотели республики»… Но жирондисты «хотели республики свободной, законной, милостивой. Монтаньяры желали (!) республики деспотической и ужасной. И те и другие стояли за верховную власть народа; но жирондисты справедливо понимали под народом всех; для монтаньяров же… народом был лишь трудящийся класс; поэтому одним этим людям и должно было, по мнению монтаньяров, принадлежать господство». Антитеза между великодушными рыцарями учредилки и кровожадными проводниками революционной диктатуры намечена здесь достаточно полно только в политических терминах эпохи.

Железная диктатура якобинцев была вызвана чудовищно-тяжким положением революционной Франции. Вот как рассказывает об этом буржуазный историк: «Иностранные войска вступили с четырех сторон на французскую территорию: с севера – англичане и австрийцы, в Эльзасе – пруссаки, в Дофинэ и до Лиона – пьемонтцы, в Руссильоне – испанцы. И это в такое время, когда гражданская война свирепствовала в четырех различных пунктах: в Нормандии, в Вандее, в Лионе и в Тулоне» (стр. 176). К этому надо прибавить внутренних врагов, в виде многочисленных тайных сторонников старого порядка, готовых всеми средствами помогать неприятелю.

Суровость пролетарской диктатуры в России – скажем тут же – была обусловлена не менее тяжкими обстоятельствами. Сплошной фронт на севере и юге, западе и востоке. Кроме русских белогвардейских армий Колчака, Деникина и пр., против Советской России выступают одновременно или поочередно: немцы и австрийцы, чехо-словаки, сербы, поляки, украинцы, румыны, французы, англичане, американцы, японцы, финны, эстонцы, литовцы… В стране, охваченной блокадой, задыхающейся от голода, непрерывные заговоры, восстания, террористические акты, разрушение складов, путей и мостов.

«У правительства, взявшего на себя борьбу с бесчисленными внешними и внутренними врагами, не было ни денег, ни достаточного войска – ничего, кроме безграничной энергии, горячей поддержки со стороны революционных элементов страны и громадной смелости принимать все меры для спасения родины, как бы произвольны, беззаконны и суровы они ни были». Такими словами характеризовал некогда Плеханов правительство… якобинцев («Социал-Демократ». Трехмесячное литературно-политическое обозрение. 1890 г., февраль, книга первая. Лондон. Статья «Столетие Великой Революции», стр. 6 – 7).

Обратимся к революции, которая произошла во второй половине XIX столетия, в стране «демократии», в Соединенных Штатах Северной Америки. Хотя речь шла отнюдь не об отмене частной собственности вообще, а только об отмене собственности на чернокожих, тем не менее, учреждения демократии оказались совершенно неспособны мирным путем разрешить конфликт. Южные штаты, разбитые на выборах президента в 1860 году, решили какими угодно мерами возвратить себе влияние, которым они до того располагали в интересах рабовладения, и, произнося, как полагается, звонкие слова о свободе и независимости, встали на путь рабовладельческого мятежа. Отсюда неизбежно вытекли все дальнейшие последствия гражданской войны. Уже в самом начале борьбы военная власть в Балтиморе заключила в форт Мак-Гэнри несколько граждан, сторонников рабовладельческого юга, несмотря на «habeas corpus». Вопрос о законности или незаконности подобных действий сделался предметом горячего спора между так называемыми «высшими авторитетами». Верховный судья Тэней решил, что президент не имеет права ни останавливать действие «habeas corpus», ни давать на то полномочия военным властям. «Таково, по всей вероятности, правильное конституционное разрешение этого вопроса, – говорит один из первых историков американской войны. – Но положение дел было до такой степени критическое, и необходимость принять решительные меры против населения Балтиморы до такой степени велика, что не только правительство, но и народ Соединенных Штатов поддерживал самые энергичные меры» («История американской войны», соч. Флетчера, подполковника гвардейских шотландских стрелков, перевод с английского, С.-Петербург 1867 г., стр. 95).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Книга Л. Д. Троцкого «Терроризм и коммунизм» – впервые вышла в свет в 1920 году в издании Ленинградского отделения Госиздата.

Вернуться

2

Книга «Между империализмом и революцией» – впервые появилась в печати в 1921 году в издании Московского отделения Госиздата.

Вернуться

3

Меньшевистская Грузия. – 26 мая 1918 года Грузия объявила себя самостоятельной. Инициаторами отделения Грузии от России были грузинские меньшевики, которые и составили, в лице Жордания, Чхенкели и др. грузинское правительство. Историю возникновения Грузинской Республики и ее ликвидации см. в тексте: стр. 228 – 232 – 290 – 328 – 330.

Вернуться

4

IV Конгресс Коминтерна заседал в Москве 5 ноября – 12 декабря 1922 г. На Конгрессе было представлено – 62 партии, из них: с решающим голосом – 49, с совещательным – 13. Делегатов присутствовало 401, из них с решающим голосом – 342, с совещательным – 59. На Конгрессе были заслушаны следующие доклады: 1) отчет И. К. К. И. – Зиновьев, 2) Пять лет русской революции и перспективы мировой революции – Ленин, 3) НЭП – Троцкий, 4) Наступление капитала – Радек, 5) Программный вопрос – Бухарин, Тальгеймер, Кабакчиев, 6) Задачи коммунистов в профсоюзах – Лозовский, 7) Восточный вопрос – Равенстейн, Рой, Катаяма, 8) Аграрный вопрос – Варга, Теодорович, 9) КИМ – Шюллер, 10) Негритянский вопрос – Биллингс, Маккей, 11) Кооперация – Мещеряков, 12) Работа среди женщин – Цеткин, 13) Воспитательная работа – Герилэ, 14) Версальский договор – Кашен, 15) Реорганизация И. К. К. И. – Эберлейн, 16) Французский вопрос – Троцкий, 17) Итальянский вопрос – Зиновьев, 18) Чехо-словацкий вопрос – Радек, 19) Норвежский вопрос – Бухарин, 20) Мандатная комиссия.

IV Конгресс Коминтерна подвел некоторые итоги проведения тактики единого фронта в мировом масштабе и констатировал, что, несмотря на отдельные ошибки, допущенные в этой работе, в общем и целом эта тактика при данных условиях оказывается единственно правильной в деле завоевания пролетарских масс. Съезд основательно продискутировал те частичные разногласия, которые имелись внутри Коминтерна по вопросу о тактике единого фронта (французская и итальянская партии) и тем способствовал достижению большего единства в понимании этой тактики. Следует отметить, как одну из крупнейших работ Съезда, выработку проекта программы Коминтерна, принятого после длительной дискуссии. Хотя IV Конгресс лишь подтвердил основные положения тактики Коминтерна, установленные III Конгрессом, не вводя в эту тактику никаких существенных коррективов, тем не менее работа IV Конгресса в чисто практической области, в области выработки конкретного плана выполнения тактических резолюций Коминтерна, оказалась чрезвычайно плодотворной. Конгресс вскрыл идейные уклоны, факты автономизма (отклонения от общих решений Коминтерна), неправильный подход некоторых партий к разрешению отдельных тактических задач и вынес ряд решений в связи с этими явлениями, принятых абсолютным большинством голосов.

Вернуться

5

Карл Каутский (р. 1854 г.) – виднейший теоретик II Интернационала. Редактор научного органа германской соц. – дем. партии «Neue Zeit», прекратившего свое существование в 1923 г. Перу Каутского принадлежит ряд ценных работ в области политической экономии, истории, социологии и политики. Наиболее известны следующие его книги, переведенные на главные европейские языки: «Предшественники новейшего социализма», «Аграрный вопрос», «Эрфуртская программа», «Анти-Бернштейн», «Этика и материалистическое понимание истории»; брошюры «Путь к власти», «Движущие силы русской революции» и др. Начав свою деятельность в качестве теоретика германской социал-демократии, как революционный марксист, активно боровшийся со всякими видами оппортунизма в международном рабочем движении («мильеранизм» и «бернштейнианство»), Каутский, однако, уже в довоенные годы сам мало-помалу склоняется к реформизму. Являясь в области теории крайним радикалом в течение десятков лет, выдающимся пропагандистом и популяризатором учения Маркса и Энгельса, – он политически солидаризировался с германской социал-демократией, которая в своей практической деятельности все более и более проникалась оппортунизмом и перерождалась в реформистскую партию. Империалистская война, вскрывшая всю оппортунистскую гниль II Интернационала, обнаружила также несостоятельность его главного теоретического вождя – К. Каутского.

По вопросу о голосовании военных кредитов вильгельмовскому правительству Каутский занял промежуточную позицию. Вообще, позиция К. Каутского во время войны, как и после нее, сводилась и сводится к постоянным колебаниям между революционным и оппортунистическим течениями в рабочем движении, с перевесом в пользу последнего. Во время войны К. Каутский, хотя и отмежевывался от Шейдемана, и даже одно время откололся от него (создание независимой социал-демократической партии в 1916 г.), однако старался теоретически оправдать и связать интернационализм и оборону отечества, интернационализм и социал-соглашательство. Несмотря на свои платонические расхождения с открытыми социал-шовинистами, Каутский считал необходимым не раскол с оппортунистами, а сохранение единства с ними.

Ту же оппортунистическую и половинчатую линию вел Каутский по отношению к Октябрьской Революции в России и ноябрьской в Германии. Теоретически и программно признавая диктатуру пролетариата, он практически вел все время непримиримую идейную борьбу против политики Советской власти, предсказывая ее скорое падение. Будучи одним из вдохновителей и организаторов 2 1/2 Интернационала, возникшего в 1921 г., он содействует через год его обратному переходу в ряды желтого II Интернационала. Являясь апологетом демократии, он объективно поддерживает самую разнузданную буржуазную диктатуру. В сущности, все центристские партии после войны в основном руководятся позицией К. Каутского, и в этом смысле можно говорить о международном каутскианстве, хотя сам Каутский в последние годы не играет активной политической роли.

Вернуться

6

Карл Радек – один из виднейших деятелей Коминтерна, член Ц. К. Р. К. П. с 1919 года по 1923. К. Радек начал свою политическую деятельность в Польше, где состоял членом с.-д. Польши и Литвы. Переехав в Германию, он примкнул к лево-радикальному течению в германской социал-демократии, возглавлявшемуся Розой Люксембург. В результате, за свою ярко революционную линию, был выслан из Германии. Война застала К. Радека в Швейцарии, где он жил после высылки из Германии. По вопросу о войне занял определенно интернационалистскую революционную позицию. Был участником Циммервальдской (1915 г.) и Кинтальской (1916 г.) конференций, где блокировался с русскими большевиками, выступая против соглашательских тенденций значительной части делегатов. После февральской революции пытался попасть в Россию, но не был пропущен туда Временным Правительством, как «опасный элемент». Поселившись в Стокгольме, К. Радек по поручению Ц. К. большевистской русской партии, в качестве ее представителя, поддерживал связь с заграничными интернационалистско-революционными кругами. В октябре 1917 года приехал в Россию и вошел в состав Р. К. П.

Во время дискуссии о Брестском мире, вместе с т. Бухариным был одним из лидеров «левых» коммунистов. В декабре 1918 г. принял участие в работах съезда «спартаковцев» в Берлине и был арестован правительством Шейдемана. В 1922 г. был делегатом от Коминтерна на конференции трех Интернационалов.

В Коминтерне К. Радек вел и ведет со дня его основания обширную и ответственную работу в международном масштабе, являясь частым докладчиком на конгрессах и пленумах Коминтерна. К. Радек особенно близкое участие принимал до V Конгресса Коминтерна в делах германского рабочего движения и германской компартии.

Вернуться

7

Вильгельм Либкнехт (1826 – 1900) – один из основателей германской социал-демократии, близкий друг Маркса и Энгельса, отец убитого шейдемановцами К. Либкнехта. В. Либкнехт начал свою деятельность в революцию 1848 г. в Бадене и Пфальце. После неудачного исхода этой революции эмигрирует в Швейцарию, затем в Лондон, где сближается с основателями научного социализма Марксом и Энгельсом. Возвратившись в 1862 году по амнистии в Берлин, Либкнехт вступает в члены Лассалевского рабочего союза{23}, где старается вести пропаганду в марксистском духе. После смерти Лассаля Либкнехт вступает в открытый конфликт в Швейцером, заместителем Лассаля и ведет энергичную борьбу против тактики лассальянцев, доказывая ее ошибки: одностороннее ведение борьбы против буржуазии (не против монархии), перенесение центра тяжести борьбы в сторону завоевания всеобщего избирательного права, без такой же энергичной борьбы за другие демократические требования, наконец несостоятельность лозунга Лассаля о государственной помощи рабочим ассоциациям и т. д. Будучи вторично выслан Бисмарком, он живет в Лейпциге; впервые знакомится и тесно сближается с Бебелем, способствуя переходу этого последнего с точки зрения либерализма на точку зрения революционного марксизма. В Лейпциге Либкнехт ведет агитационно-просветительную работу в Лейпцигском образовательном союзе для рабочих и др. организациях. В дальнейшем В. Либкнехт, совместно с Августом Бебелем, становится организатором широкого рабочего движения в Германии и германской социал-демократической партии. По его инициативе был создан в 1868 году «Демократический Еженедельник» и целый ряд других литературных изданий. В своей многолетней парламентской работе он остался до конца верен своему лозунгу: «никаких компромиссов с реакционерами», – ведя выдержанную революционную линию. Его нелестная характеристика парламента, как «фигового листка абсолютизма», вызвала против него бурю буржуазного негодования. В. Либкнехт строго стоял на точке зрения ортодоксального марксизма, что неоднократно доказывал своей революционной работой. Когда разразилась в 1870 году франко-прусская война, В. Либкнехт воздержался от голосования военного займа, призывал к братству французских и немецких рабочих, и за протест против аннексии Эльзас-Лотарингии и солидаризирование в печати и парламенте с Парижской Коммуной был арестован, как государственный преступник, и заключен в крепость. В эпоху действия исключительного закона против социалистов в Германии (1878 – 1890), Либкнехт, совместно с Бебелем, был активнейшим организатором подполья, из которого он продолжал осаждать господствующий режим, предохраняя в то же время партию от распада и разложения. На съездах германской социал-демократической партии Либкнехт старался проводить выдержанную марксистскую линию и ополчался против всякой попытки свернуть с правильного пути. Так в 1894 году, на съезде партии, он резко осудил выступление Фольмара, который предлагал голосовать за правительственный бюджет.

Вернуться

8

Август Бебель (1840 – 1912) – наиболее выдающийся вождь германской социал-демократии в довоенный период ее развития. Выходец из полупролетарской семьи и сам пролетарий (токарь по ремеслу), Август Бебель постепенно выдвинулся в первоклассного руководителя рабочего движения. До 1865 года, когда он познакомился с В. Либкнехтом, Бебель придерживался либеральных взглядов и совместно с либералами работал в просветительном союзе ремесленников, в качестве его председателя. Общение с В. Либкнехтом толкнуло его к разрыву с либеральными идеями и заставило перейти на почву пролетарского революционного движения и примкнуть к I Интернационалу. С этого времени Авг. Бебель становится любимым вождем германского рабочего класса. В 1868 г. на конгрессе в Нюрнберге Бебель был выбран президентом немецких рабочих ферейнов (союзов). В 1869 году на съезде в Эйзенахе, Бебель, совместно с В. Либкнехтом, положил начало германской социал-демократии, которой и руководил до самой своей смерти. С 1867 г., когда Бебель был впервые избран в германский рейхстаг, он неизменно переизбирался депутатом вплоть до самой кончины. Помимо блестящих организаторских способностей, Бебель в течение своей многолетней деятельности проявил себя, как исключительный тактик, оратор и парламентский деятель. Как и его друг В. Либкнехт, Бебель вел ортодоксально-марксистскую линию в германском рабочем движении. Во время франко-прусской войны Бебель, как и Либкнехт, воздержался от голосования военного займа, а после провозглашения во Франции республики, голосовал против займа и протестовал против аннексии Эльзас-Лотарингии, за что и был приговорен в 1872 году к двум годам тюрьмы по обвинению в государственной измене. Репрессиям всякого рода Бебель подвергался много раз, особенно в эпоху исключительного закона против социалистов (1878 – 1890 г.г.). Бебель резко выступал против попыток ревизионистов и оппортунистов – Эд. Бернштейна, Фольмара и др. – сдвинуть пролетарское движение с почвы революционного марксизма на почву реформизма. Ту же линию он проводил и в международном рабочем движении, и, будучи самым влиятельным вождем II Интернационала, неоднократно своим авторитетом способствовал поражению оппортунистов на международных съездах. Так было, например, на Амстердамском конгрессе 1904 года, когда, благодаря давлению Бебеля, Жорес потерпел поражение в попытке санкционировать принципиальное право социалистов входить в состав буржуазных министерств. Однако, в последний период своей жизни, Бебель потерял первоначальную чуткость и своей политикой способствовал практическому оппортунизму германской социал-демократии. Автор получившего большое распространение труда «Женщина и социализм» и ряда других литературных произведений.

Вернуться

9

Шейдеман – один из вождей германской социал-демократии военного и, отчасти, послевоенного периода. По профессии печатник. Ярый оппортунист и социал-соглашатель. Во время войны вел непримиримо шовинистическую линию. Голосовал за военные кредиты правительству Вильгельма. Одновременно вел беспощадную борьбу с проповедью К. Либкнехтом и Р. Люксембург революционного интернационализма, поощряя германское правительство в преследовании вдохновляемого ими спартаковского движения. После ноябрьской революции 1918 г. стал во главе германского правительства, ведя открыто буржуазную политику. Его правление ознаменовалось карательными экспедициями и массовыми убийствами революционно настроенных рабочих, шедших под знаменем Либкнехта. Наконец, во время выступления германского пролетариата в январе 1919 г., при пассивном содействии правительства Шейдемана пали от руки черносотенных офицеров Р. Люксембург и Карл Либкнехт. Значительный интерес для характеристики социал-шовинизма представляют мемуары Ш. о германской революции.

Вернуться

10

Эберт – бывший шорник, ныне президент германской буржуазной республики. До войны был ближайшим сотрудником Бебеля. Во время империалистической войны Эберт, вместе с Шейдеманом, вдохновляет социал-патриотов. В последние дни вильгельмовской монархии Эберт вступает в правительство Макса Баденского с целью предотвратить революцию. Национальным Собранием в 1919 году он избирается президентом германской республики. В 1923 году берлинские рабочие требовали его исключения из партии и профсоюза как человека, ставшего врагом рабочего класса.

Вернуться

11

Лево-радикальное крыло германской социал-демократии сложилось под непосредственным влиянием первой русской революции 1905 г. Но еще задолго до революции 1905 г. Роза Люксембург, совместно с левыми элементами германской социал-демократии, заняла непримиримую позицию по отношению к «бернштейнианству» и «мильеранизму». Лево-радикалы все время вели борьбу против оппортунистических тенденций в германской партии, проводниками которых были правое крыло и центр. На основе опыта революции 1905 г. левые пытались привить германской социал-демократии новые методы борьбы, поставив на обсуждение вопрос о всеобщей стачке. Во время войны лево-радикалы стояли в резкой оппозиции к правящему большинству партии и центру, подвергая решительной критике лозунги социал-патриотизма и поведение парламентской фракции. В 1915 г. Роза Люксембург, Франц Меринг и Клара Цеткин издавали журнал «Интернационал» (вышел только один номер), вокруг которого группировались наиболее революционные элементы германской партии. После закрытия «Интернационала» ту же линию вел другой радикальный орган «Лучи Света». В 1916 г. часть левых радикалов, возглавляемая Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом, объединились вокруг союза «Спартак», другие же элементы левых радикалов группировались вокруг бременского журнала «Рабочая Политика», руководимого К. Радеком, гамбургской группы Лауфенберга и т. д. В 1918 г. эти группы положили начало коммунистическому движению в германском рабочем классе, создав кадры будущей коммунистической партии Германии.

Вернуться

12

Спартаковцы – члены союза «Спартак», организовавшегося в Германии в начале империалистической войны и действовавшего нелегально. Во главе союза стояли К. Либкнехт, Лев Иогихес и Р. Люксембург. Спартаковцы вели энергичную борьбу против позиции, занятой по вопросу о войне большинством германской социал-демократии, и призывали германский рабочий класс к гражданской войне и прекращению империалистической бойни. Когда в 1916 году от официальной социал-демократии откололись «независимые» (Гаазе, Ледебур), отказавшиеся голосовать за кредиты, «спартаковцы» примкнули к ним, сохранившись, однако, как особая группа. Но после ноябрьской революции, когда в состав временного правительства вошли с.-д. большинства и независимые, спартаковцы разорвали с независимой с.-д. партией в декабре 1918 года, положив начало организации коммунистической партии Германии.

Вернуться

13

Носке – член шейдемановского правительства в 1919 и 1920 г.г. Помощник Шейдемана по подавлению революционного движения германского пролетариата; ознаменовал свое пребывание у власти массовым террором в отношении рабочего класса. Будучи старым членом германской социал-демократической партии и типичным представителем рабочей аристократии, Носке еще до войны открыто поддерживал колониальную политику империалистического правительства, а во время войны склонился к самому ярому социал-патриотизму. В настоящее время Носке сошел с политической арены, состоя бургомистром (гор. головой) Ганновера.

Вернуться

14

Единый фронт. – Исполком Коминтерна принял тезисы о тактике единого фронта в декабре 1921 года. Подтверждены на расширенном пленуме Исполкома 24 февраля – 24 марта 1922 года.

Принимая тезисы о едином фронте, Коминтерн преследовал цель сплочения рядов мирового пролетариата против перешедшего в наступление мирового капитала. Еще на III Конгрессе, в резолюции о тактике, говорилось: «Там, где положение рабочей массы становится все более невыносимым, коммунистические партии должны испробовать все, чтобы повести рабочие массы в борьбу за свои интересы. Принимая во внимание, что в Западной Европе и Америке, где рабочие массы организованы в профсоюзы и политические партии, и где, поэтому, можно лишь в очень редких случаях рассчитывать на непосредственно, стихийно возникающие движения, – коммунистические партии обязаны стремиться путем утверждения своего влияния в профсоюзах, путем усиления давления на другие партии, опирающиеся на пролетариат, начинать совместную борьбу за ближайшие интересы пролетариата. Причем, в случае, если в эту борьбу будут втянуты некоммунистические партии, задача коммунистов будет состоять в том, чтобы заранее подготовить рабочие массы к возможности предательства со стороны некоммунистических партий в любой момент борьбы. Коммунисты должны, по возможности, обострять положение и толкать на борьбу, доводя дело до того, чтобы, в случае необходимости, быть готовыми самостоятельно продолжать ее».

Наступление капитала, начавшееся в 1921 году, нанесло рабочему классу всех стран серьезные поражения. Заработная плата резко понизилась, рабочее время было увеличено, и общие условия жизни рабочего класса в целом ряде стран значительно ухудшились. Долго пассивность рабочих масс при таких условиях продолжаться не могла, и вскоре обнаружилась стихийная тяга мирового пролетариата к объединению своих сил, не взирая на партийные и организационные перегородки. Это обстоятельство толкнуло отдельные коммунистические партии активно ввязаться в борьбу широких рабочих масс, без различия их политических взглядов, за повседневные и переходные требования. Идея создания единого фронта возникла в Германии, где коммунистическая партия в 1921 г. выступила с открытым письмом, направленным к германским независимым социал-демократам и профсоюзам с предложением объединиться для борьбы с капиталом на почве определенной деловой программы. Такие же попытки делались затем и в других странах. Однако идея единого фронта не во всех партиях Коминтерна встретила сочувствие. На пленумах, предшествовавших IV Конгрессу и на самом IV Конгрессе, французская и итальянская партии высказывались против единого фронта. Французские коммунисты опасались, что массы совершенно не поймут сближения с обанкротившимися социалистами. Кроме того, французские коммунисты полагали, что, при недостаточной маневроспособности партии и остроте разрыва с реформистами, тактика единого фронта натолкнется на непреодолимые препятствия. Итальянские делегаты высказывались за единый фронт, но лишь в профсоюзах, и отвергали сношения с социалистическими вождями. Большинство партий, однако, признало такую аргументацию несостоятельной, и тезисы об едином фронте были утверждены расширенным пленумом Исполкома. Французские, итальянские и испанские товарищи после утверждения тезисов заявили, что они подчиняются принятым решениям. Несмотря на большие трудности, стоящие перед Коминтерном в проведении тактики единого фронта, и отдельные ошибки, совершенные компартиями, сама идея единого фронта вполне оправдала себя тем влиянием, которое Коминтерн приобретает в рабочих массах.

Вернуться

15

Институт Ленина был организован по инициативе Московской организации Р. К. П. в 1923 году. Институт был торжественно открыт XIII съездом партии в мае 1924 года.

Вернуться

16

Диктатура горохового шута. – Здесь автор имеет в виду диктатуру главы фашизма в Италии – Муссолини.

Вернуться

17

III Конгресс Коммунистического Интернационала происходил в Москве с 22 июня по 12 июля 1921 года. На Конгрессе участвовало 603 делегата от 58 стран. В порядке дня Конгресса стояли следующие вопросы: 1) доклад Исполкома Коминтерна, 2) мировой экономический кризис и новые задачи Коминтерна, 3) тактика Коминтерна во время революции, 4) переходный период (частичное выступление и окончательная революционная борьба), 5) борьба с Амстердамским желтым объединением профессиональных союзов, 6) Международный Совет красных профсоюзов и Коминтерн, 7) организационное строительство коммунистических партий, методы и содержание их работы, 8) организационное строительство Коммунистического Интернационала и его отношение к входящим в его состав партиям, 9) восточный вопрос, 10) итальянская социалистическая партия и Коминтерн (обжалование решения Исполкома Коминтерна), 11) германская коммунистическая партия и Коминтерн (обжалование решения Исполкома Коминтерна), 12) женское движение, 13) движение молодежи, 14) выборы Исполкома Коминтерна, местопребывание его, 15) разные вопросы.

Конгресс выполнил огромную работу по освещению основных проблем мирового революционного движения. Особенное внимание было уделено обсуждению мирового экономического кризиса, тактике Коминтерна во время революции и внутрипартийным вопросам Италии и Германии. Основными докладчиками на Конгрессе выступали: Н. Ленин (тактика Р. К. П.), Л. Троцкий (мировой хозяйственный кризис и новые задачи Коминтерна), К. Радек (о тактике Коминтерна) и др.

Вернуться

18

Экономизм – оппортунистическое течение в русской социал-демократии, возникшее во вторую половину 90-х годов и ликвидированное ко времени созыва II партийного съезда в 1903 году. Основная черта этого направления заключалась в недооценке значения политической борьбы для освобождения рабочего класса. «Экономисты» обращали исключительное внимание на экономическую борьбу рабочих с капиталистами за улучшение их повседневной жизни, не понимая неразрывной связи в классовом обществе экономики и политики. В лучшем случае они допускали лишь постепенное эволюционное развитие рабочих в сторону политической борьбы. По мере роста культурности и сознательности рабочего класса он со ступеньки на ступеньку поднимается на политическую арену (так называемая «теория стадий»). Тем самым объективно «экономисты» предоставляли руководящую роль в освободительном движении трудящихся масс России – либералам, т.-е. русской буржуазии. В тесной связи с недооценкой «экономистами» политической борьбы находится и недооценка ими значения инициативной роли партии и руководителей в рабочем движении. «Экономисты» преклонялись перед стихийным рабочим движением и сводили значение партии к роли регистратора рабочих чаяний. За это «экономизм» был Лениным, в свое время, окрещен, как «хвостизм», как «тред-юнионистское» течение, неспособное идти впереди масс рабочего класса. Органом «экономистов» была сначала «Рабочая Мысль», выходившая в Петербурге в 1895 – 1896 г.г., под руководством Акимова (Махновца) и Тахтарева; затем менее выдержанный в «экономическом» духе журнал – «Рабочее Дело», выходивший за границей в 1899 – 1901 г.г. под руководством Кричевского и Мартынова. Основной причиной, благоприятствовавшей возникновению «экономизма», был промышленный подъем последнего десятилетия XIX в. Этот подъем сделал возможным экономическое улучшение положения рабочих, как результат стихийного рабочего движения того времени. Поэтому у отсталых слоев рабочего класса возникли иллюзии о возможности и достаточности ограничиться борьбой против капиталистов за экономические уступки.

Вернуться

19

Н. И. Бухарин – один из вождей Р. К. П. Родился в 1888 году. В первый раз был арестован в 1909 г.; последующие аресты повлекли за собою ссылку в Архангельскую губернию, откуда Бухарин бежал. В дальнейшем Бухарин эмигрировал за границу, принял участие в работе заграничных большевистских органов и сотрудничал в газетах, издававшихся в России. С наступлением империалистической войны Бухарин арестовывается в различных странах (в Швеции, Англии, Австрии) за свою интернационалистическую деятельность.

Во время войны Бухарин принадлежал к крайнему интернационалистическому направлению в соц. – демократии, возглавлявшемуся Лениным, и сотрудничал в большевистском органе «Коммунист», издававшемся в Женеве. Во время дискуссии о Брестском мире в 1918 г. тов. Бухарин, возглавляя фракцию «левых» коммунистов, стоял за отказ от подписания мира и объявление революционной войны и в этом духе издавал двухнедельник «Коммунист»; после ноябрьской революции в Германии в 1918 г. он признал свою ошибку. Во время дискуссии о профсоюзах он образовал «буферную» группу, но позже поддерживал платформу т. Троцкого. Помимо своей политической деятельности, Н. И. известен еще, как экономист и журналист. Из его трудов представляют значительный научный интерес следующие: «Политическая экономия рантье», направленная против главы австрийской школы в политической экономии – Бем-Баверка, и «Империализм и мировое хозяйство»; гораздо более спорными с марксистской точки зрения являются «Экономика переходного периода» и «Исторический материализм».

С июля 1917 года Бухарин является бессменным членом Ц. К., членом Исполкома Коминтерна с начала организации последнего и редактором центрального органа Р. К. П. «Правда».

Вернуться

20

Деникин – один из контрреволюционных генералов, известный своей вооруженной борьбой с Советской Республикой. В 1919 году ему удалось захватить Дон, очистить Украину от советских войск, захватить Курск и Орел и приближением к арсеналу Республики, Туле, создать угрозу Москве. Однако мобилизацией всех сил Советской России Деникин был отброшен от красной столицы и, теснимый к югу, разбит. Жалкие остатки деникинской армии успели перебраться в Крым. Сам Деникин эмигрировал в Англию, уступив свою роль главнокомандующему белогвардейскими войсками – барону Врангелю. Английский король даровал Деникину титул лорда.

Вернуться

21

Юденич – генерал царской армии, был главнокомандующим Кавказским фронтом во время империалистической войны. После Октябрьской Революции активный враг Советской власти. Известен, главным образом, своими попытками захватить Ленинград. Став в 1919 году, при поддержке англичан, во главе армии «Северо-Западного Правительства», созданного на территории Эстонии, Юденич дважды пытался занять Ленинград. Первая попытка Юденича, предпринятая 16 мая, привела к захвату Красной Горки, форта на южном берегу Финского залива, но была парализована ответным ударом красных войск 5 августа 1919 г. – занятием города Ямбурга, пограничного с Эстонией. Вторая попытка Юденича взять Ленинград совпала с успешным наступлением Деникина на Москву 12 – 25 октября 1919 г. Юденичу удалось дойти почти до самого города, именно до Пулкова, но здесь он был разбит, и окончательно, красными войсками.

Вернуться

22

Колчак – адмирал царского флота; бывший командующий Черноморским флотом. После падения Советской власти в Сибири, по настоянию Антанты, назначается организовавшейся там Директорией военным министром. Однако 18 ноября 1919 года Колчак устраивает переворот, в результате которого становится «верховным правителем Сибири». Организовав многочисленную белую армию, Колчак овладевает всей Сибирью и Уралом. С мая 1919 года начинается для Колчака ряд неудач. Красные захватывают один город за другим. Вся Сибирь покрывается партизанскими отрядами, в тылу происходят многочисленные восстания крестьян. В результате – армия Колчака разбивается и теснится в глубь страны, наконец в январе 1920 г. падает Иркутск, вслед за этим в Нижнеудинске захватывается Колчак и 7 февраля он расстреливается по постановлению Иркутского ревкома.

Вернуться

23

Заключение мира с Эстонией. – Полное поражение Юденича в конце 1919 года вынудило 2 февраля 1920 года Эстонию подписать мирный договор с Советской Республикой. Эстония получила этнографическую границу, право на лесные концессии и 15 миллионов рублей золотом, взамен чего она обязалась предоставить свои порты Советской России для беспрепятственного пользования в торговых целях и право свободного транзита русских товаров. Историческое значение мирного договора с Эстонией заключается в том, что это был первый, если не считать Брестский, договор Советской Республики с буржуазным правительством.

Вернуться

24

Переговоры с Литвой и Польшей – начались непосредственно после разгрома Деникина и Юденича. В мае месяце 1920 года состоялась в Москве русско-литовская мирная конференция. С Польшей дело обстояло сложнее. Три раза пыталось Советское Правительство завязать мирные переговоры с Польшей (22 декабря 1919 г., 28 января 1920 г. и 2 февраля того же года). Однако Польша всячески оттягивала начало мирных переговоров, а затем внезапно, в мае 1920 года, начала наступление на Украину, захватив Киев. Дальнейшее течение мирных переговоров имело место уже после войны. 17 августа 1920 г. в Минске произошла первая встреча русской и польской делегаций. 21 сентября 1920 года переговоры были перенесены в Ригу, где и был подписан 12 октября договор о прелиминарном мире.

Вернуться

25

Всеобщая Конфедерация Труда во Франции – основана в Лиможе в 1895 г., как результат развития французских рабочих организаций от обществ взаимопомощи к современному типу профессиональных союзов. Однако первое время влияние В. К. Т. было ограничено, так как наряду с ней существовала Федерация Бирж Труда, опиравшаяся на местные межсоюзные объединения – Биржи Труда, хорошо связанные с рабочими массами и пользовавшиеся у них большим авторитетом. Фактическое единство профдвижения было установлено только в 1902 г. на конгрессе в Монпелье, когда обе организации слились в одну под общим названием В. К. Т.

Вплоть до войны французское профессиональное движение представляло во всех отношениях классический образец анархо-синдикалистского движения. В организационном отношении В. К. Т. базировалась на принципах автономизма и федерализма. Эти принципы нашли себе выражение в том, напр., что в состав Национального Комитета Конфедерации входило по одному делегату от каждой профессиональной организации, независимо от ее численности, характера и роли. Национальный же Комитет не был властным руководителем борьбы рабочих масс, а выступал только в роли советчика, помощника и т. д. местных синдикатов и федераций. Анархо-синдикалисты представляли себе социальный переворот, как результат «прямого действия» («action directe»), выражающегося во всеобщей стачке для захвата орудий производства. Такими же методами они обещали бороться с войной в случае ее возникновения. Конфедерация Труда отказывалась от какого бы то ни было участия в политической борьбе, как и от связи с политическими партиями.

Война 1914 г. обнаружила внутреннюю слабость синдикализма. Революционная фразеология и прежние угрозы милитаризму не помешали лидерам В. К. Т. стать самыми ярыми шовинистами, оказывавшими активную помощь своему правительству. В результате учета военного опыта французское профдвижение начинает постепенно освобождаться от синдикалистских идей. В конце 1921 г. В. К. Т. раскалывается на революционную и реформистскую части. Революционная часть стала именоваться Унитарной Конфедерацией Труда, объединив 350 тыс. чл., из 600 тыс. организованных в профсоюзах. На Сен-Этьенском конгрессе 1922 г. У. К. Т. приняла постановление о вхождении в Профинтерн. Соглашение о вхождении было подписано в ноябре 1922 г. на II конгрессе Профинтерна. С тех пор У. К. Т. все более выпрямляет свою революционную линию, борясь с остатками анархо-синдикализма. Вместе с тем растет и влияние У. К. Т. среди рабочих масс. К 1 сентября 1923 г. она уже насчитывает 448 тыс. чл., в то время как реформистская В. К. Т. количественно почти не изменяется (250 – 290 тыс. член.).

Вернуться

26

Ллойд-Джордж – до ноября 1922 года в течение ряда лет руководитель английского правительства. Начав карьеру либеральным реформистом, Ллойд-Джордж сделался во время войны и после войны вождем империалистической буржуазии. В течение всей послевоенной эпохи Ллойд-Джордж стремился методами компромисса восстановить капиталистическое равновесие. Убедившись в безрезультатности поддержанной им военной интервенции по отношению к Советской России, Ллойд-Джордж пытался мирным экономическим давлением толкнуть ее на путь капиталистического развития. Последняя его затея – Генуэзская конференция – кончилась крахом. В октябре 1922 г., вследствие поражения либералов на выборах, Ллойд-Джордж вынужден был уйти в отставку, уступив место консерваторам. В настоящее время лидер правого течения среди либералов. См. подробнее прим. 31 т. III ч. 1.

Вернуться

27

Чартизм (от англ. слова charter – хартия) – рабочее движение, возникшее в Англии в 1836 – 1848 г.г. в связи с экономическим кризисом и вызванной им безработицей.

С целью улучшения социально-экономического положения рабочего класса законодательным путем, чартисты добивались политических прав и в первую голову демократизации палаты общин в Англии. В 1838 г. в палату была представлена первая петиция (хартия), покрытая миллионом подписей, в которой чартисты выдвигали следующие главные требования: избирательное право для всех мужчин, отмена имущественного ценза для депутатов, равные избирательные округа, вознаграждение депутатов и ежегодные выборы. Парламент отклонил требования чартистов, чем вызвал мощный протест рабочего класса в виде демонстраций, многочисленных митингов и забастовок. Та же судьба постигла и следующие две петиции, поданные чартистами в 1842 и 1848 г.г. Тем не менее чартистское движение, явившееся первым самостоятельным выступлением рабочего класса под собственным знаменем, не прошло бесследно для английского и международного рабочего движения. С этого момента английские феодалы и крупные капиталисты вынуждены были пойти на все большие и большие уступки рабочему классу, не забывшему выступления пионеров – чартистов. Главными вождями чартистов были О'Коннор и О'Бриен.

Вернуться

28

Парижская Коммуна 18 марта – 28 мая 1871 г.

Основными моментами, благоприятствовавшими провозглашению Коммуны, были небывалое поражение Франции во франко-прусской войне, обнаружившееся предательство и бессилие реакционного правительства Тьера и тяжелое продовольственное положение трудящихся масс Парижа, тщетно ожидавших от правительства учета и реквизиции съестных припасов и других социальных мероприятий.

Коммуна замечательна своим радикальным законодательством, нашедшим свое выражение в актах об уничтожении постоянной армии, отделении церкви от государства и т. д.

Социалистический характер носят декреты о переписи оставленных фабрикантами фабрик и плане их эксплуатации, об уравнении окладов всех государственных служащих с заработной платой рабочих и др.

Однако капитализм еще не изжил себя в период Коммуны, а таил в себе мощную силу развития. С другой стороны, и рабочий класс не был еще достаточно сознателен и организован. После восьмидневного геройского сопротивления Парижская Коммуна пала. Победившая буржуазия зверски расправилась с восставшими рабочими.

Парижская Коммуна сыграла всемирно-историческую роль. В несовершенной форме она была воплощением диктатуры пролетариата. Парижская Коммуна рассеяла иллюзии о возможности мирного перехода власти к пролетариату. Коммунары недооценили бешеное сопротивление, которое окажут господствующие классы, не желающие добровольно уступить выгоды своего господства. Вместе с тем Коммуна подчеркнула необходимость централизованного руководства политической партии, без чего самое мощное стихийное движение может быть легко разбито. В этом и заключаются основные уроки Коммуны. См. подробную характеристику, данную К. Марксом в его брошюре «Гражданская война во Франции», а также в книге Н. Ленина «Государство и революция».

Вернуться

29

Социал-патриотизм – течение, захватившее все социал-демократические партии II Интернационала во время империалистической войны. Сущность его взглядов сводится к тому, что социалисты каждой страны во время войны обязаны стать на защиту своего отечества и, следовательно, на время войны заключить гражданский мир с господствующими классами. Это шовинистическое и оппортунистическое течение в международном социализме, так ярко проявившееся во время войны, было подготовлено эпохой сравнительно мирного развития капитализма в течение 1871 – 1914 г.г. (от Парижской Коммуны до империалистической войны). В течение этого периода «органического» развития в международной социал-демократии образовался целый слой привилегированных рабочих, партийных и профсоюзных бюрократов, порвавших с традициями революционного марксизма и ставших источником оппортунистических течений. Кризис, созданный империалистической войной, окончательно вскрыл внутренние противоречия, подтачивавшие II Интернационал за все время его существования, и отбросил его большинство к полному разрыву с принципами марксизма и к тесному сближению с буржуазией.

Тов. Ленин следующим образом определяет социально-экономическую подоплеку социал-патриотизма, как проявления оппортунизма социал-демократических партий: «Оппортунизм порождался в течение десятилетий особенностями такой эпохи развития капитализма, когда сравнительно мирное и культурное существование слоя привилегированных рабочих „обуржуазивало“ их, давая им крохи от прибылей своего национального капитала, отрывало их от бедствий, страданий и революционных настроений разоряемой массы. Империалистская война есть прямое продолжение и завершение такого положения вещей, ибо это есть война за привилегии великодержавных наций, за передел колоний между ними, за господство их над другими нациями. Отстоять и упрочить свое привилегированное положение „высшего слоя“ мещан и аристократии (и бюрократии) рабочего класса – вот естественное продолжение мелкобуржуазно-оппортунистических надежд и соответственной тактики во время войны, вот экономическая основа социал-империализма наших дней» (Н. Ленин, Крах II Интернационала, т. XIII, стр. 166).

Вернуться

30

В. Адлер – основатель австрийской социал-демократической партии, редактор ее центрального органа «Рабочая Газета». Еще до войны эволюционировал в сторону ревизионизма, а во время войны становится одним из столпов социал-соглашательства и социал-патриотизма.

Вернуться

31

П. Ренодель – главный руководитель французской социалистической партии во время войны. На эту роль он выдвинулся с начала войны, после смерти Жореса. Политикан, делец «партийной кухни», он был вполне пригоден для эпохи предательства и политических сделок с Пуанкаре, Вивиани и K°. Возглавляя социал-патриотическое большинство, Ренодель руководил партией до Турского конгресса 1920 г., когда социал-патриоты остались в меньшинстве и вынуждены были пойти на раскол с коммунистическим большинством. В настоящее время, даже в рядах отколовшейся соц. партии, Ренодель возглавляет правое крыло, открыто призывающее партию к правительственному блоку с Эррио и K°.

Вернуться

32

Вандервельде – бельгийский социалист, крупнейший лидер II Интернационала. Вместе с Жоресом и др. Вандервельде еще до войны возглавлял реформистское крыло II Интернационала. Война превратила его окончательно в социал-предателя. Став королевским министром, Вандервельде не постеснялся агитировать среди русских социалистов (с благословения царского посла) за поддержку войны Романовых. После Февраля Вандервельде приезжает в Петроград для нажима на социалистические круги в целях поддержки войны. В 1919 году Вандервельде, кричавший перед этим о демократии, свободе наций и т. д., подписывает Версальский договор, который означал открытый грабеж Германии со стороны Антанты. По отношению к Сов. России Вандервельде все время занимал враждебную позицию, что особенно ярко сказалось в его роли в качестве защитника эсеров на знаменитом процессе 1922 года.

Вернуться

33

Гендерсон – один из вождей английской рабочей партии. Гендерсон был и остался, по существу, либералом, к тому же питающим склонность к религиозным проблемам. В рабочей партии Гендерсон всегда отстаивал идею классового мира, а в годы войны входил в буржуазное правительство, проповедуя войну до победоносного конца. В послевоенном II Интернационале Гендерсон играл крупную роль, будучи выбран на объединительном конгрессе II и 2 1/2 Интернационалов в Гамбурге председателем Исполкома. Гендерсон, как и ряд других членов Исполкома, получил затем «отпуск» для вхождения в министерство Макдональда.

Вернуться

34

Г. В. Плеханов (1857 – 1918). Основатель первой социал-демократической ячейки в России – «Группы Освобождение Труда» в 1883 г. Один из крупнейших вождей социал-демократического движения в России и II Интернационала. Главнейшие заслуги Плеханова, помимо блестящего обоснования роли рабочего движения в России, относятся к области пропаганды и разработки основных проблем марксизма в целом ряде трудов и статей. Наиболее известны его следующие книги: «К развитию монистического взгляда на историю», «Наши разногласия», «Beitrage zur Geschichte des Materialismus», «Н. Г. Чернышевский» и сборники статей «За 20 лет», «Критика наших критиков» и др. Плеханов был долгое время главарем меньшевистской фракции соц. – демократической партии России. Во время войны, как и другие крупнейшие вожди II Интернационала, стал ярым оборонцем. Подробнее см. т. III, ч. 1, прим. 84.

Вернуться

35

Международное каутскианство. – Во время войны и после нее в недрах социал-демократических партий II Интернационала главнейших стран, наряду с двумя крайними группировками: открытых оппортунистов и последовательных революционных марксистов-интернационалистов, создалась промежуточная, половинчатая группа центра, вождем которой в германской социал-демократии является К. Каутский. В сущности, все центристские партии других стран в основном руководятся позицией главного теоретика II Интернационала, К. Каутского, и в этом смысле можно говорить о международном каутскианстве. См. прим. 5.

Вернуться

36

Автор имеет в виду вождей германской независимой партии – Каутского, Гаазе, Гильфердинга и Ледебура. Германская независимая партия образовалась во время войны, отколовшись от официальной немецкой социал-демократии по вопросу об отношении к войне и голосовании кредитов. После ноябрьской революции германские независимцы вновь сближаются с шейдемановцами, входя вместе с ними в состав Временного Правительства Германской Республики. В 1920 году на конгрессе в Галле германская независимая партия раскололась: часть ее (меньшинство) составила особую группу, позднее слившуюся с старой социал-демократической партией, другая часть (большинство) примкнула к III Коммунистическому Интернационалу и вошла в состав объединенной коммунистической партии Германии.

Вернуться

37

Фридрих Адлер – сын вождя австрийской с.-д. Виктора Адлера, вышел из рядов так называемой австрийской школы марксистов. До войны Адлер, главным образом, занимался наукой, и только непосредственно перед войной он активно входит в австрийское рабочее движение. Капитуляция с.-д. перед войной произвела глубокое впечатление на Адлера, но не превратила его в революционного марксиста. Свою оппозицию он проявил не работой в массах, а индивидуальным террором – убийством премьер-министра Штюргка. Поражение Австрии и ноябрьская революция совсем почти сгладили разногласия внутри австрийской с.-д., и с тех пор Ф. Адлер употребляет свой моральный авторитет на оправдание предательской политики австрийской с.-д. В конце 1920 г. Адлер руководит созданием межеумочного 2 1/2 Интернационала, после же слияния последнего со II Интернационалом выбирается секретарем этого объединенного Интернационала.

Вернуться

38

Ж. Лонгэ – один из вождей французской социалистической партии. Сын видного французского социалиста Ш. Лонгэ и внук К. Маркса.

Жан Лонгэ проводил во время войны половинчатую и соглашательскую политику, пожалуй, более ренегатскую, чем политика его духовного отца – К. Каутского. Лонгэ не только голосовал за военные кредиты, но все время старался представить войну со стороны Франции оборонительной, объявив целью войны защиту демократии. Оппозиция Лонгэ буржуазным партиям не шла дальше протестов против фальсификации целей войны. Когда Антанта, во главе с Францией, подвергла Советскую Республику интервенции и блокаде, Лонгэ, чтобы окончательно не скомпрометировать себя в глазах революционно-настроенных французских рабочих, вынужден был взять на себя роль защитника русских большевиков. Он даже словесно признал принцип диктатуры пролетариата и советскую систему, с тем, конечно, чтобы не делать никаких практических шагов к реализации этих принципов. Такую же непоследовательную и соглашательскую линию он проводил и в организационных вопросах: словесно воюя самым радикальным образом с открытыми реформистами и социал-патриотами, Лонгэ практически считал необходимым сохранить единство с ренегатом Тома и тому подобными политическими типами. С 1919 года, когда Ф. С. П. раскололась в связи с вопросом об отношении к III Коммунистическому Интернационалу, Лонгэ возглавляет правое меньшинство партии, ведя систематическую борьбу с французской коммунистической партией, возникшей из большинства Ф. С. П.

Вернуться

39

Английская независимая рабочая партия – в общем является такой же центристской, как и германская независимая партия. Во время войны вела пацифистскую пропаганду и подвергалась репрессиям со стороны правительства Ллойд-Джорджа. В 1920 году вышла из II Интернационала; в 1921 году приняла участие в Венской Конференции 2 1/2 Интернационала; в 1922 году снова вошла в состав желтого II Интернационала. Левое крыло английской независимой партии позднее влилось в английскую коммунистическую партию. Центр партии возглавляется Уоллхэдом. Правое крыло – Макдональдом и Сноуденом.

Вернуться

40

Группа Мартова. – Во время войны русская меньшевистская партия раскололась на не имевшую влияния группу интернационалистов с Мартовым во главе, которая участвовала в циммервальдском объединении, и большинство, принимавшее участие в комитетах военной промышленности. Когда вспыхнула февральская революция, большинство меньшевиков стало на платформу защиты буржуазной демократии и дало своих представителей в буржуазное правительство. Группа Мартова возмущалась предательской политикой своих партийных товарищей, но не решалась выйти из партии. После Октябрьской революции группа Мартова начинает скатываться к позиции правого крыла меньшевиков. Мартов называет пролетарский режим Советской России новым царизмом и ведет непрестанную идейную борьбу с большевиками, в то время как его более правые единомышленники в союзе с буржуазной контрреволюцией втягиваются в вооруженные восстания против Советской власти. В 1920 году, когда весь мир был охвачен революционным пожаром, Мартов левеет и принимает лозунг власти советов, настаивая на ее демократизации. В последующие годы группа Мартова перестает быть особой группой, целиком и полностью становясь на точку зрения большинства меньшевистской партии и ведя за границей систематическую антисоветскую кампанию. (Подробнее о Мартове см. т. III, ч. 1, прим. 86.)

Вернуться

41

Нападение Польши на Украину. – Автор имеет в виду внезапный налет поляков на Киев и захват его в мае 1920 года после долгих и безуспешных переговоров Советского Правительства с Польшей относительно заключения мира.

Вернуться

42

Пилсудский – в прошлом вождь мелкобуржуазной П. П. С. С воссозданием Польского государства глава последнего. Проводник буржуазной политики, инспирированной Францией. Был вдохновителем русско-польской войны 1920 г. В настоящее время сошел с политической арены и состоит главнокомандующим (маршалом) польской армии.

Вернуться

43

Лига Наций – создалась из представителей великих держав-победительниц на Версальской конференции в 1919 году, под влиянием президента С.-А. Соедин. Штатов, Вильсона. В вводной части к статуту Лиги основная цель ее определяется следующим образом: «содействие сотрудничеству народов и достижение всеобщего мира». Кроме того, в ее обязанности входит: охрана труда (ст. 23), покровительство народам колоний (ст. 22), упорядочение международных торговых отношений и проч.

Как и Версальский мирный договор, неотъемлемой частью которого является создание Лиги Наций, – эта организация под прикрытием пацифистских целей проводит политику англо-французского империализма. Бывший статс-секретарь Соединенных Штатов Лансинг, подписавший Версальский договор, пишет о Лиге Наций в своих мемуарах «Мирные переговоры» следующее: «Надо откровенно сознаться, что Лига Наций является орудием в руках сильнейшего против национальных стремлений и надежд побежденных государств»… Эта нелестная характеристика вполне подтвердилась деятельностью Лиги Наций за время, протекшее от ее основания. В отношении Германии, Лига Наций выполняла функции международного шпика, наблюдая за каждым шагом по проведению ею условий Версальского мирного договора. Кроме того, для оккупированного Саарского угольного бассейна Лига Наций являлась и является высшим административным органом, она решала и решает все вопросы, касающиеся: областей Эпен-Мальмеди, присоединенных к Бельгии, Данцига и австро-германских отношений.

Состав Лиги Наций и ее организация лучше всего говорит о ее великодержавном характере. Формально она обнимает большинство европейских стран, около 50 (кроме Соединенных Штатов, которые вышли из состава Лиги Наций, Германии и России); фактически же она является органом только стран Антанты. Согласно статута Лиги Наций, фактическим руководящим и ответственным органом являются не пленумы, собирающиеся раз в год, а Верховный Совет, который ведет всю текущую работу. Его полномочия простираются вплоть до права исключения членов Лиги, если они, по мнению Совета, не выполняют своих обязательств. В состав Совета входят: Англия, Франция, Япония, Соединенные Штаты и четыре представителя от всех других членов Лиги. Однако было бы ошибочно думать, что внутри Верховного Совета, этого гнезда империализма, существует доброе согласие на счет плана деятельности Лиги Наций. Раздираемые экономическими противоречиями, страны Антанты ведут между собою внутри Совета ожесточенную борьбу. В то время, как Англия, заинтересованная в хозяйственном возрождении Германии и России, ведет политику сближения с этими странами и допущения их в Лигу Наций, Франция, наоборот, все время стремилась использовать Лигу Наций для порабощения Германии и изоляции Советской России.

Деятельность Лиги Наций за протекшее время показала полную бесплодность этой организации. Вопрос о возможности войны не только не стал менее острым, но постепенно становится злобой дня европейской политики. В таком же положении находится и вопрос об экономическом возрождении Европы мирными средствами.

Соглашатели из II Интернационала, молившиеся на 14 пунктов Вильсона, в числе которых они признавали наиболее важным учреждение Лиги Наций, становятся во все более затруднительное положение в подыскивании аргументов, чтобы оправдать и объяснить ту смесь агрессивности и бессилия, которая является основной чертой деятельности мертворожденного детища Вильсона.

Вернуться

44

Версаль – имеется в виду мирный договор между державами Антанты и Германией, подписанный в Версале 28 июня 1919 года и дипломатически закрепивший кровавые результаты империалистической войны. Согласно этого договора, по своему кабальному и грабительскому характеру далеко превзошедшего Брест-Литовский договор, – Германия лишилась значительной части своей территории в Европе, всех своих колониальных владений и преимуществ, которыми она пользовалась в Марокко, Сиаме, Либерии и т. д. Передача Антанте угольных копей, больше чем трех четвертей железных рудников, лишение Германии обширных пространств посевной площади, – все это обрекало германскую промышленность на застой, а население на недоедание. Наконец, контроль, учрежденный над главнейшими отраслями германского производства, над сухопутными и речными сообщениями Германии, над ее заграничной торговлей превращает ее фактически в колонию стран победительниц. Мы уже не говорим о разрушении ее морского и воздушного флота и чудовищной контрибуции, долженствующей возместить потери от войны союзных держав.

Еще большему территориальному расщеплению подверглась бывшая Австро-Венгерская монархия, превращенная в целую группу самостоятельных государств, находящихся под пятой Лиги Наций.

Невыполнимость и пагубность для капиталистического мира Версальского договора была доказана в момент заключения его даже буржуазными идеологами, вроде английского экономиста Кейнса. Тот факт, что репарационную проблему Франции пришлось в январе 1923 года разрешать силою оружия – захватом Рурской области, – лучше всяких теоретических обобщений доказывает, как сильны экономические и политические противоречия, создавшиеся после империалистической войны и усилившиеся под влиянием преступного Версальского договора.

Вернуться

45

Вильсон – президент С.-А. Соединенных Штатов с 1912 г. по 1920 г. Проповедник пацифизма. Основные его пацифистские идеи изложены им в знаменитых 14 пунктах (см. прим. 221), ставших на время символом веры для одураченных мелкобуржуазных и отчасти пролетарских масс. Инициатор и творец Лиги Наций. Во время войны посредник между воюющими державами. Нечего говорить о том, что его идеи остались лишь благими пожеланиями, которые, однако, были использованы всеми буржуазными правительствами в целях обмана трудящихся масс.

Вернуться

46

Австрийский президент Зейц – старый соц. – демократ, член центрального комитета австрийской социал-демократической партии. После ноябрьской революции 1918 года был президентом австрийской республики.

Вернуться

47

Канцлер Реннер – один из вождей австрийской социал-демократии и столпов так называемой австрийской школы марксизма. Ученый литератор. Писал, главным образом, по национальному вопросу. Наиболее известны следующие его сочинения: «Государство и нация», «Национальная проблема», «Борьба национальностей за государство в Австрии» и др. Во время войны социал-патриот. После ноябрьской революции 1918 г. канцлер первого послереволюционного австрийского правительства.

Вернуться

48

Третьеиюньский режим в России. – Автор имеет в виду окончательную победу реакции в России после революции 1905 г. Закон 3 июня 1907 г. о выборах в Государственную Думу, лишавший избирательных прав широкие массы населения, давал перевес землевладельческим и крупно-буржуазным элементам в составе Думы. С изданием этого закона совпала целая система карательных мер, задуманная тогдашним председателем совета министров Столыпиным. Одновременно с его опубликованием была разогнана 2-я Государственная Дума, начались преследования национальных меньшинств, были уничтожены последние остатки революционных свобод. Таким образом эта дата стала синонимом государственного переворота и самой черной реакции.

Вернуться

49

Давид – виднейший теоретик ревизионизма и реформизма, представляющий мелкобуржуазное крестьянское крыло соц. – дем. В начале 900-х г.г. Давид выступил с критикой аграрной программы с.-д., возбудив к себе большие симпатии наших эсеров (по этому поводу имеется статья Ленина в IV томе: «Les beaux esprits se rencontrent»). Последующие годы Давид является одним из столпов ревизионистского журнала «Социалистические Ежемесячники», усердно проповедует политические блоки с буржуазией, критикует классовый пролетарский характер с.-д. партии, считая, что последняя должна быть народной. В годы войны Давид превращается, конечно, в социал-империалиста, являясь одним из самых ярых апостолов войны до победного конца. В 1915 году он выпускает большую работу под названием «Социал-демократия во всемирной войне» (по поводу нее см. ст. Ленина в «Правде» N 169 за 1924 г.), в которой он теоретически обосновывает оборонческую позицию немецкой с.-д. После революции Давид занимает ряд крупных административных постов.

Вернуться

50

Бетман-Гольвег – крупный деятель вильгельмовской монархии. Во время войны канцлер Германской империи. Ставленник юнкерства и финансового капитала. Один из вдохновителей и организаторов бойни 1914 – 1918 г.г.

Вернуться

51

Людендорф – один из прославивших себя во время империалистической войны германских генералов, одержавший целый ряд побед над союзниками. В настоящее время один из виднейших руководителей немецких фашистов, неизменный участник националистических парадов и открытый монархист, сторонник возвращения Гогенцоллернов.

Вернуться

52

Министерство Фридриха. – Правительство реакционера Фридриха возникло после падения Советской власти в Венгрии, в августе 1919 года.

Вернуться

53

Гусар – реакционный венгерский министр в кабинете Фридриха.

Вернуться

54

Клемансо – в молодости радикал, позже сделался одним из вождей французской крупной буржуазии. В дни Версальской конференции и I Конгресса Коминтерна был председателем французского кабинета министров.

Вернуться

55

Мильеран – президент французской республики, один из вдохновителей реакционного национального блока. Мильеран, как и целая плеяда других нынешних вождей французской буржуазии, начал свою карьеру как социалист, работая вместе с Жоресом. Но уже в 1899 году он показал свое истинное лицо, вступив в буржуазное правительство. Этот поступок был предметом страстных дебатов на Амстердамском конгрессе II Интернационала в 1904 году, и «мильеранизм» стал нарицательным именем оппортунизма и министериализма в социализме. Скатываясь все более и более вправо, Мильеран, наконец, благополучно достигает карьеры вождя французской реакции. Однако в самое последнее время его положение, благодаря победе так называемого «левого блока», пошатнулось, и в июне 1924 г. он вынужден был уйти с поста президента Республики.

Вернуться

56

Граф Чернин – министр иностранных дел Австро-Венгрии в дни Брест-Литовских переговоров.

Вернуться

57

Отто Бауэр – крупнейший теоретик австрийской социал-демократии и II Интернационала. В годы перед войной Бауэр был секретарем с.-д. фракции австрийского парламента. Как теоретик, Бауэр прославился тогда своей теорией культурно-национальной автономии, которая, будучи по существу мелкобуржуазным разрешением национального вопроса, отражала идейную зависимость с.-д. от господствующей австрийской буржуазии. В годы войны Бауэр занимает позицию каутскианства, что в австрийских условиях означало чистейшее оборончество. Русская революция застает его в России, куда он попал, как военнопленный. Не имея возможности открыто выступить, Бауэр под разными псевдонимами защищает линию либердановского Исполкома. Свое идейное сочувствие политике коалиции Бауэр подкрепляет действием: он в 1918 году входит министром иностранных дел в образовавшееся после революции правительство с.-д. Реннера. В 1920 году Бауэр, уже отставной министр, руководит вместе с Адлером созданием 2 1/2 Интернационала. В 1921 г., после введения новой экономической политики, Бауэр стал пророчески возвещать, что Р. К. П. ведет Россию к чистейшему капитализму. После Гамбургского объединительного конгресса 1922 года Бауэр является одним из лидеров объединенного II Интернационала.

Вернуться

58

Жоресизм – оппортунистическое течение во французском социалистическом движении, связанное с именем Жана-Жореса (см. прим. 119).

Вернуться

59

Бернштейнианство – оппортунистическое течение в германской социал-демократической партии, связанное с именем Э. Бернштейна и приобретшее международное значение. Известно под именем ревизионизма. См. прим. 70.

Вернуться

60

Июньские дни 1848 года. – Автор имеет в виду кровавое подавление парижского пролетариата в июне 1848 года, учиненное генералом Кавеньяком. Разгром восстания революционных французских рабочих повлек за собою разгул буржуазной реакции и фактическое установление диктатуры Наполеона III.

Вернуться

61

Ужасы подавления Коммуны. – Падение Парижской Коммуны в конце мая 1871 года повлекло за собой разгул буржуазной мести. По приблизительным данным И. Степанова («Парижская Коммуна») убитых версальцами коммунаров было 30.000, подвергшихся долговременному аресту 40 – 45 тысяч, приговоренных судами к разным наказаниям 13 тысяч, наконец эмигрантов, вынужденных бежать из Франции, десятки тысяч. Для сравнения следует помнить, что избиение гугенотов в Варфоломеевскую ночь исчисляется приблизительно пятью тысячами жертв; террор 1793 – 1794 г.г. также бледнеет перед ужасами Парижской Коммуны.

Вернуться

62

Романов – Николай II. Романов был последним русским царем. Февральская революция низложила его (в марте 1917 г.) с престола, Октябрьская – окончательно расправилась с домом Романовых. Расстрелян в июле 1918 года в городе Екатеринбурге по постановлению Уральского областного исполкома. Царствование Николая II ознаменовалось глубокой реакцией, жесточайшими преследованиями революционных организаций, массовыми расстрелами и убийствами. Давка на Ходынском поле во время коронации в 1895 году, унесшая несколько тысяч жизней, кровавое воскресенье (9-е января), кровавое усмирение революционного движения в 1906 – 1907 годах, еврейские погромы этого же периода, расстрелы ленских рабочих в 1912 г. – вполне оправдывают прозвище, которое он получил в народных массах: Николай кровавый, Николай-вешатель.

Вернуться

63

Гогенцоллерн. – Автор имеет в виду германского императора Вильгельма II, сметенного с престола ноябрьской революцией 1918 г. Династия Гогенцоллернов царствовала в Пруссии в течение ряда веков и стала во главе всей Германской империи в 1871 г.

Вернуться

64

Гомункулусы, вышедшие из реторты Вагнера. – Вагнер – действующее лицо поэмы Гете «Фауст». Педантичный доктор, сделавший искусственного человечка, живущего в стеклянной реторте. Автор хочет подчеркнуть этой аналогией искусственность и педантичность построения К. Каутского, игнорирующего реальные условия борьбы пролетариата.

Вернуться

65

Кондорсе (1743 – 1794) – французский математик и социолог. Ученик Руссо, деятель эпохи Великой Французской Революции. Был арестован и убит приверженцами Робеспьера за единомыслие с жирондистами. Автор известной книги: «Esquisse d'un tableau historique de l'esprit humain», в которой впервые развивается и обосновывается понятие о прогрессе человечества.

Вернуться

66

Поручик Фогель – убийца Розы Люксембург. Суд, инсценированный над убийцами К. Либкнехта и Розы Люксембург соц. – дем. правительством, явился гнусной комедией. Убийцы отделались незначительным наказанием.

Вернуться

67

Эрфуртская программа – программа германской социал-демократической партии, принятая в 1891 году на съезде в Эрфурте. Эта программа, составленная, при ближайшем участии К. Каутского, в ортодоксально-марксистском духе, окончательно порывала с остатками лассальянства, оставшимися в программе, принятой при слиянии лассальянцев и марксистов (эйзенахцев) на Готском съезде в 1875 г. При всем том Эрфуртская программа заключала в себе дефекты внутреннего свойства, которые вытекали из особенностей эпохи относительно-мирного развития капитализма. Капитализм в мировом масштабе вступал в стадию своего наивысшего расцвета. Германия бешеным темпом превращалась в одну из самых могущественных капиталистических держав. Эти объективные условия создали благоприятную обстановку для легального развития социалистического движения и завоевания целого ряда экономических и политических реформ. На этой почве вырос реформизм, с его отказом от революционной борьбы и проповедью эволюционного развития. Хотя радикальные элементы германской социал-демократии и дали отпор ревизионизму, удержав за социал-демократией ортодоксальные марксистские позиции, однако радикализм этот проявился скорее в области теории, чем практики.

Текущая деятельность германской социал-демократии все более заслоняла основные революционные цели марксизма, сосредоточиваясь исключительно на легальной парламентской, партийной и профессиональной деятельности. Это противоречие нашло свое яркое выражение в Эрфуртской программе: ее теория ориентировалась на революцию, ее практическая часть почти ограничивалась парламентской деятельностью и не выходила из рамок чисто парламентских методов. Эрфуртская программа с ее перечнем демократических реформ и с ее отсутствием сколько-нибудь конкретных указаний на условия и формы грядущего социального переворота полностью отразила в себе эпоху «органического» развития капитализма, оставившую позади период революций, которыми ознаменовался конец XVIII и три четверти XIX столетия.

Империалистическая война вскрыла всю эфемерность социал-демократических иллюзий, порожденных предыдущей эпохой. Вызванный ею развал всей мировой экономики ознаменовался небывалой остротой развития социальных противоречий. Империалистическая стадия развития капитализма, через войну, вплотную подвела мировой пролетариат к социалистическому перевороту. Объективная обстановка революционной борьбы рабочего класса поставила перед ним, как очередную задачу, вопрос о захвате государственной власти, об осуществлении диктатуры пролетариата. Отсюда понятно, насколько практическая часть Эрфуртской программы, ставящая, как основную проблему, завоевание демократии в пределах буржуазного строя, превзойдена ходом революционных событий послевоенного периода.

Эрфуртская программа, бывшая долгое время официальной программой германской социал-демократии, в 1921 г. на Герлицком съезде партии заменена новой программой, представляющей собой в теоретическом и практическом отношении шаг назад даже по сравнению с Эрфуртской программой. Отличительной чертой этой новой программы является полный отказ от идеи классовой борьбы, признание социал-демократии партией не только рабочего класса, но и всех трудящихся вообще. Эта программа, таким образом, фиксирует окончательный отход с.-д. от самостоятельных классовых позиций.

Вернуться

68

Прудонизм – течение во французском рабочем движении, названное так по имени его основоположника Прудона (1809 – 1865). Прудон являлся идеологом мелкой буржуазии. Желая преобразовать буржуазное общество, он, в действительности, хотел только очистить его от всяких противоречий и превратить его в идеальное буржуазное общество. В своем сочинении о «Политических способностях рабочих классов» Прудон говорит о необходимости самостоятельной классовой организации пролетариата, но продолжает отрицательно относиться к стачкам и к участию в непосредственной политической борьбе. Прудон был противником коммунизма и, как панацею от зол капиталистического общества, выдвигал кооперацию и взаимопомощь. Прудонизм, как течение, играл большую роль в шестидесятых годах прошлого столетия в истории I Интернационала. Взгляды Прудона подверглись основательной критике К. Маркса. См. его сочинение «Нищета философии», ответ на книгу Прудона «Философия нищеты».

Вернуться

69

Бланкисты – последователи Бланки, великого французского революционера. Л. О. Бланки (род. в 1805 г.) принял выдающееся участие во французской революции 1830 года и всю свою дальнейшую жизнь посвятил революционной борьбе, являясь постоянным участником и организатором вооруженных восстаний против буржуазного режима. В своей газете «Общество друзей народа» Бланки вел непримиримую борьбу с правительством, за что был присужден к году тюрьмы. В 1836 году Б. был вновь привлечен к процессу об изготовлении пороха и приговорен к двум годам тюремного заключения. После помилования принял деятельное участие в «Обществе времен года» по подготовке восстания; восстание было подавлено, и Бланки был присужден к смертной казни (1840 г.), которая, однако, была заменена пожизненным заключением. Революция 1848 года освободила Бланки, и он снова организует «Центральное Республиканское Общество». Вновь приговоренный за попытку организации захвата власти к 10 годам тюрьмы, Бланки пытается бежать, но неудачно; его ссылают на остров Корсика, где заключают в крепость. Амнистия 1859 года дает ему свободу. Бланки немедленно принимается за организацию тайного общества, арестовывается и осуждается на 4 года крепости. Революция 1870 года и организация Парижской Коммуны застает Бланки за активной революционной работой. Он заочно избирается членом Коммуны, но вскоре арестовывается и заключается в крепость; все попытки коммунаров получить его взамен видных версальцев не привели ни к чему. В 1872 году Бланки был присужден военным судом к ссылке. В 1879 году Бланки был выбран в палату депутатов, но выборы не были утверждены правительством. Умер Бланки в 1881 году.

Сущность бланкизма, как видно из революционной деятельности родоначальника этого течения, сводится к убеждению, что путем хорошо организованного тайного заговора и детально подготовленного вооруженного восстания можно захватить государственную власть и использовать ее для социалистического переворота. Бланкизм теоретически и практически давно превзойден марксизмом. Непонимание зависимости успешности заговора от объективных предпосылок революционного движения, непонимание значения массового рабочего движения и подготовки его в определенную сторону – основной недостаток бланкизма. Однако бланкизм понимал значение захвата государственной власти. Бланкизм оттенял значение инициативной, активной роли революционеров. Этими своими сторонами бланкизм сближается с революционным марксизмом и его современным выражением – большевизмом.

Вернуться

70

Э. Бернштейн (р. 1850 г.) – один из старых деятелей германской социал-демократии, работавший под руководством Маркса и Энгельса. Редактор центрального органа партий в эпоху исключительного закона против социалистов.

В конце 90-ых годов выступил с книжкой «Предпосылки социализма», в которой подверг теоретической ревизии учение Маркса. С точки зрения Бернштейна учение Маркса в целом ряде пунктов оказалось научно несостоятельным. Такими пунктами Бернштейн считает учение Маркса о прогрессирующем обнищании пролетариата с развитием капитализма, о концентрации капитала вообще и, в особенности, в земледелии, о революционном восстании масс и диктатуре пролетариата. Положительная часть книжки Бернштейна сводится к утверждению, что с дальнейшим развитием капитализма классовые противоречия не обостряются, а смягчаются, положение рабочего класса путем государственных реформ все более улучшается, и происходит мирное врастание в социализм, причем орудием преобразования буржуазного общества Бернштейн объявляет парламент, в котором пролетариат должен стараться достигнуть большинства. Книжка Бернштейна, появившаяся в эпоху мирного расцвета капитализма, стала отправным пунктом целого течения в международной социал-демократии «ревизионизма» или «бернштейнианства». Против ревизионизма выступили вожди ортодоксального марксизма в то время – Каутский, Плеханов, Бебель, Р. Люксембург и др., которые в целом ряде трудов доказывали всю научную несостоятельность ревизионизма и его политическую опасность для рабочего движения.

Эволюция Бернштейна в последние три десятилетия со времени появления его первой ревизионистской книги совершалась неуклонно вправо. В своих новых книгах он доказывает, что у рабочего класса имеются общие с буржуазией интересы в вопросах таможенной и колониальной политики, сухопутных и морских вооружений. Еще задолго до империалистической войны, он «обосновал» идею отечества для рабочего класса. Само собой понятно, что во время войны он занял патриотическую позицию и проповедовал сотрудничество классов.

Вернуться

71

В. Зомбарт (р. в 1863 г.) – известный немецкий политико-эконом, автор выдающихся трудов: «Современный капитализм», «К критике политической экономики К. Маркса», «Социализм и социальное движение в XIX веке» и др. Слегка «заражен» марксизмом. Зомбарт в своих трудах оспаривал установленную Марксом тенденцию капиталистического общества, заключающуюся в прогрессирующей гибели мелкого производства. Он утверждал, что с дальнейшим развитием буржуазного общества происходит демократизация капитала и смягчаются социальные противоречия. Будучи сначала по своим взглядам буржуазным радикалом, он впоследствии эволюционировал к монархистам. Во время войны занял крайнюю патриотическую позицию.

Вернуться

72

Туган-Барановский – видный русский экономист. Автор ряда известных научных трудов. Назовем главные: «Русская фабрика», «Промышленные кризисы в Англии», «Основы политической экономии», «Бумажные деньги и металл» и др. В 90-ых годах Т.-Барановский был одним из выдающихся легальных марксистов и противников народничества. Когда народничество было теоретически разбито, Т.-Барановский становится открытым и ярым ревизионистом (см., в особенности, его «Теоретические основы марксизма»), поворачивает к Канту и Бем-Баверку и, в конце концов, становится идеологом либеральной буржуазии. Умер в 1918 году, будучи министром финансов одного из южных контрреволюционных правительств.

Вернуться

73

Разгон Учредительного Собрания 5 – 7 января 1918 г. – По подсчетам правого эсера Святицкого в Учредительное Собрание было избрано 601 депутат: 338 (58 %) эсеров, из которых 239 принадлежало к правым, 69 – к украинским и 39 – к левым; 156 большевиков (25 %), 14 кадетов (5 %), 2 народных социалиста и 1 меньшевик (без Закавказья); остальная небольшая часть депутатов разбилась между кооператорами, национальными группами и др. Так как украинские с.-р. воздерживались от голосования, а кадеты совсем не явились, то соотношение сил на первом и единственном заседании 5 января было таково: 323 голоса контрреволюционного буржуазного блока и 195 голосов советских партий (большевиков и левых с.-р.). Этим была предрешена линия поведения У. С. Отклонив обсуждение «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», предложенной ЦИК, и декларации Свердлова, У. С. тем самым заявило о своем непризнании Октябрьской Революции и установленной ею Советской власти. Покинутое сначала большевиками, а затем и левыми эсерами, У. С. приняло закон о передаче земли народу и постановление об открытии мирных переговоров с Германией, желая этими запоздалыми мероприятиями облегчить себе борьбу с Советами. Однако положение У. С. было безнадежно, так как оно не имело под собой никакой социальной опоры в стране: организованные правыми эсерами в Петрограде и Москве демонстрации в защиту У. С. производили жалкое впечатление, так как не встретили никакой поддержки со стороны рабочих и солдат. В ночь с 6 на 7 января У. С. было распущено декретом ЦИК.

Тактика большевиков в отношении У. С. отнюдь не являлась случайной, а вытекала из принципиальных взглядов большевизма на демократию и диктатуру пролетариата. Еще до созыва У. С. Ленин в своих «Тезисах об Учредительном Собрании» середины декабря 1917 г. писал:

"Выставляя требование созыва Учредительного Собрания, революционная социал-демократия (т.-е. большевики. Ред.) с самого начала революции 1917 г. неоднократно подчеркивала, что республика Советов является более высокой формой демократизма, чем обычная буржуазная республика с Учредительным Собранием.

«Для перехода от буржуазного строя к социалистическому, для диктатуры пролетариата, республика Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов является не только формой более высокого типа демократических учреждений (по сравнению с обычной буржуазной республикой при Учредительном Собрании, как венце ее), но и единственной формой, способной обеспечить наиболее безболезненный переход к социализму».

Одновременно с этим Ленин предвидел и те особые причины, которые должны были вызвать несоответствие У. С. действительному соотношению сил в стране. К числу этих причин относятся: 1) раскол с.-р., проходивших в У. С. по единым спискам, после выборов, 2) производство выборов до победы Октябрьской Революции, когда трудящиеся массы не могли оценить все значение последней, 3) революция, охватив в ноябре и декабре армию и крестьянство, изменила их настроения, которые, однако, не могли уже найти свое отражение в У. С. и др. Подробнее об У. С. см. Ленина «Пролетарская революция и ренегат Каутский» и «Выборы в У. С. и диктатура пролетариата».

Вернуться

74

Ротшильд – богатейшая европейская банкирская фирма. Основатель ее Майер-Ансельм Р. (1743 – 1812) происходил из еврейской купеческой семьи во Франкфурте на Майне. Ротшильды владеют банкирскими конторами в Париже, Франкфурте, Лондоне, Вене и Неаполе. Благодаря своему колоссальному богатству, они оказывают заметное влияние на денежный европейский рынок.

Вернуться

75

Поль Лафарг (1842 – 1911) – зять К. Маркса и выдающийся французский социалист. В молодости был прудонистом. После знакомства с К. Марксом в 1865 году сделался приверженцем научного социализма. Принял активное участие в деятельности Парижской Коммуны. Лафарг пытался в провинции (в Бордо) вызвать движение в пользу Коммуны, но, после неудачи, вынужден был бежать в Испанию. В Испании, а затем в Португалии, Лафарг принял активное участие в рабочем движении, организовывая секции Интернационала и ведя борьбу с бакунинским влиянием. Принял деятельное участие в работах Гаагского конгресса I Интернационала в 1872 г. После возвращения в Париж в 1880 г. он стал сотрудником органа Гэдистской рабочей партии «Egalite». С этого же времени становится вождем французской социалистической партии и ее признанным теоретиком. Лафарг старался привить французскому рабочему движению выдержанный ортодоксальный марксизм. Мильеранизм и ревизионизм встретили в нем жестокого врага. Перу П. Лафарга принадлежит ряд выдающихся научных трудов и брошюр. Его книги: «Эволюция собственности» и «Исторический детерминизм К. Маркса» переведены на все европейские языки. В глубокой старости, сознавая свою непригодность к активной партийной работе, вместе со своей женой Лаурой покончил жизнь самоубийством.

Вернуться

76

А. Керенский – по образованию юрист, до революции 1917 года занимался адвокатской деятельностью. Был членом Государственной Думы, где примыкал к трудовикам. Керенский накануне революции был видным членом думской оппозиции. После февральской революции был товарищем председателя Петербургского Совета. Вошел в сформировавшееся после февраля 1917 г. буржуазное правительство, вопреки постановлению Совета о недопущении вхождения социалистов в правительство кн. Львова. После отставки Гучкова занял пост военного и морского министра. В течение дальнейшего хода февральской революции главная фигура коалиционных министерств, сменивших буржуазное правительство. Накануне Октября, Керенский был премьером, военным министром и Главковерхом. Основная черта политической физиономии Керенского – смесь революционной фразеологии с авантюризмом и бонапартизмом. Однако, по объективным результатам своей политической деятельности, Керенский был орудием крупной русской и иностранной буржуазии, политику которой он по существу и проводил. Будучи социал-патриотом во время войны, он 18 июня 1917 г. в угоду крупному финансовому капиталу Англии и Франции снова возобновил войну с германцами. В сентябре 1917 г., желая спасти устои буржуазного образа правления, он втягивается в корниловскую авантюру. Окончательно скомпрометированный, он сметается Октябрьской Революцией. Сейчас находится в эмиграции за границей. (Подробнее см. т. III, ч. I, прим. 11.)

Вернуться

77

Дан – один из наиболее выдающихся вождей меньшевиков. Дан всегда стоял на крайне правом крыле меньшевизма. Во время реакции после 1905 г. был главным глашатаем ликвидаторства, стремившегося к полной ликвидации подпольных организаций. Во время империалистской войны занимал позицию умеренного циммервальдизма. После февральской революции – член президиума меньшевистского ЦИК и сторонник коалиции с буржуазией. После Октября активный враг Советской власти. Неоднократно арестовывался за анти-советскую подпольную деятельность. В настоящее время, после смерти Мартова, главный лидер меньшевиков, один из редакторов «Социалистического Вестника», издающегося в Берлине. (Подробнее см. т. III, ч. 1, прим. 122.)

Вернуться

78

Религиозная реформация – социальное движение в XVI столетии, охватившее мелкую буржуазию городов и широкие круги крестьянства, направленное против средневековой эксплуатации во всех ее видах. По условиям того времени оно неизбежно должно было принять религиозную форму ввиду неразвитости общественных отношений и преобладания церковности во всех областях гражданской жизни. Коренной причиной реформации является экономический гнет господствующих классов: духовенства во главе с папой, патрициата городов и феодалов в деревнях. Наряду с этим большую роль также сыграло разложение католической церкви, выродившейся в голое орудие насилия и вымогательства и превратившей религию в свод безжизненных формальностей и обрядов. Могущественным толчком к началу реформации послужили великие открытия XIV и XV в.в. (изобретение книгопечатания, усовершенствование артиллерии, открытие Америки и т. д.), расширившие умственный кругозор и способствовавшие развитию критической мысли буржуазии. Реформационное движение было начато Лютером в 1520 году (сожжение папской буллы) и швейцарскими проповедниками, протестовавшими против продажи папских индульгенций (1518 г. – Цвингли). Внешним результатом реформационного движения явилось новое христианское учение – протестантизм в обеих его формах – лютеранской и реформатской церкви. Социальный же результат заключался в эмансипации торговой буржуазии от пут феодального строя. Реформационное движение ознаменовалось, на протяжении десятилетий, кровавыми столкновениями между враждующими лагерями. Наиболее выдающимися событиями этого рода являются: крестьянская война в Германии, Мюнстерское восстание, 30-летняя война и т. д.

Вернуться

79

Огюстен Тьерри (1795 – 1856 г.г.) – выдающийся французский историк. В своих трудах подчеркивал значение экономического и социального фактора в объяснении исторических событий. Наиболее замечательны следующие его сочинения: «История завоевания Англии норманнами», «Письма об истории Франции», «Рассказы из времен Меровингов» и др., имеющиеся в русском переводе.

Вернуться

80

Жирондисты – представители крупной, торгово-промышленной буржуазии в период Великой Французской Революции. Свое название получили от департамента Жиронды (Гаронны), где они были особенно сильны. Жирондисты, защищая интересы своего класса, были противниками какого бы то ни было ограничения свободы торговли, установления такс и прочих мер, выдвигавшихся широкими трудящимися массами как способ борьбы с тяжелым продовольственным положением. На этой почве и возникли первые разногласия между двумя группами так называемого «третьего сословия» – либеральной буржуазией и радикальной демократией. Эти разногласия, являясь отражением классовых противоречий, все больше углублялись и, в конце концов, вылились в ожесточенную борьбу за власть между жирондистами и якобинцами. Добившись отмены стеснительных для капиталистического развития Франции феодальных привилегий дворянства и получив для себя политическую свободу, жирондисты стремились затормозить дальнейшее движение революции, которое неизбежно должно было нанести ущерб интересам буржуазии. Став у власти в марте 1792 г., жирондисты продержались только до июня 1793 г., когда они, под напором вооруженных масс Парижа, требовавших введения «всеобщего максимума» на все предметы первой необходимости, были вынуждены уступить власть представителям мелкой буржуазии – якобинцам. Наиболее выдающимися вождями жирондистов были Бриссо, Верньо, Иснар, Роллан и др.

Вернуться

81

Якобинцы – политическая партия во Франции, в эпоху Великой Французской Революции 1789 г., получившая свое название от клуба, находившегося в монастыре св. Якова. Якобинская партия по своему социальному составу и политической программе была не однородна, она разделялась на правое крыло, во главе с Дантоном, отражавшее интересы городской мелкобуржуазной интеллигенции; центр, во главе с Робеспьером, представлявший по преимуществу интересы городской мелкой буржуазии (лавочников, мастеров и пр.) и левое крыло, во главе с Маратом, позже Гебером и Шометом, отражавшее интересы ремесленного пролетариата.

Во Французском Конвенте наиболее влиятельное положение занимала часть партии, возглавлявшаяся Робеспьером. Социально-политическая программа этой части партии не выходила из рамок потребностей мелких собственников. Якобинцы энергично добивались закрепления во Франции демократической республики. Вели непримиримую борьбу с крупной французской буржуазией и их представителями в Конвенте (жирондистами, см. прим. 80), стремясь к сглаживанию крайностей экономического неравенства.

2 июня 1793 года якобинцы при поддержке парижского пролетариата и беднейшей мелкой буржуазии совершили государственный переворот, опрокинув правящую буржуазную партию Конвента – жирондистов. Основной причиной недовольства масс, во главе которых стали якобинцы, была борьба за нормирование предметов первой необходимости (таксация цен на хлеб) и установление прогрессивно-подоходного налога с освобождением минимальных доходов от всякого обложения. Диктатура мелкой буржуазии в лице якобинцев продолжалась до 27 июля 1794 года (день падения Робеспьера).

В течение своего кратковременного правления якобинцы провели целый ряд важных революционных мероприятий: принудительный заем у буржуазии в форме прогрессивно-подоходного налога, ограничение права наследования. В интересах городской бедноты была введена оплата посещения заседаний секций в размере 75 коп. в день; в интересах крестьянства, давно уже настаивавшего на пересмотре земельных законов Учредительного и Законодательного Собраний, Конвент отменил все и всякие феодальные повинности, без всякого выкупа. С такой же энергией якобинцы боролись на военном фронте как с внешними, так и внутренними врагами, террористическими мерами подавляя контрреволюционные заговоры и восстания.

Якобинство в истории стало символом крайнего решительного революционного действия, в противоположность жирондизму, воплотившему в себе оппортунизм и нерешительность буржуазных классов во время революции. «Якобинец, связанный с широкими массами рабочего класса – это и есть современный (революц.) социал-демократ», – писал т. Ленин.

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

Terrorismus und Kommunismus. Ein Beitrag zur Naturgeschichte (!) der Revolution von Karl Kautsky, Berlin 1919.

Вернуться

2

Чтобы прельстить нас в пользу Учредительного Собрания, на помощь доводам от категорического императива Каутский приводит аргумент от валюты. «России необходима, – пишет он, – помощь иностранного капитала, но эта помощь не придет к Советской Республике, если последняя не созовет Учредительного Собрания и не даст свободы печати, не потому, чтобы капиталисты были демократическими идеалистами, – они царизму давали без размышления многие миллиарды, – но они не имеют делового доверия к революционному правительству» (стр. 144).

Вернуться

23

См. К. Эйснер. В. Либкнехт. Его жизнь и деятельность.