Александр Сладков
Швабра, Ленин, АКМ. Правдивые истории из жизни военного училища

Предисловие

Однажды я попал в отряд Пешмерга. Не то чтоб случайно. Я как раз мечтал найти что-нибудь необычное. Война в Ираке, нам казалось, подходила к концу. Багдад пал, и всюду были американцы. На улицах столицы продавали виски, а в родном городе Саддама Хусейна, Тикрите, в кинотеатре раз за разом демонстрировали порнофильмы. Экспортная свобода выглядела пошловато.

Наша съемочная группа подалась на север Ирака. В поисках новых тем. Протомившись несколько дней в столице Курдистана Сулеймании, мы получили вызов в администрацию.

– Вот вам бумага, езжайте на нашу военную базу. Там пешмерга.

– ???

– Наш спецназ.

Нас встретили смуглые усатые люди. В одинаковых экзотических комбинезонах. Их легкомысленные необъятные шаровары перерастали в строгие военные куртки с погонами. Они держали в руках советские автоматы и пулеметы, и лица их были угрюмы. Командир обмундированием не отличался, просто он был выше, шире и угрюмее остальных. Он махнул рукой, и я воспринял жест как приглашение к беседе.

– А что у вас за спецназ такой, как в него отбирают? Меткость в стрельбе, выносливость?

– Нет, у нас другие условия.

– Но в спецназе должны служить самые лучшие.

Командир внимательно посмотрел на меня.

– Быстро бегать и хорошо стрелять можно научить и обезьяну. У нас партийный спецназ. И в нем служат самые преданные идеалам, а значит, самые лучшие наши бойцы. Мы учим их умирать за идею.

Господи, подумалось мне тогда, а ведь и мне пришлось пройти через это. Столько лет прошло, а помню все до мелочей. Как мы стреляли, как бегали. Как пыхтели над трудами Ленина, Маркса и Энгельса. Как изучали предметы странные и неинтересные: научный коммунизм, национальное освободительное движение, международное коммунистическое рабочее движение. Учили, а потом проводили знания в армейские массы. Это я сейчас понимаю: все новое – хорошо забытое старое. Все оранжевые революции, все майданы суть того, что мы изучали. Пускай называются технологии экспорта революции по-другому, по-новому, они те же. Вот только нынешние проводники – бесстрастные манипуляторы. Мы были бойцами идейными. Да… Пришлось послужить целых десять лет. В Пешмерга СССР.

КВАПУ

Произносится раскатисто и призывно. На лягушачий манер: «Кв-в-а-а-а-а-пууу!»

Документальное повествование 1983–1987

Мама протерла бутылку водки и поставила ее прямо передо мной. Бутылка была холодная, запотевшая. Только из морозилки. За окном ни звезд, ни месяца. Лишь темнота. Я уже сделал уроки, зашел на нашу тесную кухню и сел за маленький, едва помещавшийся у стены раскладной столик. Люстра висела низко, освещая шпроты и нарезанный дольками зеленый квашеный помидор. Хлеб, рюмку и пепельницу. Напротив, уперев локти в стол, сидел родной брат мамы, а стало быть, мой дядя, полковник авиации Рубочкин Валерий Александрович. В семейном кругу Валерунчик. Собственно, водка полагалась не мне, а ему.

– Ну, вот поговори с ним, Валера! Не хочет он в Курган ехать!

Дядя выдохнул и сорвал водочную «бескозырку». Налил. Задумчиво потрепал свой кудрявый чуб.

– Да? Ну а что так, Саша?

Я молчал. Все уже сто раз было говорено. Январь. Десятый класс. Пора решать, кем быть. В нашем классе все пацаны идут в авиацию. Кто в вертолетное училище документы подавать собирается, в Сызрань, кто Воронеж на авиационного инженера, кто в Балашов, в транспортную авиацию. А я не хочу летать. Бывало, нам, маленьким, в школе, на уроке мужества, толковали про юность какого-нибудь авиационного генерала: «А в пятнадцать лет маленький Вася заболел небом». Как заболел? Заразился? От соседки по парте? Профессия – это ж не триппер, не корь, не ангина, в конце концов. Время идет, пятый класс, шестой, седьмой… Начинаются дурацкие вопросы родственников и знакомых: «А кем ты хочешь быть? Не знаешь? Никем?» Да откуда я знаю? Я что, пятую жизнь живу? Да, может, и пятую, но кем до этого был? Кузнечиком, коровой, деревом? Хорошо. У нас в Монино, в гарнизоне, подход простой. Спрашивают, не кем будешь (естественно, военным), а сразу – в какое училище собираешься поступать. Не в институт ведь гражданский. Ты ж не больной. А у меня есть своя мечта. Я хочу быть горным стрелком. Вот выбрал себе училище в Орджоникидзе. Пехотное. Сначала домашние крутили у виска пальцем: «Тююю, с ума сошел!» А время поджимает, в военкомате ждут заявления. И начались уговоры. Ладно, мол, летать не будешь, иди в авиационные комиссары. Есть такое училище, КВАПУ, на Урале. Дед был генералом авиационным. Был. На этом свете я его не застал. Папа служит в академии Ленина, а там замполиты учатся. Повышают свою комиссарскую квалификацию. И меня в эту среду? Ага, щассс. Все на полигоне, на войне, а я в штабе, с папочкой под мышкой. Тфу ты. Не хочу.

Дядя Валера, наверное, догадывается, о чем я думаю.

Он устало смотрит куда-то вверх. Мама час назад оставила нас тет-а-тет. За это время Валерунчик успешно освоил «ноль семь». Теперь завершающе перекуривает. Он складывает губы куриной попкой и шумно запускает дымную струю под абажур. Я знаю, что вот так же тридцать два года назад уговаривали его самого. Всей семьей. Он хотел быть моряком, а в итоге отправили в авиацию. И через несколько лет он послал небо куда подальше, поступил в академию Ленина и углубился в военную науку.

Валерунчик неожиданно хекает, словно опуская топор на плаху, и глядит мне в глаза.

– Знаешь что, старик? Не сдавайся. Не предавай мечту. А то будешь таким же мудаком, как и я. Иди в пехоту.

Утром я прибыл в военкомат.

* * *

Вторые сутки я валяюсь на верхней полке и смотрю в замызганное окно. Колеса поезда стучат, как больное сердце. За стеклом мелькает Россия. Летят леса, поля, горы Уральские. Боже мой, как далеко этот Курган. Плацкарт полон, окна задраены, воздух спертый, плотный, хоть ножом нарезай. Мыслей в голове никаких. Пусто, и все. Это вон в кино показывают, как советские комсомольцы за счастьем на край света едут. С песнями, с гармошкой. В жизни-то оно поспокойнее все будет.

Кстати, в комсомол меня приняли месяц назад. В военкомате сказали: надо. Мы с дружком и однокашником моим, Андреем Леонидовичем Выдриным, вместе прошли школьный комитет и должны были ехать в райком ВЛКСМ. Но накануне в класс залетела Зинка, ой, простите, Зинаида Михайловна, директор школы нашей, прям ворвалась и закричала на химичку:

– Где Выдрин?!

– Отсутствует, наверное, к вступлению в комсомол готовится.

Зинка остановилась. Ее трясло от злости.

– Не пойдет он в комсомол. На него уголовное дело завели.

Господи, подумаешь, ударил соседа палкой. Тот полгода выпрашивал, запрещал Андрею Леонидовичу курить в подъезде, на лестнице. Не помогло. Я говорю, отлучение от комсомола не помогло. Выдра уехал поступать в Сызрань, в летное-вертолетное.

А меня все-таки вытолкали за Урал. За счастьем, маминым и папиным. Мое счастье никого, видать, не волнует.

Наконец поезд прибыл. Город толком я посмотреть не успел. Битком набитый автобус привозит меня к цели. Но чтоб зайти в училище, нужно выстоять очередь, как в Мавзолей. И я стою, с пакетом документов под мышкой и с чемоданом у ног. Десятый час стою. Жара градусов тридцать пять. В очереди такие же пацаны, как и я. Будущие абитуриенты. В майках, трениках с коленными пузырями. Под низкорослыми куцыми тополями, в пыльной траве, навалены авоськи с едой.

Периодически пацаны объединяются в небольшие кружки, вываливают в центр на газету яйца, хлеб, вареную курицу, огурцы с помидорами. И едят.

От харчей явно воняет, но амбре никого не смущает. Пацаны наедаются, негромко рыгают, перекуривают и возвращаются в очередь.

И вот уже КПП. В окне мечется голый по пояс военный. На голове пилотка. Во рту золотые фиксы. На узкой груди блекло-синий партак, худая баба с жидкими волосами и с короной, напяленной набекрень. Набивал это произведение, судя по всему, какой-то пьяный матрос. Во время шторма. Да… Зачем же тогда мне надо было выводить свои татуировки перед поступлением? Они, конечно, тоже не были произведениями искусства. Что колют во дворе в шестом классе? Крестик, кораблик, змейка. Папа как-то заметил мои картинки.

– Что это?

– …

– Поди смой.

Пошел. Мыл. Не смывается, естественно. Год ходил при папе в одежде с длинными рукавами. Снова попался. Но у папы было хорошее настроение.

– Я ж тебе говорил.

– Не отмывается…

Вместо ожидаемого подзатыльника папа отреагировал неожиданно. Уткнулся в свою послеобеденную газету. Потом разочарованно произнес:

– Разведчиком ты уже не будешь.

– Почему?

– Особые приметы.

Приметы… Кто меня сватал в разведчики? Я представил себе грудь штурмбанфюрера Штирлица, разрисованную церковными куполами, и его же ноги с серо-синим вопросом-ответом: «Куда вы идете?» – «Туда, где нет закона!» Все точно так же, как у моего товарища детства Сережи Ко́беля. Но Сережа не шпион, не разведчик. Он, как принято говорить во дворе, человек заслуженный, три ходки. И, стало быть, три наколотых купола. И надпись красивая на груди: «Прости матери слезы!»

А я… я иду не в разведчики, а в замполиты. И этот, военный, с наколотой бабой в короне, принимает у меня пакет документов.

– Откуда?

– Монино.

Толстые губы кривятся. Желтеют фиксы.

– А… Монинская мафия! Добро пожаловать в КВАПУ!

– Сержант! Пухонин!!!

– Я, товмайор!!!

– Занимайтесь своим делом!

– Йййесть!

Сидящий здесь же на КПП офицер кидает мой пакет в общую кучу.

– Заходите на территорию. Сейчас будет построение.

И вот я в училище. Асфальт, расплавленный, мягкий, продавленный курсантскими сапогами и абитуриентскими кедами. Выгоревшая под лучами ярила трава. Это и есть военно-политический Шаолинь, в котором куют легендарных комиссаров? Дух не захватывает, сердце не рвется из груди. Ничего героического.

– Так! Внимание! В колонну по четыре…

Фиксатый сержант Пухонин начинает было командовать нами, высунувшись из окна КПП:

– Свободен!

Его грубо прерывает неизвестно откуда вынырнувший загорелый чувак. Белое, выцветшее обмундирование, как у красноармейца Сухова. Голубые курсантские погоны. Чувак подает команду сильным низким голосом, делая свистящее ударение на последний слог последнего слова:

– В колону по четыре становиссссссь!

Мы крутимся, суетимся, и все без толку. Тогда курсант ладонью, жестко рубя, указывает на асфальте место каждому из нас.

– Ты! Сюда встань!

– Ты! Сюда.

– Сюда.

Потом, отступая на несколько шагов назад, он любуется нами. Так художник рассматривает на мольберте создаваемый им пейзаж. Но вдруг новоявленный командир снова гаркает:

– Вещи к осмотру!!!

Блин. Зачем так орать? Лично я и так все прекрасно слышу.

Выставляем перед собою поклажу. Я кладу чемодан на асфальт, синхронно всковыриваю замки и поднимаю крышку. Так гангстеры в кино распахивают дипломат, показывая, что тот набит деньгами. Но в моем чемодане нет ни копейки. Там цивильные брюки, рубашка, туфли, спортивные трусы, пара носков, мыло, мочалка, да вот и все.

Сержант не унимается:

– Алкоголь! Провизию! Лекарства! Складываем вот сюда!

Куча запрещенных предметов на траве быстро растет. Курсант прогуливается вдоль строя, заглядывая в авоськи, копается в сумках и снова кричит:

– Шаг вперед шагом марш!

Сзади, у КПП, формируется следующая шеренга, следующая…

Час, два, три… Солнце уходит, но жара не спадает. Вот это прием. Месяца два назад по телику показывали документальный фильм, там была сцена, прибытие евреев в концлагерь Освенцим. Черт возьми, как похоже. Только собак нет лающих. Стоп. Ну и сравнение. Ну ты и даешь, парень, ну даешь. Неправильно это. Тем более что там зима была, а тут лето.

Наконец на нас наезжает тень от стоящего рядом блочного здания. Из окна верхнего, пятого, этажа появляется обнаженный торс. Курсант. Вылитый мой новый знакомый, сержант Пухонин. Ну прямо брат родной. Он бросает на нас быстрый взгляд и отталкивает от себя вниз какой-то предмет.

Бац!!!

В клумбу падает жестяное ведро с разлетающимся из него мусором.

Курсант улыбается. И сам себе выставляет оценку.

– Пять баллов!

Вот и шкала ценностей. Хорошо – «пять баллов». Плохо – «два балла». А средне как? «На троечку»? Тоска… Ничего. Я здесь долго не задержусь, у меня свои планы. Тут, говорят, за любой залет абитуриенты вылетают, как пробка из бутылки. Залет? Да хоть два. У меня талант. Можно сказать, черный пояс по залетам. Я же говорю, есть план. Отчисление, документы в зубы и оглобли в сторону славного кавказского города Орджоникидзе. Пехота ждет!

Вот и жилая зона для абитуриентов. Палатки, палатки, палатки… Говорят, нынче конкурс в КВАПУ двадцать человек на место. Скорее всего, я и так не поступлю.

Курсант заводит нас на территорию.

– Стой!!! Значит, так, слушай сюда!!! Это ваш лагерь! Здесь будете жить! Пока не вылетите!

Курсант безжалостно ухмыляется и продолжает выкрикивать каждое предложение, как отдельный революционный лозунг:

– Это! Гражданский сектор! Военная абитура вон там, дальше!

И продолжает чуть тише:

– Вам соваться туда не советую.

Снова громко:

– Ясно???!!!!

– Да, ну, ага…

Курсант превращается в животное. Он впадает в бешенство.

Даже сквозь загар видно, как багровеют его жилистая шея и коротко стриженная голова! Боже, да у него, видать, эпилепсия! Он выкатывает глаза и, дергая черепом, будто жестоко кашляет, ставит рекорд по громкости крика:

– Да не да, а так точно!!!!!!

– Так точно!!!!!!!!

О чудо! Наш командир моментально приходит в себя! Он выздоравливает! И даже улыбается! Потом подмигивает нам и произносит слова так, как делятся сокровенным:

– Ну тогда разойдись.

Куда тут расходиться? Гражданский сектор… Ага, сюда селят тех, которые поступают со школы. Таких несколько тысяч. Бродят по лагерю или сидят, смотрят на гражданку сквозь забор, как военнопленные.

Теперь мой дом – десятиместная солдатская палатка. Внутри железные кровати, матрасы, белья нет. Духота. Мухи. Пыль. Вот так закаляется элита. Комиссары. Как там мой папа поет, когда водочки выпьет… «Замполлиты! Поллитруки! А по-прежнему коммиссаррры!» Передовой отряд Коммунистической партии в Вооруженных силах Советского Союза.

Мой папа, лейтенант Сладков, и я, будущий курсант КВАПУ (тот, что на руках)

Другая часть лагеря в стороне. Для кандидатов, приехавших из войск. Там все в мундирах. Моряки, десантники, танкисты… Они живут в «обезьяннике», то есть в огромной палатке на сто человек. У них лагерь ухоженный, обжитой. Ветерок заносит с их стороны запах ваксы и табака. Солдатский дух. Так пахло в папиной казарме, когда он был командиром роты. Военный сектор от гражданского не огражден. Вот только школьники бывшие, я гляжу, в него не заходят. А солдаты на нашу сторону – сколько хошь!

Темнеет, подходит к концу мой первый курганский день. Ладно, поглядим, посмотрим, что это за КВАПУ. Надо же, вот придумали родители… Я и мои монинские товарищи сгружаем вещи в указанную нам палатку. Закидываем тела на пыльные матрасы. Все. Идти некуда. Лагерь он и есть лагерь…

* * *

– Подъем! Строиться!

Черт, где я? Кто там орет? Вот уррррроды… Путаясь в брезентовом пологе, заменяющем дверь, с трудом покидаю палатку. На усыпанной кирпичной крошкой дорожке уже стоят в строю человек пятьдесят. Пионерский отряд, блин, линейка! Сейчас будем флаг лагеря поднимать!

– Взвод, становись! Быстрее давай!

Нас подгоняет гражданский. Руки его вытянуты по швам, он стоит смирно, слегка подавшись вперед. Его желваки играют, глаза горят. Это что, наш новый главный?

Быстро становимся в одну шеренгу, как в школе на физкультуре. Вчерашний загорелый курсант куда-то пропал. Наш новый генералиссимус, вернее, сержант, в выгоревшей до белизны форме отмеряет шаги перед строем. Средний рост. Волосы рыжие. Под правым глазом синяк. Белка вокруг зрачка нет, вместо него сукровица.

– Я ваш командир взвода. Сержант Куренной. Если какие вопросы – ко мне! Да, это мой заместитель. Как там тебя? Да, абитуриент Столбов.

Надо же, Столбов… Их, наверное, по фамилиям подбирают.

– Напра-во!!

Мы мешковато поворачиваемся в разные стороны.

– Отставить! Сено-солома! Напра́-во́!!! Бегом!!!

Передние стартуют, задние утыкаются головами им в спину. Начинается свалка. Сержант моментально звереет:

– Стой!!! Куда ло́митесь! «Бегом» – это предварительная команда! Вперед наклонились! Руки в локтях согнули! Движение начинаем по команде «марш»!

Стартуем с пробуксовкой. Прям «Том и Джерри»! Топчем строем. Минута, вторая…

– Раз! Раз! Раз-два-три!!!

Ноги, мои сильные ноги сдают. Силы покидают меня. Вот блин… В передних рядах просто кони рвут жилы. Задние пыхтят, чтоб не отстать. И они недовольны, эти задние. Весьма недовольны.

– Слышьте, рубанки!!! Куда летите??!!! Давай помедленнее!!!

– Не умирай, кизяк!

– Я тебе дам «не умирай», как в лагерь вернемся!!!

Сержант не бежит, а порхает. Как невесомый ангел.

– Разговоры! Эй, там, впереди!!! Первая шеренга! А ну шире шаг!!!

– Ну, блядь!!!

– Рты закрыли! Дыши́те вон лучше!

Добегаем до спортгородка.

– Шагом марш! Стой!

Что за чудеса, я ведь бегал дома.

По десять километров каждый вечер. По воскресеньям двадцать – двадцать пять. С одноклассниками специально тренировались. Но здесь… Одно дело в лесу, по теньку, перед ужином, и другое вот так, рано утром, в строю. Ты хочешь рвануть, прибавить! А передние, как назло, топчутся еле-еле. По команде сержанта: «Ре-же шаг!!!» А когда силы кончаются, он, наоборот, пришпоривает: «Шире шаг!!!» Вот сейчас вроде бы самый момент отдышаться, восстановить число сокращений моей абитуриентской сердечной мышцы, а он, сержантик наш, не унимается:

– Встали! Гимнастическую стойку принять!!!

Это как? Тут что ни слово – загадка, а вовремя не разгадаешь – на тебя сразу кричат. Ага, вот сержант показывает… Ноги на ширине плеч, руки за спину. Гимнастическая стойка… Блин, ну прямо немецкая зондеркоманда! Пардон, училище все-таки политическое!

– Упражнение «солдатский сапожок»! На два счета! К упражнению приступить! Закончили!

– «Солдатская пружина»! Самостоятельно! Начали!

– «Мельница»!

– Закончили упражнение! Берем мыльно-рыльные! Вперед, умываться! Построение на завтрак через пятнадцать минут! Разойтись!

Мыльно-рыльные – это полотенце, зубная щетка, тюбик с пастой, бритва и помазок. Как это все уволочь? Умывальник от палатки в сотне метров, не меньше. Наблюдаю за нашим сержантом. Он делает, как мой папа. У того вечно щетка кончиком ручки в зубах. Как капитанская трубка. Паста на щетину уже выдавлена. Полотенце на шее. Урок ясен: ничего лишнего с собою не брать. Многие из гражданских этой хитрости не смекают. Тянут к умывальнику весь свой «джентльменский набор» и одеколон в придачу! Аж рук не хватает. Ну, тюлени…

Итак, после зарядки сближаюсь с объектами нашей лагерной, страшно сказать, гигиены. Умывальник – это плохо покрашенная синей краской труба. В нее ввернуты краны, то есть «соски́» по-военному. Вместо раковины длинное жестяное корыто. По дну плывут слюни, сопли, кровь пополам с зубной пастой. Полотенце лучше подоткнуть за пояс, как фартук. Чтоб штаны не заляпать. Чищу зубы, поласкаю под мышками. Иногда вздрагиваю, когда сосед, ну тоже какой-нибудь абитуриент, тигриным рыком вдруг прочищает горло, сплевывая «отработку» во всеприемлющее корыто.

И, наконец, туалет. Ну, в смысле сортир. Вот это тема! Длинный-предлинный барак из досок, покрашенных масляной синей краской поверх коры. Глаза на подходе к этому «калоссальному» сооружению сами собой закрываются – больно. Инстинкт самосохранения. Запах может выжечь зрачки. Внутри сооружения процесс идет полным ходом, человек сорок кряхтят над прорубями в грязном деревянном полу. Никаких перегородок. Все напоказ. Одна сторона однообразная, белые задницы выстроились в длинный ряд. Другая в лицах. Кто курит, с шумом выпуская дымные струи, кто трет газету в руках, чтоб мягче была, для применения. Полный коллективизм, и это отторгает. Да ведь туалет – это та́инство. Дома – это нагретый задницей деревянный стульчак, это книжка на коленях и встревоженный крик отца:

– Ты че там, утонул, что ли?! А ну вылезай!

А тут ничего личного… Ты – червячок на ладони огромного великана, имя которому – Армия. Всегда. Везде. Даже в сортире. Делаю для себя вывод: Саша, если хочешь остаться в здравии, не сойти с ума, не рехнуться, умей оставаться один даже в толпе. Как в футляре. Где Сладков? А ты здесь, но вроде и нет тебя. Чур-чур я в домике. Только не углубляйся в себя. А то команды нужные прозеваешь. И будут драть тебя, как последнего тормоза.

О, вот и наш почти командир, не к еде будь помянут.

– Товарищи, строиться на завтрак!!!

Эх ты, «абитуриент Столбов»… Когда ж ты угомонишься?

* * *

Солдатики, желающие стать комиссарами, на нас глядят брезгливо. Из своего, военного, жилого сектора. Есть такие, что с жалостью. Или с непонятным ожесточением: «Подождите… Заселят нас в одну казарму, и сделаем мы из вас… настоящих воинов…» Бррр. Неуютно мне от такой телепатии. Но, господа солдаты, мне с вами в одной казарме не жить. Завтра первый экзамен, и приемная комиссия будет в шоке. Меня выведут на КПП, проездные документы в зубы, и бац! Пыром по копчику, и я уже в пути. Ракета Сибирь-Кавказ, полет нормальный.

Выгонять братьев по разуму начали уже сегодня в обед. Не дожидаясь экзаменов. Двоих гражданских абитуриентов утром поймали перепрыгивающими через забор. Возвращались из соседнего поселка, ночевали у каких-то баб. Их тут же выкинули за ворота. Еще одного парня, из соседней палатки, турнули за джинсы. Да-да, за тюхасы! Орел, видите ли, американский у него на заднем кармане был вышит. Я вам скажу, это не какая-то самоволка. Это реальный залет, политический. Хотя, если задуматься, был бы у него на заду герб СССР, это что, другое дело?

А вот солдатиков, соседей наших, отчисляют пачками. Будущие комиссары ведут себя несдержанно. Синьку жрут (и где берут родимую?!). Дебоширят, дерутся.

Вот и сейчас в военном жилом секторе заваривается очередной балаган. Жители «обезьянника» толпя́тся в районе курилки. Они возбуждены, горланят и машут руками.

– Вот сука!

– Давай его сюда!

– На, держи вот!

Черноволосый солдат, то ли грузин, то ли армянин, я их не различаю, закидывает веревку на изгиб толстенной березы. Петля! Неужели вешать кого собрались? Открыв рот, я невольно переступаю границу и приближаюсь к «военной» палатке. Осторожно тыкаю пальчиком в широкую спину рвущегося внутрь толпы десантника.

– Вы че, казнить будете?

Он нервно отмахивается:

– Да. Часы воровал, сука! У своих же!

Из «обезьянника» волокут маленького солдатика. Его руки брезентовым ремешком стянуты за спиной. Ни хрена себе политическое училище! Вешать будут!

– Давай, Дима!

Грузин-армянин пыхтит. Сдувает свой вороной чуб с бровей. Длинные жесткие волосы липнут к потному лбу. Нос у него кривой, как сабля. С большими ноздрями. Зубы под усами оскалены. Он принимает у толпы обреченного. Устанавливает под березой стол. Карабкается на него, сперва коленом, потом тяжело выпрямляется. Связанного солдатика держит под мышкой.

– Эй! Вы что делаете??!!

Проходящие мимо курсанты-стажеры таращат глаза, потом прорываются к лобному месту и расшвыривают толпу.

– Алиев! Алиев!!! Стой! Ты что, с ума сошел?!

– А ну строиться!

Я ухожу в свой сектор. Ну их к черту! Повесят еще! Просто так… Политработнички…

* * *

После очередного завтрака нас выстраивают в лагере в большие коробки и ведут на училищный плац. Заводят в огромное здание из белого кирпича. Это учебный корпус. Мы шуршим кедами по мраморным плитам фойе, по белым мраморным ступенькам поднимаемся на второй этаж. Проходим мимо гигантской фотографии офицера, поднимающего в атаку солдат. Внизу подпись: «Комиссар поднимает в атаку».

Наша толпа затекает в огромный лекционный зал. Командиры суетятся, настраивают нас на первый экзамен.

– Так, рассаживаемся! Вы! Оба, сюда! Сели! Так, а вы сюда! Але!!! Заполняем свободные места! Бегом!

Я проскальзываю задницей по скамейке, замираю в позе мыслителя и зыркаю по сторонам. Лекционный зал мест на пятьсот. Ряды длиннющих столов лавиной спускаются откуда-то сверху к кафедре вниз, как по склону горы. Все устроено так, чтоб каждый сидящий в зале был на виду. На столах разложены проштампованные экзаменационные листки.

Итак, экзамен по русскому и литературе. Начинаю действовать! Едва какой-то полковник дает нам три часа и объявляет, что время пошло, я рисую на заглавном листе мужской член с большими авиационными крыльями. На это уходит не более тридцати секунд. Аккуратно складываю листок. Остальные вокруг пыхтят, морщат лбы. В аудитории жарко. Скучаю, жду. Мне вспоминается комиссар на фотографии. Его широко раскрытый рот и рука с пистолетом, вскинутая вверх. Чур меня! Пытаюсь сидя заснуть. Ловлю на себе удивленный взгляд шагающего вдоль рядов контролирующего офицера.

– Так! Сдаем работы!!!!

Сдаю и я. Жалко, что результатов надо ждать целые сутки.

А я уже представляю себя выходящим из КПП. Вдыхающим воздух свободы. Тянется, тянется время… Родителям пока ничего сообщать не буду. Зачем их расстраивать? Поступлю в ВОКУ и сразу же позвоню. Из Орджоникидзе. Чтоб не выковыряли меня из пехоты раньше времени. Хотя при наших-то связах… Может, зимой позвонить?

Догорает день. По ночному лагерю медленно перемещаются тени. Патруль. У нас все по-взрослому. Вот только что охранять? У нас ни боеприпасов, ни оружия. Вещи личные? Так их днем прут, пока все на экзаменах. Наверное, это кто-то из двоечников. Отчисляют, вот они и кидают остающимся последнее «прости». Я не такой. Завтра я попрощаюсь со всеми культурно. Скажу сержанту Куренному спасибо за недолгую военную науку, отвешу пендаль его помощнику Столбову и в поход!

Сон уносит меня «в свою страну оленью»… Нежно… Сквозь годы… Я опять маленький… Я грудничок… Мама укачивает меня на руках… Я дома… Наша люстра в большой комнате кружится вокруг меня…

– Подъем! Строиться! Шевелитесь, блядь!

Боже мой. Я все еще на абитуре. Разлепляю ресницы, сползаю со своего пыльного ложа и последним выбираюсь на воздух. Демонстративно плюю в сторону строя и возвращаюсь в палатку. Скатываю матрас и встаю в длинную очередь понурых неудачников. Надо сдать казенные вещи в каптерку в обмен на документы. Блин, вот толпа… Человек сто режут после первого же экзамена. И в этой толпе один я, как дурак, улыбаюсь, обнимая и прижимая к животу скрученный матрас. Взять бы и отдать его кому-то из других двоечников. На, мол, будущий комиссар, не вешай носа, учись, не подводи меня, своего благодетеля.

– Сладков! Абитуриент Сладков!

Не понял… Кому я тут знаком? Оглядываюсь. Полковник. Рубашка, галстук, фуражка. Небольшой животик. Я нагло киваю, мол, в чем дело?

– Сладков, вы что тут с матрасом?

– У меня «два». По сочинению. Уезжаю.

– Товарищ абитуриент, у вас «четыре».

Мои губы сомкнуты, но я аккуратно хохочу. Вот чудак-человек. Довожу ему данные четко, доходчиво, вылупив глаза и покачивая головой.

– «Два», товарищ полковник. «Па́ра». Я домой уезжаю.

– Вы что, не поняли?!! Матрас на место и на зарядку! У вас «четыре»!

Дурное предчувствие. Дыхание перехватывает. Я грубо расталкиваю матрасом печальных счастливцев. Вот он, стенд с результатами экзаменов. У меня слабеют колени. Сладков – «четыре». Мистика…

Минут пять сижу в курилке, уставившись в одну точку. Потом закидываю матрас на свою койку и отправляюсь на ненавистную зарядку. Догоняю рысцой свой взвод на втором круге на стадионе. Сержант Куренной смотрит на меня как на привидение.

– Товарищ сержант, можно встать в строй?

– Можно Машку за ляжку! Вперед!

Попытка бегства не удалась.

* * *

Очередь в каптерку по утрам все длиннее. Матрасы сдают все быстрее, в обмен на свободу. Наш городок заметно пустеет. Математику, географию, едва открыв рот, сдаю на «отлично». Завтра история.

– Отбой!!! А ну спать всем!!!

Лежу, царапаю ногтем брезентовую стену палатки. Черт-те что… Свалить не удается. В Орджоникидзе экзамены тоже подходят к концу. У КПП я видел «купцов» из Челябинска. Приглашают в танкисты, в автомобилисты… Все не то.

Я уже научился после команды «Отбой» отключать свое сознание от реальности. Вот сейчас мне удается представить себя ребенком. Я во дворе, я на качелях. Уххх вверх! Уххх вниз! Я проваливаюсь, засыпаю.

Утром все сначала: зарядка, завтрак, учебный корпус. Последний экзамен. История. Мозги сверлит мысль, тупая, как головная боль: «сдам – не сдам»? С Орджоникидзе я в пролете. Так вообще можно остаться на гражданке. Я знаю, как у нас в Монино встречают ребят, не сумевших поступить в военные училища. На них смотрят с жалостью, как на больных и ущербных. Они ходят целый год потупив глаза. Устраиваются сантехниками, чернорабочими, ожидая следующего года, чтоб преодолеть досадную неудачу.

Нет, надо закрепляться здесь, на Урале! Я все чаще ловлю себя на мысли, что хочу остаться. Хочу вот так же, в бесцветном х/б, с голубыми погонами на плечах, беспечно выхаживать по территории КВАПУ. Как это делают курсанты-стажеры, наши временные командиры. Остаться… Легко сказать. Если в математике я, скажем, не много, но понимаю (дважды два – четыре, мало, но уже кое-что), в истории я полный тюфяк. Полный. Так… Петр Первый в каком веке царствовал?.. Кажется, в десятом или в одиннадцатом… Ладно, попробуем сдать.

Захожу в аудиторию. Волнение. У стола преподаватель – майор Черепанов. Рост небольшой. Взгляд умный. Фигура пингвина.

– Товарищ майор! Абитуриент Сладков на экзамен по истории СССР прибыл!

– Берите билет.

Тыкаю пальцем в желтый листок.

– Билет номер пятнадцать. Русско-японская война.

– Готовьтесь.

К чему готовиться? Что за война такая? Ничего не знаю, даже примерно. Шуршу картами. Их можно использовать как наглядное пособие. Достаю нужную. На обороте мелко написано простым карандашом: «Русско-японская война, 1904–1905 годы».

– Вы готовы, Сладков?

– Так точно.

– Приступайте.

– Русско-японская война. Девятьсот четвертый – девятьсот пятый годы. Товарищ майор, абитуриент Сладков ответ закончил!

Все. Труба. Военная эпопея завершена. И… Но… Черепанов всплескивает пухлыми ладошками:

– Вот он, полный ответ!!! Сжатый, четкий! Ничего лишнего!!! Товарищ Сладков, пять! Свободны!

Выхожу. Мысли, как тараканы, разбегаются по сторонам. Пять. Вот это номер. Да я ушам своим не верю. Пяти́фан! Пятерочка!!! Я поступил!!!

Слева тот самый генерал Борисов.

Мы его уважали. Правда, видели его редко

Пару дней ошалелого счастья. Мы подметаем лагерь, ходим в ненужный патруль, валяемся на своих койках, томясь в ожидании. Когда? Когда же нам наконец выдадут форму?!

– Строиться!

Эх, мысли… Кто мы? Еще не курсанты, но уже и не абитуриенты. Переходная модель от гражданского человека к военному.

– Строиться, кому говорят!

Перед нами снова главный учебный корпус. Мандатная комиссия, ритуал посвящения. Лекционный зал. Тот самый, в котором я пару недель назад нарисовал авиационную картинку на экзамене по русскому языку.

Заводят группами по десять счастливчиков. Рядом с трибуной за столами расселся президиум. Полковники, человек десять.

В центре сам генерал. Борисов. Выносит вердикт:

– Мы поздравляем, вы зачислены!

Все, курсант! Курсант!!!

* * *

Утро. Нас ведут на четвертый пост. Солнце выглядывает из-за казарм, но еще прохладно. Птички поют. Колонны растягиваются по всему КВАПУ. На четвертом посту вещевые склады. Начальник – прапорщик Гоптарь, пузатый незлобный дядька. Сам он ничего не делает, суетятся курсанты, назначенные его помощниками. Он их величает длинным смешным выражением: «Ротные писари-каптенармусы». Эти писари вскрывают гвоздодерами большие фанерные ящики и вынимают из них новенькое обмундирование. Мы выстраиваемся в длиннющую очередь у крыльца деревянного склада. Каждый из нас получает пилотку, сапоги юфтевые, комплект хлопчатобумажный (брюки и куртка). Кому достается х/б, а кому «стекляшка». Стойте! Разберемся, чтоб не запутаться. Х/б – форма песочного цвета. Под курганским солнцем она выгорает в приятный молочный колер. И он, этот колер, – признак старого воина. «Много лет, сынок, прошло с тех пор, как меня призвали!»

Все эти тонкости я описываю на случай, если вдруг, нечаянно, записи попадут не тем, кому они адресованы, то есть скромным, интеллигентным штатским людям, а наоборот, закоренелым сапогам, желающим вспомнить свой скорбный путь, обтянутый портупеей. Они жуки въедливые: «Ооо!!! Это не так! Да разве это было? Вот так надо и эдак!!!» Да пожалуйста. Описывайте свои ощущения. Я говорю о своих.

Впрочем, вернемся к обмундированию. С х/б понятно. Была еще и «стекляшка». То есть покрой, размеры, фасон – те же. Но «стекло» темно-защитного, скорее даже бутылочного окраса. На солнце оно выгорало до неприятного болотного цвета. И в ткань его, мы были уверены, вплетали искусственное волокно. Это уже потом, спустя десятилетия, я узна́ю: это х/б – песочная ткань с добавлением химволокон. А «стекло» – натуральный хлопок. В общем, все наоборот. Многие ветераны КВАПУ, да и вообще Вооруженных сил, до сих пор об этом и не догадываются. А? Заплел я мозги, правда?

Боже мой, как мы потом извращались в нарушении формы одежды. Курсантская мода! Явление, о котором стоит рассказать поподробнее, но чуть позже.

Новоявленные курсанты то и дело подбегают к Гоптарю с кучей выданного барахла:

– Товарищ прапорщик, поменяйте, пожалуйста, ну не подходит это мне, неудобно!

– Жмет? Велико? Размер твой?

– Да.

– Все, ступай.

– Ну пожалуйста…

Гоптарь к таким туманным претензиям, судя по всему, давно привык. Он ловит очередного просящего за локоть и говорит громко, чтоб слышали все:

– В армии так не бывает! «Я не знаю… Не удобно…» Что за нюни! Четкость должна быть! Вот однажды обратился курсант к старику Хоттабычу, мол, сделай мне хрен до земли! И тут же у курсанта исчезли ноги. И хрен как раз достал до земли. И заплакал курсант. А Хоттабыч ему говорит: «Запомни! Просьбу четко нужно излагать и конкретно!»

Кое-как переодеваемся. Тут же старослужащие учат нас мотать портянки. А мы не слушаем их, торопимся и просто накидываем белые матерчатые квадраты на круглые раструбы новых сапог и проталкиваем их вглубь. Портянка там, внутри, обволакивает ступню, в сапоге мягко, уютно, прям как в домашнем тапочке. И вот мы шагаем со склада обратно в лагерь. И не хватает мне этого нового, военного, воздуха!

На днях выдали форму. Я в исподнем.

Совершал кросс

Я задыхаюсь! От гордости. Все. Я военный! У остальных тоже – брутальный взгляд, игра желваков, выставленные вперед подбородки, в общем, орлы. Первые полкилометра. Потом один, второй, третий курсант и наконец я – мы хромаем. Идти больно. Сапоги – это, конечно, здорово… Кандалы, мля, а не сапоги. Да еще курсант незнакомый сзади, из военных абитуриентов, нет-нет да и долбит носком по моей пятке:

– Копыто возьми, душара!!!

Блин, все настроение портит, падла!

* * *

Из палаток переезжаем в большую четырехэтажную казарму. Это однокомнатная квартира на сто пятьдесят человек. Ни тебе кубриков, ни отдельных жилых комнат. Огромный пролет через все помещение. Справа-слева кровати. В два яруса. Нас строят, определяют каждому койку, тумбочку, стул. Выдают постельное белье, два полотенца, для лица и для ног, тапочки, прикроватный коврик. Все. Другой собственности нам здесь не положено. Да, еще чемодан разрешено держать в каптерке. Но! Свидание с этим чемоданом разрешено только вечером, в определенные часы. В казарме мы тут же снимаем ремни и падаем на койки. Вальяжно расставив ноги, расстегнув тесные воротнички.

– Встать!!!!!!

Старшина кричит так, что я пугаюсь. А уж привык вроде бы к таким воплям. Старшина топает сапогами, тужится. Этот малый явно не в себе. Чего он взвился-то? Оказывается, делов-то! Кровати, видите ли, предназначены лишь для отдыха после команды «Отбой». В остальное время их можно ровнять, заправлять, гладить одеяло ладошкой, все, больше никаких общений. А по утрам, оказывается, нужно набивать на одеяле, на боках заправленных коек, уголок, так называемый «кантик». Для этого даже созданы специальные дощечки с ручками. Старшина даже взял их и полязгал друг об друга, как литаврами, для наглядности. Короче, днем на кровать в армии можно смотреть, любоваться, но только не спать. Ночью, все ночью.

Нас делят на бывших военнослужащих и бывших школьников. Первые – в сторону. Им достаются наряды, караулы и так далее. Мы – на КМБ. Курс молодого бойца. Что-то типа ввода в тему. Или просто ввода. Без вазелина. Итак… Военная жизнь началась.

Я стою на тумбочке. В смысле не сверху, а рядом, но в армии так говорят: «стоять на тумбочке». Я дневалю. Ну, то есть нахожусь напротив входной двери. Пялюсь на нее во все глаза. Вдруг войдет кто-то из руководства Вооруженных сил СССР. Старшина, например.

Короче, это первый в нашей ротной истории наряд. И он мой. Старшина Бобкин днем вызвал меня из строя, сообщил, что, мол, я, курсант Сладков, один из избранных. Поздравил. Отправил готовиться.

Я полистал устав. Белиберда какая-то. Покемарил на сваленных в бытовке плащ-палатках и валенках. И наряд начался.

По уставу нас, дневальных, трое. У тумбочки обязательно должен находиться один из них. Пожар, землетрясение, ядерная война – эти мелочи старшину не волнуют. Два шага в сторону, и ты совершаешь воинское преступление под названием «сойти с тумбочки». О наказании за это мы предупреждены.

– Будете очко драить у меня целую неделю!

Так нам пообещал старшина. Стоят обычно по два часа, меняя друг друга. Есть еще и дежурный. Он покрикивает на «свободных» дневальных, заставляя работать. И те пашут сутки напролет, как папа Карло!

Вечереет. Тоска. Тумбочка. У входа в стеллажах строем висят шинели. Без погон и шевронов. Серый цвет. Господи, тоска-то какая. Неужели мне предстоит провести в этих хмурых стенах четыре года?.. Не армия… Тюряга прям. Со мной в наряде земляк, Вовка Омельченко. Омеля. Тоже из Монино. Ходит, вон, ровняет шинели, насвистывает. Настроение у него хорошее. Каждому свое.

Ночью сержант Загоруй и еще один дневальный отправляются спать (по уставу – отдыхать лежа). На страже Родины остаемся я и Вова. И вот проходит пара минут, и Омеле в голову приходит гениальная мысль. Я, говорит, пойду посплю, а ты стой. Потом поменяемся.

Ну стою. Муторно. Время как каучук. Не течет, а тянется. Не сходя с тумбочки, перематываю портянку. Стоя. Скрип двери. На пороге здоровенный полковник. На рукаве кителя повязка: «Дежурный по училищу». Замираю, держась за тумбочку, стоя на одной ноге, и одновременно подаю команду (сержант научил):

– Дежурный по роте на выход!

Полковник одобрительно кивает и, заложив руки за спину, прохаживается вдоль висящих на стене стендов. Там боевые листки, стенгазета и еще всякая дребедень, оставшаяся от прежних обитателей этой казармы. Проходит пять минут, десять… Полковник поглядывает на часы.

– Ну где твой дежурный?!

– Спит.

Полковник открывает рот и ловит воздух, как ловец жемчуга, вынырнувший из воды. Он глотает слюну, морщится, как при ангине, и шипит, словно удав:

– Что???!!! Сюда мне его!!!

Я, недовольно фыркнув, покидаю тумбочку, иду искать.

А где он, этот Омеля? Рота «китайская» – не сто человек, а все двести. Рыскаю в темноте. Фонарик бы… О! Нашел! Земляк-Вольдемар в трусах и майке валяется на своей заправленной койке. Ремень со штык-ножом висит на спинке стула.

– Вставай! Вова, вставай!

– Что там?

– Дежурный по училищу приперся! Тебя спрашивает!

– Скажи, что я сплю…

– Да говорил! Он какой-то ненормальный, тебя требует!

– Ладно, иду.

Без слов возвращаюсь обратно и застываю оловянным солдатиком рядом с тумбочкой. Полковник вышагивает вдоль шинелей. Взгляд на часы. Угрожающее сближение. Багровое лицо в двух сантиметрах от моего. Глаза бешеные. Он выдавливает слова по слогам, сквозь сжатые зубы:

– Где де-жур-ный?

Снова бегу в спальное помещение. Омеля опять спит.

Валяется, гад, поперек койки! Бриджи натянуты до колен. Синие армейские трусы распластаны, как пеньюар. Белесые ляжки светятся в темноте. Затылок на пузе соседа. Я бью земляка сапогом. Со всей силы.

– Блядь, Омеля, подъем! Этот полковник меня задолбал! Бегом на выход!

Если б не Кутергин (я выучил фамилию этого человека), а какой другой офицер… Мандец бы нам! Всему наряду! Лично я на его месте никого бы не пощадил! Поднял бы старшину, вызвал бы офицера, ответственного по батальону… И плевать, что ночь, что это первый в жизни наряд… Это была бы расправа. Да-да, расправа… За годы службы я узнал, что это такое. Успел… На себе ощутить. И, надо сказать, частенько по делу. Хотя… Разные козлы попадались.

Дежурный по училищу Кутергин дождался Омелю и молча ушел. Теперь спать ухожу я. Омеля против. Не волнует. Моя очередь.

* * *

КМБ. Это страшная аббревиатура. «Курс молодого бойца». Тридцать дней. Месяц, который потом до смерти снится каждому, кто начинал воинский путь в качестве рядового. Это месяц, за который тебя превращают в мужчину. Другие мужчины.

Август. Училище опустело. Старшие курсы убыли в летний отпуск. Остались лишь мы, новоявленные «минуса». Откуда такое название? А у нас на шинели и на парадном кителе прилеплена к рукаву желтенькая такая полоска, она и похожа на минус. И статус у нас здесь такой же. Ниже, чем нулевой. Курсантов, поступивших из армии и военно-морского флота, на КМБ не привлекают. Им готовиться к присяге не надо. Они ее давно уже приняли. Некоторые успели повоевать. А некоторые вообще отслужить. Есть такие великовозрастные, что поступали в училище по личному разрешению Министра обороны СССР. Того самого Устинова Дмитрия Федоровича, персонажа казарменной классики. Вот она:

Спи, демоба, сладко-сладко!
Пусть приснится дом родной!
Баба с пышною п…!
Море пива, водки таз! И Устинова приказ!
Об увольнении в запас!

Последнюю строчку при декламации этого окопного шедевра следует произносить нежно-нежно, в истоме, закатывая при этом глаза.

Нам до дембеля далеко. Мы – начинающие, неопытные, изнеженные гражданкой, а поэтому и бесправные. Нас нужно как можно быстрее поставить в строй. Для этого и придуман КМБ. Утром подъем. Кросс. Обычный, три км. А вот по среда́м мы бегаем на Черную речку. Шесть километриков. Это отдельная тема. А в обычный день после бега разминка, спортгородок, водные процедуры. Главная трудность начала дня не в зарядке. Здесь мы поднаторели. Другое. Представьте расположение… Точнее, спальное помещение нашей казармы. Сто пятьдесят коек, сто пятьдесят накрытых простынями тел. И вон он, справа, на первом ярусе ты. Последние минуты сна. Ты еще в неге, но чувствуешь, сейчас у тебя отнимут сон. А впереди кошмар. Надо же, нормальных людей кошмары мучают ночью. Нас днем. Итак, до подъема остаются мгновения… Сержанты, руки за спину, уже прохаживаются вдоль коек своих подчиненных. Прям эсэсовские офицеры в фильмах про концлагеря, лица злые, собак не хватает. Им, эсэсовцам, тфу ты, сержантам нашим, разрешено подниматься раньше общей побудки. Они выветривают сны из своих сержантских голов неторопливо.

Им не орут в ухо. Их будят дневальные, мягко поглаживая сержантское одеяло рукой. Наши командиры потягиваются в своих постельках. Они не прыгают в сапоги, не продевают судорожно свои сержантские руки в рукава гимнастерок. Нет. Балагуря (плевать, что остальные спят), они топают умываться и бриться. Именно топают, не стараются тихо скользить. Успевают даже перекурить. И вот он, момент… Дежурный по роте приближается к выключателю. Мы не можем видеть, но чувствуем шкурой, как он протягивает к рычажку свою руку. Включает в расположении свет. Потом тянет, скотина, секунды три и только тогда истошно орет:

– Рота, подъем!!!!!!!!!!

Команчи, сиу или апачи, да вообще все индейцы – отдыхают! У них не вопли, а жалкий писк. Среднестатистический кваповский дежурный по роте – вне конкуренции! Даже Тарзан в одноименной комедии – сиплый пентюх. После дикой команды дежурного надо за пять минут успеть натянуть брюки, намотать портянки, выбежать на улицу и встать в строй. Но самое главное! – по дороге необходимо заскочить в туалет. Понимаете меня? Жидкость, которую мы пьем, организм берет напрокат. И отдать ее природе старается вовремя. Он желает слить ее!

В длинный белый лоток-писсуар! А посему две сотни «слонов», голых по пояс, ломятся в нужник и тычут своими «громоотводами» в кафельное корыто! Вопли, толкотня, грохот тяжелых сапог.

– Блядь! Подвинься! Куда ты ссышь?!!

– Да дай ты пройти!

– Не ломись, чмище!

Сержанты орут свое. Подгоняют, словно за эти вопли каждого из них ждет гонорар. Замо́к крикнет, командир учебной группы вторит ему еще громче. Ну а уж «комод» верещит так, что жилы на его шее вздуваются, как на члене перед половым актом!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.