Александр Александрович Блок
Покой нам только снится… (лирика, поэмы)

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Лирика

Из книги первой
(1898–1904)

Стихи о Прекрасной Даме
(1901–1902)

Вступление

Отдых напрасен. Дорога крута.

Вечер прекрасен. Стучу в ворота.

Дольнему стуку чужда и строга,

Ты рассыпаешь кругом жемчуга.

Терем высок, и заря замерла.

Красная тайна у входа легла.

Кто поджигал на заре терема,

Что воздвигала Царевна Сама?

Каждый конек на узорной резьбе

Красное пламя бросает к тебе.

Купол стремится в лазурную высь.

Синие окна румянцем зажглись.

Все колокольные звоны гудят.

Залит весной беззакатный наряд.

Ты ли меня на закатах ждала?

Терем зажгла? Ворота отперла?

28 декабря 1903

«Я вышел. Медленно сходили…»

Я вышел. Медленно сходили

На землю сумерки зимы.

Минувших дней младые были

Пришли доверчиво из тьмы…

Пришли и встали за плечами,

И пели с ветром о весне…

И тихими я шел шагами,

Провидя вечность в глубине…

О, лучших дней живые были!

Под вашу песнь из глубины

На землю сумерки сходили

И вечности вставали сны!..

25 января 1901. С.-Петербург

«Ветер принес издалёка…»

Ветер принес издалёка

Песни весенней намек,

Где-то светло и глубоко

Неба открылся клочок.

В этой бездонной лазури,

В сумерках близкой весны

Плакали зимние бури,

Реяли звездные сны.

Робко, темно и глубоко

Плакали струны мои.

Ветер принес издалёка

Звучные песни твои.

29 января 1901

«Тихо вечерние тени…»

Тихо вечерние тени

В синих ложатся снегах.

Сонмы нестройных видений

Твой потревожили прах.

Спишь ты за дальней равниной,

Спишь в снеговой пелене…

Песни твоей лебединой

Звуки почудились мне.

Голос, зовущий тревожно,

Эхо в холодных снегах…

Разве воскреснуть возможно?

Разве былое – не прах?

Нет, из господнего дома

Полный бессмертия дух

Вышел родной и знакомой

Песней тревожить мой слух.

Сонмы могильных видений,

Звуки живых голосов…

Тихо вечерние тени

Синих коснулись снегов.

2 февраля 1901

«Душа молчит. В холодном небе…»

Душа молчит. В холодном небе

Всё те же звезды ей горят.

Кругом о злате иль о хлебе

Народы шумные кричат…

Она молчит, – и внемлет крикам,

И зрит далекие миры,

Но в одиночестве двуликом

Готовит чудные дары,

Дары своим богам готовит

И, умащенная, в тиши,

Неустающим слухом ловит

Далекий зов другой души…

Так – белых птиц над океаном

Неразлученные сердца

Звучат призывом за туманом,

Понятным им лишь до конца.

3 февраля 1901

«Ты отходишь в сумрак алый…»

Ты отходишь в сумрак алый,

В бесконечные круги.

Я послышал отзвук малый,

Отдаленные шаги.

Близко ты или далече

Затерялась в вышине?

Ждать иль нет внезапной встречи

В этой звучной тишине?

В тишине звучат сильнее

Отдаленные шаги,

Ты ль смыкаешь, пламенея,

Бесконечные круги?

6 марта 1901

«Ночью сумрачной и дикой…»

О. М. Соловьевой

Ночью сумрачной и дикой –

Сын бездонной глубины –

Бродит призрак бледноликий

На полях моей страны,

И поля во мгле великой

Чужды, хладны и темны.

Лишь порой, заслышав бога,

Дочь блаженной стороны

Из родимого чертога

Гонит призрачные сны,

И в полях мелькает много

Чистых девственниц весны.

23 апреля 1901

«Навстречу вешнему расцвету…»

Навстречу вешнему расцвету

Зазеленели острова.

Одна лишь песня не допета,

Забылись вечные слова…

Душа в стремленьи запоздала,

В пареньи смутном замерла,

Какой-то тайны не познала,

Каких-то снов не поняла…

И вот – в завистливом смущеньи –

Глядит: растаяли снега,

И рек нестройное теченье

Свои находит берега.

25 апреля 1901

«В день холодный, в день осенний…»

В день холодный, в день осенний

Я вернусь туда опять

Вспомнить этот вздох весенний,

Прошлый образ увидать.

Я приду – и не заплачу,

Вспоминая, не сгорю.

Встречу песней наудачу

Новой осени зарю.

Злые времени законы

Усыпили скорбный дух.

Прошлый вой, былые стоны

Не услышишь – я потух.

Самый огнь – слепые очи

Не сожжет мечтой былой.

Самый день – темнее ночи

Усыпленному душой.

27 апреля 1901

Поле за Старой Деревней

«Всё отлетают сны земные…»

Так – разошлись в часы рассвета.

А. Б.

Всё отлетают сны земные,

Всё ближе чуждые страны.

Страны холодные, немые,

И без любви, и без весны.

Там – далеко, открыв зеницы,

Виденья близких и родных

Проходят в новые темницы

И равнодушно смотрят в них.

Там – матерь сына не узнает,

Потухнут страстные сердца…

Там безнадежно угасает

Мое скитанье – без конца…

И вдруг, в преддверьи заточенья,

Послышу дальние шаги…

Ты – одиноко – в отдаленьи,

Сомкнешь последние круги…

4 мая 1901

«В передзакатные часы…»

В передзакатные часы

Среди деревьев вековых

Люблю неверные красы

Твоих очей и слов твоих.

Прощай, идет ночная тень,

Ночь коротка, как вешний сон,

Но знаю – завтра новый день,

И новый для тебя закон.

Не бред, не призрак ты лесной,

Но старина не знала фей

С такой неверностью очей,

С душой изменчивой такой!

5 мая 1901

«Всё бытие и сущее согласно…»

Всё бытие и сущее согласно

В великой, непрестанной тишине.

Смотри туда участно, безучастно, –

Мне всё равно – вселенная во мне.

Я чувствую, и верую, и знаю,

Сочувствием провидца не прельстишь.

Я сам в себе с избытком заключаю

Все те огни, какими ты горишь.

Но больше нет ни слабости, ни силы,

Прошедшее, грядущее – во мне.

Всё бытие и сущее застыло

В великой, неизменной тишине.

Я здесь в конце, исполненный прозренья,

Я перешел граничную черту.

Я только жду условного виденья,

Чтоб отлететь в иную пустоту.

17 мая 1901

«Кто-то шепчет и смеется…»

Кто-то шепчет и смеется

Сквозь лазоревый туман.

Только мне в тиши взгрустнется –

Снова смех из милых стран!

Снова шепот – и в шептаньи

Чья-то ласка, как во сне,

В чьем-то женственном дыханьи,

Видно, вечно радость мне!

Пошепчи, посмейся, милый,

Милый образ, нежный сон;

Ты нездешней, видно, силой

Наделен и окрылен.

20 мая 1901

«Белой ночью месяц красный…»

Белой ночью месяц красный

Выплывает в синеве.

Бродит призрачно-прекрасный,

Отражается в Неве.

Мне провидится и снится

Исполненье тайных дум.

В вас ли доброе таится,

Красный месяц, тихий шум?..

22 мая 1901

«Небесное умом не измеримо…»

Небесное умом не измеримо,

Лазурное сокрыто от умов.

Лишь изредка приносят серафимы

Священный сон избранникам миров.

И мнилась мне Российская Венера,

Тяжелою туникой повита,

Бесстрастна в чистоте, нерадостна без меры,

В чертах лица – спокойная мечта.

Она сошла на землю не впервые,

Но вкруг нее толпятся в первый раз

Богатыри не те, и витязи иные…

И странен блеск ее глубоких глаз…

29 мая 1901. С. Шахматово

«Они звучат, они ликуют…»

Они звучат, они ликуют,

Не уставая никогда,

Они победу торжествуют,

Они блаженны навсегда.

Кто уследит в окрестном звоне,

Кто ощутит хоть краткий миг

Мой бесконечный в тайном лоне,

Мой гармонический язык?

Пусть всем чужда моя свобода,

Пусть всем я чужд в саду моем –

Звенит и буйствует природа,

Я – соучастник ей во всем!

30 мая 1901

«Одинокий, к тебе прихожу…»

Одинокий, к тебе прихожу,

Околдован огнями любви.

Ты гадаешь. – Меня не зови. –

Я и сам уж давно ворожу.

От тяжелого бремени лет

Я спасался одной ворожбой,

И опять ворожу над тобой,

Но неясен и смутен ответ.

Ворожбой полоненные дни

Я лелею года, – не зови…

Только скоро ль погаснут огни

Заколдованной темной любви?

1 июня 1901. С. Шахматово

«Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…»

И тяжкий сон житейского сознанья

Ты отряхнешь, тоскуя и любя.

Вл. Соловьев

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо –

Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду, – тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,

Но страшно мне: изменишь облик Ты,

И дерзкое возбудишь подозренье,

Сменив в конце привычные черты.

О, как паду – и горестно, и низко,

Не одолев смертельные мечты!

Как ясен горизонт! И лучезарность близко.

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

4 июня 1901. С. Шахматово

«Не сердись и прости. Ты цветешь одиноко…»

…и поздно желать,

Всё минуло: и счастье и горе.

Вл. Соловьев

Не сердись и прости. Ты цветешь одиноко,

Да и мне не вернуть

Этих снов золотых, этой веры глубокой…

Безнадежен мой путь.

Мыслью сонной цветя, ты блаженствуешь много,

Ты лазурью сильна.

Мне – другая и жизнь, и другая дорога,

И душе – не до сна.

Верь – несчастней моих молодых поклонений

Нет в обширной стране,

Где дышал и любил твой таинственный гений,

Безучастный ко мне.

10 июня 1901

«За туманом, за лесами…»

За туманом, за лесами

Загорится – пропадет,

Еду влажными полями –

Снова издали мелькнет.

Так блудящими огнями

Поздней ночью, за рекой,

Над печальными лугами

Мы встречаемся с Тобой.

Но и ночью нет ответа,

Ты уйдешь в речной камыш,

Унося источник света,

Снова издали манишь.

14 июня 1901

«В бездействии младом, в передрассветной лени…»

В бездействии младом, в передрассветной лени

Душа парила ввысь, и там Звезду нашла.

Туманен вечер был, ложились мягко тени.

Вечерняя Звезда, безмолвствуя, ждала.

Невозмутимая, на темные ступени

Вступила Ты, и, Тихая, всплыла.

И шаткою мечтой в передрассветной лени

На звездные пути Себя перенесла.

И протекала ночь туманом сновидений.

И юность робкая с мечтами без числа.

И близится рассвет. И убегают тени.

И, Ясная, Ты с солнцем потекла.

19 июня 1901

«Сегодня шла Ты одиноко…»

Сегодня шла Ты одиноко,

Я не видал Твоих чудес.

Там, над горой Твоей высокой,

Зубчатый простирался лес.

И этот лес, сомкнутый тесно,

И эти горные пути

Мешали слиться с неизвестным,

Твоей лазурью процвести.

22 июня 1901

«Она росла за дальними горами…»

С. Соловьеву

Она росла за дальними горами.

Пустынный дол – ей родина была.

Никто из вас горящими глазами

Ее не зрел – она одна росла.

И только лик бессмертного светила –

Что день – смотрел на девственный расцвет,

И, влажный злак, она к нему всходила,

Она в себе хранила тайный след.

И в смерть ушла, желая и тоскуя.

Никто из вас не видел здешний прах…

Вдруг расцвела, в лазури торжествуя,

В иной дали и в неземных горах.

И ныне вся овеяна снегами.

Кто белый храм, безумцы, посетил?

Она цвела за дальними горами,

Она течет в ряду иных светил.

26 июня 1901

«Внемля зову жизни смутной…»

Внемля зову жизни смутной,

Тайно плещущей во мне,

Мысли ложной и минутной

Не отдамся и во сне.

Жду волны – волны попутной

К лучезарной глубине.

Чуть слежу, склонив колени,

Взором кроток, сердцем тих,

Уплывающие тени

Суетливых дел мирских

Средь видений, сновидений,

Голосов миров иных.

3 июля 1901

«Прозрачные, неведомые тени…»

Прозрачные, неведомые тени

К Тебе плывут, и с ними Ты плывешь

В объятия лазурных сновидений,

Невнятных нам, – Себя Ты отдаешь.

Перед Тобой синеют без границы

Моря, поля, и горы, и леса,

Перекликаются в свободной выси птицы,

Встает туман, алеют небеса.

А здесь, внизу, в пыли, в уничиженьи,

Узрев на миг бессмертные черты,

Безвестный раб, исполнен вдохновенья,

Тебя поет. Его не знаешь Ты,

Не отличишь его в толпе народной,

Не наградишь улыбкою его,

Когда вослед взирает, несвободный,

Вкусив на миг бессмертья Твоего.

3 июля 1901

«Я жду призыва, ищу ответа…»

Я жду призыва, ищу ответа,

Немеет небо, земля в молчаньи,

За желтой нивой – далёко где-то –

На миг проснулось мое воззванье.

Из отголосков далекой речи,

С ночного неба, с полей дремотных,

Всё мнятся тайны грядущей встречи,

Свиданий ясных, но мимолетных.

Я жду – и трепет объемлет новый.

Всё ярче небо, молчанье глуше…

Ночную тайну разрушит слово…

Помилуй, боже, ночные души!

На миг проснулось за нивой, где-то,

Далеким эхом мое воззванье.

Всё жду призыва, ищу ответа,

Но странно длится земли молчанье…

7 июля 1901

«Не ты ль в моих мечтах, певучая, прошла…»

Не ты ль в моих мечтах, певучая, прошла

Над берегом Невы и за чертой столицы?

Не ты ли тайный страх сердечный совлекла

С отвагою мужей и с нежностью девицы?

Ты песнью без конца растаяла в снегах

И раннюю весну созвучно повторила.

Ты шла звездою мне, но шла в дневных лучах

И камни площадей и улиц освятила.

Тебя пою, о, да! Но просиял твой свет

И вдруг исчез – в далекие туманы.

Я направляю взор в таинственные страны, –

Тебя не вижу я, и долго бога нет.

Но верю, ты взойдешь, и вспыхнет сумрак алый,

Смыкая тайный круг, в движеньи запоздалый.

8 июля 1901

«За городом в полях весною воздух дышит…»

За городом в полях весною воздух дышит.

Иду и трепещу в предвестии огня.

Там, знаю, впереди – морскую зыбь колышет

Дыханье сумрака – и мучает меня.

Я помню: далеко шумит, шумит столица.

Там, в сумерках весны, неугомонный зной.

О, скудные сердца! Как безнадежны лица!

Не знавшие весны тоскуют над собой.

А здесь, как память лет невинных и великих,

Из сумрака зари – неведомые лики

Вещают жизни строй и вечности огни…

Забудем дольний шум. Явись ко мне без гнева,

Закатная, Таинственная Дева,

И завтра и вчера огнем соедини.

12 июля 1901

«Вечереющий день, догорая…»

Вечереющий день, догорая,

Отступает в ночные края.

Посещает меня, возрастая,

Неотступная Тайна моя.

Неужели и страстная дума,

Бесконечно земная волна,

Затерявшись средь здешнего шума,

Не исчерпает жизни до дна?

Неужели в холодные сферы

С неразгаданной тайной земли

Отошли и печали без меры,

И любовные сны отошли?

Умирают мои угнетенья,

Утоляются горести дня,

Только Ты одинокою тенью

Посети на закате меня.

11 июля 1901

«Не жди последнего ответа…»

Не жди последнего ответа,

Его в сей жизни не найти.

Но ясно чует слух поэта

Далекий гул в своем пути.

Он приклонил с вниманьем ухо,

Он жадно внемлет, чутко ждет,

И донеслось уже до слуха:

Цветет, блаженствует, растет…

Всё ближе – чаянье сильнее,

Но, ах! – волненья не снести…

И вещий падает, немея,

Заслыша близкий гул в пути.

Кругом – семья в чаду молений,

И над кладбищем – мерный звон…

Им не постигнуть сновидений,

Которых не дождался он!..

19 июля 1901

«Не пой ты мне и сладостно, и нежно…»

Не пой ты мне и сладостно, и нежно:

Утратил я давно с юдолью связь.

Моря души – просторны и безбрежны,

Погибнет песнь, в безбрежность удалясь.

Одни слова без песен сердцу ясны.

Лишь правдой их над сердцем процветешь.

А песни звук – докучливый и страстный –

Таит в себе невидимую ложь.

Мой юный пыл тобою же осмеян,

Покинут мной – туманы позади.

Объемли сны, какими я овеян,

Пойми сама, что будет впереди.

25 июля 1901

«Не жаль мне дней ни радостных, ни знойных…»

Не жаль мне дней ни радостных, ни знойных,

Ни лета зрелого, ни молодой весны.

Они прошли – светло и беспокойно,

И вновь придут – они землей даны.

Мне жаль, что день великий скоро минет,

Умрет едва рожденное дитя.

О, жаль мне, друг, – грядущий пыл остынет,

В прошедший мрак и в холод уходя!

Нет, хоть в конце тревожного скитанья

Найду пути, и не вздохну о дне!

Не омрачить заветного свиданья

Тому, кто здесь вздыхает обо мне.

27 июля 1901

«Признак истинного чуда…»

Признак истинного чуда

В час полночной темноты –

Мглистый мрак и камней груда,

В них горишь алмазом ты.

А сама – за мглой речною

Направляешь горный бег

Ты, лазурью золотою

Просиявшая навек.

29 июля 1901. Фабрика

«Сумерки, сумерки вешние…»

Дождешься ль вечерней порой

Опять и желанья, и лодки,

Весла и огня за рекой?

Фет

Сумерки, сумерки вешние,

Хладные волны у ног,

В сердце – надежды нездешние,

Волны бегут на песок.

Отзвуки, песня далекая,

Но различить – не могу.

Плачет душа одинокая

Там, на другом берегу.

Тайна ль моя совершается,

Ты ли зовешь вдалеке?

Лодка ныряет, качается,

Что-то бежит по реке.

В сердце – надежды нездешние,

Кто-то навстречу – бегу…

Отблески, сумерки вешние,

Клики на том берегу.

16 августа 1901

«Ты горишь над высокой горою…»

Ты горишь над высокой горою,

Недоступна в Своем терему.

Я примчуся вечерней порою,

В упоеньи мечту обниму.

Ты, заслышав меня издалёка,

Свой костер разведешь ввечеру,

Стану, верный велениям Рока,

Постигать огневую игру.

И когда среди мрака снопами

Искры станут кружиться в дыму, –

Я умчусь с огневыми кругами

И настигну Тебя в терему.

18 августа 1901

«Видно, дни золотые пришли…»

Видно, дни золотые пришли.

Все деревья стоят, как в сияньи.

Ночью холодом веет с земли;

Утром белая церковь вдали

И близка и ясна очертаньем.

Всё поют и поют вдалеке,

Кто поет – не пойму; а казалось,

Будто к вечеру там, на реке –

В камышах ли, в сухой осоке –

И знакомая песнь раздавалась.

Только я не хочу узнавать.

Да и песням знакомым не верю.

Всё равно – мне певца не понять…

От себя ли скрывать

Роковую потерю?

24 августа 1901

«Кругом далекая равнина…»

Кругом далекая равнина,

Да толпы обгорелых пней.

Внизу – родимая долина,

И тучи стелятся над ней.

Ничто не манит за собою,

Как будто даль сама близка.

Здесь между небом и землею

Живет угрюмая тоска.

Она и днем и ночью роет

В полях песчаные бугры.

Порою жалобно завоет

И вновь умолкнет – до поры.

И всё, что будет, всё, что было, –

Холодный и бездушный прах,

Как эти камни над могилой

Любви, затерянной в полях.

25 августа 1901. Д. Ивлево

«Я всё гадаю над тобою…»

Я всё гадаю над тобою,

Но, истомленный ворожбой,

Смотрю в глаза твои порою

И вижу пламень роковой.

Или великое свершилось,

И ты хранишь завет времен

И, озаренная, укрылась

От дуновения племен?

Но я, покорствуя заране,

Знай, сохраню святой завет.

Не оставляй меня в тумане

Твоих первоначальных лет.

Лежит заклятье между нами,

Но, в постоянстве недвижим,

Скрываю родственное пламя

Под бедным обликом своим.

27 августа 1901

«Нет конца лесным тропинкам…»

Нет конца лесным тропинкам.

Только встретить до звезды

Чуть заметные следы…

Внемлет слух лесным былинкам.

Всюду ясная молва

Об утраченных и близких…

По верхушкам елок низких

Перелетные слова…

Не замечу ль по былинкам

Потаенного следа…

Вот она – зажглась звезда!

Нет конца лесным тропинкам.

2 сентября 1901. Церковный лес

«Мчит меня мертвая сила…»

Мчит меня мертвая сила,

Мчит по стальному пути.

Небо уныньем затмило,

В сердце – твой голос: «Прости».

Да, и в разлуке чиста ты

И непорочно свята.

Вон огневого заката

Ясная гаснет черта.

Нет безнадежного горя!

Сердце – под гнетом труда,

А на небесном просторе –

Ты – золотая звезда.

6 сентября 1901. Почтовый поезд

Посвящение

Встали надежды пророка –

Близки лазурные дни.

Пусть лучезарность востока

Скрыта в неясной тени.

Но за туманами сладко

Чуется близкий рассвет.

Мне мировая разгадка

Этот безбрежный поэт.

Здесь – голубыми мечтами

Светлый возвысился храм.

Все голубое – за Вами

И лучезарное – к Вам.

18 сентября 1901

«Пройдет зима – увидишь ты…»

Пройдет зима – увидишь ты

Мои равнины и болота

И скажешь: «Сколько красоты!

Какая мертвая дремота!»

Но помни, юная, в тиши

Моих равнин хранил я думы

И тщетно ждал твоей души,

Больной, мятежный и угрюмый.

Я в этом сумраке гадал,

Взирал в лицо я смерти хладной

И бесконечно долго ждал,

В туманы всматриваясь жадно.

Но мимо проходила ты, –

Среди болот хранил я думы,

И этой мертвой красоты

В душе остался след угрюмый.

21 сентября 1901

«Встану я в утро туманное…»

Встану я в утро туманное,

Солнце ударит в лицо.

Ты ли, подруга желанная,

Всходишь ко мне на крыльцо?

Настежь ворота тяжелые!

Ветром пахнуло в окно!

Песни такие веселые

Не раздавались давно!

С ними и в утро туманное

Солнце и ветер в лицо!

С ними подруга желанная

Всходит ко мне на крыльцо!

3 октября 1901

«Снова ближе вечерние тени…»

Снова ближе вечерние тени,

Ясный день догорает вдали.

Снова сонмы нездешних видений

Всколыхнулись – плывут – подошли.

Что же ты на великую встречу

Не вскрываешь свои глубины?

Или чуешь иного предтечу

Несомненной и близкой весны?

Чуть во мраке светильник завижу,

Поднимусь и, не глядя, лечу.

Ты ж и в сумраке, милая, ближе

К неподвижному жизни ключу.

14 октября 1901

«Хранила я среди младых созвучий…»

Хранила я среди младых созвучий

Задумчивый и нежный образ дня.

Вот дунул вихрь, поднялся прах летучий,

И солнца нет, и сумрак вкруг меня.

Но в келье – май, и я живу, незрима,

Одна, в цветах, и жду другой весны.

Идите прочь – я чую серафима,

Мне чужды здесь земные ваши сны.

Идите прочь, скитальцы, дети, боги!

Я расцвету еще в последний день,

Мои мечты – священные чертоги,

Моя любовь – немеющая тень.

17 октября 1901

«Скрипнула дверь. Задрожала рука…»

Скрипнула дверь. Задрожала рука.

Вышла я в улицы сонные.

Там, в поднебесьи, идут облака

Через туман озаренные.

С ними – знакомое, слышу, вослед…

Нынче ли сердце пробудится?

Новой ли, прошлой ли жизни ответ,

Вместе ли оба почудятся?

Если бы злое несли облака,

Сердце мое не дрожало бы…

Скрипнула дверь. Задрожала рука.

Слезы. И песни. И жалобы.

3 ноября 1901

«Зарево белое, желтое, красное…»

Зарево белое, желтое, красное,

Крики и звон вдалеке.

Ты не обманешь, тревога напрасная,

Вижу огни на реке.

Заревом ярким и поздними криками

Ты не разрушишь мечты.

Смотрится призрак очами великими

Из-за людской суеты.

Смертью твоею натешу лишь взоры я,

Жги же свои корабли!

Вот они – тихие, светлые, скорые –

Мчатся ко мне издали.

6 ноября 1901

«Я ли пишу, или ты из могилы…»

Я ли пишу, или ты из могилы

Выслала юность свою, –

Прежними розами призрак мне милый

Я, как тогда, обовью.

Если умру – перелетные птицы

Призрак развеют, шутя.

Скажешь и ты, разбирая страницы:

«Божье то было дитя».

21 ноября 1901

«Жду я холодного дня…»

Жду я холодного дня,

Сумерек серых я жду.

Замерло сердце, звеня:

Ты говорила: «Приду, –

Жди на распутьи – вдали

Людных и ярких дорог,

Чтобы с величьем земли

Ты разлучиться не мог.

Тихо приду и замру,

Как твое сердце, звеня,

Двери тебе отопру

В сумерках зимнего дня».

21 ноября 1901

«Будет день – и свершится великое…»

Будет день – и свершится великое,

Чую в будущем подвиг души.

Ты – другая, немая, безликая,

Притаилась, колдуешь в тиши.

Но во что обратишься – не ведаю,

И не знаешь ты, буду ли твой,

А уж Там веселятся победою

Над единой и страшной душой.

23 ноября 1901

«Я долго ждал – ты вышла поздно…»

Я долго ждал – ты вышла поздно,

Но в ожиданьи ожил дух,

Ложился сумрак, но бесслезно

Я напрягал и взор, и слух.

Когда же первый вспыхнул пламень

И слово к небу понеслось, –

Разбился лед, последний камень

Упал, – и сердце занялось.

Ты в белой вьюге, в снежном стоне

Опять волшебницей всплыла,

И в вечном свете, в вечном звоне

Церквей смешались купола.

27 ноября 1901

«Ночью вьюга снежная…»

Ночью вьюга снежная

Заметала след.

Розовое, нежное

Утро будит свет.

Встали зори красные,

Озаряя снег.

Яркое и страстное

Всколыхнуло брег.

Вслед за льдиной синею

В полдень я всплыву.

Деву в снежном инее

Встречу наяву.

5 декабря 1901

Ворожба

Я могуч и велик ворожбою,

Но тебя уследить – не могу.

Полечу ли в эфир за тобою –

Ты цветешь на земном берегу.

Опускаюсь в цветущие степи –

Ты уходишь в вечерний закат,

И меня оковавшие цепи

На земле одиноко бренчат.

Но моя ворожба не напрасна:

Пусть печально и страшно «вчера».

Но сегодня – и тайно и страстно

Заалело полнеба с утра.

Я провижу у дальнего края

Разгоревшейся тучи – тебя.

Ты глядишь, улыбаясь и зная,

Ты придешь, трепеща и любя.

5 декабря 1901

«Недосказанной речи тревогу…»

Недосказанной речи тревогу

Хороню до свиданья в ночи.

Окна терема – все на дорогу,

Вижу слабое пламя свечи.

Ждать ли поздней условленной встречи?

Знаю – юная сердцем в пути, –

Ароматом неведомой встречи

Сердце хочет дрожать и цвести.

В эту ночь благовонные росы,

Словно влажные страсти слова,

Тяжко лягут на мягкие косы –

Утром будет гореть голова…

Но нескáзанной речи тревогу

До свиданья в ночи – не уйму.

Слабый пламень глядит на дорогу,

Яркий пламень дрожит в терему.

6 декабря 1901

«Молчи, как встарь, скрывая свет…»

Молчи, как встарь, скрывая свет, –

Я ранних тайн не жду.

На мой вопрос – один ответ:

Ищи свою звезду.

Не жду я ранних тайн, поверь,

Они не мне взойдут.

Передо мной закрыта дверь

В таинственный приют.

Передо мной – суровый жар

Душевных слез и бед,

И на душе моей пожар –

Один, один ответ.

Молчи, как встарь, – я услежу

Восход моей звезды,

Но сердцу, сердцу укажу

Я поздних тайн следы.

Но первых тайн твоей весны

Другим приснится свет.

Сольются наши две волны

В горниле поздних бед.

18 декабря 1901

«Вечереющий сумрак, поверь…»

Вечереющий сумрак, поверь,

Мне напомнил неясный ответ.

Жду – внезапно отворится дверь,

Набежит исчезающий свет.

Словно бледные в прошлом мечты,

Мне лица сохранились черты

И отрывки неведомых слов,

Словно отклики прежних миров,

Где жила ты и, бледная, шла,

Под ресницами сумрак тая,

За тобою – живая ладья,

Словно белая лебедь, плыла,

За ладьей – огневые струи –

Беспокойные песни мои…

Им внимала задумчиво ты,

И лица сохранились черты,

И запомнилась бледная высь,

Где последние сны пронеслись.

В этой выси живу я, поверь,

Смутной памятью сумрачных лет,

Смутно помню – отворится дверь,

Набежит исчезающий свет.

20 декабря 1901

При посылке роз

Смотрел от века бог лукавый

На эти душные цветы.

Их вековечною отравой

Дыши и упивайся ты.

С их страстной, с их истомной ленью

В младые сумерки твои

И пламенной и льстивой тенью

Войдут мечтания мои.

Неотвратимы и могучи,

И без свиданий, и без встреч,

Они тебя из душной тучи

Живою молньей будут жечь.

24 декабря 1901

Ночь на Новый год

Лежат холодные туманы,

Горят багровые костры.

Душа морозная Светланы

В мечтах таинственной игры.

Скрипнет снег – сердца займутся –

Снова тихая луна.

За воротами смеются,

Дальше – улица темна.

Дай взгляну на праздник смеха,

Вниз сойду, покрыв лицо!

Ленты красные – помеха,

Милый глянет на крыльцо…

Но туман не шелохнется,

Жду полу ночной поры.

Кто-то шепчет и смеется,

И горят, горят костры…

Скрипнет снег – в морозной дали

Тихий, крадущийся свет.

Чьи-то санки пробежали…

«Ваше имя?» – Смех в ответ…

Вот поднялся вихорь снежный,

Побелело всё крыльцо…

И смеющийся, и нежный

Закрывает мне лицо…

Лежат холодные туманы,

Бледнея, крáдется луна.

Душа задумчивой Светланы

Мечтой чудесной смущена…

31 декабря 1901

«Бегут неверные дневные тени…»

С. Соловьеву

Бегут неверные дневные тени.

Высок и внятен колокольный зов.

Озарены церковные ступени,

Их камень жив – и ждет твоих шагов.

Ты здесь пройдешь, холодный камень тронешь,

Одетый страшной святостью веков,

И, может быть, цветок весны уронишь

Здесь, в этой мгле, у строгих образов.

Растут невнятно розовые тени,

Высок и внятен колокольный зов,

Ложится мгла на старые ступени…

Я озарен – я жду твоих шагов.

4 января 1902

«Высóко с темнотой сливается стена…»

Высóко с темнотой сливается стена,

Там – светлое окно и светлое молчанье.

Ни звука у дверей, и лестница темна,

И бродит по углам знакомое дрожанье.

В дверях дрожащий свет и сумерки вокруг.

И суета и шум на улице безмерней.

Молчу и жду тебя, мой бедный, поздний друг,

Последняя мечта моей души вечерней.

11 января 1902

«Там, в полусумраке собора…»

Там, в полусумраке собора,

В лампадном свете образа.

Живая ночь заглянет скоро

В твои бессонные глаза.

В речах о мудрости небесной

Земные чуются струи.

Там, в сводах – сумрак неизвестный,

Здесь – холод каменной скамьи.

Глубокий жар случайной встречи

Дохнул с церковной высоты

На эти дремлющие свечи,

На образа и на цветы.

И вдохновительно молчанье,

И скрыты помыслы твои,

И смутно чуется познанье

И дрожь голубки и змеи.

14 января 1902

«Я укрыт до времени в приделе…»

Я укрыт до времени в приделе,

Но растут великие крыла.

Час придет – исчезнет мысль о теле,

Станет высь прозрачна и светла.

Так светла, как в день веселой встречи,

Так прозрачна, как твоя мечта.

Ты услышишь сладостные речи,

Новой силой расцветут уста.

Мы с тобой подняться не успели, –

Загорелся мой тяжелый щит.

Пусть же ныне в роковом приделе,

Одинокий, в сердце догорит.

Новый щит я подниму для встречи,

Вознесу живое сердце вновь.

Ты услышишь сладостные речи,

Ты ответишь на мою любовь.

Час придет – в холодные метели

Даль весны заглянет, весела.

Я укрыт до времени в приделе.

Но растут всемощные крыла.

29 января 1902

«Вдали мигнул огонь вечерний…»

Вдали мигнул огонь вечерний –

Там расступились облака.

И вновь, как прежде, между терний

Моя дорога нелегка.

Мы разошлись, вкусивши оба

Предчувствий неги и земли.

А сердце празднует до гроба

Зарю, мигнувшую вдали.

Так мимолетно перед нами

Перепорхнула жизнь – и жаль:

Всё мнится – зорь вечерних пламя

В последний раз открыло даль.

Январь 1902

«Сны раздумий небывалых…»

Сны раздумий небывалых

Стерегут мой день.

Вот видений запоздалых

Пламенная тень.

Все лучи моей свободы

Заалели там.

Здесь снега и непогоды

Окружили храм.

Все виденья так мгновенны –

Буду ль верить им?

Но Владычицей вселенной,

Красотой неизреченной,

Я, случайный, бедный, тленный,

Может быть, любим.

Дни свиданий, дни раздумий

Стерегут в тиши…

Ждать ли пламенных безумий

Молодой души?

Иль, застывши в снежном храме,

Не открыв лица,

Встретить брачными дарами

Вестников конца?

3 февраля 1902

«На весенний праздник света…»

На весенний праздник света

Я зову родную тень.

Приходи, не жди рассвета,

Приноси с собою день!

Новый день – не тот, что бьется

С ветром в окна по весне!

Пусть без у молку смеется

Небывалый день в окне!

Мы тогда откроем двери,

И заплачем, и вздохнем,

Наши зимние потери

С легким сердцем понесем…

3 февраля 1902

«Или устал ты до времени…»

Или устал ты до времени,

Просишь забвенья могил,

Сын утомленного племени,

Чуждый воинственных сил?

Ищешь ты кротости, благости,

Где ж молодые огни?

Вот и задумчивой старости

К нам придвигаются дни.

Негде укрыться от времени –

Будет и нам череда…

Бедный из бедного племени!

Ты не любил никогда!

11 февраля 1902

«Сны безотчетны, ярки краски…»

Для солнца возврата нет.

«Снегурочка» Островского

Сны безотчетны, ярки краски,

Я не жалею бледных звезд.

Смотри, как солнечные ласки

В лазури нежат строгий крест.

Так – этим ласкам близ заката

Он отдается, как и мы,

Затем, что Солнцу нет возврата

Из надвигающейся тьмы.

Оно зайдет, и, замирая,

Утихнем мы, погаснет крест, –

И вновь очнемся, отступая

В спокойный холод бледных звезд.

12 февраля 1902

«Мы живем в старинной келье…»

Мы живем в старинной келье

У разлива вод.

Здесь весной кипит веселье,

И река поет.

Но в предвестие веселий,

В день весенних бурь

К нам прольется в двери келий

Светлая лазурь.

И полны заветной дрожью

Долгожданных лет,

Мы помчимся к бездорожью

В несказанный свет.

18 февраля 1902

«Верю в Солнце Завета…»

И Дух и Невеста говорят: прииди.

Апокалипсис

Верю в Солнце Завета,

Вижу зори вдали.

Жду вселенского света

От весенней земли.

Всё дышавшее ложью

Отшатнулось, дрожа.

Предо мной – к бездорожью

Золотая межа.

Заповеданных лилий

Прохожу я леса.

Полны ангельских крылий

Надо мной небеса.

Непостижного света

Задрожали струи.

Верю в Солнце Завета,

Вижу очи Твои.

22 февраля 1902

«Ты – божий день. Мои мечты…»

Ты – божий день. Мои мечты –

Орлы, кричащие в лазури.

Под гневом светлой красоты

Они всечасно в вихре бури.

Стрела пронзает их сердца,

Они летят в паденьи диком…

Но и в паденьи – нет конца

Хвалам, и клёкоту, и крикам!

21 февраля 1902

«Целый день передо мною…»

Целый день передо мною,

Молодая, золотая,

Ярким солнцем залитая,

Шла Ты яркою стезею.

Так, сливаясь с милой, дальной,

Проводил я день весенний

И вечерней светлой тени

Шел навстречу, беспечальный.

Дней блаженных сновиденье –

Шла Ты чистою стезею.

О, взойди же предо мною

Не в одном воображеньи!

Февраль 1902

«Успокоительны, и чудны…»

Успокоительны, и чудны,

И странной тайной повиты

Для нашей жизни многотрудной

Его великие мечты.

Туманы призрачные сладки –

В них отражен Великий Свет,

И все суровые загадки

Находят дерзостный ответ –

В одном луче, туман разбившем,

В одной надежде золотой,

В горячем сердце – победившем

И хлад, и сумрак гробовой.

6 марта 1902

«Жизнь медленная шла, как старая гадалка…»

Жизнь медленная шла, как старая гадалка,

Таинственно шепча забытые слова.

Вздыхал о чем-то я, чего-то было жалко,

Какою-то мечтой горела голова.

Остановясь на перекрестке, в поле,

Я наблюдал зубчатые леса.

Но даже здесь, под игом чуждой воли,

Казалось, тяжки были небеса.

И вспомнил я сокрытые причины

Плененья дум, плененья юных сил.

А там, вдали – зубчатые вершины

День отходящий томно золотил…

Весна, весна! Скажи, чего мне жалко?

Какой мечтой пылает голова?

Таинственно, как старая гадалка,

Мне шепчет жизнь забытые слова.

16 марта 1902

«Травы спят красивые…»

Травы спят красивые,

Полные росы.

В небе – тайно лживые

Лунные красы.

Этих трав дыхания

Нам обманный сон.

Я в твои мечтания

Страстно погружен.

Верится и чудится:

Мы – в согласном сне.

Всё, что хочешь, сбудется –

Наклонись ко мне.

Обними – и встретимся,

Спрячемся в траве,

А потом засветимся

В лунной синеве.

22 марта 1902

«Мой вечер близок и безволен…»

Мой вечер близок и безволен.

Чуть вечереют небеса, –

Несутся звуки с колоколен,

Крылатых слышу голоса.

Ты – ласковым и тонким жалом

Мои пытаешь глубины,

Слежу прозрением усталым

За вестью чуждой мне весны.

Меж нас – случайное волненье.

Случайно сладостный обман –

Меня обрек на поклоненье,

Тебя призвал из белых стран.

И в бесконечном отдаленьи

Замрут печально голоса,

Когда окутанные тенью

Мои погаснут небеса.

27 марта 1902

«Я жалок в глубоком бессильи…»

Я жалок в глубоком бессильи,

Но Ты всё ясней и прелестней.

Там бьются лазурные крылья,

Трепещет знакомая песня.

В порыве безумном и сладком,

В пустыне горящего гнева,

Доверюсь бездонным загадкам

Очей Твоих, Светлая Дева!

Пускай не избегну неволи,

Пускай безнадежна утрата, –

Ты здесь, в неисходной юдоли,

Безгневно взглянула когда-то!

Март 1902

«Ловлю дрожащие, хладеющие руки…»

Ловлю дрожащие, хладеющие руки;

Бледнеют в сумраке знакомые черты!..

Моя ты, вся моя – до завтрашней разлуки,

Мне всё равно – со мной до утра ты.

Последние слова, изнемогая,

Ты шепчешь без конца, в неизреченном сне.

И тусклая свеча, бессильно догорая,

Нас погружает в мрак, – и ты со мной, во мне…

Прошли года, и ты – моя, я знаю,

Ловлю блаженный миг, смотрю в твои черты,

И жаркие слова невнятно повторяю…

До завтра ты – моя… со мной до утра ты…

Март 1902

«На темном пороге тайком…»

На темном пороге тайком

Святые шепчу имена.

Я знаю: мы в храме вдвоем,

Ты думаешь: здесь ты одна…

Я слушаю вздохи твои

В каком-то несбыточном сне…

Слова о какой-то любви…

И, боже! мечты обо мне…

Но снова кругом тишина,

И плачущий голос затих…

И снова шепчу имена

Безумно забытых святых.

Всё призрак – всё горе – всё ложь!

Дрожу, и молюсь, и шепчу…

О, если крылами взмахнешь,

С тобой навсегда улечу!..

Март 1902

«Я медленно сходил с ума…»

Я медленно сходил с ума

У двери той, которой жажду.

Весенний день сменяла тьма

И только разжигала жажду.

Я плакал, страстью утомясь,

И стоны заглушал угрюмо.

Уже двоилась, шевелясь,

Безумная, больная дума.

И проникала в тишину

Моей души, уже безумной,

И залила мою весну

Волною черной и бесшумной.

Весенний день сменяла тьма,

Хладело сердце над могилой.

Я медленно сходил с ума,

Я думал холодно о милой.

Март 1902

«Весна в реке ломает льдины…»

Весна в реке ломает льдины,

И милых мертвых мне не жаль:

Преодолев мои вершины,

Забыл я зимние теснины

И вижу голубую даль.

Чтó сожалеть в дыму пожара,

Чтó сокрушаться у креста,

Когда всечасно жду удара

Или божественного дара

Из Моисеева куста!

Март 1902

«Утомленный, я терял надежды…»

Утомленный, я терял надежды,

Подходила темная тоска.

Забелели чистые одежды,

Задрожала тихая рука.

«Ты ли здесь? Долина потонула

В безысходном, в непробудном сне…

Ты сошла, коснулась и вздохнула, –

День свободы завтра мне?» –

«Я сошла, с тобой до утра буду,

На рассвете твой покину сон,

Без следа исчезну, всё забуду, –

Ты проснешься, вновь освобожден».

1 апреля 1902

«Странных и новых ищу на страницах…»

Странных и новых ищу на страницах

Старых испытанных книг,

Грежу о белых исчезнувших птицах,

Чую оторванный миг.

Жизнью шумящей нестройно взволнован,

Шепотом, криком смущен,

Белой мечтой неподвижно прикован

К берегу поздних времен.

Белая Ты, в глубинах несмутима,

В жизни – строга и гневна.

Тайно тревожна и тайно любима,

Дева, Заря, Купина.

Блекнут ланиты у дев златокудрых,

Зори не вечны, как сны.

Терны венчают смиренных и мудрых

Белым огнем Купины.

4 апреля 1902

«Днем вершу я дела суеты…»

Днем вершу я дела суеты,

Зажигаю огни ввечеру.

Безысходно туманная – ты

Предо мной затеваешь игру.

Я люблю эту ложь, этот блеск,

Твой манящий девичий наряд.

Вечный гомон и уличный треск,

Фонарей убегающий ряд.

Я люблю, и любуюсь, и жду

Переливчатых красок и слов.

Подойду и опять отойду

В глубины протекающих снов.

Как ты лжива и как ты бела!

Мне же пó сердцу белая ложь…

Завершая дневные дела,

Знаю – вечером снова придешь.

5 апреля 1902

«Люблю высокие соборы…»

Люблю высокие соборы,

Душой смиряясь, посещать,

Входить на сумрачные хоры,

В толпе поющих исчезать.

Боюсь души моей двуликой

И осторожно хороню

Свой образ дьявольский и дикий

В сию священную броню.

В своей молитве суеверной

Ищу защиты у Христа.

Но из-под маски лицемерной

Смеются лживые уста.

И тихо, с измененным ликом,

В мерцаньи мертвенном свечей,

Бужу я память о Двуликом

В сердцах молящихся людей.

Вот – содрогнулись, смолкли хоры,

В смятеньи бросились бежать…

Люблю высокие соборы,

Душой смиряясь, посещать.

8 апреля 1902

«Я тишиною очарован…»

Я тишиною очарован

Здесь – на дорожном полотне.

К тебе я мысленно прикован

В моей певучей тишине.

Там ворон каркает высоко,

И вдруг – в лазури потонул.

Из бледноватого далёка

Железный возникает гул.

Вчера твое я слышал слово,

С тобой расстался лишь вчера,

Но тишина мне шепчет снова:

Не так нам встретиться пора…

Вдали от суетных селений,

Среди зеленой тишины

Обресть утраченные сны

Иных, несбыточных волнений.

18 апреля 1902

На полотне Финл. жел. дороги

«Слышу колокол. В поле весна…»

Слышу колокол. В поле весна.

Ты открыла веселые окна.

День смеялся и гас. Ты следила одна

Облаков розоватых волокна.

Смех прошел по лицу, но замолк и исчез…

Что же мимо прошло и смутило?

Ухожу в розовеющий лес…

Ты забудешь меня, как простила.

Апрель 1902

«Там – в улице стоял какой-то дом…»

Там – в улице стоял какой-то дом,

И лестница крутая в тьму водила.

Там открывалась дверь, звеня стеклом,

Свет выбегал, – и снова тьма бродила.

Там в сумерках белел дверной навес

Под вывеской «Цветы», прикрéплен болтом.

Там гул шагов терялся и исчез

На лестнице – при свете лампы желтом.

Там наверху окно смотрело вниз,

Завешанное неподвижной шторой,

И, словно лоб наморщенный, карниз

Гримасу придавал стене – и взоры…

Там, в сумерках, дрожал в окошках свет,

И было пенье, музыка и танцы.

А с улицы – ни слов, ни звуков нет, –

И только стекол выступали глянцы.

По лестнице над сумрачным двором

Мелькала тень, и лампа чуть светила.

Вдруг открывалась дверь, звеня стеклом,

Свет выбегал, и снова тьма бродила.

1 мая 1902

«Мы встречались с тобой на закате…»

Мы встречались с тобой на закате.

Ты веслом рассекала залив.

Я любил твое белое платье,

Утонченность мечты разлюбив.

Были странны безмолвные встречи.

Впереди – на песчаной косе

Загорались вечерние свечи.

Кто-то думал о бледной красе.

Приближений, сближений, сгораний –

Не приемлет лазурная тишь…

Мы встречались в вечернем тумане,

Где у берега рябь и камыш.

Ни тоски, ни любви, ни обиды,

Всё померкло, прошло, отошло…

Белый стан, голоса панихиды

И твое золотое весло.

13 мая 1902

«Тебя скрывали туманы…»

Тебя скрывали туманы,

И самый голос был слаб.

Я помню эти обманы,

Я помню, покорный раб.

Тебя венчала корона

Еще рассветных причуд.

Я помню ступени трона

И первый твой строгий суд.

Какие бледные платья!

Какая странная тишь!

И лилий полны объятья,

И ты без мысли глядишь…

Кто знает, где это было?

Куда упала Звезда?

Какие слова говорила,

Говорила ли ты тогда?

Но разве мог не узнать я

Белый речной цветок,

И эти бледные платья,

И странный, белый намек?

Май 1902

«Поздно. В окошко закрытое…»

Поздно. В окошко закрытое

Горькая мудрость стучит.

Всё ликованье забытое

Перелетело в зенит.

Поздно. Меня не обманешь ты.

Смейся же, светлая тень!

В небе купаться устанешь ты –

Вечером сменится день.

Сменится мертвенной скукою –

Краски поблекнут твои…

Мудрость моя близорукая!

Темные годы мои!

Май 1902

«Когда святого забвения…»

Когда святого забвения

Кругом недвижная тишь, –

Ты смотришь в тихом томлении,

Речной раздвинув камыш.

Я эти травы зеленые

Люблю и в сонные дни.

Не в них ли мои потаенные,

Мои золотые огни?

Ты смотришь тихая, строгая,

В глаза прошедшей мечте.

Избрал иную дорогу я, –

Иду, – и песни не те…

Вот скоро вечер придвинется,

И ночь – навстречу судьбе:

Тогда мой путь опрокинется,

И я возвращусь к Тебе.

Май 1902

«Ты не ушла. Но, может быть…»

Ты не ушла. Но, может быть,

В своем непостижимом строе

Могла исчéрпать и избыть

Всё мной любимое, земное…

И нет разлуки тяжелей:

Тебе, как роза, безответной,

Пою я, серый соловей,

В моей темнице многоцветной!

28 мая 1902

«Брожу в стенах монастыря…»

Брожу в стенах монастыря,

Безрадостный и темный инок.

Чуть брежжит бледная заря, –

Слежу мелькания снежинок.

Ах, ночь длинна, заря бледна

На нашем севере угрюмом.

У занесенного окна

Упорным предаюся думам.

Один и тот же снег – белей

Нетронутой и вечной ризы.

И вечно бледный воск свечей,

И убеленные карнизы.

Мне странен холод здешних стен

И непонятна жизни бедность.

Меня пугает сонный плен

И братий мертвенная бледность.

Заря бледна и ночь долга,

Как ряд заутрень и обеден.

Ах, сам я бледен, как снега,

В упорной думе сердцем беден…

11 июня 1902. С. Шахматово

«На ржавых петлях открываю ставни…»

На ржавых петлях открываю ставни,

Вдыхаю сладко первые струи.

С горы спустился весь туман недавний

И, белый, обнял пажити мои.

Там рассвело, но солнце не всходило.

Я ожиданье чувствую вокруг.

Спи без тревог. Тебя не разбудила

Моя мечта, мой безмятежный друг.

Я бодрствую, задумчивый мечтатель:

У изголовья, в тайной ворожбе,

Твои черты, философ и ваятель,

Изображу и передам тебе.

Когда-нибудь в минуту восхищенья

С ним заодно и на закате дня,

Даря ему свое изображенье,

Ты скажешь вскользь: «Как он любил меня!»

Июнь 1902

«Хоронил я тебя, и, тоскуя…»

Хоронил я тебя, и, тоскуя,

Я растил на могиле цветы,

Но в лазури, звеня и ликуя,

Трепетала, блаженная, ты.

И к родимой земле я клонился,

И уйти за тобою хотел,

Но, когда я рыдал и молился,

Звонкий смех твой ко мне долетел.

Похоронные слезы напрасны –

Ты трепещешь, смеешься, жива!

И растут на могиле прекрасной

Не цветы – огневые слова!

Июнь 1902

«Ушли в туман мечтания…»

Ушли в туман мечтания,

Забылись все слова.

Вся в розовом сиянии

Воскресла синева.

Умчались тучи грозные

И пролились дожди.

Великое, бесслезное!..

Надейся, верь и жди.

30 июня 1902

«Пробивалась певучим потоком…»

Пробивалась певучим потоком,

Уходила в немую лазурь,

Исчезала в просторе глубоком

Отдаленным мечтанием бурь.

Мы, забыты в стране одичалой,

Жили бедные, чуждые слез,

Трепетали, молились на скалы,

Не видали сгорающих роз.

Вдруг примчалась на север угрюмый,

В небывалой предстала красе,

Назвала себя смертною думой,

Солнце, месяц и звезды в косе.

Отошли облака и тревоги,

Всё житейское – в сладостной мгле,

Побежали святые дороги,

Словно небо вернулось к земле.

И на нашей земле одичалой

Мы постигли сгорания роз.

Злые думы и гордые скалы –

Всё растаяло в пламени слез.

1 июля 1902

На смерть деда

(1 июля 1902 г.)

Мы вместе ждали смерти или сна.

Томительные проходили миги.

Вдруг ветерком пахнуло от окна,

Зашевелился лист Священной Книги.

Там старец шел – уже, как лунь, седой –

Походкой бодрою, с веселыми глазами,

Смеялся нам, и всё манил рукой,

И уходил знакомыми шагами.

И вдруг мы все, кто был – и стар и млад, –

Узнали в нем того, кто перед нами,

И, обернувшись с трепетом назад,

Застали прах с закрытыми глазами…

Но было сладко душу уследить

И в отходящей увидать веселье.

Пришел наш час – запомнить и любить,

И праздновать иное новоселье.

С. Шахматово

«Я, отрок, зажигаю свечи…»

Имеющий невесту есть жених; а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха.

От Иоанна, III, 29

Я, отрок, зажигаю свечи,

Огонь кадильный берегу.

Она без мысли и без речи

На том смеется берегу.

Люблю вечернее моленье

У белой церкви над рекой,

Передзакатное селенье

И сумрак мутно-голубой.

Покорный ласковому взгляду,

Любуюсь тайной красоты,

И за церковную ограду

Бросаю белые цветы.

Падет туманная завеса.

Жених сойдет из алтаря.

И от вершин зубчатых леса

Забрежжит брачная заря.

7 июля 1902

«Говорили короткие речи…»

Говорили короткие речи,

К ночи ждали странных вестей.

Никто не вышел навстречу.

Я стоял один у дверей.

Подходили многие к дому,

Крича и плача навзрыд.

Все были мне незнакомы,

И меня не трогал их вид.

Все ждали какой-то вести.

Из отрывков слов я узнал

Сумасшедший бред о невесте,

О том, что кто-то бежал.

И, всходя на холмик за садом,

Все смотрели в синюю даль.

И каждый притворным взглядом

Показать старался печаль.

Я один не ушел от двери

И не смел войти и спросить.

Было сладко знать о потере,

Но смешно о ней говорить.

Так стоял один – без тревоги.

Смотрел на горы вдали.

А там – на крутой дороге –

Уж клубилось в красной пыли.

15 июля 1902

«Сбежал с горы и замер в чаще…»

Сбежал с горы и замер в чаще.

Кругом мелькают фонари…

Как бьется сердце – злей и чаще!..

Меня проищут до зари.

Огонь болотный им неведом.

Мои глаза – глаза совы.

Пускай бегут за мною следом

Среди запутанной травы.

Мое болото их затянет,

Сомкнется мутное кольцо,

И, опрокинувшись, заглянет

Мой белый призрак им в лицо.

21 июля 1902

«Как сон, уходит летний день…»

Как сон, уходит летний день,

И летний вечер только снится.

За ленью дальних деревень

Моя задумчивость таится.

Дышу и мыслю и терплю.

Кровавый запад так чудесен…

Я этот час, как сон, люблю,

И силы нет страшиться песен.

Я в этот час перед тобой

Во прахе горестной душою.

Мне жутко с песней громовой

Под этой тучей грозовою.

27 июля 1902

«Я и молод, и свеж, и влюблен…»

Я и молод, и свеж, и влюблен,

Я в тревоге, в тоске и в мольбе,

Зеленею, таинственный клен,

Неизменно склоненный к тебе.

Теплый ветер пройдет по листам –

Задрожат от молитвы стволы,

На лице, обращенном к звездам, –

Ароматные слезы хвалы.

Ты придешь под широкий шатер

В эти бледные сонные дни

Заглядеться на милый убор,

Размечтаться в зеленой тени.

Ты одна, влюблена и со мной,

Нашепчу я таинственный сон,

И до ночи – с тоскою, с тобой,

Я с тобой, зеленеющий клен.

31 июля 1902

«Ужасен холод вечеров…»

Ужасен холод вечеров,

Их ветер, бьющийся в тревоге,

Несуществующих шагов

Тревожный шорох на дороге.

Холодная черта зари –

Как память близкого недуга

И верный знак, что мы внутри

Неразмыкаемого круга.

Июль 1902

«Свет в окошке шатался…»

Свет в окошке шатался,

В полумраке – один –

У подъезда шептался

С темнотой арлекин.

Был окутанный мглою

Бело-красный наряд.

Наверху – за стеною –

Шутовской маскарад.

Там лицо укрывали

В разноцветную ложь.

Но в руке узнавали

Неизбежную дрожь.

Он — мечом деревянным

Начертал письмена.

Восхищенная странным,

Потуплялась Она.

Восхищенью не веря,

С темнотою – один –

У задумчивой двери

Хохотал арлекин.

6 августа 1902

«Тебе, Тебе, с иного света…»

Тебе, Тебе, с иного света,

Мой Друг, мой Ангел, мой Закон!

Прости безумного поэта,

К тебе не возвратится он.

Я был безумен и печален,

Я искушал свою судьбу,

Я золотистым сном ужален

И чаю таинства в гробу.

Ты просияла мне из ночи,

Из бедной жизни увела,

Ты долу опустила очи,

Мою Ты музу приняла.

В гробу я слышу голос птичий,

Весна близка, земля сыра.

Мне золотой косы девичьей

Понятна томная игра.

14 августа 1902

«Без Меня б твои сны улетали…»

Без Меня б твои сны улетали

В безжеланно-туманную высь,

Ты воспомни вечерние дали,

В тихий терем, дитя, постучись.

Я живу над зубчатой землею,

Вечерею в Моем терему.

Приходи, Я тебя успокою,

Милый, милый, тебя обниму.

Отошла Я в снега без возврата,

Но, холодные вихри крутя,

На черте огневого заката

Начертала Я Имя, дитя…

Август 1902

«В чужбину по гудящей стали…»

В чужбину по гудящей стали

Лечу, опомнившись едва,

И, веря обещаньям дали,

Твержу вчерашние слова.

Теперь я знаю: где-то в мире,

За далью каменных дорог,

На страшном, на последнем пире

Для нас готовит встречу бог.

И нам недолго любоваться

На эти, здешние пиры:

Пред нами тайны обнажатся,

Возблещут новые миры.

Август 1902

«Золотистою долиной…»

Золотистою долиной

Ты уходишь, нем и дик.

Тает в небе журавлиный

Удаляющийся крик.

Замер, кажется, в зените

Грустный голос, долгий звук.

Бесконечно тянет нити

Торжествующий паук.

Сквозь прозрачные волокна

Солнце, света не тая,

Праздно бьет в слепые окна

Опустелого жилья.

За нарядные одежды

Осень солнцу отдала

Улетевшие надежды

Вдохновенного тепла.

29 августа 1902

«Я вышел в ночь – узнать, понять…»

Я вышел в ночь – узнать, понять

Далекий шорох, близкий ропот,

Несуществующих принять,

Поверить в мнимый конский топот.

Дорога, под луной бела,

Казалось, полнилась шагами.

Там только чья-то тень брела

И опустилась за холмами.

И слушал я – и услыхал:

Среди дрожащих лунных пятен

Далёко, звонко конь скакал,

И легкий посвист был понятен.

Но здесь, и дальше – ровный звук,

И сердце медленно боролось,

О, как понять, откуда стук,

Откуда будет слышен голос?

И вот, слышнее звон копыт,

И белый конь ко мне несется…

И стало ясно, кто молчит

И на пустом седле смеется.

Я вышел в ночь – узнать, понять

Далекий шорох, близкий ропот,

Несуществующих принять,

Поверить в мнимый конский топот.

6 сентября 1902. С.-Петербург

«Давно хожу я под окнами…»

Давно хожу я под окнами,

Но видел ее лишь раз.

Я в небе слежу за волокнами

И думаю: день погас.

Давно я думу печальную

Всю отдал за милый сон.

Но песню шепчу прощальную

И думаю: где же он?

Она окно занавесила –

Не смотрит ли милый глаз?

Но сердцу, сердцу не весело:

Я видел ее лишь раз.

Погасло небо осеннее

И розовый небосклон.

А я считаю мгновения

И думаю: где же сон?

7 сентября 1902

«В городе колокол бился…»

В городе колокол бился,

Поздние славя мечты.

Я отошел и молился

Там, где провиделась Ты.

Слушая зов иноверца,

Поздними днями дыша,

Билось по-прежнему сердце,

Не изменялась душа.

Всё отошло, изменило,

Шепчет про душу мою…

Ты лишь Одна сохранила

Древнюю Тайну Свою.

15 сентября 1902

«Я просыпался и всходил…»

Я просыпался и всходил

К окну на темные ступени.

Морозный месяц серебрил

Мои затихнувшие сени.

Давно уж не было вестей,

Но город приносил мне звуки,

И каждый день я ждал гостей

И слушал шорохи и стуки.

И в полночь вздрагивал не раз,

И, пробуждаемый шагами,

Всходил к окну – и видел газ,

Мерцавший в улицах цепями.

Сегодня жду моих гостей

И дрогну, и сжимаю руки.

Давно мне не было вестей,

Но были шорохи и стуки.

18 сентября 1902

Экклесиаст

Благословляя свет и тень

И веселясь игрою лирной,

Смотри туда – в хаóс безмирный,

Куда склоняется твой день.

Цела серебряная цепь,

Твои наполнены кувшины,

Миндаль цветет на дне долины,

И влажным зноем дышит степь.

Идешь ты к дому на горах,

Полдневным солнцем залитая;

Идешь – повязка золотая

В смолистых тонет волосах.

Зачахли каперса цветы,

И вот – кузнечик тяжелеет,

И на дороге ужас веет,

И помрачились высоты.

Молоть устали жернова.

Бегут испуганные стражи,

И всех объемлет призрак вражий,

И долу гнутся дерева.

Всё диким страхом смятено.

Столпились в кучу люди, звери.

И тщетно замыкают двери

Досель смотревшие в окно.

24 сентября 1902

«Она стройна и высока…»

Она стройна и высока,

Всегда надменна и сурова.

Я каждый день издалека

Следил за ней, на всё готовый.

Я знал часы, когда сойдет

Она – и с нею отблеск шаткий.

И, как злодей, за поворот

Бежал за ней, играя в прятки.

Мелькали желтые огни

И электрические свечи.

И он встречал ее в тени,

А я следил и пел их встречи.

Когда, внезапно смущены,

Они предчувствовали что-то,

Меня скрывали в глубины

Слепые темные ворота.

И я, невидимый для всех,

Следил мужчины профиль грубый,

Ее сребристо-черный мех

И что-то шепчущие губы.

27 сентября 1902

«Был вечер поздний и багровый…»

Был вечер поздний и багровый,

Звезда-предвестница взошла.

Над бездной плакал голос новый –

Младенца Дева родила.

На голос тонкий и протяжный,

Как долгий визг веретена,

Пошли в смятеньи старец важный,

И царь, и отрок, и жена.

И было знаменье и чудо:

В невозмутимой тишине

Среди толпы возник Иуда

В холодной маске, на коне.

Владыки, полные заботы,

Послали весть во все концы,

И на губах Искариота

Улыбку видели гонцы.

19 апреля – 28 сентября 1902

Старик

А. С. Ф.

Под старость лет, забыв святое,

Сухим вниманьем я живу.

Когда-то – там – нас было двое,

Но то во сне – не наяву.

Смотрю на бледный цвет осенний,

О чем-то память шепчет мне…

Но разве можно верить тени,

Мелькнувшей в юношеском сне?

Всё это было, или мнилось?

В часы забвенья старых ран

Мне иногда подолгу снилась

Мечта, ушедшая в туман.

Но глупым сказкам я не верю,

Больной, под игом седины.

Пускай другой отыщет двери,

Какие мне не суждены.

29 сентября 1902

«При желтом свете веселились…»

При желтом свете веселились,

Всю ночь у стен сжимался круг,

Ряды танцующих двоились,

И мнился неотступный друг.

Желанье поднимало груди,

На лицах отражался зной.

Я проходил с мечтой о чуде,

Томимый похотью чужой…

Казалось, там, за дымкой пыли,

В толпе скрываясь, кто-то жил,

И очи странные следили,

И голос пел и говорил…

Сентябрь 1902

«Явился он на стройном бале…»

Явился он на стройном бале

В блестяще сомкнутом кругу.

Огни зловещие мигали,

И взор описывал дугу.

Всю ночь кружились в шумном танце,

Всю ночь у стен сжимался круг.

И на заре – в оконном глянце

Бесшумный появился друг.

Он встал и поднял взор совиный,

И смотрит – пристальный – один,

Куда за бледной Коломбиной

Бежал звенящий Арлекин.

А там – в углу – под образами,

В толпе, мятущейся пестро,

Вращая детскими глазами,

Дрожит обманутый Пьеро.

7 октября 1902

«Свобода смотрит в синеву…»

Свобода смотрит в синеву.

Окно открыто. Воздух резок.

За желто-красную листву

Уходит месяца отрезок.

Он будет ночью – светлый серп,

Сверкающий на жатве ночи.

Его закат, его ущерб

В последний раз ласкает очи.

Как и тогда, звенит окно.

Но голос мой, как воздух свежий,

Пропел давно, замолк давно

Под тростником у прибережий.

Как бледен месяц в синеве,

Как золотится тонкий волос…

Как там качается в листве

Забытый, блеклый, мертвый колос…

10 октября 1902

«Ушел он, скрылся в ночи…»

Ушел он, скрылся в ночи,

Никто не знает, куда.

На столе остались ключи,

В столе – указанье следа.

И кто же думал тогда,

Что он не придет домой?

Стихала ночная езда –

Он был обручен с Женой.

На белом холодном снегу

Он сердце свое убил.

А думал, что с Ней в лугу

Средь белых лилий ходил.

Вот брежжит утренний свет,

Но дома его всё нет.

Невеста напрасно ждет,

Он был, но он не придет.

12 октября 1902

Religio[1]

1

Любил я нежные слова.

Искал таинственных соцветий.

И, прозревающий едва,

Еще шумел, как в играх дети.

Но, выходя под утро в луг,

Твердя невнятные напевы,

Я знал Тебя, мой вечный друг,

Тебя, Хранительница-Дева.

Я знал, задумчивый поэт,

Что ни один не ведал гений

Такой свободы, как обет

Моих невольничьих Служений.

2

Безмолвный призрак в терему,

Я – черный раб проклятой крови.

Я соблюдаю полутьму

В Ее нетронутом алькове.

Я стерегу Ее ключи

И с Ней присутствую, незримый,

Когда скрещаются мечи

За красоту Недостижимой.

Мой голос глух, мой волос сед.

Черты до ужаса недвижны.

Со мной всю жизнь – один Завет:

Завет служенья Непостижной.

18 октября 1902

«Вхожу я в темные храмы…»

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны

Дрожу от скрипа дверей.

А в лицо мне глядит, озаренный,

Только образ, лишь сон о Ней.

О, я привык к этим ризам

Величавой Вечной Жены!

Высоко бегут по карнизам

Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,

Как отрадны Твои черты!

Мне не слышны ни вздохи, ни речи,

Но я верю: Милая – Ты.

25 октября 1902

«Будет день, словно миг веселья…»

Будет день, словно миг веселья.

Мы забудем все имена.

Ты сама придешь в мою келью

И разбудишь меня от сна.

По лицу, объятому дрожью,

Угадаешь думы мои.

Но всё прежнее станет ложью,

Чуть займутся Лучи Твои.

Как тогда, с безгласной улыбкой

Ты прочтешь на моем челе

О любви неверной и зыбкой,

О любви, что цвела на земле.

Но тогда – величавей и краше,

Без сомнений и дум приму.

И до дна исчéрпаю чашу,

Сопричастный Дню Твоему.

31 октября 1902

«Его встречали повсюду…»

Его встречали повсюду

На улицах в сонные дни.

Он шел и нес свое чудо,

Спотыкаясь в морозной тени.

Входил в свою тихую келью,

Зажигал последний свет,

Ставил лампаду веселью

И пышный лилий букет.

Ему дивились со смехом,

Говорили, что он чудак.

Он думал о шубке с мехом

И опять скрывался во мрак.

Однажды его проводили,

Он весел и счастлив был,

А утром в гроб уложили,

И священник тихо служил.

Октябрь 1902

«Разгораются тайные знаки…»

Разгораются тайные знаки

На глухой, непробудной стене.

Золотые и красные маки

Надо мной тяготеют во сне.

Укрываюсь в ночные пещеры

И не помню суровых чудес.

На заре – голубые химеры

Смотрят в зеркале ярких небес.

Убегаю в прошедшие миги,

Закрываю от страха глаза,

На листах холодеющей книги –

Золотая девичья коса.

Надо мной небосвод уже низок,

Черный сон тяготеет в груди.

Мой конец предначертанный близок,

И война, и пожар – впереди.

Октябрь 1902

«Мне страшно с Тобой встречаться…»

Мне страшно с Тобой встречаться.

Страшнее Тебя не встречать.

Я стал всему удивляться,

На всем уловил печать.

По улице ходят тени,

Не пойму – живут, или спят…

Прильнув к церковной ступени,

Боюсь оглянуться назад.

Кладут мне на плечи руки,

Но я не помню имен.

В ушах раздаются звуки

Недавних больших похорон.

А хмурое небо низко –

Покрыло и самый храм.

Я знаю: Ты здесь. Ты близко.

Тебя здесь нет. Ты – там.

5 ноября 1902

«Дома растут, как желанья…»

Дома растут, как желанья,

Но взгляни внезапно назад:

Там, где было белое зданье,

Увидишь ты черный смрад.

Так все вещи меняют место,

Неприметно уходят ввысь.

Ты, Орфей, потерял невесту, –

Кто шепнул тебе: «Оглянись…»?

Я закрою голову белым,

Закричу и кинусь в поток.

И всплывет, качнется над телом

Благовонный, речной цветок.

5 ноября 1902

Распутья (1902–1904)

«Я их хранил в приделе Иоанна…»

Я их хранил в приделе Иоанна,

Недвижный страж, – хранил огонь лампад.

И вот – Она, и к Ней – моя Осанна –

Венец трудов – превыше всех наград.

Я скрыл лицо, и проходили годы.

Я пребывал в Служеньи много лет.

И вот зажглись лучом вечерним своды,

Она дала мне Царственный Ответ.

Я здесь один хранил и теплил свечи.

Один – пророк – дрожал в дыму кадил.

И в Оный День – один участник Встречи –

Я этих Встреч ни с кем не разделил.

8 ноября 1902

Сфинкс

Шевельнулась безмолвная сказка пустынь,

Голова поднялась, высока.

Задрожали слова оскорбленных богинь

И готовы слететь с языка…

Преломилась излучиной гневная бровь,

Зарываются когти в песке…

Я услышу забытое слово Любовь

На забытом, живом языке…

Но готовые врыться в сыпучий песок

Выпрямляются лапы его…

И опять предо мной – только тайный намек –

Нераскрытой мечты торжество.

8 ноября 1902

«Загляжусь ли я в ночь на метелицу…»

Загляжусь ли я в ночь на метелицу,

Загорюсь – и погаснуть невмочь.

Чтó в очах Твоих, красная девица,

Нашептала мне синяя ночь.

Нашепталась мне сказка косматая,

Нагадал заколдованный луг

Про тебя сновиденья крылатые,

Про тебя, неугаданный друг.

Я завьюсь снеговой паутиною,

Поцелуи – что долгие сны.

Чую сердце твое лебединое,

Слышу жаркое сердце весны.

Нагадала Большая Медведица,

Да колдунья, морозная дочь,

Чтó в очах твоих, красная девица,

На челе твоем, синяя ночь.

12 ноября 1902

«Стою у власти, душой одинок…»

Стою у власти, душой одинок,

Владыка земной красоты.

Ты, полный страсти ночной цветок,

Полюбила мои черты.

Склоняясь низко к моей груди,

Ты печальна, мой вешний цвет.

Здесь сердце близко, но там впереди

Разгадки для жизни нет.

И, многовластный, числю, как встарь,

Ворожу и гадаю вновь,

Как с жизнью страстной я, мудрый царь,

Сочетаю Тебя, Любовь?

14 ноября 1902

«Ушел я в белую страну…»

Ушел я в белую страну,

Минуя берег возмущенный.

Теперь их голос отдаленный

Не потревожит тишину.

Они настойчиво твердят,

Что мне, как им, любезно братство,

И христианское богатство

Самоуверенно сулят.

Им нет числа. В своих гробах

Они замкнулись неприступно.

Я знаю: больше, чем преступно,

Будить сомненье в их сердцах.

Я кинул их на берегу.

Они ужасней опьяненных.

И в глубинах невозмущенных

Мой белый светоч берегу.

16 ноября 1902

«Еще бледные зори на небе…»

Несбыточное грезится опять.

Фет

Еще бледные зори на небе,

Далеко запевает петух.

На полях в созревающем хлебе

Червячок засветил и потух.

Потемнели ольховые ветки,

За рекой огонек замигал.

Сквозь туман чародейный и редкий

Невидимкой табун проскакал.

Я печальными еду полями,

Повторяю печальный напев.

Невозможные сны за плечами

Исчезают, душой овладев.

Я шепчу и слагаю созвучья –

Небывалое в думах моих.

И качаются серые сучья,

Словно руки и лица у них.

17 ноября 1902

Песня Офелии

Он вчера нашептал мне много,

Нашептал мне страшное, страшное…

Он ушел печальной дорогой,

А я забыла вчерашнее –

забыла вчерашнее.

Вчера это было – давно ли?

Отчего он такой молчаливый?

Я не нашла моих лилий в поле,

Я не искала плакучей ивы –

плакучей ивы.

Ах, давно ли! Со мною, со мною

Говорили – и меня целовали…

И не помню, не помню – скрою,

О чем берега шептали –

берега шептали.

Я видела в каждой былинке

Дорогое лицо его страшное…

Он ушел по той же тропинке,

Куда уходило вчерашнее –

уходило вчерашнее…

Я одна приютилась в поле,

И не стало больше печали.

Вчера это было – давно ли?

Со мной говорили, и меня целовали –

меня целовали.

23 ноября 1902

«Я, изнуренный и премудрый…»

Я, изнуренный и премудрый,

Восстав от тягостного сна,

Перед Тобою, Златокудрой,

Склоняю долу знамена.

Конец всеведущей гордыне. –

Прошедший сумрак разлюбя,

Навеки преданный Святыне,

Во всем послушаюсь Тебя.

Зима пройдет – в певучей вьюге

Уже звенит издалека.

Сомкнулись царственные дуги,

Душа блаженна, Ты близка.

30 ноября 1902

«Царица смотрела заставки…»

Царица смотрела заставки –

Буквы из красной позолоты.

Зажигала красные лампадки,

Молилась богородице кроткой.

Протекали над книгой Глубинной

Синие ночи царицы.

А к Царевне с вышки голубиной

Прилетали белые птицы.

Рассы пала Царевна зерна,

И плескались белые перья.

Голуби ворковали покорно

В терему – под узорчатой дверью.

Царевна румяней царицы –

Царицы, ищущей смысла.

В книге на каждой странице

Золотые да красные числа.

Отворилось облако высоко,

И упала Голубиная книга.

А к Царевне из лазурного ока

Прилетела воркующая птица.

Царевне так томно и сладко, –

Царевна-Невеста – что лампадка.

У царицы синие загадки –

Золотые да красные заставки.

Поклонись, царица, Царевне,

Царевне золотокудрой:

От твоей глубинности древней –

Голубиной кротости мудрой.

Ты сильна, царица, глубинностью,

В твоей книге раззолочены страницы.

А Невеста одной невинностью

Твои числа замолит, царица.

14 декабря 1902

«Все кричали у круглых столов…»

Все кричали у круглых столов,

Беспокойно меняя место.

Было тускло от винных паров.

Вдруг кто-то вошел – и сквозь гул голосов

Сказал: «Вот моя невеста».

Никто не слыхал ничего.

Все визжали неистово, как звери.

А один, сам не зная отчего, –

Качался и хохотал, указывая на него

И на девушку, вошедшую в двери.

Она уронила платок,

И все они, в злобном усильи,

Как будто поняв зловещий намек,

Разорвали с визгом каждый клочок

И окрасили кровью и пылью.

Когда все опять подошли к столу,

Притихли и сели на место,

Он указал им на девушку в углу

И звонко сказал, пронизывая мглу:

«Господа! Вот моя невеста».

И вдруг тот, кто качался и хохотал,

Бессмысленно протягивая руки,

Прижался к столу, задрожал, –

И те, кто прежде безумно кричал,

Услышали плачущие звуки.

25 декабря 1902

«Покраснели и гаснут ступени…»

Покраснели и гаснут ступени.

Ты сказала сама: «Приду».

У входа в сумрак молений

Я открыл мое сердце. – Жду.

Что скажу я тебе – не знаю.

Может быть, от счастья умру.

Но, огнем вечерним сгорая,

Привлеку и тебя к костру.

Расцветает красное пламя.

Неожиданно сны сбылись.

Ты идешь. Над храмом, над нами –

Беззакатная глубь и высь.

25 декабря 1902

«Я искал голубую дорогу…»

Я искал голубую дорогу

И кричал, оглушенный людьми,

Подходя к золотому порогу,

Затихал пред Твоими дверьми.

Проходила Ты в дальние залы,

Величава, тиха и строга.

Я носил за Тобой покрывало

И смотрел на Твои жемчуга.

Декабрь 1902

«На обряд я спешил погребальный…»

На обряд я спешил погребальный,

Ускоряя таинственный бег.

Сбил с дороги не ветер печальный –

Закрутил меня розовый снег.

Притаился я в тихой долине –

Расступилась морозная мгла.

Вот и церковь видна на равнине –

Золотятся ее купола…

Никогда не устану молиться,

Никогда не устану желать, –

Только б к милым годам возвратиться

И младенческий сон увидать!

Декабрь 1902

«Она ждала и билась в смертной муке…»

Она ждала и билась в смертной муке.

Уже маня, как зов издалека,

Туманные протягивались руки,

И к ним влеклась неверная рука.

И вдруг дохнул весенний ветер сонный,

Задул свечу, настала тишина,

И голос важный, голос благосклонный

Запел вверху, как тонкая струна.

Декабрь 1902

«Запевающий сон, зацветающий цвет…»

Запевающий сон, зацветающий цвет,

Исчезающий день, погасающий свет.

Открывая окно, увидал я сирень.

Это было весной – в улетающий день.

Раздышались цветы – и на темный карниз

Передвинулись тени ликующих риз.

Задыхалась тоска, занималась душа,

Распахнул я окно, трепеща и дрожа.

И не помню – откуда дохнула в лицо,

Запевая, сгорая, взошла на крыльцо.

Сентябрь – декабрь 1902

«Целый год не дрожало окно…»

Андрею Белому

Целый год не дрожало окно,

Не звенела тяжелая дверь;

Всё забылось – забылось давно,

И она отворилась теперь.

Суетились, поспешно крестясь…

Выносили серебряный гроб…

И старуха, за ручку держась,

Спотыкалась о снежный сугроб.

Равнодушные лица толпы,

Любопытных соседей набег…

И кругом протоптали тропы,

Осквернив целомудренный снег.

Но, ложась в снеговую постель,

Услыхал заключенный в гробу,

Как вдали запевала метель,

К небесам подымая трубу.

6 января 1903

«Я к людям не выйду навстречу…»

Я к людям не выйду навстречу,

Испугаюсь хулы и похвал.

Пред Тобой Одною отвечу

За то, что всю жизнь молчал.

Молчаливые мне понятны,

И люблю обращенных в слух:

За словами – сквозь гул невнятный

Просыпается светлый Дух.

Я выйду на праздник молчанья,

Моего не заметят лица.

Но во мне – потаенное знанье

О любви к Тебе без конца.

14 января 1903

«Днем за нашей стеной молчали…»

Днем за нашей стеной молчали, –

Кто-то злой измерял свою совесть.

И к вечеру мы услыхали,

Как раскрылась странная повесть.

Вчера еще были объятья,

Еще там улыбалось и пело.

По крику, по шороху платья

Мы узнали свершенное дело.

Там в книге открылась страница,

И ее пропустить не смели…

А утром узнала столица

То, о чем говорили неделю…

И всё это – здесь за стеною,

Где мы так привыкли к покою!

Какой же нам-то ценою

Досталось счастье с тобою!

29 января 1903

«Разгадал я, какие цветы…»

Разгадал я, какие цветы

Ты растила на белом окне.

Испугалась, наверное, ты,

Что меня увидала во сне:

Как хожу среди белых цветов

И не вижу мерцания дня.

Пусть он радостен, пусть он суров –

Всё равно ты целуешь меня…

Ты у солнца не спросишь, где друг,

Ты и солнце боишься впустить:

Раскаленный блуждающий круг

Не умеет так страстно любить.

Утром я подошел и запел,

И не скроешь – услышала ты,

Только голос ответный звенел,

И, качаясь, белели цветы…

9 февраля 1903

«Погружался я в море клевера…»

Погружался я в море клевера,

Окруженный сказками пчел.

Но ветер, зовущий с севера,

Мое детское сердце нашел.

Призывал на битву равнинную –

Побороться с дыханьем небес.

Показал мне дорогу пустынную,

Уходящую в темный лес.

Я иду по ней косогорами

И смотрю неустанно вперед,

Впереди с невинными взорами

Мое детское сердце идет.

Пусть глаза утомятся бессонные,

Запоет, заалеет пыль…

Мне цветы и пчелы влюбленные

Рассказали не сказку – быль.

18 февраля 1903

«Зимний ветер играет терновником…»

Зимний ветер играет терновником,

Задувает в окне свечу.

Ты ушла на свиданье с любовником.

Я один. Я прощу. Я молчу.

Ты не знаешь, кому ты молишься, –

Он играет и шутит с тобой.

О терновник холодный уколешься,

Возвращаясь ночью домой.

Но, давно прислушавшись к счастию,

У окна я тебя подожду.

Ты ему отдаешься со страстию.

Всё равно. Я тайну блюду.

Всё, что в сердце твоем туманится,

Станет ясно в моей тишине.

И когда он с тобой расстанется,

Ты признаешься только мне.

20 февраля 1903

«Снова иду я над этой пустынной равниной…»

Снова иду я над этой пустынной равниной.

Сердце в глухие сомненья укрыться не властно.

Что полюбил я в твоей красоте лебединой –

Вечно прекрасно, но сердце несчастно.

Я не скрываю, что плáчу, когда поклоняюсь,

Но, перейдя за черту человеческой речи,

Я и молчу, и в слезах на тебя улыбаюсь:

Проводы сердца – и новые встречи.

Снова нахмурилось небо, и будет ненастье.

Сердцу влюбленному негде укрыться от боли.

Так и счастливому страшно, что кончится счастье.

Так и свободный боится неволи.

22 февраля 1903

«Всё ли спокойно в народе?…»

– Всё ли спокойно в народе?

– Нет. Император убит.

Кто-то о новой свободе

На площадях говорит.

– Все ли готовы подняться?

– Нет. Каменеют и ждут.

Кто-то велел дожидаться:

Бродят и песни поют.

– Кто же поставлен у власти?

– Власти не хочет народ.

Дремлют гражданские страсти:

Слышно, что кто-то идет.

– Кто ж он, народный смиритель?

– Темен, и зол, и свиреп:

Инок у входа в обитель

Видел его – и ослеп.

Он к неизведанным безднам

Гонит людей, как стада…

Посохом гонит железным…

– Боже! Бежим от Суда!

3 марта 1903

«Мне снились веселые думы…»

Мне снились веселые думы,

Мне снилось, что я не один…

Под утро проснулся от шума

И треска несущихся льдин.

Я думал о сбывшемся чуде…

А там, наточив топоры,

Веселые красные люди,

Смеясь, разводили костры:

Смолили тяжелые челны…

Река, распевая, несла

И синие льдины, и волны,

И тонкий обломок весла…

Пьяна от веселого шума,

Душа небывалым полна…

Со мною – весенняя дума,

Я знаю, что Ты не одна…

11 марта 1903

«Отворяются двери – там мерцанья…»

Отворяются двери – там мерцанья,

И за ярким окошком – виденья.

Не знаю – и не скрою незнанья,

Но усну – и потекут сновиденья.

В тихом воздухе – тающее, знающее…

Там что-то притаилось и смеется.

Что смеется? Мое ли, вздыхающее,

Мое ли сердце радостно бьется?

Весна ли за окнами – розовая, сонная?

Или это Ясная мне улыбается?

Или только мое сердце влюбленное?

Или только кажется? Или всё узнается?

17 марта 1903

«Я вырезал посох из дуба…»

Я вырезал посох из дуба

Под ласковый шопот вьюги.

Одежды бедны и грубы,

О, как недостойны подруги!

Но найду, и нищий, дорогу,

Выходи, морозное солнце!

Проброжу весь день, ради бога,

Ввечеру постучусь в оконце…

И откроет белой рукою

Потайную дверь предо мною

Молодая, с золотой косою,

С ясной, открытой душою.

Месяц и звезды в косах…

«Входи, мой царевич приветный…»

И бедный дубовый посох

Заблестит слезой самоцветной…

25 марта 1903

«У забытых могил пробивалась трава…»

С. Соловьеву

У забытых могил пробивалась трава.

Мы забыли вчера… И забыли слова…

И настала кругом тишина…

Этой смертью отшедших, сгоревших дотла,

Разве Ты не жива? Разве Ты не светла?

Разве сердце Твое – не весна?

Только здесь и дышать, у подножья могил,

Где когда-то я нежные песни сложил

О свиданьи, быть может, с Тобой…

Где впервые в мои восковые черты

Отдаленною жизнью повеяла Ты,

Пробиваясь могильной травой…

1 апреля 1903

«Я был весь в пестрых лоскутьях…»

Я был весь в пестрых лоскутьях,

Белый, красный, в безобразной маске.

Хохотал и кривлялся на распутьях,

И рассказывал шуточные сказки.

Развертывал длинные сказанья

Бессвязно, и долго, и звонко –

О стариках, и о странах без названья,

И о девушке с глазами ребенка.

Кто-то долго, бессмысленно смеялся,

И кому-то становилось больно.

И когда я внезапно сбивался,

Из толпы кричали: «Довольно!»

Апрель 1903

«По городу бегал черный человек…»

По городу бегал черный человек.

Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу.

Медленный, белый подходил рассвет,

Вместе с человеком взбирался на лестницу.

Там, где были тихие, мягкие тени –

Желтые полоски вечерних фонарей, –

Утренние сумерки легли на ступени,

Забрались в занавески, в щели дверей.

Ах, какой бледный город на заре!

Черный человечек плачет на дворе.

Апрель 1903

«Просыпаюсь я – и в поле туманно…»

Просыпаюсь я – и в поле туманно,

Но с моей вышки – на солнце укажу.

И пробуждение мое безжеланно,

Как девушка, которой я служу.

Когда я в сумерки проходил по дороге,

Заприметился в окошке красный огонек.

Розовая девушка встала на пороге

И сказала мне, что я красив и высок.

В этом вся моя сказка, добрые люди.

Мне больше не надо от вас ничего:

Я никогда не мечтал о чуде –

И вы успокойтесь – и забудьте про него.

2 мая 1903

«Я умер. Я пал от раны…»

Я умер. Я пал от раны.

И друзья накрыли щитом.

Может быть, пройдут караваны.

И вожатый растопчет конем.

Так лежу три дня без движенья.

И взываю к песку: «Задуши!..»

Но тело хранит от истленья

Красноватый уголь души.

На четвертый день я восстану,

Подыму раскаленный щит,

Растравлю песком свою рану

И приду к Отшельнице в скит.

Из груди, сожженной песками,

Из плаща, в пыли и крови,

Негодуя, вырвется пламя

Безначальной, живой любви.

19 мая 1903

«Если только она подойдет…»

Если только она подойдет –

Буду ждать, буду ждать…

Голубой, голубой небосвод…

Голубая спокойная гладь.

Кто прикликал моих лебедей?

Кто над озером бродит, смеясь?

Неужели средь этих людей

Незаметно Заря занялась?

Всё равно – буду ждать, буду ждать…

Я один, я в толпе, я – как все…

Окунусь в безмятежную гладь –

И всплыву в лебединой красе.

3 июня 1903. Bad Nauheim

«Когда я стал дряхлеть и стынуть…»

Когда я стал дряхлеть и стынуть,

Поэт, привыкший к сединам,

Мне захотелось отодвинуть

Конец, сужденный старикам.

И я опять, больной и хилый,

Ищу счастливую звезду.

Какой-то образ, прежде милый,

Мне снится в старческом бреду.

Быть может, память изменила,

Но я не верю в эту ложь,

И ничего не пробудила

Сия пленительная дрожь.

Все эти россказни далече –

Они пленяли с юных лет,

Но старость мне согнула плечи,

И мне смешно, что я поэт…

Устал я верить жалким книгам

Таких же розовых глупцов!

Проклятье снам! Проклятье мигам

Моих пророческих стихов!

Наедине с самим собою

Дряхлею, сохну, душит злость,

И я морщинистой рукою

С усильем поднимаю трость…

Кому поверить? С кем мириться?

Врачи, поэты и попы…

Ах, если б мог я научиться

Бессмертной пошлости толпы!

4 июня 1903. Bad Nauheim

«Очарованный вечер мой долог…»

Очарованный вечер мой долог,

И внимаю журчанью струи,

Лег туманов белеющий полог

На зеленые нивы Твои.

Безотрадному сну я не верю,

Погрузив мое сердце в покой…

Скоро жизнь мою бурно измерю

Пред неведомой встречей с Тобой…

Чьи-то очи недвижно и длинно

На меня сквозь деревья глядят.

Всё, что в сердце, по-детски невинно

И не требует страстных наград.

Все, что в сердце, смежило ресницы,

Но едва я заслышу: «Лети», –

Полечу я с восторгами птицы,

Оставляющей перья в пути…

11 июня 1903. Bad Nauheim

«Сердито волновались нивы…»

К. М. С.

Сердито волновались нивы.

Собака выла. Ветер дул.

Ее восторг самолюбивый

Я в этот вечер обманул.

Угрюмо шепчется болото.

Взошла угрюмая луна.

Там в поле бродит, плачет кто-то…

Она! Наверное – она!

Она смутила сон мой странный –

Пусть приютит ее другой:

Надутый, глупый и румяный

Паяц в одежде голубой.

12 июня 1903. Bad Nauheim

«Скрипка стонет под горой…»

Скрипка стонет под горой.

В сонном парке вечер длинный,

Вечер длинный – Лик Невинный,

Образ девушки со мной.

Скрипки стон неутомимый

Напевает мне: «Живи…»

Образ девушки любимой –

Повесть ласковой любви.

Июнь 1903. Bad Nauheim

«Ей было пятнадцать лет. Но по стуку…»

Ей было пятнадцать лет. Но по стуку

Сердца – невестой быть мне могла.

Когда я, смеясь, предложил ей руку,

Она засмеялась и ушла.

Это было давно. С тех пор проходили

Никому не известные годы и сроки.

Мы редко встречались и мало говорили,

Но молчанья были глубоки.

И зимней ночью, верен сновиденью,

Я вышел из людных и ярких зал,

Где душные маски улыбались пенью,

Где я ее глазами жадно провожал.

И она вышла за мной, покорная,

Сама не ведая, что будет через миг.

И видела лишь ночь городская, черная,

Как прошли и скрылись: невеста и жених.

И в день морозный, солнечный, красный –

Мы встретились в храме – в глубокой тишине:

Мы поняли, что годы молчанья были ясны,

И то, что свершилось, – свершилось в вышине.

Этой повестью долгих, блаженных исканий

Полна моя душная, песенная грудь.

Из этих песен создал я зданье,

А другие песни – спою когда-нибудь.

16 июня 1903. Bad Nauheim

Двойник

Вот моя песня – тебе, Коломбина.

Это – угрюмых созвездий печать:

Только в наряде шута-Арлекина

Песни такие умею слагать.

Двое – мы тащимся вдоль по базару,

Оба – в звенящем наряде шутов.

Эй, полюбуйтесь на глупую пару,

Слушайте звон удалых бубенцов!

Мимо идут, говоря: «Ты, прохожий,

Точно такой же, как я, как другой;

Следом идет на тебя непохожий

Сгорбленный нищий с сумой и клюкой».

Кто, проходя, удостоит нас взора?

Кто угадает, что мы с ним – вдвоем?

Дряхлый старик повторяет мне: «Скоро».

Я повторяю: «Пойдем же, пойдем».

Если прохожий глядит равнодушно,

Он улыбается; я трепещу;

Злобно кричу я: «Мне скучно! Мне душно!»

Он повторяет: «Иди. Не пущу».

Там, где на улицу, в звонкую давку

Взглянет и спрячется розовый лик, –

Там мы войдем в многолюдную лавку, –

Я – Арлекин, и за мною – старик.

О, если только заметят, заметят,

Взглянут в глаза мне за пестрый наряд! –

Может быть, рядом со мной они встретят

Мой же – лукавый, смеющийся взгляд!

Там – голубое окно Коломбины,

Розовый вечер, уснувший карниз…

В смертном весельи – мы два Арлекина –

Юный и старый – сплелись, обнялись!..

О, разделите! Вы видите сами:

Те же глаза, хоть различен наряд!..

Старый – он тупо глумится над вами,

Юный – он нежно вам преданный брат!

Та, что в окне, – розовей навечерий,

Та, что вверху, – ослепительней дня!

Там Коломбина! О, люди! О, звери!

Будьте как дети. Поймите меня.

30 июля 1903. С. Шахматово

Вербная суббота

Вечерние люди уходят в дома.

Над городом синяя ночь зажжена.

Боярышни тихо идут в терема.

По улице веет, гуляет весна.

На улице праздник, на улице свет,

И свечки и вербы встречают зарю.

Дремотная сонь, неуловленный бред –

Заморские гости приснились царю…

Приснились боярам… – Проснитесь, мы тут…

Боярышня сонно склонилась во мгле…

Там тени идут и виденья плывут…

Что было на небе – теперь на земле…

Весеннее утро. Задумчивый сон.

Влюбленные гости заморских племен

И, может быть, поздних, веселых времен.

Прозрачная тучка. Жемчужный узор.

Там было свиданье. Там был разговор…

И к утру лишь бледной рукой отперлась,

И розовой зорькой душа занялась.

1 сентября 1903. С-Петербург

«Сижу за ширмой. У меня…»

Иммануил Кант

Сижу за ширмой. У меня

Такие крохотные ножки…

Такие ручки у меня,

Такое темное окошко…

Тепло и тёмно. Я гашу

Свечу, которую приносят,

Но благодарность приношу…

Меня давно развлечься просят,

Но эти ручки… Я влюблен

В мою морщинистую кожу…

Могу увидеть сладкий сон,

Но я себя не потревожу:

Не потревожу забытья,

Вот этих бликов на окошке…

И ручки скрещиваю я,

И также скрещиваю ножки.

Сижу за ширмой. Здесь тепло.

Здесь кто-то есть. Не надо свечки.

Глаза бездонны, как стекло.

На ручке сморщенной – колечки.

18 октября 1903

«Когда я уйду на покой от времен…»

Когда я уйду на покой от времен,

Уйду от хулы и похвал,

Ты вспомни ту нежность, тот ласковый сон,

Которым я цвел и дышал.

Я знаю, не вспомнишь Ты, Светлая, зла,

Которое билось во мне,

Когда подходила Ты, стройно-бела,

Как лебедь, к моей глубине.

Не я возмущал Твою гордую лень –

То чуждая сила его.

Холодная туча смущала мой день, –

Твой день был светлей моего.

Ты вспомнишь, когда я уйду на покой,

Исчезну за синей чертой, –

Одну только песню, что пел я с Тобой,

Что Ты повторяла за мной.

1 ноября 1903

«Так. Я знал. И ты задул…»

Андрею Белому

Так. Я знал. И ты задул

Яркий факел, изнывая

В дымной мгле.

В бездне – мрак, а в небе – гул.

Милый друг! Звезда иная

Нам открылась на земле.

Неразлучно – будем оба

Клятву Вечности нести.

Поздно встретимся у гроба

На серебряном пути.

Там – сжимающему руки

Руку нежную сожму.

Молчаливому от муки

Шею крепко обниму.

Так. Я слышал весть о новом!

Маска траурной души!

В Оный День – знакомым словом

Снова сердце оглуши!

И тогда – в гремящей сфере

Небывалого огня –

Светлый меч нам вскроет двери

Ослепительного Дня.

1 ноября 1903

«Ты у камина, склонив седины…»

Ты у камина, склонив седины,

Слушаешь сказки в стихах.

Мы за тобою – незримые сны –

Чертим узор на стенах.

Дочь твоя – в креслах – весны розовей,

Строже вечерних теней.

Мы никогда не стучали при ней,

Мы не шалили при ней.

Как у тебя хорошо и светло –

Нам за стеною темно…

Дай пошалим, постучимся в стекло,

Дай-ка – забьемся в окно!

Скажешь ты, тихо подняв седины:

«Стукнуло где-то, дружок?»

Дочка твоя, что румяней весны,

Скажет: «Там серый зверок».

1 ноября 1903

«Крыльцо Ее словно паперть…»

Крыльцо Ее словно паперть.

Вхожу – и стихает гроза.

На столе – узорная скатерть.

Притаились в углу образа.

На лице Ее – нежный румянец,

Тишина озаренных теней.

В душе – кружащийся танец

Моих улетевших дней.

Я давно не встречаю румянца,

И заря моя – мутно тиха.

И в каждом кружении танца

Я вижу пламя греха.

Только в дар последним похмельям

Эта тихая радость дана.

Я пришел к ней с горьким весельем

Осушить мой кубок до дна.

7 ноября 1903

Pаccвeт

Я встал и трижды поднял руки.

Ко мне по воздуху неслись

Зари торжественные звуки,

Багрянцем одевая высь.

Казалось, женщина вставала,

Молилась, отходя во храм,

И розовой рукой бросала

Зерно послушным голубям.

Они белели где-то выше,

Белея, вытянулись в нить

И скоро пасмурные крыши

Крылами стали золотить.

Над позолотой их заемной,

Высóко стоя на окне,

Я вдруг увидел шар огромный,

Плывущий в красной тишине.

18 ноября 1903

Фабрика

В соседнем доме окна желты.

По вечерам – по вечерам

Скрипят задумчивые болты,

Подходят люди к воротам.

И глухо заперты ворота,

А на стене – а на стене

Недвижный кто-то, черный кто-то

Людей считает в тишине.

Я слышу всё с моей вершины:

Он медным голосом зовет

Согнуть измученные спины

Внизу собравшийся народ.

Они войдут и разбредутся,

Навалят нá спины кули.

И в желтых окнах засмеются,

Что этих нищих провели.

24 ноября 1903

«Мы шли на Лидо в час рассвета…»

Мы шли на Лидо в час рассвета

Под сетью тонкого дождя.

Ты отошла, не дав ответа,

А я уснул, к волнам сойдя.

Я чутко спал, раскинув руки,

И слышал мерный плеск волны.

Манили страстной дрожью звуки,

В колдунью-птицу влюблены.

И чайка – птица, чайка – дева

Всё опускалась и плыла

В волнах влюбленного напева,

Которым ты во мне жила.

11 декабря 1903. С.-Петербург

«Мне гадалка с морщинистым ликом…»

Мне гадалка с морщинистым ликом

Ворожила под темным крыльцом.

Очарованный уличным криком,

Я бежал за мелькнувшим лицом.

Я бежал и угадывал лица,

На углах останавливал бег.

Предо мною ползла вереница

Нагруженных, скрипящих телег.

Проползала змеей меж домами –

Я не мог площадей перейти…

А оттуда взывало: «За нами!»

Раздавалось: «Безумный! Прости!»

Там – бессмертною волей томима,

Может быть, призывала Сама…

Я бежал переулками мимо –

И меня поглотили дома.

11 декабря 1903

«Плачет ребенок. Под лунным серпом…»

Е. П. Иванову

Плачет ребенок. Под лунным серпом

Тащится пó полю путник горбатый.

В роще хохочет над круглым горбом

Кто-то косматый, кривой и рогатый.

В поле дорога бледна от луны.

Бледные девушки прячутся в травы.

Руки, как травы, бледны и нежны.

Ветер колышет их влево и вправо.

Шепчет и клонится злак голубой.

Пляшет горбун под луною двурогой.

Кто-то зовет серебристой трубой.

Кто-то бежит озаренной дорогой.

Бледные девушки встали из трав.

Подняли руки к познанью, к молчанью.

Ухом к земле неподвижно припав,

Внемлет горбун ожиданью, дыханью.

В роще косматый беззвучно дрожит.

Месяц упал в озаренные злаки.

Плачет ребенок. И ветер молчит.

Близко труба. И не видно во мраке.

14 декабря 1903

«Среди гостей ходил я в черном фраке…»

Среди гостей ходил я в черном фраке.

Я руки жал. Я, улыбаясь, знал:

Пробьют часы. Мне будут делать знаки.

Поймут, что я кого-то увидал…

Ты подойдешь. Сожмешь мне больно руку.

Ты скажешь: «Брось. Ты возбуждаешь смех».

Но я пойму – по голосу, по звуку,

Что ты меня боишься больше всех.

Я закричу, беспомощный и бледный,

Вокруг себя бесцельно оглянусь.

Потом – очнусь у двери с ручкой медной,

Увижу всех… и слабо улыбнусь.

18 декабря 1903

Из газет

Встала в сияньи. Крестила детей.

И дети увидели радостный сон.

Положила, до полу клонясь головой,

Последний земной поклон.

Коля проснулся. Радостно вздохнул,

Голубому сну еще рад наяву.

Прокатился и замер стеклянный гул:

Звенящая дверь хлопнула внизу.

Прошли часы. Приходил человек

С оловянной бляхой на теплой шапке.

Стучал и дожидался у двери человек,

Никто не открыл. Играли в прятки.

Были веселые морозные Святки.

Прятали мамин красный платок.

В платке уходила она по утрам.

Сегодня оставила дома платок:

Дети прятали его по углам.

Подкрались сумерки. Детские тени

Запрыгали на стене при свете фонарей.

Кто-то шел по лестнице, считая ступени.

Сосчитал. И заплакал. И постучал у дверей.

Дети прислушались. Отворили двери.

Толстая соседка принесла им щей.

Сказала: «Кушайте». Встала на колени

И, кланяясь, как мама, крестила детей.

Мамочке не больно, розовые детки.

Мамочка сама на рельсы легла.

Доброму человеку, толстой соседке,

Спасибо, спасибо. Мама не могла…

Мамочке хорошо. Мама умерла.

27 декабря 1903

Статуя

Лошадь влекли под уздцы на чугунный

Мост. Под копытом чернела вода.

Лошадь храпела, и воздух безлунный

Храп сохранял на мосту навсегда.

Песни воды и хрипящие звуки

Тут же вблизи расплывались в хаос.

Их раздирали незримые руки.

В черной воде отраженье неслось.

Мерный чугун отвечал однотонно.

Разность отпала. И вечность спала.

Черная ночь неподвижно, бездонно –

Лопнувший в бездну ремень увлекла.

Всё пребывало. Движенья, страданья –

Не было. Лошадь храпела навек.

И на узде в напряженьи молчанья

Вечно застывший висел человек.

28 декабря 1903

«По берегу плелся больной человек…»

По берегу плелся больной человек.

С ним рядом ползла вереница телег.

В дымящийся город везли балаган,

Красивых цыганок и пьяных цыган.

И сыпали шутки, визжали с телег.

И рядом тащился с кульком человек.

Стонал и просил подвезти до села.

Цыганочка смуглую руку дала.

И он подбежал, ковыляя, как мог,

И бросил в телегу тяжелый кулек.

И сам надорвался, и пена у губ.

Цыганка в телегу взяла его труп.

С собой усадила в телегу рядком,

И мертвый качался и падал ничком.

И с песней свободы везла до села.

И мертвого мужа жене отдала.

28 декабря 1903

«Ветер хрипит на мосту меж столбами…»

Ветер хрипит на мосту меж столбами,

Черная нить под снегами гудёт.

Чудо ползет под моими санями,

Чудо мне сверху поет и поет…

Всё мне, певучее, тяжко и трудно.

Песни твои, и снега, и костры…

Чудо, я сплю, я устал непробудно…

Чудо, ложись в снеговые бугры!

28 декабря 1903

«Светлый сон, ты не обманешь…»

Светлый сон, ты не обманешь,

Ляжешь в утренней росе,

Алой пылью тихо встанешь

На закатной полосе.

Солнце небо опояшет,

Вот и вечер – весь в огне.

Зайчик розовый запляшет

По цветочкам на стене.

На балконе, где алеют

Мхи старинных балюстрад,

Деды дремлют и лелеют

Сны французских баррикад.

Мы внимаем ветхим дедам,

Будто статуям из ниш:

Сладко вспомнить за обедом

Старый пламенный Париж.

Протянув больную руку,

Сладко юным погрозить,

Сладко гладить кудри внуку,

О минувшем говорить.

И в алеющем закате

На балконе подремать,

В мягком стеганом халате

Перебраться на кровать…

Скажут: «Поздно, мы устали…»

Разойдутся на заре.

Я с тобой останусь в зале,

Лучик ляжет на ковре.

Милый сон, вечерний лучик…

Тени бархатных ресниц…

В золотистых перьях тучек

Танец нежных вечерниц…

25 февраля 1904

«Мой любимый, мой князь, мой жених…»

Мой любимый, мой князь, мой жених,

Ты печален в цветистом лугу.

Павиликой средь нив золотых

Завилась я на том берегу.

Я ловлю твои сны на лету

Бледно-белым прозрачным цветком.

Ты сомнешь меня в полном цвету

Белогрудым усталым конем.

Ах, бессмертье мое растопчи, –

Я огонь для тебя сберегу.

Робко пламя церковной свечи

У заутрени бледной зажгу.

В церкви станешь ты, бледен лицом,

И к царице небесной придешь, –

Колыхнусь восковым огоньком,

Дам почуять знакомую дрожь…

Над тобой – как свеча – я тиха,

Пред тобой – как цветок – я нежна.

Жду тебя, моего жениха,

Всё невеста – и вечно жена.

26 марта 1904

Молитвы

Наш Арго!

Андрей Белый

1

Сторожим у входа в терем,

Верные рабы.

Страстно верим, выси мерим,

Вечно ждем трубы.

Вечно – завтра. У решетки

Каждый день и час

Славословит голос четкий

Одного из нас.

Воздух полон воздыханий,

Грозовых надежд,

Высь горит от несмыканий

Воспаленных вежд.

Ангел розовый укажет,

Скажет: «Вот она:

Бисер нижет, в нити вяжет –

Вечная Весна».

В светлый миг услышим звуки

Отходящих бурь.

Молча свяжем вместе руки,

Отлетим в лазурь.

2. Утренняя

До утра мы в комнатах спорим,

На рассвете один из нас

Выступает к розовым зорям –

Золотой приветствовать час.

Высокó он стоит над нами –

Тонкий профиль на бледной заре.

За плечами его, за плечами –

Все поля и леса в серебре.

Так стоит в кругу серебристом,

Величав, милосерд и строг.

На челе его бледно-чистом

Мы читаем, что близок срок.

3. Вечерняя

Солнце сходит на запад. Молчанье.

Задремала моя суета.

Окружающих мерно дыханье.

Впереди – огневая черта.

Я зову тебя, смертный товарищ!

Выходи! Расступайся, земля!

На золе прогремевших пожарищ

Я стою, мою жизнь утоля.

Приходи, мою сонь исповедай,

Причасти и уста оботри…

Утоли меня тихой победой

Распылавшейся алой зари.

4. Ночная

Они Ее видят!

В. Брюсов

Тебе, Чей Сумрак был так ярок,

Чей Голос тихостью зовет, –

Приподними небесных арок

Всё опускающийся свод.

Мой час молитвенный недолог –

Заутра обуяет сон.

Еще звенит в душе осколок

Былых и будущих времен.

И в этот час, который краток,

Душой измученной зову:

Явись! продли еще остаток

Минут, мелькнувших наяву!

Тебе, Чья Тень давно трепещет

В закатно-розовой пыли!

Пред Кем томится и скрежещет

Суровый маг моей земли!

Тебя – племен последних Знамя,

Ты, Воскрешающая Тень!

Зову Тебя! Склонись над нами!

Нас ризой тихости одень!

5. Ночная

Спи. Да будет твой сон спокоен.

Я молюсь. Я дыханью внёмлю.

Я грущу, как заоблачный воин,

Уронивший панцырь на землю.

Бесконечно легко мое бремя.

Тяжелы только эти миги.

Всё снесет золотое время:

Мои цепи, думы и книги.

Кто бунтует – в том сердце щедро,

Но безмерно прав молчаливый.

Я томлюсь у Ливанского кедра,

Ты – в тени под мирной оливой.

Я безумец! Мне в сердце вонзили

Красноватый уголь пророка!

Ветви мира тебя осенили…

Непробудная… Спи до срока.

Март – апрель 1904

«Дали слепы, дни безгневны…»

Дали слепы, дни безгневны,

Сомкнуты уста.

В непробудном сне царевны,

Синева пуста.

Были дни – над теремами

Пламенел закат.

Нежно белыми словами

Кликал брата брат.

Брата брат из дальних келий

Извещал: «Хвала!»

Где-то голуби звенели,

Расплескав крыла.

С золотистых ульев пчелы

Приносили мед.

Наполнял весельем долы

Праздничный народ.

В пестрых бусах, в алых лентах

Девушки цвели…

Кто там скачет в позументах

В голубой пыли?

Всадник в битвенном наряде,

В золотой парче,

Светлых ку дрей бьются пряди,

Искры на мече,

Белый конь, как цвет вишневый…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Благочестие (лат.).

Вернуться