Елена Логунова
Банда отпетых дизайнеров

1

– Дети, вы плохо кушаете! – строго сказал папуля, оглядев почти нетронутый стол. – Ешьте как следует!

Есть, как следовало бы после долгого дня, не хотелось и не моглось. Салатик мы кое-как поковыряли и холодец попробовали, но от горячего отказались наотрез. Поднимая голову над подушкой дивана, на котором я распласталась, как камбала, я видела термометр, укрепленный за оконным стеклом. Красный столбик спекся с отметкой «плюс сорок два». И это в семь часов вечера!

– Мы еще немножко отдохнем, а потом покушаем, – извиняющимся тоном пробормотал Денис.

Мой милый – очень совестливый человек, не зря служит в милиции. Ему было неловко, что папуля приготовил гору вкусной еды, которую никто не хочет дегустировать. Я-то считала, что папочка сам виноват: надо было составлять меню в соответствии с климатическими условиями и национальными традициями питания! Уплетать острое жаркое из баранины с перцем и бамией в сорокаградусную жару могли разве что огнеупорные африканские зулусы.

– Неужели вы совсем не голодны? – продолжал сокрушаться наш кулинар-изобретатель. – Может, кто-нибудь попробует буженинку с апельсинами?

– Гау! – подумав немного, великодушно согласился Барклай.

– Добрая собачья душа! – растрогался папуля.

Он положил в глубокую миску большой кусок мяса, поставил посудину перед носом бассета, разлегшегося на полу, и с надеждой посмотрел на меня:

– Дюша, а ты?

– Гау! – вяло огрызнулась я. – В смысле, нет! Не хочу, не могу и не буду!

– Зяма?

– М-м-м? – братец поднял голову с подлокотника большого кресла, в котором он поник, как увядший цветик.

– Буженину будешь?

– Я похож на человека, который будет буженину? – страдальчески вопросил Зяма.

Ветер из кондиционера, включенного на полную мощность, взлохматил его мелированные кудри.

– Ты похож на небритого Сергея Есенина, – не без зависти сказал Денис, обладающий симпатичной, но заурядной наружностью.

– На Есенина, который хочет буженины? – усомнился Зяма.

– На Есенина, который хочет декламировать: «Клен ты мой опавший, клен заледенелый!» – съязвила я.

– Заледенелый – это хорошо, – согласился Зяма и снова опал.

Он не глядя взял с подоконника отложенный было журнал «ВелоМото» и принялся его листать, томно рассматривая изображенный на картинках двухколесный транспорт.

С наступлением адской жары ездить по городу в машине без кондиционера стало сущим мучением. Вдобавок, к лету автотранспорта на городских улицах прибавилось, словно машины насыпались с ветвей, как спелые вишни. Зяма всерьез подумывал о покупке скуттера. Ему нравилась перспектива с ветерком объезжать километровые пробки по тротуарам.

– Вот, по-моему, отличная моделька! – сказал братец, ткнув пальцем в цветное фото. – Тут есть крыша, дворник на лобовом стекле, багажник и встроенная автомагнитола с колонками. За все удовольствие каких-то три тысячи баксов.

– У тебя есть свободные три тысячи баксов? – почтительно спросил Зяму малооплачиваемый милицейский эксперт-криминалист Денис Кулебякин.

– У меня нет, но мамуля получит приличный гонорар за свой сценарий, и я попрошу денег у нее, – легко ответил братец.

В прихожей гулко хлопнула дверь.

– А вот и мамуля! Легка на помине! – обрадовался Зяма и возвысил голос: – Либер муттер! Ты дашь своему любимому сынишке три тысячи американских тугриков?

– Не сейчас! – донесся из прихожей раздраженный голос. – В данный момент мне хочется не любить, а убить, причем почти все равно, кого именно!

Бухнули сброшенные туфли, мамуля босиком вошла в кухню и подставила распаренное лицо под струю воздуха из кондиционера. Я потеснилась на диване, родительница рухнула рядом и пожаловалась:

– Опять лифт сломался! Пришлось тащиться на седьмой этаж пешком, по такой-то жаре, в моем возрасте!

– Ну, Варвара Петровна, что вы! Сорок лет для женщины – это самый расцвет сил! – возразил Денис.

Мамуля, которая в прошлом году отпраздновала свой полувековой юбилей, посмотрела на него с одобрением.

– Басенька, кушать будешь? – спросил папуля, заглянув в кухню из коридора, по которому он прохаживался, по всей видимости, нагуливая аппетит.

– Позже, – коротко ответила мамуля.

– Как пообщались? – поинтересовалась я, имея в виду встречу мамули с продюсерами и режиссерами будущего фильма. – Договор подписан? Мы, собственно, именно по этому поводу собрались за праздничным столом.

– Правильно собрались, – кивнула она. – Договор мы подписали, и я даже получила аванс. Наличными.

– Либер муттер! – встрепенулся Зяма. – Так ты дашь своему любимому сынишке…

– Подзатыльник! – сказала я и самолично отвесила вымогателю легкую затрещину. – Дай ты человеку хоть немного отдохнуть! Сегодня воскресенье, не забыл?

– Отдохнуть не получится, – с сожалением вздохнула мамуля. – Нужно срочно внести в сценарий некоторые коррективы. В основном по мелочам, но есть и проблемный момент.

– Какой же? – участливо спросила я.

– Связанный с главным героем.

Я понимающе кивнула. Наша мамуля прославилась своими романами-ужастиками. Главный герой произведения, выбранного для экранизации, – вампир Харитон, вурдалак с бандитскими замашками. С ним и в самом деле проблем не оберешься!

– Харитона велено переименовать, – пожаловалась мамуля. – Имя у него должно быть такое, чтобы сразу без объяснений становилось понятно, что это страшный злодей.

– Кащей Бессмертный! – услужливо подсказал Зяма, прошуршав перевернутой страничкой.

– Не годится, – вздохнула она. – Господа продюсеры и режиссеры хотят, чтобы имя отрицательного героя подсознательно ассоциировалось у зрителя с терроризмом. Видишь ли, это очень актуально! Нужно придумать что-то похожее на «Салман Радуев», «Шамиль Басаев», но ни в коем случае не реальное имя, а вымышленное, чтобы ни одного человека не обидеть. И без чеченских, вообще без кавказских мотивов, чтобы не оскорбить целый народ.

– Да, политкорректность – это тоже актуально, – поддакнула я.

– Блин! – в сердцах воскликнула мамуля.

При упоминании съестного в дверном проеме чудесным образом возник папуля.

– Кто-то проголодался? – с надеждой спросил он.

– Уймись, Боря, не до еды мне сейчас! – неласково ответила супруга. – Ох, да как же мне его назвать-то, а? Дюша, ты же дипломированный филолог! Придумай что-нибудь!

– Требуется абсолютно нереальное имя по типу «Салман Радуев», содержащее отчетливый негатив? – Я немного подумала и щелкнула пальцами. – Вот, пожалуйста, на выбор: Захват Покоев, Обвал Забоев, Прорыв Карманов…

– Ушат Помоев, – пробормотал грустный папуля, подхватывая и унося мусорное ведро.

– Угон Харлеев, – подсказал Зяма, не отрываясь от журнала.

– Не пойдет, – с сожалением сказала мамуля. – Это звучит, как злая пародия на чеченские имена, что совершенно несправедливо, потому что негодяи встречаются в любом народе. Дайте мне такое имя, которое будет ясно говорить, что злодейство интернационально!

– Братан Друганов! – нерешительно предложил Денис. – Или Друган Братанов…

Мамуля пристально посмотрела на него, и он смущенно пояснил:

– Ну, вы же хотели что-то по части интернационализма, дружбы и братства между народами?

– Тогда надо писать через дефис: Братан Друганов-Народов! – машинально возразила я. – Кроме того, Друган Братанов звучит как-то криминально. Бандгруппировкой, знаешь ли, попахивает!

– Да ладно! Криминально звучало бы Пацан Конкретов или Пахан Бандитов! – заспорил со мной Денис.

– Паханов! – осенило вдруг мамулю. – Паханов будет его фамилия! В ней есть все: и намек на террористическое прошлое по отцовской линии, и уголовно наказуемое злодейство в особо крупных размерах… Имя бы еще хорошее придумать. У кого есть идеи?

– Я пас, у меня в голове каша, – признался Зяма.

В дверях моментально материализовался папуля, успевший сбегать к мусоропроводу:

– Что, будем ужинать?

– Боря, изыди! – гаркнула мамуля.

– Гау! – сказал Барклай.

Он сел, застенчивым жестом потрогал Дениса за колено и просительно заглянул ему в глаза.

– Надо с ним погулять. – Мой милый со вздохом поднялся с мягкого стула. – Инка, составишь нам компанию?

Я покосилась на термометр за окном и хотела уже решительно отказаться, но тут Денис добавил:

– Прогуляемся по пустырю и, если дойдем до торгового центра, посмотрим тебе новый купальник.

– Правильно, в выходные обязательно поедем на дачу и будем купаться в пруду – заявила мамуля.

– Ну, если новый купальник… – Я неохотно сползла с дивана и поплелась в прихожую обуваться.

На улице было так жарко, что я тут же начала плавиться и впервые в жизни посочувствовала сыру, из которого готовят фондю. Во дворе не было ни души.

– Посиди в беседочке, дорогая! – заботливо сказал Денис, заметив мое состояние. – А мы с Барклахой быстренько выгуляемся – и домой. Ну его, этот торговый центр, правда?

– Правда, – вяло согласилась я, опускаясь на обшарпанную деревянную лавочку в тенистой виноградной беседке.

Денис с Барклаем с треском протопали по гравию, насыпанному на подступах к беседке, и скрылись за углом нашей жилой башни. Я обессиленно закрыла глаза и некоторое время сидела, как статуя медитирующего Будды, с которым меня роднил также бронзовый цвет лица. В голове струйкой горячего пара свистела одна-единственная мантра: «Господи! Спаси нас от этой адской жары!» Цикады в кустах стрекотали, как газонокосилка. Одурев, я обморочно привалилась головой к железной трубе, поддерживающей крышу беседки, ойкнула и очнулась: труба была горячей, как паровая батарея в разгар отопительного сезона.

– Дениска! – слабо воззвала я. – Барклай! Где вы? Ау?

Мне никто не ответил.

– Да ну вас к черту! – сердито сказала я и встала с лавочки.

Я направилась к дому, но по пути сделала небольшой крюк, чтобы заглянуть за угол – на случай, если Денис с Барклаем, занятые процессом, не услышали моего зова. Однако за домом их не было. Оставалось предположить, что они уже сделали свои дела и не стали возвращаться, обогнули дом и направились прямиком в подъезд. А про меня, похоже, забыли.

– Вот ведь свинство, – промямлила я.

Жара вытопила из меня эмоции, сил не было даже на ругань. Я поплелась домой, в темном прохладном подъезде чуточку взбодрилась, но тут же вспомнила, что лифт не работает, и снова впала в глубокое уныние. По лестнице я поднималась медленнее, чем приговоренный к казни по ступеням эшафота. Слабо радовала меня только перспектива скандала, который я закачу забывчивому милому, когда оклемаюсь под кондиционером.

На пятом этаже грохотал молоток. У распахнутой двери своей квартиры приплясывала моя подружка Алка Трошкина, а рядом с ней наблюдался дюжий малый в джинсовом комбинезоне, позволяющем беспрепятственно любоваться игрой его мускулов. Детина прибивал к деревянной раме мелкоячеистую капроновую сетку, а Трошкина ассистировала ему, держа газетный фунтик, полный гвоздиков.

– Бог в помощь! – сказала я. – Чем занимаетесь?

Плотник покосился на меня и промолчал, но не по причине невоспитанности. Просто у него изо рта торчал гвоздик. Алка улыбнулась и гордо сказала:

– Вот, сеточку на дверь ставим! Буду теперь устраивать в квартире сквозняк без риска напустить комаров и мух!

– Днем и ночью? – уточнила я. – То есть ты собираешься спать с открытой дверью, отгородившись от лестничной площадки одной этой хлипкой конструкцией?

– Нормальная конструкция! – забив гвозь и освободив себе речевой аппарат, обиженно сказал плотник. – По прочности не уступит рыболовному снаряжению! Такой сеткой можно сома вытянуть!

– У нас в подъезде сомы не плавают! – отбрила я. – А вот жулье какое-нибудь вполне может подгрести! Ты, Алка, ночью задрыхнешь, а у тебя через дырку в сетке половину добра из квартиры вынесут!

– Ты думаешь, криминальная обстановка в нашем микрорайоне настолько напряженная? – встревожилась Трошкина.

– Спроси у капитана Кулебякина, – посоветовала я. – Кстати, Денис с Барклаем тут не проходили?

– Не-а, – Алка покрутила головой, смешно взвихрив девчоночьи кудрявые хвостики.

– Поставила бы ты, милая, кондиционер! – посоветовала я, продолжая восхождение по лестнице. – Деньги у тебя есть, чего мучиться?

– Мне нельзя кондиционер, я под ним заболею! – грустно ответила Трошкина.

Я только фыркнула, показывая этим, что не считаю данный аргумент серьезным. У моей дорогой подружки все время возникают какие-то странные идеи и завихрения по части здорового образа жизни. То она в вегетарианство впадает, то в мясожорство, то босиком по снегу бегает, то отказывается от кондиционеров и вентиляторов ради сквозняков естественного происхождения. Ее новая блажь жить за дверью, дырявой, как чайное ситечко, показалась мне такой абсурдной, что ради безопасности подруги я даже немножко пожертвовала собой: прошла мимо своей квартиры и поднялась еще на один этаж, чтобы рассказать об Алкиной глупости Денису. Пусть поведает дурочке пару страшных криминальных историй, приключившихся по причине отсутствия в домах пострадавших нормальных дверей, а в дверях нормальных замков!

Из закрытой квартиры на меня никто не рявкнул и не гавкнул. Стало ясно, что капитана Кулебякина и его милицейской собаки нет дома. Тут я обиделась по-настоящему, так как вообразила, что Денис и его четвероногий друг пошли не к себе домой, а к нам, и сейчас ужинают в компании с моими дорогими родственниками. Подъем по лестнице парадоксальным образом возродил меня к жизни, я чувствовала прилив сил и аппетита.

– Где они?! – вскричала я, сбежав вниз по лестнице и с разбегу ворвавшись в отчий дом.

– Если ты про котлетки, то они уже кончились! – поспешил ответить Зяма, прикрыв свою тарелку ладонями.

– Котлет я сама сейчас кое из кого наделаю! – пообещала я. – Где эти бессовестные морды, Денис с Барклаем?

– Вы же все вместе ушли? – удивился папуля.

Он отложил газету, снял очки и потянулся за половником. На сей раз я не стала отказываться от африканского блюда и отдала должное новому папулиному шедевру.

Уплетая баранье жаркое с перцем и бамией, я думала, куда же могли подеваться Кулебякин с бассетом. Дома их нет, у нас тоже, и вообще, Трошкина ведь сказала, что Денис с Барклаем мимо нее не проходили, я просто запамятовала об этом. Оставалось надеяться, что милый решил сделать мне сюрприз и побежал в ларек за мороженым или в торговый комплекс за купальником. Такой вариант развития событий был бы мне симпатичен, однако ни пломбира, ни нового купального наряда я тем вечером так и не получила. Пропавшие души не объявились, домашний телефон Дениса нервировал меня длинными гудками, а его мобильник оказался выключен.

Поздним вечером, ворочаясь в постели, я долго думала, как именно буду наказывать милого за это возмутительное безобразие, и мои фантазии не на шутку заинтересовали бы того маркиза, который стал основоположником садизма. К полуночи я изобрела столько новых пыток, что могла бы преподавать на курсах повышения квалификации для средневековых инквизиторов. Денису Кулебякину предстояло пережить много интересных и необычных ощущений. К сожалению, я не могла ему об этом сообщить. Периодические проверки связи ничего не дали, капитан Кулебякин не включил мобильник и не ночевал дома.

2

– Барклаха, поторопись! – попросил Денис, прислушиваясь к треску живой изгороди, сквозь которую полез в глубь большой запущенной клумбы стеснительный бассет. – Жарко, сил нет!

Он обмахнулся полой новой белой рубашки, которую надел сегодня в первый раз, и отступил к дому, в тень балкона. Невидимый Барклай ворочался в зарослях одичавшей календулы и мелиссы. Денис прижался лбом к прохладной бетонной стене и замер. Кондиционер, бесстыдно выпирающий квадратным задом из окна первого этажа, потихоньку мочился ему на плечо, но в такую невыносимую жару это было даже приятно.

Пес наконец устроился так, как ему хотелось, и затих. С минуту душную тишину над календуловыми джунглями ничто не нарушало, а потом в дальнем конце клумбы послышались шорохи. С катушкой рыболовной лески в одной руке и с сапожным ножом в другой в пыльную зелень полез Гена Ультяков – юркий пятидесятилетний мужичонка с физиономией благочестивого пропойцы.

Гена не был психом и не имел намерения ловить в клумбе рыбу. Леска ему нужна была, чтобы поставить силки на четвероногого зверя, название которого являлось ответом на детский вопрос: «Кто сказал «Мяу»?». Геннадий Ультяков промышлял ловлей кошек, шкурки которых охотно покупал у него знакомый скорняк, а мясо по дешевке брала ушлая тетка, торгующая на Соломенном рынке пирожками собственного производства. Сбывая с рук кошачье мясцо, Гена конспиративно называл его крольчатиной, ибо понимал, что кормить доверчивых любителей домашней выпечки кошатиной противозаконно, однако своего охотничьего промысла он ничуть не стыдился. Ультякову представлялось, что он делает очень важное и нужное дело, избавляя жилые кварталы от бездомных животных.

Прежде он распространял свою миссию санитара микрорайона и на собак, но перешел на более мелкую дичь после того, как один бродячий песик, отважно сражаясь за свою жизнь, цапнул его за руку и повредил сухожилие. При случае Ультяков и сейчас «брал» бобиков, которые тоже вполне годились на шубы и пирожки, однако с кошками было гораздо проще. Под вечер Гена расставлял в неухоженных клумбах с приятными усатым-полосатым растениями простые ловушки, а ночью повторял обход, вынимая из силков истошно вопящих животных под одобрительные возгласы измученных бессонницей жильцов. Некоторые граждане даже говорили Ультякову спасибо.

Бассет Барклай, внедрившийся в самую середину клумбы, уже закончил свои собачьи дела и хотел вернуться к хозяину, когда легкий порыв ветра донес до него ненавистный и незабываемый запах. В воздухе отчетливо запахло Геной Ультяковым, с которым у Барклая были давние счеты. Два года назад, когда любимый бассет капитана Кулебякина был еще юн и не в меру игрив, с ним случилось очень неприятное происшествие. На вечерней прогулке резвый щенок удрал от своего хозяина и попал в лапы собаколова, который стукнул животное камнем по голове и, думая, что пес мертв, начал снимать с него красивую пятнистую шкуру. Он успел подрезать ножом кожу на собачьей шее, от резкой боли Барклай очнулся, дико взвыл и через полминуты уже скулил в объятиях любящего хозяина. Собачий палач убежал, и от встречи с ним у бассета остались шрам на шее и незабываемые воспоминания. После этого случая Денис отвел своего питомца на собачью площадку, где Барклая научили и защищаться, и – при необходимости – нападать.

Почуяв Ультякова, умудренный опытом Барклай ни секунды не засомневался, что пришло время отмщения. Он сморщил нос, ощерился, беззвучно зарычал и выпрыгнул из календулы могучим тигриным прыжком.

– Пшел, с-скотина! – вскрикнул Гена, увидев несущегося к нему здоровенного пса.

Он метнул в Барклая пластмассовую катушку, не попал и бросился наутек, на бегу цапая себя за карман, в котором лежало его личное оружие. За два года, прошедших с его встречи с беззащитным щенком бассета, Ультяков успел развить свой звероловный бизнес от любительского до полупрофессионального. Он обзавелся средством передвижения, напарником и ветеринарным шприцем-пистолетом.

Напарник Ультякова, слегка придурковатый юноша Вовчик, караулил за углом двухместный мотороллер с самодельным фанерным кузовом-будкой и лузгал семечки. Пользуясь случаем, он распахнул дверцы кузова настежь и проветривал будку, пропитавшуюся неистребимыми звериными ароматами. Увидев Ультякова, перепрыгнувшего давно не стриженную живую изгородь с резвостью молодой газели, Вовчик широко разинул рот, к толстой нижней губе которого прилипла подсолнечная шелуха, и просыпал семечки на землю.

– Что стоишь, ишак, заводи мотор! – рявкнул Гена, боком рушась на замусоренный асфальт и уже в падении выхватывая из кармана снаряженный «на всякий такой случай» шприц.

Следом за изготовившимся к стрельбе Ультяковым поверх кустов вынесся пятнистый пес с оскаленной пастью и большими мягкими ушами, разметавшимися по ветру, как флажки. Он упал на Гену, как сова на мышь-полевку, басовито гавкнул, и в этот момент зверолов выстрелил. Пес взвизгнул, дернулся и поник головой. Ультяков выкарабкался из-под него и шустро отполз в сторону, с ненавистью глядя на бассета, скребущего когтистыми лапами грязный асфальт.

Из-за угла донесся встревоженный мужской голос:

– Барклай! Барклай!

– А, с-сука! – спешно поднимаясь на ноги, выругался Ультяков.

– Не, это кобель! – машинально возразил его напарник.

Вовчик сделал шаг к обмякшей собаке: парень, примчавшийся в месту событий по узкой дорожке под балконами, с разбегу запнулся о его выставленную вперед ногу и полетел на асфальт головой вперед.

– М-мать их так! – с испугом и злобой сказал Гена, глядя на пса и его хозяина, неподвижно лежащих бок о бок в неуютных позах.

– Крякнулись? – боязливо спросил Вовчик.

– Живые! – быстро пощупав руки и лапы пострадавших, ответил Ультяков.

– Драпаем? – спросил его напарник.

– Давай-ка помоги мне! – вместо ответа сказал Гена, хватая бассета за задние лапы.

– На фиг?! – удивился немногословный Вовчик.

– Гля, какая шкура! Аккурат на модный пиджачок! – недобро усмехнулся Ультяков.

Собаку закинули в будку, и Вовчик, отряхивая руки, настойчиво вопросил:

– Ну, драпаем?

– Гля, какие пижонские брючки! – молвил знаток моды Гена, завистливо оглядев белоснежный наряд осиротевшего собачьего хозяина. – И рубашечка новая!

– Не здесь же! – резонно возразил Вовчик, затравленно оглядевшись. – А ну, увидит кто!

– Помоги! – снова сказал Ультяков, подхватывая бессознательного парня под мышки.

Две минуты спустя мотороллер с фанерной будкой протарахтел в обход жилой многоэтажки, нырнул в подворотню, вывернул на оживленную улицу и затерялся в транспортном потоке.

3

– Тук-тук! Кто в теремочке живет? – громко спросила я, протискиваясь в офис.

Никто не отозвался, что было довольно странно, потому как в дверях я опрокинула металлическую стремянку, и она грохнулась на кафельный пол, как подбитый аэроплан-этажерка. В прошлом месяце наше рекламное агентство переехало в новое помещение – аж из трех комнат с санузлом, и теперь мы существовали в условиях глобального ремонта. Наш директор Михаил Брониславич, подбадривая персонал, обещал, что по завершении ремонтных работ мы начнем жить как короли – широко, с размахом. Пока что любые попытки размахнуться приводили к обрушению разнообразных предметов.

В большой комнате, где согласно официальной версии с девяти до восемнадцати часов сидят два менеджера по рекламе и один редактор, то есть я сама, было пусто. Катя и Люся еще не прибыли. Бронич тоже опаздывал, на двери кабинета шефа болтался прелестный навесной замочек, которыми любят оснащать свои почтовые ящики недоверчивые старушки. Какая-то жизнь вяло проистекала только в дальней комнате, которая до перевода жилого помещения в нежилое была просторной темной кладовой, а теперь громко именовалась «Аппаратная № 1». При этом второй аппаратной у нас не было и не планировалось, да и в первой аппаратуры было не густо: один компьютер, правда, очень хороший. Его наш скуповатый шеф купил, жалобно стеная и одновременно озвучивая надежды на скорейшее возмещение понесенных затрат за счет прибылей от производства графической продукции и видеороликов. За компьютер воссел шикарный юноша Андрей Сушкин, получивший в нашей табели о рангах звание видеодизайнера.

У Андрюхи густые темные волосы, стриженные «под горшок», скуластое кошачье лицо, желтые рысьи глаза и черные соболиные брови прямыми шнурочками. В его облике явственно угадывается хищник, и это вызывает нервный трепет у прекрасных дам. У меня лично на красавцев-дизайнеров стойкий иммунитет, выработавшийся благодаря многолетнему существованию бок о бок с братцем Зямой, но Катька с Люськой поначалу кокетничали с новым сотрудником напропалую. Увы, процесс этот имел односторонний характер. Наш Эндрю гораздо больше интересуется поисками в Интернете новых образцов высокого рекламного искусства, нежели банальным флиртом. Чтобы привлечь его внимание к своей особе, девушка должна обладать чем-то большим, чем лицо кинодивы и фигура топ-модели, но чем именно, мы пока еще не поняли. Общение с Андреасом дополнительно осложняется его манерой вести преимущественно ночной образ жизни и появляться на рабочем месте тогда, когда нормальные сотрудники уже готовятся покинуть трудовые посты. Застать Эндрю на работе поутру – редкая удача. Сегодня, однако, он должен был явиться спозаранку, чтобы закончить суперсрочную работу.

– Ку-ку! – сказала я, внедряясь в аппаратную.

И снова не получила ответа, потому что Андрюха спал за компьютером, уронив буйную головушку на планшет. Сон видеодизайнера был беспокоен, голова его ворочалась, и включенный планшет дисциплинированно реагировал на эти движения, создавая на мониторе затейливую абстрактную картину, в самом центре которой смутно угадывался отпечаток ушной раковины.

– Андриян, проснись! – позвала я, пощекотав спящего за вторым ухом, не охваченным творческим процессом.

– Аа-а? – хрипло отозвался Сушкин, поднимая голову.

Он посмотрел на меня, но, кажется, не узнал. Андрюхины глаза были узкими, припухшими и имели мутно-зеленый, с красной искоркой цвет давно не мытой винной бутылки.

– Ты пьянствовал, несчастный? – весело посочувствовала я.

– Пьянствовал ли я? – Эндрю сполз пониже, осторожно устроил голову на спинке кресла, поднял очи к потолку и глубоко задумался.

Никуда особенно не торопясь, я включила электрочайник, приготовила два кофе, поставила дымящуюся чашку рядом с вялой дланью видеодизайнера, села на свободный стул и еще через минуту дождалась ответа на свой вопрос.

– О, да! – признался Андрюха.

– Где и с кем? – поинтересовалась я просто потому, что мне казалось логичным развить вялотекущую беседу именно в этом направлении.

Сушкин снова замолчал и снова надолго. Я успела выпить кофе, сходила помыть чашку, вернулась, и только к этому моменту Андрюха созрел для продолжения разговора. Мало-помалу выяснилось, что пил он по поводу собственного дня рождения в дружной мужской компании, в режиме мальчишника. Выездная сессия мужского клуба проводилась у родни в станице, название которой Андрюха забыл напрочь. Смутные воспоминания остались у него и об обширной программе праздничного мероприятия, включавшей расширенную дегустацию станичного самогона, акробатические упражнения в стогу и романтическое ночное катание на тракторе по картофельному полю. С кем он кувыркался на сене, а с кем рассекал по кочкам на тракторе, Андрюха не помнил.

– А чьи были родственники? – спросила я и тут же пожалела об этом, потому что Сушкина мой простой вопрос поверг в невыразимую задумчивость.

Родня была его собственная, но характер их родства и сами имена близких людей улетучились из юношеской памяти похмельного видеодизайнера бесследно.

– Тетя Маня? – бормотал смущенный и встревоженный этим обстоятельством Андрюха. – Или дядя Вася?

Между тетей Маней и дядей Васей, обозначавших границы широкого диапазона станичных родственников, уместилось еще два десятка имен, но Андрюха не сумел отдать предпочтение ни одному из них. Промаявшись с четверть часа, он переключился на название станицы. Смутно помнилось ему, что оно состоит из двух частей.

– Старомышастовская? – морщил лоб Андрюха. – Новотитаровская?

– Верхнебаканская? – подсказывала я. – Или, может, Нижнестеблиевская?

Андрюха качал головой, кривился и думал дальше. Катька с Люськой, явившиеся рука об руку в половине десятого (в свободных руках обе держали кулечки с пирожками из ближайшей булочной), за завтраком включились в эту увлекательную игру. Чтобы помочь жертве раннего склероза и алкоголизма, мы взяли телефонный справочник Екатеринодарского края и выбрали из него все сложносоставные станицы, но никакого облегчения это Андрюхе не принесло.

В начале одиннадцатого примчался взмыленный Бронич, изрядно подогретый долгим стоянием в автомобильной пробке. Он очень неласково разогнал нас по рабочим местам, пригрозив лишить премии. Что такое эта самая премия, никто из нас не знал, потому как мы отродясь ее не получали, но лишаться чего бы то ни было никому не хотелось. Андрюха возобновил работу над роликом, Катерина воссела на телефон, Люська умелась обрабатывать клиента, а я приступила к сочинению рекламного стиха для сети ресторанов восточной кухни «Шахерезада».

Андрюхина тупость оказалась заразительной, мне никак не удавалось подобрать приличную рифму к «Шахерезаде». Она у меня рифмовалась исключительно с «задом». В контексте традиционных восточных канонов красоты это было вполне оправдано, но плохо ассоциировалось с едой, так как представить себе активное участие задницы в процессе приема пищи было сложновато.

– Над чем трудишься? – неожиданно спросил меня знакомый писклявый голос.

Алка Трошкина нависла над столом, рассматривая через мое плечо бумажный лист с одной-единственной дурацкой строчкой: «Богатый стол в «Шахерезаде»! Иду туда и ешь, хоть задом!».

– И будешь ты, кунак Абдул, тогда иметь богатый стул! – издевательски провозгласила Алка. – Запиши рифму, дарю!

– Трошкина, что ты здесь делаешь? – сердясь, негостеприимно спросила я.

– Привет! – Алка удивилась. – Ты разве забыла? Ты же обещала мне устроить собеседование по поводу работы!

– Шла бы ты, дорогая… баранов пасти! – съязвила я.

В прошлом году Трошкина получила в наследство небольшую овечью ферму в Австралии.[1] Лично присматривать за отарами мериносов она не захотела, отдала предприятие под управление компетентных австралийских аграриев и получает с этого дела прибыль в виде регулярных денежных выплат, которые любовно называет пенсией. Теперь у Алки нет особой необходимости работать, но натура она деятельная, дома ей скучно. До недавнего времени моя подружка трудилась инструктором по лечебной физкультуре в наркодиспансере, внося посильный вклад в реабилитацию пациентов этого учреждения. Работой ее там не нагружали, однако Алка очень страдала от невозможности полностью реализовать свой творческий потенциал. Трошкина закончила Институт культуры, она дипломированный режиссер театрализованных представлений и все время рвется нести искусство в массы. Главврач наркодиспансера не одобрил Алкину идею сколотить из числа наиболее вменяемых пациентов агитбригаду для выступлений, и обиженная Трошкина уволилась. Теперь она ищет работу по специальности или около того. А у нас в рекламном агентстве «МБС» как раз планируется расширение штата, Бронич уже не раз заикался о своем желании взять на работу еще одного редактора.

– Сейчас я загляну к шефу, посмотрю, в каком он настроении. Если он не бросит в меня пресс-папье, попрошу его тебя принять! – сказала я, встав из-за стола.

Сама-то я заметно повеселела, потому что придумала науськать Бронича предложить Трошкиной в качестве первого испытания сочинить рекламный стих для «Шахерезады». Посмотрим тогда, кто будет смеяться!

Бронич уже пришел в норму, сделался привычно ласков и выразил полную готовность пообщаться с соискательницей, которой я дала самые лучшие рекомендации (особо похвалив ее таланты по части стихосложения). Алка пошла к шефу, а я выбросила в мусорку свои стихи про шахерезадницу и стала думать, куда могли подеваться Денис с Барклаем. Смылись куда-то ни с того, ни с сего! Главное, ни слова мне о своих планах не гавкнули!

– Кобели! – сердито буркнула я.

То, что мой милый исчез без предупреждения и объяснений, позволяло предположить худшее: Денис отправился налево. Изменять мне с другой женщиной. Валяться в стогу и совершать подлунные прогулки на тракторе.

Меня немедленно посетило желание узнать, а нет ли у капитана Кулебякина добрых родственников в какой-нибудь деревне, славной своими традициями самогоноварения. Чтобы выяснить это, я нашла в записной книжке телефончик маменьки Дениса и позвонила ей.

Денисову муттер зовут Анна Леопольдовна, а фамилия по второму мужу у нее Котова. По-моему, это ужасно смешно! Можно подумать, будто дедушкой моего милого был Кот Леопольд! Однако Денис, который с гордостью несет по жизни папину фамилию Кулебякин, не видит в мамином новом ФИО ничего особенно забавного. Я как-то попыталась объяснить ему, в чем юмор, но он ехидно сказал:

– Кто бы говорил о смешных именах! – и я сразу же захлопнула рот.

Дело в том, что собственные папочка с мамочкой назвали меня Индией, что в сочетании с самой распространенной русской народной фамилией Кузнецова делает меня посмешищем уже почти тридцать лет.

– Квартира Котовых! – мелодично проговорила в трубку Анна Леопольдовна.

– Офис «МБС»! – в тон отозвалась я, но тут же спохватилась, что это похоже на издевку, и своим нормальным голосом сказала:

– Анна Леопольдовна, здравствуйте! Это Инна.

– Инна? Какая именно? – сладко спросила она.

Я тут же закипела и плюнула кипятком:

– Та, которая невеста Дениса!

Анна Леопольдовна тяжело задышала, а я поддала жару, добавив:

– Того Дениса, который ваш сын!

– С-с-слушаю вас-с-с, Инна! – прошипела близкая родственница Кота Леопольда.

Я еще достаточно молода, а выгляжу и вовсе девушкой, так что на «вы» ко мне обычно обращаются только посторонние люди, страдающие переизбытком вежливости. Употребляя в обращении ко мне местоимение множественного числа, Анна Леопольдовна либо намекала на мой возраст, либо подчеркивала свое нежелание со мной знаться. Собственно, по второму пункту я отвечала ей взаимностью.

Капитан Кулебякин – взрослый мальчик, который давно уже вышел из-под материнской опеки. С Анной Леопольдовной я встречалась всего пару раз и в восторг от нашего знакомства не пришла. Маменька Дениса – язва, каких поискать, я тоже не розовый бутончик, и объединяет нас только одно: отсутствие нестерпимого желания видеть в роли капитанши Кулебякиной гражданку Кузнецову Индию Борисовну. Только у меня это нежелание пассивное, я просто максимально затягиваю стадию добрачных отношений в надежде, что Денис по доброй воле откажется от самоубийственного желания стать моим мужем. А мадам Котова при каждом удобном случае проявляет активность, всячески пороча меня в глазах Дениса. Вот и злая я, и ехидная, и нехозяйственная, и слишком красивая, наверняка вертихвостка!

Однако сейчас я рассчитывала на помощь Денискиной маман, поэтому следовало отложить пикировку до лучших времен.

– Анна Леопольдовна, дорогая, подскажите, пожалуйста, куда уходят корни родового древа Кулебякиных? – вежливо спросила я.

– Чего? – озадаченно переспросила мадам, явно не ожидавшая такого вопроса.

– Где находится фамильное гнездо?

– Чье?

Тут уж я не выдержала и гаркнула в трубку:

– Того аиста, который принес вам Дениску!

Анна Леопольдовна немного помолчала, а потом с великим укором спросила:

– Вы пьете, Инна?

– Я-то нет, а вот некоторые… – тут я осеклась, не желая выдавать причину интереса к кулебякинскому гнездовью, чтобы Денискина маман не встала на защиту своего блудного сына. – Мне просто нужно знать, есть ли у Дениса близкие родственники в деревне?

– Зачем это?

– Хочу послать им приглашения на нашу свадьбу! – в сердцах ляпнула я откровенную неправду. – Конечно, если этих родственников не слишком много, потому что мы не планируем массовое народное гулянье. Честно говоря, если потенциальных гостей наберется чересчур много, я предпочту сэкономить и отказаться от свадебных торжеств. А может, и от самой свадьбы.

Это была чистой воды провокация, и Анна Леопольдовна немедленно на нее поддалась.

– Конечно, у Дениса есть родня в деревне! – с жаром вскричала она. – Да в Середомакарьевском в половине дворов живут Кулебякины!

Я не стала спрашивать, кто живет во второй половине этих дворов, поинтересовалась другим:

– Что такое Среднемакаровск?

– Середомакарьевский – это старинный казачий хутор! – с чувством невыносимого превосходства ответила Анна Леопольдовна. – Он назван по имени Макара Середы, совершившего великий подвиг во времена русско-турецкой войны. Инна, милая, культурный человек обязан знать такие вещи! Это же наша родная история!

В голосе вредной женщины звенело ликование: она обнаружила, что я ко всему прочему еще и невежда.

– А при чем тут Кулебякины? – опрометчиво спросила я и нарвалась на небольшую лекцию по истории Кубани.

Оказалось, что они как раз при героическом Макаре, дочь которого вышла замуж за некоего Кулебякина. В отличие от Середы, успевшего до своего подвига породить на свет одну-единственную дочь, Кулебякины оказались весьма плодовиты, быстро размножились и заполонили собой целый большой хутор имени героического предка.

– А картошка там растет? – спросила я, перебив неожиданным вопросом складный былинный сказ.

– Там все растет! Середомакарьевский – благодатная земля, знаменитый кубанский чернозем!

– Значит, и сеновалы там есть, – пробормотала я, утверждаясь в своих худших подозрениях. – Анна Леопольдовна, а вы давно с Денисом общались?

Она замолчала, явно раздумывая, как бы получше ответить на такой каверзный вопрос. Сказать «давно» – значит признаться в том, что взрослый сын редко прибегает к мудрым материнским советам…

– На прошлой неделе, а что? – осторожно ответила мадам.

– То есть вам он приглашение на нашу свадьбу еще не вручил? – притворно ахнула я. – Ну, Денис! Ну, негодник! Никакого почтения к старушке матери! Ладно, я ему задам!

– Я сама! – выкрикнула Анна Леопольдовна, а я положила трубку и коварно улыбнулась.

Не зря поговорили! Может, я и немного узнала (история славного хутора не в счет), зато теперь негодник Кулебякин получит нахлобучку сразу с двух сторон: от меня и от любящей маменьки!

Я сбегала к Андрюхе и забрала у него телефонный справочник с картой края, чтобы поискать на ней благодатный хутор. Заодно на всякий случай спросила у Сушкина:

– Эндрю, а как тебе название Середомакарьевский?

– Нет, не то, – подумав, коротко ответил он.

– Значит, Денис был не с вами, – пробормотала я, удаляясь из аппаратной. – Что, впрочем, не снимает с него подозрений, ибо богата земля кубанская сеновалами и картофельными полями! Есть где развернуться силушке богатырской!

Я снова устроилась за своим столом, отыскала на карте благословенный Середомакарьевский и некоторое время гипнотизировала взглядом точку размером с просяное зернышко, желтеющую среди просторных зеленых (очень может быть, что картофельных!) полей. Сидела и думала, а не рвануть ли мне в исторический казачий хутор? Не сейчас, посреди рабочего дня, а на ночь глядя, в сумерках, по вечерней прохладе? С инспекторской проверкой сеновалов и самоходной сельскохозяйственной техники?

Тут из кабинета Бронича, пятясь и мелко кланяясь, вышла Трошкина. Когда подружка повернулась ко мне передом, я увидела ее сияющее лицо и поняла, что шеф соискательницу вакантного редакторского места обнадежил.

– Михаил Брониславич дал мне первое задание! – похвасталась Алка, плюхаясь на стул у моего стола. – Вот! Я должна написать рекламное стихотворение для сети ресторанов «Шахерезада»!

Она шлепнула на стол цветной буклет упомянутого заведения, и я непроизвольно скривилась. Этот рекламный продукт «Шахерезады» тоже породило наше агентство, и тоже в муках.

– Ой! – расстроилась Трошкина, увидев, как изменилось мое лицо, и сделав из этого неправильные выводы. – Инка, прости! Получается, что мне отдали твою работу?

– Ничего, я как-нибудь это переживу! – выдавила я, старательно скрывая крокодилью улыбку. – Все равно у меня с этой «Шахерезадой» никак не складывалось.

– Почему? – удивилась простодушная Трошкина. – Я вот уже вижу неплохие варианты. Как тебе, например: «Шахерезадой ты будешь обласкан в тыща одной круглосуточной сказке!»?

– А почему эта сказка круглосуточная? – удивилась я.

– Так ведь тут написано, что некоторые заведения сети работают всю ночь напролет! – ответила Алка, постучав розовым детским ноготком по буклету.

– Эти заведения – сауна и мини-гостиница, – со смешком сказала я. – Боюсь, у потребителя рекламы сложится неправильное представление о моральном облике твоей не в меру ласковой Шахерезады!

– Да? – Трошкина немного огорчилась, но не сдалась. – Тогда так: «Шахерезада любого накормит, напоит…»

– В баньке попарит и сердце успокоит! – хихикнула я.

Алка тоже неуверенно хохотнула.

– Девочки, вы мешаете мне работать! – прикрыв ладошкой телефонную трубку, укоризненно сказала Катя. – Идите болтать и смеяться в другое место!

– Пойдем к Андрюхе, – предложила я Трошкиной. – Ему мы не помешаем. Он сейчас почти в анабиозе и на внешние раздражители не реагирует.

Оставив Катерину ворковать с потенциальным рекламодателем, мы переместились в Андрюхину каморку, заварили себе кофе и продолжили работу над общим шедевром.

– Будем соавторами! – радовалась Алка. – Как Ильф и Петров!

– Да, стиль у нас отчетливо юмористический, – согласилась я, не разделяя ее восторга. – Заказчик этого не одобрит, надо менять манеру. Хиханьки-хаханьки убрать и добавить восточной цветистости, торжественности и гостеприимства.

– О гость! Приди в чертог Шахерезады! – с выражением провозгласила Алка.

– Не ставь Шахерезаду в конец строки, – попросила я. – В этой позиции к ней чертовски трудно подобрать пристойную рифму! И хорошо бы обойтись без гостеприимного чертога, мне кажется, он порочит Шахерезаду как женщину с крепкими нравственными устоями. Мы же не в бордель зовем народ, а в ресторан!

– Плов, шашлык, лукум, шербет – и чего там только нет! – выдала Трошкина.

– Шахерезады там нет! – возразила я. – А она обязательно должна упоминаться!

– Привет тебе, Шахерезада! – неуверенно провозгласила Алка и замолчала.

– Пишу письмо тебе из ада! – неожиданно подсказал Андрюха.

По голосу чувствовалось, что для него тема адских мук и страданий еще не закрыта.

– Эндрю! Хочешь, я схожу в ларек и куплю тебе пива? – сжалившись над мучеником, предложила я.

– Ты сделаешь это? – недоверчиво обрадовался Сушкин. – Ты сделаешь это для меня?!

Он прослезился и полез в карман за бумажником, бормоча, что никогда не забудет того, что я для него делаю, и называя меня добрым ангелом.

– Возьму две бутылочки «Старой Праги» и на сдачу шоколадку для ангела! – сказала я.

Андрюха энергично кивнул, но тут же со стоном схватился за голову и замер. Когда я через пять минут вернулась с покупками, он все еще сидел в этой позе. Зато Трошкина покинула стул и приплясывала в тесном пространстве между стеллажом и стеной, помахивая над головой листочком.

– Сочинила? – догадалась я.

– Ага! – Улыбающаяся Трошкина кивнула и прижала бумажку к груди. – Только тебе не покажу, а то ты снова все раскритикуешь! Пойду к Михаилу Брониславичу, пусть он сам оценит.

Взметнув юбкой, она умчалась к шефу, но очень скоро вернулась.

– Не оценил? – сочувственно спросила я, взглянув на задумчивую физиономию подруги.

– А? – она рассеянно посмотрела на меня и тряхнула головой. – Не оценил! Его нет в кабинете.

– А куда же он делся? – удивилась я.

Наш Бронич хлопотлив и основателен, как несушка. Он крайне редко слезает со своего насеста на протяжении рабочего дня. Если же ему случается покинуть офис по какой-нибудь особо важной и неотложной надобности, он предварительно долго и скучно инструктирует сотрудников, как себя вести и что делать во время его отсутствия. К тому же, уходя, шеф обязательно запирает свой кабинет на замок.

На этот раз замка на двери начальственного кабинета не было.

– Кать, Бронич от себя не выскакивал? – спросила я коллегу.

– От себя не выскакивал и в себя не вскакивал, – пробормотала она, не отрывая взгляда от монитора, на котором висел скучный разграфленный лист какой-то ведомости.

Я осторожно потянула на себя дверь кабинета, заглянула – пусто!

– Ты могла его не заметить! – закрыв дверь, упрямо сказала я Катерине.

– Нашего шефа? – она удивилась, перестала таращиться в монитор и уставилась на меня. – Как его можно не заметить?

Я промолчала. Катька совершенно права, Бронич из тех людей, чье появление невозможно не заметить. Во-первых, у него весьма примечательная внешность: наш шеф поразительно похож на мультипликационного Винни Пуха, не столько плюшевого, сколько плешивого. Во-вторых, как и положено медвежонку, он весьма неуклюж и при перемещении по офису, захламленному ремонтно-строительным оборудованием, производит разнообразные шумы. Неурочный выход Бронича из кабинета, у стены которого в шатком равновесии стоят листы гипсокартона и вязанка плинтусов, был бы не менее эффектным, чем смена конного караула у парадных дверей Букингемского дворца. Да шеф один произвел бы больше шума, чем дюжина королевских гвардейцев вместе с лошадьми!

Осторожно обойдя стройматериалы, я снова потянула дверь начальственного кабинета, вошла в него и огляделась. Спрятаться Бронич мог разве что под столом, хотя я решительно была не в состоянии придумать причину это сделать.

– Шеф! – позвала из-за моего плеча Катерина, тоже заинтересовавшаяся необъяснимым исчезновением начальника.

Ответа не последовало.

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать! – объявила я, после чего предупредительно постучала согнутым пальцем по столешнице и заглянула под стол. – Его здесь нет!

– Странно, – задумчиво сказала она. – Куда же он делся? Был у себя, по телефону с кем-то ругался, потом мебель двигал – бесился, наверное.

– Посмотрите в шкафу! – застенчиво посоветовала Трошкина.

– Здесь нет никакого шкафа, только вешалка с рогами! – ответила я и сказала Катьке: – Значит, он все-таки вышел, а ты его не заметила!

– Это невозможно! – решительно возразила коллега. Она немного подумала и спросила: – А машина его здесь?

Я вернулась в общую комнату, подошла к окну, открыла его и высунулась подальше, чтобы увидеть пятачок нашей стоянки на углу дома. «Тойота» Бронича стояла на своем обычном месте под старым раскидистым платаном.

– Ничего не понимаю!

– Может, Бронича засосало в Интернет? – предположила Катерина и сама же глупо хихикнула. – В интерактивную немецкую порнуху!

Я опять вошла в начальственный кабинет, посмотрела на монитор и пошевелила мышку, чтобы прогнать с экрана пушистых котяток скринсейвера.[2] Под котятками обнаружилась никакая не порнуха, а вполне благопристойный пасьянс, оставленный игроком без внимания на самой интересной финальной стадии. Что же могло заставить шефа прервать столь увлекательное занятие?

– Какие идеи? – спросила я девчонок.

– Михаила Брониславича похитили инопланетяне! – предложила Алка, неуверенно улыбаясь.

Кажется, она думала, что мы ее разыгрываем.

– Угу, маленьким зеленым человечкам до зарезу понадобился крупный специалист по организации рекламных кампаний! Марсианам ужасно надоел черный пиар Голливуда! – съязвила я.

– А чего гадать? Давайте мы Броничу на мобильник звякнем! – выдала первую разумную мысль Катерина.

Увы, шефов мобильник оказался выключен. Такого я не могла припомнить!

– Ну, ничего не поделаешь, придется ждать дальнейшего развития событий, – подытожила Катя. – Надеюсь, до послезавтра Бронич вернется.

– А что у нас послезавтра? – нахмурилась я.

– А послезавтра у нас зарплата! – ответила Катька и вернулась к своим ведомостям.

Я последовала ее примеру и заняла место за рабочим столом, продолжая удерживать на лбу глубокомысленную складочку.

Между исчезновением шефа и грядущей зарплатой вполне могла быть связь. Если бы зарплата по расписанию была завтра или сегодня во второй половине дня, с Бронича вполне сталось бы смыться без предупреждения и последнего «прости», он очень не любит оделять коллектив деньгами в урочный час. Однако ежемесячный праздник под названием «зарплата» ожидается только через день, в пятницу, а сегодня и завтра – суровые и напряженные трудовые будни. Шеф у нас трудоголик, он никак не мог в самую страдную пору оставить подчиненных без своего чуткого руководства!

На обед я собралась уйти на четверть часа раньше перерыва. Трошкина, которая честно проскучала в конторе полдня, хотя никто ее об этом не просил, тут же вскочила на ноги. Я принялась складывать в сумку разное мелкое барахло, и тут дверь нашего офиса широко распахнулась, свалив початый мешок с сухой шпаклевкой. В клубах белой пыли на пороге возник призрачный силуэт в светлых одеждах. Полупрозрачные покровы вихрились вокруг костлявой фигуры, одна рука которой сжимала длинное древко. Я бы, пожалуй, подумала, что это сама Смерть с косой, если бы мистическое создание не огласило помещение жалобными рыданиями и трехэтажным матом.

– Ой, кто это?! – ахнула впечатлительная Трошкина.

– Макаров! – воскликнула я, что было обращением к гостю, хотя могло быть принято и как ответ на Алкин вопрос. – В чем дело?!

– Какая сволочь оставила на пороге ведро с битым кирпичом?! – плачущим голосом спросил Стас Макаров, прыгая на одной ножке.

Фотографический штатив, который он толкнул плечом, свалился на пол, задев в падении вязанку плинтусов, кои с большой готовностью поменяли вертикальное положение на горизонтальное.

– Я н-ногу разбил! – простонал Макаров, дождавшись, пока погонажные изделия отгрохочут и смирно улягутся на полу.

Он показал бежевый летний башмак с разбитым носком, но сочувствия от нас не дождался.

– Стасик! Зачем ты явился? Как хорошо нам было без тебя! – бестактно, но искренне сказала Люся.

Однако она была не совсем права. Без Стаса Макарова нам в «МБС» было хорошо, а вот без денег, которые он приносил как коммерческий директор агентства, плохо. Деньги Макаров выдавливал из клиентов с эффективностью винодельческого пресса, и со Стасовым приходом притекающие к нам финансовые потоки зажурчали не в пример веселее. Правда, и хлопот с его заказами всегда было немало. Макаров трепетно любит денежки и органически не способен отказаться от самой маленькой копеечки, из-за чего то и дело притаскивает нам в клювике такие заказы, которые прямолинейный Андрюха называет неаппетитным словом «геморрой». Последнюю Стасову геморроидальную работу – помпезный юбилейный фильм для директора мясокомбината – мы с Эндрю закончили только что, из-за чего неурочное явление Макарова в наших широтах я восприняла с тревогой. Вдруг нашу работу не приняли и прислали на переделку? Мне бы этого очень не хотелось. Мысленно я уже была в райском местечке Середомакарьевском, которое кое для кого с моим появлением могло превратиться в кромешный ад.

– Я к Броничу, – высокомерно сообщил Макаров, посмотрев на дверь начальственного кабинета.

– Шефа нет, пропал без предупреждения, – с удовольствием обломала его Люся.

– Стас, ты сдал юбилейный фильм? – спросила я, очень надеясь услышать уверенный положительный ответ.

Как бы не так!

– В общем, сдал, – уклончиво сообщил Макаров. – Утром я завез диск с записью на мясокомбинат, отдал рекламщикам и с тех пор безрезультатно пытаюсь пообщаться с самим Семеном Сергеичем. Он еще не звонил?

– Ты имеешь в виду сегодня? – уточнила я.

Семен Сергеич – тот самый мясокомбинатский директор-юбиляр, он подошел к организации своего праздника с редкой основательностью и самолично отслеживал процесс производства фильма на всех стадиях. Звонил по пять раз на дню! Неоднократно звонили также мясокомбинатские рекламщики. Трудовой коллектив предприятия в лице работников рекламного отдела с большим энтузиазмом поддержал своего директора в намерении сваять нетленку в виде документального фильма. Ретивые рекламщики завалили нас с Эндрю древними видеокассетами со старозаветной хроникой, отснятой самыми разными телевизионщиками и киношниками, включая, по-моему, даже братьев Люмьер. Во всяком случае, среди предоставленных нам материалов были и черно-белые пленки, рассыпающиеся от старости. Заказчик категорически настаивал на включении всего этого сомнительного добра в юбилейный фильм. Мы с Андрюхой матерились и в дикой спешке – сроки поджимали – кроили кошмарное кино в стиле «пэчворк». Заказчик, познакомившись с промежуточным результатом, потребовал часть лоскутов выкинуть, а другие поменять местами, что повлекло за собой тотальную переделку всей работы. Это повторялось трижды, мы перелопачивали кадры в нашей нарезке-ассорти снова и снова, а юбилей, на торжественном праздновании которого планировалось показать супер-фильм современности, неумолимо приближался. Бронич уже рвал на себе остатки волос, предвидя, что мы не уложимся в сроки, не получим за адский труд никаких денег и еще вынуждены будем заплатить клиенту неустойку. Мы с Андрюхой изнемогали под двойным гнетом работы и ответственности, но невероятным напряжением душевных и физических сил в общих чертах закончили чудо-кино к концу недели. Андрюха мог бы окончательно завершить работу в выходные, но отказался наотрез, в субботу-воскресенье он отдыхал, зато в понедельник встал с первыми петухами, чтобы навести последний глянец на мясокомбинатское кино и отдать его Стасу. Теперь-то ясно, что Эндрю предпочел нашей безрадостной работе приятные упражнения в станичном стогу…

Вспомнив об этом, я преисполнилась желания мчать в Середомакарьевский хоть на автобусе, хоть пешим ходом, с узелком на палочке. Не знаю, как узелок, а хорошая крепкая палочка мне бы там точно пригодилась!

– Стас, прочь с дороги! – твердо сказала я, выдвигаясь на финишную прямую к распахнутой двери офиса. – Я очень спешу, не задерживай меня, если не хочешь получить новую травму!

– Инна, стой! – отчаянно выкрикнул Макаров и зачастил, как пистолет-однофамилец: – Скажи сначала, какие у тебя есть мясокомбинатские телефоны? Давай сверим наши контакты, потому что Семен Сергеич не выходит со мной на связь, а я беспокоюсь, все ли в порядке с нашим фильмом, ведь юбилей уже послезавтра, времени на переделку осталось совсем мало, и если что, придется работать ночью, куда же ты убегаешь, постой!

– Слу-ушай, Стасик, ты наглец! – протянула я. – Кто из нас коммерческий директор? Кто должен знать все пути доступа к клиенту, включая шифрованные коды и голубиную почту? Мне известен только служебный телефон этого мясокомбинатского султана и рабочий номер его рекламных шахерезадниц!

Смешливая Трошкина, не осознающая драматизма ситуации, тихо прыснула. Макаров обиделся и сказал:

– У Семена Сергеича три мобильных телефона, но ни один не отвечает на мои звонки!

– Очень хорошо понимаю Семена Сергеича, я тоже предпочла бы не видеть тебя и не слышать! – сердито заявила я. – Уйди с моего пути! У меня законный обеденный перерыв!

– Но Семен Сергич куда-то пропал! – в отчаянии вскричал Стас.

– Одним больше, одним меньше! – Я широко махнула рукой, заодно подвинув в сторонку приплясывающего передо мной Макарова.

– Сегодня он не первый пропавший! – подтвердила Катерина. – Бронич тоже куда-то сгинул!

– И еще Денис с Барклаем! – тихо добавила Трошкина, с которой я успела поделиться своей проблемой.

– Вероятно, ни у кого из них нет аллергии на сено! – в сердцах брякнула я.

И, пока присутствующие размышляли над скрытым смыслом сказанного, вылетела из офиса, как ядро из пушечного жерла.

Мы с Алкой неторопливо пообедали в кафе, погуляли в парке и к половине третьего вернулись в офис отчасти из чувства долга, но больше потому, что после прогулки захотели охладиться под кондиционером. Макаров убрался восвояси, Андрюха ушел в аут – уснул в кресле, шеф из своей загадочной отлучки не вернулся. К пяти часам вечера со всей определенностью стало ясно, что Бронич действительно дезертировал с капитанского мостика.

– Может, мы уже пойдем? – вопросила я, выразительно поглядев на часы.

У меня была возможность успеть на семичасовой пригородный автобус до Середомакарьевского. Я отнюдь не утратила желания с фонарем в одной руке и скалкой в другой осмотреть ночные хуторские достопримечательности.

– Идите, я закрою контору, – неуверенно разрешила Катерина, которая по штатной ведомости числится офис-менеджером и в отсутствие директора автоматически становится дежурной по части.

– На волю, всех на волю! – прокомментировала Трошкина, чрезвычайно утомленная первым рабочим днем.

5

В жарчайший полуденный час над степью разливалась густая и вязкая, как смола, тишина, нарушаемая только трескучей песней кузнечиков. Казалось, спит все и вся: бурундуки в норах, коршун в поднебесье и караульный на дощатом помосте, возвышающемся над краем просторного кукурузного поля. На крепкий сон сторожа Петрович особенно рассчитывал. Ему совсем не улыбалось получить заряд соли в свой битый жизнью филей. Фермер, хозяйничающий на поле, не собирался миндальничать с расхитителями его добра, о чем и предупреждал большим рукописным объявлением: «Кукурузу не тырить! Стреляю без предупреждения!»

Ознакомившись с этим плакатом, выставленным на всеобщее обозрение на меже, Петрович покивал, поправил под мышкой свернутый в тугой узел холщовый мешок и внедрился в кукурузные джунгли. Фермерскую хозяйственность он вполне одобрял, однако испытывал настоятельную потребность в хлебе насущном. Или в насущной кукурузе – Петрович в еде не привередничал.

В свои без малого шестьдесят лет Петрович был крепким жилистым стариком с благородной толстовской бородой, отпущенной с целью экономии бритвенных принадлежностей и для сугреву: в зимние морозы окладистая борода с успехом заменяла Петровичу шерстяной шарф. Летом могучий старец заплетал бороду в толстую косицу, которая в сочетании с похожей на рогатый шлем угловатой панамой придавала ему большое сходство с древним викингом. Подобно скандинавским мореходам, Петрович вел кочевой образ жизни, к которому старца вынуждало отсутствие определенного места жительства. Несколько лет назад его единственный сын скоропостижно скончался, а бойкая невестка тут же вышла замуж за другого и в паре с новым супругом вытолкала Петровича из дома взашей.

Петрович не роптал на судьбу и не жаловался. В отсутствие родственной помощи и поддержки он научился справляться с жизненными трудностями самостоятельно и довольствоваться малым. Например, парой початков молодой кукурузы на обед.

Кукуруза еще не вполне созрела, но Петрович опытным глазом завсегдатая полей и огородов быстро высмотрел несколько вполне приличных початков. Тихо, почти без хруста, он выломал их со стеблей, стараясь не колыхать высокие узловатые стволы, чтобы не привлечь внимания сторожа. Сложив добычу в мешок, старик забросил его на плечо и пустился в путь по окраине зеленых джунглей. Кукуруза вымахала здоровенная, и ему даже не приходилось пригибаться.

Выйдя из кукурузных джунглей на обочину узкой проселочной дороги, огибающей поле, он едва не споткнулся, охнул и присел, рассматривая неожиданное препятствие. Уткнувшись лицом в пыль, на краю дороги лежал человек. Из одежды на нем были одни трусы.

– Эй, браток, ты живой? – позвал Петрович, осторожно потрогав парня за плечо.

Плечо было красным и горячим. Петрович понял, что перед ним не хладный труп, и немного успокоился. Он осторожно перевернул парня лицом вверх и сокрушенно поцокал языком: у незнакомца была разбита голова. Лицо, испачканное черной запекшейся кровью и грязью, выглядело ужасно.

– Однако! – пробормотал Петрович, приподняв рогатую скандинавскую панаму и почесав макушку. – Что же мне с тобой делать?

По-хорошему, следовало бы поскорее передать пострадавшего медикам, но мудрый старик прекрасно понимал, что «Скорая» не приедет по вызову одного бомжа к другому. Да и не было у Петровича никакой возможности вызвать «неотложку». Побежать за помощью через поле к сторожу? Но суровый кукурузохранитель сначала шмальнет в постороннего из берданки, а уже потом будет разбираться.

Был еще шанс в обход фермерских угодий выйти на оживленное шоссе вблизи Толстовского моста и там помахать ручкой проезжающему транспорту, однако Петрович трезво оценивал свои возможности. При виде босоногого викинга с мешком на плече и голым окровавленным парнем на руках остановится разве что милицейская машина. А с этими ребятами неприкаянному страннику лучше не сталкиваться, они долго искать обидчиков обморочного голыша не станут, самого же Петровича и привлекут за разбой и членовредительство.

По всему выходило, что помогать пострадавшему будет себе дороже, но Петрович был правильным стариком и не мог бросить раненого парня на дороге, где его доконают тепловой удар и обширные солнечные ожоги. В молодости Петрович был скалолазом и сохранил верность законам альпинистского братства.

– Ну, делать нечего! – вздохнул старик, приняв решение.

Он с натугой взвалил бессознательного голыша на плечо и медленно потащился по проселку в сторону своей берлоги. Ноги раненого, который был выше ростом, чем несущий его старик милосердия, волочились по дороге, оставляя в пыли извилистый след. Мешок с кукурузой Петрович тоже не бросил, потому что нервные переживания и тяжкий труд по транспортировке раненого не уменьшили его голода.

Славное туристско-альпинистское прошлое Петровича сказалось в том, как грамотно он разбил и обустроил свой лагерь. Место для летней резиденции престарелый викинг облюбовал вблизи реки, под Толстовским мостом, соединяющим два берега Кубани. Мост, названный по имени великого русского писателя, был длинным и основательным, как его произведения. Он начинался на окраине столицы Екатеринодарского края и уходил в степи Адыгеи. Опору всему сооружению давали огромные колонны, сгруппированные по четыре. При этом две четверки – первая и последняя – находились довольно далеко от воды и даже в летнее половодье стояли на суше.

Петрович поселился в пустотелой бетонной колонне, ближайшей к обрывистому берегу. В ее теле на высоте двух метров от земли зияла большая сквозная дыра. По направлению к ней, снизу вверх, какой-то неведомый предшественник Петровича выбил небольшие дырки-ступеньки. Старый викинг благоустроил нору, завалив ее дно валежником, а затем покрыв этот оригинальный деревянный пол собственноручно сплетенными камышовыми матами. Внутренний диаметр трубы составлял около трех метров, что давало в срезе порядка восьми квадратов жилой площади. Петрович даже выкроил местечко для очага, он своими руками слепил его из собранных вблизи реки булыжников и глины и разжигал по ночам или рано утром, когда дым естественно смешивался с туманом. От незваных гостей и любопытных глаз благоустроенную нору закрывала зеленая завеса: еще весной Петрович заботливо пересадил на обрыв вблизи своей колонны обетованной молодую ивушку, а потом протянул ее гибкие ветви в нужную сторону по направляющей леске.

В одиночку старый скалолаз совершал регулярные восхождения к своей пещере без малейшего труда, но, чтобы затащить в нору раненого, ему пришлось немало попотеть. Кое-как справившись с первой задачей, Петрович немедленно приступил к решению следующей: необходимо было оказать приемышу медицинскую помощь. Из медикаментов у Петровича имелись только горчичники, зеленка и самогон, который старик совершенно искренне почитал за чудодейственное средство от всех болезней. Он осторожно промыл рану на голове парня холодной водой и густо намазал ее зеленкой, потом развел самогон водой, намочил водно-спиртовой смесью относительно чистую тряпочку и протер все тело раненого. Этот нехитрый способ должен был сбить высокую температуру, хотя обожженной солнцем коже раненого водно-спиртовое обтирание было не на пользу.

– Кефирцем бы тебя намазать! – вспомнил Петрович другой нехитрый врачебный прием.

Молочные продукты в рационе старого викинга бывали нечасто, потому что их, в отличие от даров полей, садов и огородов, приходилось покупать за деньги. Молочных рек и кефирных озер в окрестностях не встречалось.

– Гроши нужны, – постановил Петрович и отправился к обычной, не молочной, реке на рыбную ловлю.

К вечеру с помощью простенькой снасти-«закидушки» он наловил пару кило рыбной мелочи, которую вполне можно было продать малоимущим бабулькам-кошатницам. Петрович прикинул, что вырученных за рыбу денег должно хватить и на кефир, и на старый добрый пенициллин. В целительную силу этого антибиотика Петрович верил не меньше, чем в живую воду – самогон. Сложив рыбешек в неизменный мешок, старик надел сетчатую майку, обул парадные резиновые шлепанцы и сказал своему беспамятному пациенту:

– Ну, я в город пошел, а ты лежи тихо!

Не приходя в сознание, парень стонал и метался, но бетонные стены жилой колонны сильно приглушали доносящиеся изнутри звуки, и у подножия опоры расслышать их было трудно, а распознать и вовсе невозможно. Так, слабое завывание, голос ветра…

6

Припасть к ночной жизни казачьего хутора мне не довелось. От намерения поехать в Середомакарьевский я отказалась после разговора с лучшим другом Дениса. Руслан Барабанов, тоже милицейский капитан, только не криминалист, а сотрудник ОБЭП, сам позвонил мне на мобильник и игриво спросил:

– Ну, и как оно – теплое море?

Мы с Трошкиной в этот момент тряслись в переполненном троллейбусе, и единственным морем, которое я видела перед глазами, было море людских голов. При росте сто семьдесят пять сэмэ и на каблуках я обычно возвышаюсь над толпой.

– Какое море? – сердито спросила я.

– Вроде Черное? – не совсем уверенно уточнил Руслан. – Или вы с Дэном в последний момент передумали и махнули на Азов?

В этот момент в моей голове что-то тихо щелкнуло, я смекнула, чем мог быть вызван странный интерес Барабанова к морям-окиянам, и тихо пробормотала:

– Похоже, махнули на меня!

В один миг вспомнились мне многочисленные Денискины обещания непременно уделить время летнему отдыху, намеки на то, что меня ждет большой сюрприз, и даже разговоры о покупке купальника. Значит, капитан Кулебякин взял-таки отпуск и умчал на море! А меня оставил в городе! Сюрприз удался!

– Вы уже на пляже? – продолжал завистливо интересоваться Руслан. – Вода теплая?

– Тут жарко, – уклончиво ответила я, отнюдь не греша против истины. Смахнула пот со лба и добавила: – И мокро.

– А Барклай с вами? – полюбопытствовал Барабанов.

– Он с Денисом, – сказала я чистую правду.

– Счастливчики! – вздохнул он.

– Не завидуй, – сердечно посоветовала я, точно зная, что участь Дениса и Барклая, когда они предстанут пред мои очи после своих морских купаний, будет весьма незавидной.

– Когда вернетесь? – спросил Барабанов.

– Денис тебе позвонит, – пообещала я и выключила трубку.

– Что случилось? – встревоженно спросила Алка, тараща на меня снизу вверх выпуклые окуляры непроглядных солнцезащитных очков.

В красном льняном сарафанчике и больших черных очках подружка была похожа на трогательную мелкую букашку. Вроде изрядно отощавшей божьей коровки.

– Ах, Алка, Алка, славное ты насекомое! – грустно сказала я. – Денис-то, оказывается, тот еще жук! Он не просто пропал, а взял отпуск и уехал отдыхать на море!

– Без тебя?! – ужаснулась Трошкина. – Да как он мог?!

– Вот так! – печальнее прежнего молвила я.

К тоске моей примешивалась добрая доля сожаления и злости на себя, любимую. Какого черта я выпендривалась, когда Денис расписывал мне прелести отдыха в туристической палатке? Требовала путевок в хороший пансионат, прогулок по курортной набережной и ночных огней, отличных от горящего костерка? Докапризничалась! Осталась при разбитом корыте, как старуха из сказки про «Золотую рыбку»!

– Нет, что творится! – сокрушенно забормотала Алка, не в силах справиться с нахлынувшей жалостью ко мне, несчастной. – Упадок нравов!

Я криво усмехнулась, вспомнив давешнее мамулино задание – придумать имя и фамилию для злодейского героя. Упадок Нравов вполне годился как вариант. Также по свежим впечатлениям от последних событий я могла предложить целый ряд очень оригинальных и столь же актуальных имен: Уход Шефов, Побег Барбосов, Загул Ментов и Провал Кентов – последнее имечко было навеяно невольным предательством Руслана Барабанова.

Добрая подруга, подумав, нашла, чем меня утешить.

– Зато теперь ты знаешь, куда подевались Денис с Барклаем, и не будешь волноваться!

Я иронически посмотрела на нее. Не буду волноваться! Как же! Хорошо, если они отдыхают у моря вдвоем! Но палатка-то у Дениса трехместная!

– Хочешь об этом поговорить? – сочувственно спросила Алка.

Я пожала плечами.

– Пойдем ко мне, – предложила подруга. – У меня есть малина, а в морозилке лежит брикет пломбира.

Мороженое с малиной под разговор о сердечных делах ушло незаметно. Приговорив лакомство и поставив точку в обсуждении моих душевных мук, мы перешли на страдания Трошкиной. Обычно Алка избегает разговоров о своей личной жизни, но ликер, которым мы не скупясь полили пломбир, очень располагал к откровенности.

– Как там Зяма поживает? – развозя ложечкой по тарелке остатки алкогольного сиропа, застенчиво спросила Алка.

Я вздохнула, потому что порадовать подружку мне было нечем. Зяма, к которому Алка питает тайную страсть, поживал хорошо и даже замечательно, меняя подружек, как носки. Недавно у него завелась новая дама, по всей видимости, очень любвеобильная: сегодня утром она подняла Зяму с постели телефонным звонком и долго беседовала с ним, явно настаивая на свидании. Зямка, у которого расписание свиданий плотнее, чем график движения поездов на узловой станции, затруднялся назначить точное время встречи, и собеседники висели на телефоне с полчаса, корректируя и сводя воедино свои планы. Если я правильно поняла Зямину последнюю фразу: «Ладно, птичка, я буду в два!», сегодняшний день мой донжуанистый братец прожил не зря.

– Зяма занят делами, – сказала я, не уточняя, что дела эти ведутся преимущественно в горизонтальном положении. И воспользовалась случаем покритиковать подружку за пассивность:

– Ты бы сама спросила его, как он поживает и чем занимается! Слово за слово, глядишь – и разговорились бы!

Само собой подразумевалось, что Алка знает о Зяминой манере вести беседы с дамами главным образом в постели.

– Мы в последнее время редко видимся, – покраснев, сказала подружка. – Когда я бываю у вас, Зямы нет дома, а ко мне он не заходит.

– Надо сделать так, чтобы зашел! – заявила я. – Хочешь, я прямо сейчас позвоню ему и позову сюда?

– Не надо, – тихо, но решительно воспротивилась Трошкина. – Я хочу, чтобы он сам пришел.

– Долго же тебе ждать придется! – воскликнула я.

И ошиблась.

– Тук, тук, тук! – послышался на лестничной площадке веселый голос Зямы. – Алка, ты дома?

Трошкина грохнулась с табуретки и побрела в прихожую, прихрамывая.

– Сижу за решеткой в темнице сырой! – декламировал он, с намеком скребя ногтем по сеточке, отделяющей его от прихожей. – Вскормленный в неволе орел молодой!

– Привет, орел! – сказала я, выступая в прихожку следом за ковыляющей Алкой. – Чего залетел?

Трошкина молча саданула меня в бок острым локтем. Я перекосилась, а она приветливо сказала:

– Привет, Зяма, давненько не виделись! – и торопливо открыла сетчатую загородку.

– Гм… А что это с вами? Отчего вы такие кривобокие и перекошенные? – спросил братец, войдя в квартиру и оглядев нас с Алкой.

– Пустяки, немного помялись в троллейбусе, – светски молвила Алка и поплыла в комнату лебедушкой, старательно борясь с хромотой.

– Не все же ездят на собственном транспорте! – ехидно добавила я.

Зяма посерьезнел и деловито сказал:

– Вот именно по этому поводу я к тебе, Аллочка, и пришел! Мне срочно нужна твоя грамотная консультация.

– Но я ничего не понимаю в автомобилях! – испуганно вскинулась Трошкина.

– А кто говорит об автомобилях? Я совсем другой транспорт хочу приобрести! – сообщил Зяма, удобно устраиваясь на диване. Весело застучали деревянные бусинки, нашитые на бахрому его шикарной джутовой рубахи в мексиканском стиле. – Вот скажи мне, Алка, как скотовод скотоводу, как правильно произвести куплю-продажу оптовой партии рогатого скота? Конкретно – молодых бычков?

Мы с Трошкиной одинаково вытаращили глаза и заморгали. Мне немедленно явилось видение: Зяма в посконной рубахе с петухами, в просторных шароварах, в соломенной шляпе колесом и с висячими усами Тараса Бульбы погоняет ритуальными криками: «Цоб-цобе! Цоб-цобе!» четверку молодых бычков, запряженных в чумацкую телегу. Бычки, пригнув рогатые головы, влекут гужевой транспорт по пыльному шляху, мимо высоких стогов и одинокого дорожного указателя «Хуторъ Середомакарьевский– 2 версты». Тряхнув головой, я недоверчиво спросила:

– Зяма, ты хочешь купить ездовых быков?

– Ездовых? – он немного удивился. – Да нет, просто съедобных! Мне представилась возможность заработать на поставках говядины, и я не хочу упустить этот шанс, потому что нуждаюсь в деньгах на покупку скуттера!

– А я-то тут при чем? – слабым голосом спросила Трошкина.

– Ну, привет! – обиделся Зяма. – Ты же владелица ранчо! Не хочешь делиться профессиональными секретами – не надо, так и скажи!

– Нет-нет, я готова с тобой делиться! – поспешно вскричала Алка.

Слепому было видно, что она готова делить с Зямой кров, стол и постель, а уж про животноводческие секреты и говорить нечего. Знай Алка какую-нибудь великую скотоводческую тайну – запросто выдала бы ее Зяме за один нежный взгляд!

– Тогда я изложу ситуацию, – он сменил гнев на милость.

Ситуация выглядела следующим образом. Какие-то Зямины знакомые колхозники (я удержалась и не спросила, где именно они живут) желали продать шестьдесят молодых бычков. Узнав об этом, мой легкомысленный братец вызвался быть посредником в сделке и быстро нашел покупателя. Этот представитель столичного бизнеса выразил полную готовность купить пресловутых молодых бычков, однако представлял их себе исключительно в виде освежеванных туш. Колхозники же по старинке мыслили в иных категориях и, соглашаясь с предложенной ценой, имели в виду самодвижущийся рогатый скот. Не будучи знакомыми друг с другом, обе заинтересованные стороны нетерпеливо теребили посредника, а ему нужно было решить непростую задачу: привести к общему знаменателю шестьдесят живых бычков и сорок тонн говядины.

– Короче, Зяма, получается, что ты должен самолично зарезать шестьдесят бычков? – захохотала я. – Неплохая будет коррида!

– Чтоб ты знала, бычков не режут! – обиженно ответил братец. – Их забивают электрическим током.

– Кошмар! – бледнея, сказала чувствительная Трошкина.

Зяма покосился на нее и язвительно спросил:

– А как, ты думала, превращаются в мясо твои австралийские овцы? Кончают жизнь самоубийством?

Алка покраснела, а я, выручая подружку, заявила:

– Какие проблемы с током? Ты не сможешь найти в сельской местности оголенный электрический кабель? После реализации исторического плана электрификации всей страны высоковольтные линии имеются в любом уголке нашего края!

Это была шутка. Находясь под действием ликера, я сочла ее смешной, но веселья в массах она не вызвала. Зяма тут же пересказал сюжет, который только что показывали в местных новостях – об аварийном отключении электроэнергии, из-за которого трамваи третьего и шестого маршрутов стояли как вкопанные с двенадцати двадцати до двух часов, перегородив собой несколько улиц, так что проблем с передвижением по городу не было только у пешеходов и счастливых владельцев скуттеров. А строго по теме забоя скота братец сказал:

– Я боюсь, что бычки не захотят подходить к кабелю, – тут он опасливо поежился, видимо, предвидя активное сопротивление бычков. – Я, собственно, к Алке за австралийским опытом пришел.

Не желая показаться предмету своего обожания неквалифицированной бестолочью, слегка поддатая скотовладелица Трошкина переборола природную жалостливость и с пьяной удалью предложила:

– Если у тебя нет соответствующего оборудования, можно попробовать загнать бычков под линию электропередачи над железнодорожными путями.

Это была интересная и весьма оригинальная мысль, но Зяма немедленно подверг ее критике.

– Данный способ должен быть хорош для африканских жирафов! Бычки гораздо ниже ростом, они не достанут до проводов, – тут он позволил себе удивиться: – Как же вы это проделываете с мелкими овцами?

– Мы… их… подбрасываем! – выдала Трошкина с долгими паузами, придавшими ее словам большую значительность.

– На три метра в высоту?! – изумился Зяма.

Я сидела и давилась смехом, одновременно давая себе страшную клятву впредь никогда в жизни не пересчитывать перед сном воображаемых овец. Теперь мне наверняка примерещится, будто мы с Трошкиной на пару, кряхтя и сопя, раскачиваем за копытца кротких мериносов и с возгласом: «Сто сорок первая овца! Пошла, родимая!» подбрасываем несчастное животное в синее австралийское небо, располосованное электрическими проводами. После такого всякий сон потерять можно!

– Мы… используем… батут! – вывернулась находчивая Алка. – Бросаем овцу на него, а там она уже сама подскакивает к проводам!

– Весело и с удовольствием! – выдохнула я и убежала в ванную, чтобы просмеяться там вдали от подружки и братца, с глубокомысленным видом обсуждающих бредовые сценарии массовой гибели мясомолочных животных.

За шумом воды я не сразу услышала звонок своего телефона, который оставила в кухне на столе. Когда я прибежала на призыв разрывающегося от звона аппарата, Алка с Зямой уже были в кухне. Братишка поднес к уху мобильник, послушал немного и передал мне со словами:

– Тебя, из милиции!

В первый момент я подумала, что «милиция» – это капитан Кулебякин. Я уже приготовилась сказать милому все, что я думаю о его манере уходить в отпуск, как на секретное задание, но голос, раздавшийся в трубке, принадлежал не Денису. И даже не Барклаю, звонку которого я удивилась бы меньше, нежели неурочному вызову шефа.

– Инночка! – заискивающе проворковал Бронич. – Извини, что я тебя беспокою, но мне срочно нужна твоя помощь.

– Всегда пожалуйста, шеф, – пробормотала я, недоумевая, чем вызваны нехарактерные для Бронича просительные интонации. Обычно он разговаривает с употреблением множества ласковых словечек, но совершенно непререкаемым начальственным тоном. – А что нужно?

– Нужно съездить в офис и привезти мне чистый костюмчик, – смущенно ответил шеф. – И еще машинку мою забрать со стоянки, пока ее на штрафплощадку не увезли. Костюмчик на вешалке в моем кабинетике, запасные ключи от «Тойоты» в кармашке пиджачка.

– Ну, ладно, – согласилась я, внутренне изумившись тому, что Бронич отдает свою любимую машину в чужие руки.

И зачем ему свежий костюмчик из кабинетика? Не проще ли взять чистую одежку из шкафчика в квартирке? И почему с этими интимными просьбочками шеф звонит мне, а не своей супруге?! Также хотелось бы знать, где Бронич пропадал сегодня полдня и каким образом испачкался так, что стал остро нуждаться в смене одежды. Я решила, что при встрече задам шефу все эти вопросы списком, и временно ограничилась одним-единственным:

– Куда вести машину и везти костюм?

– В милицию, Инночка! – смущенно молвил Бронич. – В обезьянничек УВД Центрального округа!

– В обе… – Я потеряла дар речи, а шеф отрубил звонок.

– Ни фига не понимаю! – сообщила я Зяме и Алке, поглядев на них круглыми, как автомобильные фары, глазами. – Бронич звонит из обезьянника и просит доставить туда «Тойоту» и костюм!

– Для обезьяны? – хмурясь от усилия понять, уточнила Трошкина, не знакомая со специальными милицейскими терминами.

– Нет! Костюм не для обезьяны! И машина, я думаю, не для того, чтобы мартышек катать! – излишне резко возразила я. – «Обезьянник» – это такое место, куда менты сгоняют задержанных граждан до выяснения их личностей.

– Значит, Михаил Брониславич угодил в милицию? – вылупила глаза Алка.

– Похоже, что так!

– А за что? – поинтересовался Зяма. – Бронич ваш вроде приличный мужик?

– Не знаю! – я пожала плечами. – И не понимаю, почему он звонит оттуда мне, а не своему адвокату или влиятельным друзьям из органов… Впрочем, нет, понимаю. Ключи от офиса есть только у меня и у Катьки, но Катерина не умеет водить машину…

Я посмотрела на часы – они показывали самое начало восьмого – и спросила:

– Ну, кто со мной? Есть возможность покататься на новенькой иномарке с кондиционером!

7

Против ожидания наш офис в этот неурочный час не пустовал.

– Там этот ваш сидит, прохвост желтоглазый, который с зубами, – сообщила сердитая тетка-вахтерша, приостановив процесс поедания пахучего домашнего борща из стеклянной баночки.

– Неужели наличие зубов у сотрудников вашего агентства – это особая примета? – удивился Зяма.

– Это не те зубы, которые во рту, – ответила я, не вдаваясь в подробности.

По лицу братца было видно, что он всерьез задумался, в каком еще месте у наших рекламщиков имеются зубы, однако от вопросов Зяма воздержался.

Жутковатые бусики из двухдюймовых стальных зубов болтались на шее у Сушкина, который сидел в темной аппаратной, потусторонне подсвеченной мониторами и телеэкранами. Увидев Андрюхино украшение, Зяма уважительно присвистнул и сказал:

– Брутально!

Мой единокровный дизайнер сделался необычайно тих и задумчив. Наверное, прикидывал, где бы ему надергать таких же железных клыков на суровое мужское монисто.

В кабинете Бронича я сняла с вешалки парадный шефов костюм – летний, из белого льна в довольно широкую голубую полосочку. Костюм был аккуратно упакован в полиэтиленовый чехол, и мне пришлось повозиться, чтобы добраться до автомобильных ключей, запрятанных во внутренний карман.

– Куда имущество несешь? – строго спросила недреманная тетка-вахтерша, указав на костюм алюминиевой ложкой в лохмах вареной капусты.

– Верну в магазин, – соврала я из бескорыстного желания ввести дотошную цербершу в заблуждение. – Шеф себе купил, да прогадал с размером.

– Что-то не видела я Савицкого в этом костюме, – недоверчиво пробормотала тетка, внешностью и манерами сильно напоминающая домомучительницу малыша и Карлсона. – Хм… И вообще я его с самого утра не видела! Входящий был, а выходящего не было!

Тетка заметно встревожилась и даже привстала за столом, устремив взор в сторону нашего офиса. Словно надеялась, что Бронич, повинуясь ее призывному взгляду, материализуется в коридоре для положительного сведения баланса входящих и выходящих.

– Серьезная фрекен! – поежившись, сказал Зяма, когда мы вышли во двор.

– Не в твоем вкусе, да? – поддела я братца.

Наш ловелас далеко не всеяден, наоборот, он весьма разборчив и одаривает своим вниманием только прекрасных дам, то есть привлекательных внешне. При этом типаж конкретной героини-любовницы не имеет особого значения для художника, ему нравятся и пышные рубенсовские формы, и модельные мощи. Очень демократично, по-моему! Безразличны Зяме и паспортные данные красоток, то есть их возраст и семейное положение. Вот это уже несколько аморально, но по-прежнему в духе идей равенства. Практически одинаковые шансы имеют все прелестницы в возрасте от раннего тургеневского до позднего бальзаковского. Трошкина, которая, несмотря на маленький рост и худобу, симпатична, как кукла Синди, слегка злоупотребившая лечебным голоданием, не зря питает надежды. Однажды Зяма обязательно заметит ее необычную красоту. Особенно если Алка и впредь будет подчеркивать ее экстравагантными нарядами и аксессуарами. Для нынешнего вечернего выхода, например, она облачилась в белые марлевые шаровары и такой же лапсердак в бедуинском стиле, а на голову нацепила ободок, богато украшенный перламутровыми бусинами.

При виде новенькой зелененькой «Тойоты», похожей на свежевылупившуюся лягушечку, Зяма временно оживился и даже попытался отнять у меня ключи, чтобы самолично воссесть за руль. Однако я быстренько надавала ему по рукам и заняла шоферское место, оставив братцу и подружке роль пассажиров. По идее, они должны были стать восхищенными зрителями, на глазах которых я собиралась продемонстрировать высокий класс водительского мастерства. Возможно, так и случилось бы, если бы какой-то болван на мопеде не подрезал меня на повороте, вынудив запрыгнуть на тротуар, промчаться между мусорными урнами и въехать в цветочную клумбу.

– Однако, Дюха, какая у тебя необычная манера парковаться! – ехидно заметил Зяма.

Тут только до меня дошло, что мы практически прибыли на место: нужное нам здание располагалось на параллельной улице и пешим ходом к нему можно было подобраться через проходной двор.

– Прошу заметить, с какой филигранной точностью я проскочила между урнами! – сказала я в свое оправдание.

– И пролетела над бордюром! – Зяма смешливо хрюкнул, а добрая Трошкина примирительно сказала:

– Ничего страшного, эти мелкие ромашки устойчивы к полеганию, они запросто распрямятся, когда мы уберем с них наш вертолет!

Я хмуро поглядела на нее и велела не забыть в салоне пакет с шефовым льняным сюртуком. Дополнительно потоптав многострадальные ромашки, мы пересекли клумбу, прошли под гулкими сводами двух подворотен и явились пред очи дежурного милиционера в предбаннике здания окружного УВД, как сказочное трио: Василиса Прекрасная (Трошкина в жемчужном кокошнике), Иван-царевич (Зяма) и сердитый Серый Волк (сами догадайтесь кто).

– Куда, граждане? – коротко поинтересовался дежурный.

– Туда! – мелодично вякнула Трошкина и взмахнула просторным марлевым рукавом, словно хотела выпустить на волю стаю сказочных лебедей.

Птички, однако, не вылетели, поэтому Алкин ответ милиционера не впечатлил.

– Кто нужен? – спросил он.

– Нам нужен Савицкий Михаил Брониславич, – четко произнесла я.

– Какой кабинет?

– Такой, знаете ли… Кабинет предварительного заключения! – любезно подсказал Зяма, скупо обрисовав руками размеры предполагаемого кабинета.

Эта информация служивого заинтересовала, но умеренно. Не спеша и не спуская с нашей сказочной группы недоверчивого взгляда, он отступил в свою стеклянную будочку, куда-то позвонил по внутреннему телефону, внимательно выслушал то, что ему сказали, и… вежливо попросил нас удалиться!

– Как это – удалиться? – удивилась я. – А кто же Броничу свежую одежду передаст?

Дежурный посмотрел на полосатый костюм, который Зяма держал перед собой, как богатырский щит, и сказал со смешком:

– Подходящая расцветочка! А только передачи задержанному не сюда носить будете.

Прозрачный намек на соответствие полосатого костюма классической тюремной моде меня встревожил даже больше, чем отказ на просьбу о встрече с Броничем. Я засыпала дежурного вопросами, на которые он не стал отвечать, только вновь в категорической форме попросил нас очистить помещение. Я так разозлилась, что с удовольствием очистила бы его с применением огнемета, и только Зяма с Алкой, повисшие на моих плечах, помешали мне устроить один из тех эффектных скандалов, на которые я большая мастерица.

– Тпру, Дюха! Уймись! – скомандовал братец, выволакивая меня на крыльцо.

Он с прищуром оглядел четырехэтажную цитадель окружного УВД и рассудительно сказал:

– Лобовой атакой с фронта тут ничего не добьешься! Надо бы с фланга зайти… А не позвонить ли нам Денису?

– Боюсь, в его нынешнем брезентовом офисе нет телефона! – с горечью ответила я.

Тем не менее Зямин совет показался мне толковым, и я позвонила другому знакомому милиционеру – капитану Барабанову.

– Инка! Вы уже вернулись? – обрадовался Руслан.

– Не все, – коротко ответила я. – Русик! Мне срочно нужна твоя помощь!

– По какой части? – кокетливо спросил он.

– По милицейской! Моего шефа забрали в кутузку Центрального округа, а я не могу добиться с ним свидания! Поспособствуй, пожалуйста!

– А почему ты не попросишь об этом Дениса? – Руслан разом утратил игривость.

– Потому что он оставил меня в городе, а сам втихаря улизнул отдыхать к морю! – выдала я.

– Дэн уехал без тебя?! И даже ничего тебе не сказал?!

В голосе капитана Барабанова послышалось острое сожаление, однако я подозревала, что вызвано оно отнюдь не сочувствием к моей горькой доле. Просто Руслан понял, что невольно заложил своего товарища, открыв мне глаза на природу его неожиданного исчезновения. В связи с этим он, безусловно, должен был почувствовать себя виноватым, и я не замедлила обратить данное обстоятельство себе на пользу.

– Кто, кроме тебя, мне поможет? – с нажимом спросила я. И притворно задумалась: – Разве что Сапченко?

Подполковник Сапченко – непосредственный начальник Кулебякина. Судя по тому, что рассказывал о нем Денис, Сапченко имеет непреодолимую склонность к организации начальственных выволочек, повод для которых он находит на пустом месте.

– Приду к подполковнику, пожалуюсь на аморальное поведение Дениса и попрошу защиты и помощи! – сказала я навзрыд.

– Не надо к подполковнику! – быстро сказал капитан Барабанов, мгновенно сообразив, к чему его вынуждает долг дружбы. – Я сам!

– Жду тебя у входа в Центральное УВД! – нормальным голосом сказала я.

Руслан примчался через четверть часа. Все это время мы стояли на крыльце под дверью УВД, коротая минуты ожидания за легким трепом. Темы его были разнообразны, но все до единой далеки от повода, по которому мы примчались в милицейское гнездовье. Обсуждать ситуацию с задержанием Бронича не было смысла, так как мы не владели никакой информацией.

Прохожие поглядывали на нас с откровенным интересом. Надо полагать, наше трио плохо сочеталось с брутальной вывеской заведения. Мы были такими штатскими, что дальше некуда: Трошкина в белых одеждах и жемчужном кокошнике, я в долгополом льняном сарафане, с распущенными по плечам волосами, и Зяма в своей мексиканской рубахе и розовых бриджах с большими перламутровыми пуговицами, нашитыми на боковые швы пижонских кальсон в количестве, которое счел бы достаточным годовым запасом расходного материала средневековый странствующий портной. Со стороны мы смахивали то ли на паломников по святым местам, то ли на труппу бродячих комедиантов. Определиться окончательно мешал зачехленный шефов костюм, который Зяма вздернул, как церковную хоругвь.

– Равняйсь, смирно! – гаркнул нам капитан Барабанов, взлетев на крыльцо черным вороном.

Несмотря на жару, Руслан был одет в темную пиджачную пару.

– Русик, да ты, никак, со свадьбы сбежал? – весело поинтересовалась я, указав на веточку флердоранжа, торчащую из нагрудного кармана его пиджака.

– Не со своей, – коротко ответил капитан, выдернув и выбросив цветочек. – Живо говори, как фамилия?

– Моя? Пока что еще Кузнецова! – не без кокетства ответила я, сбитая с толку упоминанием свадьбы.

Оказалось, однако, что Руслан интересовался фамилией задержанного шефа.

– Савицкий он, Михаил Брониславич Савицкий! – быстро подсказала Трошкина.

Барабанов бросил на умницу одобрительный взгляд и без задержки проследовал в помещение, которое мы по просьбе дежурного очистили и теперь уже не решались собой засорять.

Возвращения Руслана ждали еще минут двадцать. Окончательно освоившись на милицейском крылечке, Зяма повесил шефов костюм на загогулину чугунного столба и устроился в тени этого импровизированного навеса.

– Я не понял, это че, очередь в ментовку? – притормозив на тротуаре, недоверчиво спросил какой-то непрезентабельный гражданин с помятой физиономией и подбитым глазом.

– Увы! – с напускным прискорбием вздохнул Зяма, лениво обмахнувшись полой полосатого пиджака. – Представляете, хотел сдаться с повинной, а тут все камеры переполнены. Новых заключенных не берут даже со своей спецодеждой и постельным бельем! – на последних словах он с обидным намеком помял пальцами полу моего белого льняного сарафана.

– Че делается! А еще говорят, мы свободная страна! – сокрушенно покачав головой, помятый гражданин удалился.

Я задумчиво посмотрела ему вслед. Интересное, однако, у человека представление о гражданских свободах! Типа, вы имеете право быть заключенным под стражу, в том числе на основе самовыдвижения?

– Тьфу на тебя, Зямка, не говори про тюрьму, накаркаешь еще! – опасливо зашептала суеверная Трошкина.

– От тюрьмы да от сумы не зарекайся! – машинально процитировала я народную мудрость.

– Тьфу на тебя, Инка!

Алка плюнула, едва не попав в капитана Барабанова, выступившего на крыльцо с мрачной миной распорядителя похорон, которая вполне гармонировала с его черным костюмом.

– Так, господа хорошие…

– И дамы! – с феминистским задором поправила Руслана разговорившаяся Трошкина.

– Дамы особенно хорошие, – согласился капитан Барабанов, слегка просветлев челом. – Зря вы сюда пришли. Идите-ка по домам, и костюмчик этот пижонский с собой заберите. Гражданину Савицкому он не скоро еще понадобится.

– Как – не скоро? – вякнула я.

– А как суд решит, – легко ответил Руслан.

Он дернул галстук, распуская тугой узел, повертел шеей и добавил:

– Лет восемь ему цивильный костюм не понадобится, я думаю. От восьми до пятнадцати!

Тихо ахнула впечатлительная Трошкина.

– От восьми до пятнадцати лет? Да такой срок разве что за убийство дают! – запротестовал Зяма.

– Вот именно! – веско сказал капитан Барабанов и широко развел руки в стороны, словно собрался сделать упражнение утренней гимнастики или обнять разом всю нашу честную компанию. – Слушай мою команду! Р-разойдись!

С этими словами Руслан растопырочкой пошел с крыльца, гоня впереди себя наше маленькое стадо в три головы. Думаю, лица у нас в этот момент были такие, что морды Алкиных австралийских баранов по сравнению с ними показались бы глубокомысленными и многомудрыми.

– Русик, объясни толком, в чем суть дела? – взмолилась я, едва мы вышли на улицу.

– Уголовного дела, – безжалостно уточнил Барабанов. – Если коротко, то ваш Савицкий является подозреваемым в деле об убийстве.

– А если не коротко, а с подробностями? – прицепилась к слову я.

– С подробностями рассказывать некогда, я из-за вас роскошный свадебный ужин пропускаю! Мне теперь, чтобы к праздничному тортику успеть, через весь город на такси гнать придется! – Руслан обиженно поджал губы. – Я же выпить уже успел, поэтому не за рулем.

– Зато мы на колесах! – с энтузиазмом вскричал Зяма, подпихнув меня локтем в бок. – Мы тебя подбросим на свадьбу, а ты по дороге все расскажешь!

– Конечно, подбросим! – мгновенно отреагировала я на недвусмысленный сигнал.

В сложившейся ситуации мы с чистой совестью могли поэксплуатировать шефову машину еще немного. В конце концов, для его же блага!

– Мы сегодня еще ничего не пили и ездим на «Тойоте»! – похвастался Зяма.

– Сдается мне, что зря не пили, – пробубнила пессимистка Трошкина. – У меня такое ощущение, что Руслановы новости было бы легче прослушать под наркозом!

– Не дрейфь, козявка! – сказал Зяма и запросто шлепнул Алку по спине.

Она тут же расцвела застенчивой улыбкой Наташи Ростовой, которую пригласил на танец Андрей Болконский. Явно расценила Зямино панибратство как знак мужского внимания! А братец мой заметно повеселел, но причину резкого улучшения его настроения я поняла, только когда мы подошли к машине. Зямка обрадовался возможности порулить новой тачкой!

– Живо давай ключи от машины! – загородившись от Руслана полосатым костюмом, прошептал он мне на ухо.

– С чего это? Я сама поведу! – возмутилась я. – Это машина Бронича, а он мой шеф, а не твой!

– Так ведь Руслан очень удивится, что у тебя вдруг появилась новая «Тойота», и наверняка поделится своим удивлением с Денисом! – парировал Зяма.

Этим аргументом не следовало пренебрегать. Увы, действительность такова, что молодые красивые девушки вроде меня становятся обладательницами новых дорогих иномарок, как правило, при спонсорской поддержке немолодых и некрасивых дядечек. В преддверии грандиозного скандала, который я планировала закатить Кулебякину, нельзя было допустить, чтобы на мою собственную репутацию легла тень.

– Держи! – я сунула ключи в жадную лапу братца и с хмурым лицом полезла на заднее сиденье к Трошкиной.

К сожалению, за время получасовой поездки по городу выражение моего лица не претерпело существенных изменений. Дело, подробности которого поведал нам капитан Барабанов, было скверным.

– Первоначально гражданин Савицкий Михаил Брониславич был задержан и препровожден в отделение за нарушение общественного порядка, и максимум, что ему светило, пятнадцать суток за хулиганство, – сообщил Руслан.

– Михаил Брониславич хулиганил?! – не поверила Трошкина.

Я промолчала. На мою подружку Бронич произвел впечатление респектабельного господина с самыми приятными манерами. Однако я-то знала, в какое буйство может впасть наш ласковый и добрый шеф, если сильно расстроится. Сколько раз уже Катерине приходилось экстренно покупать Броничу в кабинет новый чайный набор взамен разбитого о стену! И телефонные трубки шеф крушил до тех пор, пока мы не подарили ему на хэллоуин аппарат в корпусе из прочной резины. Ярко-красный мячик с телефонной начинкой и намалеванной на резине мордой сердитого чертика здорово диссонирует с традиционным убранством начальственного кабинета, зато его не так-то просто разбить. А топтать чертов телефон ногами Бронич пока что не додумался.

– Хулиганил ли он? – ехидно повторил Алкин вопрос капитан Барабанов. – Судите сами! Гражданин Савицкий ломился в закрытую дверь не принадлежащей ему квартиры, неоднократно нанося по ней удары руками, ногами и даже головой. При этом он громко кричал, облекая свои крики преимущественно в нецензурные выражения, имеющие отчетливо угрожающий характер.

– А чья была квартира и кому, а также чем он угрожал? – быстро спросила я.

Очевидно, это был хороший вопрос, да и чеканная формулировка в духе милицейского протокола капитану понравилась. Руслан обернулся, внимательно посмотрел на меня и ответил в том же казенном стиле, но гораздо более сложным предложением:

– В том-то и дело, что угрожал он насильственной смертью гражданке Цибулькиной, законной хозяйке квартиры, в которой она и была обнаружена мертвой через час после того, как вызванный соседями милицейский патруль забрал из подъезда гражданина Савицкого!

– Оп-ля! – сказал Зяма и так резко ударил по тормозам, что «Тойота» едва не поцеловала в задний бампер идущий впереди «Мерседес».

– Эту Цибулькину, ее убили?! – испуганно спросила Трошкина.

– Не исключена такая вероятность, – ответил капитан Барабанов.

Он вынул из кармана непроницаемые темные очки, подышал на них, протер полой собственного пиджака, надел и, сделавшись поразительно похожим на агента Смита из «Матрицы», заявил:

– А больше я вам ничего не скажу. Будем уважать тайну следствия!

Уважение капитана Барабанова к тайне следствия оказалось поистине безграничным. Как ни старались мы выжать из него еще словечко-другое, он не поддавался, только крепче сжимал губы и упрямо помахивал головой, как ослик, донимаемый мухами.

– Ну и иди, гуляй! – обиженно напутствовала я стойкого милицейского мальчиша-кибальчиша, когда он вылез из машины и вприпрыжку побежал в ресторан.

Из заведения, двери которого украшала гирлянда бело-розовых шаров, доносились звуки разудалых песнопений и множественный топот. Гости свадьбы явно разделились по интересам: на любителей хорового караоке и азартных танцоров.

– Весело им! – грустно позавидовала Трошкина.

Нам весело не было. Я скорбно обдумывала полученную от Руслана информацию, прикидывая, что теперь будет с Броничем, с нашим агентством и его сотрудниками. Алка, успевшая размечтаться о работе в перспективном и творческом рекламном бизнесе, оплакивала несбывшиеся надежды. Даже Зяма сделался мрачен и вел шуструю новую «Тойоту», как заезженный катафалк. Только когда мы подъехали к нашему дому, я спохватилась:

– А что же с «Тойотой» делать? Куда ее девать?

– Поставим пока в мой гараж, а там видно будет, – предложила Трошкина, очнувшись от грустных дум.

Сделавшись скотовладелицей, моя подружка решила покинуть стройные ряды пешеходов и пассажиров общественного транспорта, но еще не получила водительские права и не купила машину. Зато по случаю приобрела гараж рядом с домом.

Мы оставили зеленую машинку в просторном нутре кирпичного гаража со смотровой ямой, от которой приятно веяло прохладой подземелья, и молча поплелись домой. Трошкина тихо отсеялась на пятом этаже, мы с Зямой поднялись к себе на седьмой, и братец заперся в своей комнате. Через минуту оттуда послышались гитарные переборы в стиле «латино», головокружительные и томящие душу.

– Дюшенька, что случилось? – поймав меня в коридоре, спросил папуля. Он с беспокойством прислушивался к музыке, доносящейся из-за двери. – Зяма чем-то расстроен?

Музыкальные пристрастия членов нашей семьи разнообразны, но предсказуемы. Известно, что мамуля в хорошем настроении распевает оперные арии, а в плохом насвистывает. Папуля, будучи в ударе, горланит военные марши, а в грусти и печали жалобным голосом напевает «ля, ля, ля-ля!» на мотив моцартовского реквиема. Я в дурном настроении предпочитаю помалкивать, а в хорошем безжалостно перевираю популярные хиты. А Зямка кайфует под хард-рок и упивается горем под гитарные переливы.

– Ничего страшного, – по возможности легко ответила я. – Просто у одного нашего общего знакомого серьезные неприятности, и Зяма проникся сочувствием. Это пройдет.

– Я могу чем-то помочь? – тут же спросил папуля.

Он у нас славный. Настоящий полковник, правда, в отставке, но боевой дух сохранил и всегда готов включиться в военные действия на благо семьи. Иногда мне действительно приходится прибегать к папулиной помощи – как в тот раз, когда мы с Зямой сражались с бандитами за немецкий шкаф и просили в подкрепление четверку спецназа.[3] Однако в данный момент я не видела, чем может помочь папуля, поэтому в ответ на его вопрос выразительно покачала головой.

От ужина я отказалась, ушла к себе, немного побегала из угла в угол, собрала в пучок растрепанные нервы и позвонила своему давнему поклоннику Максу Смеловскому. Он работает на телевидении, причастен к процессу создания новостей и имеет массу полезных знакомых.

– Максик, это я! – быстро сказала я, с ходу переходя к делу. – Мне нужна твоя помощь, речь идет об убийстве.

Сказано было сильно, но верный рыцарь не дрогнул.

– Хочешь, чтобы я кого-то убил? – с подкупающей готовностью спросил Макс. – Или желаешь с моей помощью убить свободное время? Повелевай, я готов на все!

– Смеловский, ты просто золотой парень! – искренне восхитилась я. – Ты так хорош, что я тебя не заслуживаю и только поэтому не выхожу за тебя замуж. Но и ни за кого другого тоже пока не выхожу!

– Видимо, тебя окружают исключительно золотые парни! – не удержавшись, съязвил Макс.

– Нет, есть и чугунные! – пожаловалась я, вспомнив непробиваемого, как броня, капитана Барабанова. – Такие нечуткие люди попадаются, хоть плачь! Сегодня я расспрашивала одного железного чурбана относительно некоторого криминального происшествия, а он наотрез отказался удовлетворить мое любопытство!

– Давай я удовлетворю! – вызвался Смеловский.

Я предпочла проигнорировать второй смысл этого смелого предложения и согласилась:

– Давай! Мне нужно знать все подробности гибели гражданки Цибулькиной.

– Это кто такая?

– Понятия не имею! – совершенно искренне ответила я, отметив про себя, что сие есть большое упущение. – Я ничего об этой даме не знаю, кроме фамилии и того печального факта, что ее уже нет среди живых.

– И как давно нет?

– Со второй половины сегодняшнего дня, – ответила я.

– Где она жила? – мастер интервью направлял меня точными вопросами.

– Где-то в нашем городе, в Центральном округе, точнее не скажу.

– И отчего у тебя внезапный интерес к незнакомой покойнице, тоже не скажешь? – проявил проницательность Смеловский.

– Пока не скажу! – подтвердила я.

– Значит, все детали при личной встрече, – подвел черту Макс. – Считай, ты обещала мне свидание!

– Обещаю и торжественно клянусь! – сказала я, скрестив пальцы, чтобы не считалось, что я обманываю.

На этом мы закончили разговор. Я положила трубку, приклеила ухо к стене, разделяющей наши с Зямой комнаты, и услышала, как рыдают струны. Чего это Зямка так раскис? Если бы я не знала, что мой братец убежденный натурал, решила бы, что плененный Бронич его сердечный друг! Или Зяму расстроила не печальная история моего шефа, а что-то другое?

Я люблю своих родственников и всегда стараюсь облегчить им тяготы земного существования, не делая исключения даже для старшего брата, с которым нередко конфликтую. В детстве мы с Зямкой даже дрались иногда, потому что он меня тиранил, как младшенькую, и еще обзывал Индюшонком. С годами братец не стал умнее и деликатнее, зато я научилась держать удар и не реагирую на мелкие колкости. Более того, я готова проявить великодушие к неразумному созданию, доставшемуся мне в братья.

– Скажи мне, Зяма, что тебя печалит? – роскошным ямбом вопросила я, выйдя из своей комнаты и постучавшись в соседнюю.

Гитарные стоны сделались тише, я услышала вздох облегчения, который издало надувное кресло, а затем и страдальческий голос брата:

– Ты правда хочешь это знать?

– Ну… да, – не совсем уверенно ответила я.

Щелкнул замок. Дверь открылась. Зяма жестом пригласил меня войти, выглянул в коридор, проверяя, нет ли там кого, снова закрыл дверь, подпер ее спиной и устремил на меня испытующий взгляд. Мне сделалось не по себе.

– Если ты печалишься оттого, что у тебя нет нового транспортного средства, то я готова добавить тебе денег на скуттер, – предложила я, уже понимая, что дело не в скуттере.

– У меня беда, Индиана Джонс! – напряженно сказал Зяма.

– Беда? – бледнея, повторила я. Индианой Джонсом брат называет меня крайне редко, только в пиковых ситуациях. – Какая беда?

– Как у тебя с Гамлетом, – братец криво усмехнулся.

Поскольку у меня никогда не было ничего общего с Принцем Датским, я сразу же поняла, что Зяма, слегка перепутав, упоминает Ашота Гамлетовича Полуянца – приятного мужчину, с которым у меня тоже было очень мало общего. Собственно, я просто обнаружила его хладный труп и едва не угодила в подозреваемые в совершении убийства.[4]

– Видишь ли, я был знаком с гражданкой, носящей редкую фамилию Цибулькина, – с сожалением глядя на мое испуганное лицо, признался Зяма. – Это с ней я встречался вчера с двух до трех часов пополудни. В ее квартире с балконом, вблизи которого очень удобно расположена пожарная лестница.

Я ахнула и мгновенно догадалась обо всем остальном.

– Когда Бронич буянил в подъезде, ты был у этой бабы и сбежал через балкон?!

Зяма кивнул.

– Да ты просто псих! – воскликнула я.

– Нет, это было совсем не опасно, с балкона до лестницы рукой подать! – запротестовал братец.

– Ты сексуальный маньяк! Неразборчивость в связях доведет тебя до тюрьмы! – запальчиво заявила я.

– Ага, одного уже довела, – кивнул Зяма. – Твой шеф, видать, тоже маньяк! Интересно, сексуальный или не очень?

Я заткнулась. Природу скандального интереса Бронича к гражданке Цибулькиной требовалось прояснить безотлагательно. Я задумалась, Зяма тоже примолк и даже выключил музыку, чтобы мне не мешать. В наступившей тишине стали слышны шорохи в коридоре.

– Папуля! – сказал мне Зяма одними губами.

Я кивнула. Любящий отец забеспокоился и начал проявлять повышенный интерес к тому, что происходит с его детками.

– В сад, все в сад! – конспиративной фразой я призвала Зяму уйти на территорию, свободную от прослушивания.

Понятливый братец кивнул, и мы вышли из комнаты.

Под дверью отирался не один папуля, компанию ему составляла наша маменька. При нашем появлении родители разогнули спины и сделали невинные лица, из чего я заключила, что за секунду до этого они в полуприсяде толкались локтями, борясь за место у замочной скважины.

– Папа? – спросила я.

– Мама? – произнес Зяма.

– Дети! – ответил папуля.

Не зная, что сказать в продолжение, он замолчал и сделал приглашающий жест мамуле.

– Дети, я хотела поделиться с вами своей маленькой победой! – оживленно сказала находчивая родительница. – Новое имя моего героя одобрено и принято. Злодея будут звать Марат Паханов.

– Марат-парад, – буркнул братец, чтобы сказать хоть что-то.

– Парад Маньяков! – ляпнула я, думая о том, что было предметом нашего разговора с Зямой минуту назад.

– Тоже хорошее имя, но уже поздно, – с легким сожалением сказала мамуля.

– Да! Уже поздно! – встрепенулся Зяма. – Уж вечер наступил! А с ним пришла прохлада! Мы с Дюхой выйдем в сад!

– Так надо! – брякнула я, красиво завершив рифмованный экспромт.

– Кажется, литераторов в нашей семье прибавилось! – пробормотал впечатленный папуля.

– За сим мы вас покинем ненадолго! – выталкивая меня в открытую дверь и вываливаясь следом, возвестил Зяма, которого неудержимо понесло стихами.

– Мы будем ожидать вас к чаю с тортом! – не задержалась с ответом мамуля.

– Я с вами скоро чокнусь, это точно! – сердито сообщила я братцу на лестнице.

Спохватилась, что тоже подпала под обаяние пятистопного ямба, плюнула и замолчала. Зяма же, напротив, разговорился.

– Идем во двор и посидим в беседке, – предложил он.

Я мрачно посмотрела на него. Нарочно он шпарит ямбическим стихом или это случайно вышло?

– Обсудим это пакостное дело, – сказал братец, по-своему истолковав мой вопросительный взгляд.

Наша беседа все больше напоминала диалог героев шекспировской трагедии.

Индия и Казимир:

– Да, дело дрянь!

– Но мы его поправим?

– Попробуем. Боюсь, что будет трудно,

Раз с нами нет Дениса.

– Кстати, где он?

– На море смылся! Без меня, скотина!

– Досадно это, нам бы пригодился

Проверенный товарищ из ментовки!

Обмениваясь репликами, мы быстро шагали вниз по лестнице. На площадке пятого этажа за сетчатой дверью, как за полупрозрачной драпировкой, возникла хрупкая фигурка в белом. Началась сцена «Те же и Алка».

– О Трошкина! О нимфа! – воззвала я, начиная истерически веселиться.

– Это кто тут? – откликнулась подслеповатая Алка, умудрившись не поломать мне стих.

– Мы, Кузнецовы! Зяма и Индюха!

– Куда идете?

– Вниз!

– Зайдите в гости! Я сделала желе из ежевики!

– Сейчас умру! – плача от смеха, пожаловалась я потолочному перекрытию.

– А что с ней?

– Так, свихнулась!

– И было отчего! – посуровев, напомнила я.

– Зайдем, пожалуй! – постановил Зяма.

Трошкина открыла нам сетчатую ширму, мы вошли в квартиру и сразу же перестали изъясняться стихами. Очевидно, Алкина сеточка была не такой уж бестолковой и не пропускала поэтические бациллы, заполонившие подъезд.

Взглянув на Зяму, проницательная Трошкина встревожилась:

– Случилось еще что-нибудь? Я имею в виду, еще что-нибудь плохое?

– Да как тебе сказать…

Зяма замялся, не рискуя с ходу признаваться милой девушке в своих прегрешениях.

– Если очень постараться, то в случившемся можно найти и положительные моменты, – дипломатично сказала я.

– Какие, например? – братец сильно удивился.

– Например, если ты сядешь в тюрьму, то папуля с мамулей будут меньше платить за квартиру, а я займу твою комнату, она больше и лучше, чем моя.

– Еще что-нибудь? – Зяма был кроток.

– Ну… Еще нашей семье не придется тратиться на твой скуттер.

– Минуточку! – встряла в разговор Алка. – А почему это Зяма должен сесть в тюрьму?

– И не должен, и не хочу, а как обернется – один бог знает! – вздохнул братец и понурился.

– Посмотри на этого человека, Аллочка! – призвала я. – Ты видишь перед собой экземпляр Хомо Кобелиус, или Мужика Кобелирующего, страдания которого имеют тот же источник, что и его радости.

– Надеюсь, это не заразно? – опасливо спросила Трошкина и попятилась.

– Нет, нет, – успокоила я подружку. – Нам с тобой это грозит разве что сильной мигренью. Придется крепко поломать головы, как выручить нашего обормота из ямы, в которую он сам себя загнал. Дело в том, что Зяма имел неосторожность своими ушами слышать шумы, которые беснующийся Бронич производил под дверью убитой гражданки Цидулькиной.

– Цибулькиной, – поправил меня Зяма.

Алка взглянула на него и помрачнела. Она все поняла.

– Ты был внутри? С этой убитой гражданкой?

– Только тогда она была еще живой! – Судя по мимолетной улыбке, Зяму посетило приятное воспоминание. – Даже очень живой…

Трошкина в приступе ревности скрипнула зубами, но тут же взяла себя в руки и разжала стиснутые кулачки. Должно быть, вспомнила, что ее счастливую соперницу уже убил кто-то другой.

– Кто же ее убил, интересно? – задумалась я.

– Так. Надо прояснить условия нашей задачи, – постановила бывшая отличница-медалистка. – Сейчас мы сядем, возьмем бумагу и ручку и запишем все известные нам факты.

– Спокойно, сядем все! – жестоко пошутила я.

Трошкина посмотрела на меня с укором, а Зяма больно щелкнул по макушке и сделал зверское лицо. Я усовестилась, окоротила язык и благонравно присела на диванчик в Алкиной светлице. Братец опустился рядом со мной, а Трошкина, нацепив очки, устроилась за столом с блокнотом и ручкой. Затем последовал обстоятельный допрос, в ходе которого выяснилось следующее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

О связанной с этим детективной истории читайте в романе Е. Логуновой «Дефиле озорных толстушек», издательство «Эксмо».

Вернуться

2

Скринсейвер– англ. «хранитель экрана», заставка, появляющаяся на мониторе через некоторое время после прекращения работы.

Вернуться

3

Читайте об этом в романе Е. Логуновой «Суперклей для разбитого сердца».

Вернуться

4

Читайте об этом в романе Е. Логуновой «Молилась ли ты на ночь».

Вернуться