Однокласснику
проза, стихи
Олег Скрынник

© Олег Скрынник, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

То, чего ты, может быть, не помнишь обо мне
(вместо введения)

Первое стихотворение (вернее, песню) я сочинил, когда мне было 6 лет. В ней говорилось о погибшем корабле, команда которого была спасена невесть откуда взявшейся шлюпкой, но в самый момент спасения случилось вот что:

Но тут упал седой капитан.
Сказал на прощанье друзьям…

Что именно сказал капитан, мне не известно до сих пор, поэтому данными словами песня и заканчивается. Все, кому я её пел, находили это довольно забавным и вместо ожидаемого мною восхищения мужеством моряков и скорби по седому капитану разражались дурацким смехом. С годами, однако, этот смех перестал казаться обидным. На каком-то этапе то, что творения мои смех вызывают, стало даже нравиться самому. Ещё через некоторое время понравилось находить смешное и в произведениях других авторов.

Примерно в 8 лет от роду во мне откуда-то появилась и начала стремительно прогрессировать склонность к критиканству и обличительству. Началось с того, что где-то на свалке нашёл я целую пачку глянцевых бланков «Комсомольского прожектора» и рьяно принялся использовать их по назначению (имеется в виду: рисовать, писать и развешивать на стены). Первый опыт разящей сатиры выглядел так. Во весь лист мною изображён был стиляга в ботинках на толстой подошве, в длиннющем галстуке и брюках-дудочках. Под ним красовалась подпись собственного сочинения:

Такие люди есть ещё у нас,
Которые воруют, пьют не в меру.
На улице встречаются не раз
В 20 веке нашей эры.

«Прожектор» я тайно вывесил на дверь нашего подъезда и исподтишка торжествовал, видя, как взрослые ухохатываются над моим творчеством. Тогда я ни на секунду не сомневался, что так на них действуют мои недюжинные способности. И только по прошествии многих лет начинаю думать, что, возможно, причина их веселья заключалась в чём-то другом…

В 12 лет я впервые пострадал за литературную – вернее сказать, за окололитературную деятельность.

А получилось так.

В последний день перед весенними каникулами кто-то из одноклассников написал на доске стишки – надо сказать, общеизвестные и ничего такого особенного в себе не содержащие. Возможно, и ты их помнишь.

Последний день, учиться лень.
Мы просим вас, учителей,
Не мучить маленьких детей.

Ниже было добавлено робким ломающимся почерком:

У них животики болят,
Они учиться не хотят.

Вошедшая после звонка учительница, в знак особой любви за глаза называемая самым сладким для ребёнка именем «соска», поставила морально ущербный 5-й «б» перед строгой необходимостью выдать злодея. Возникла неловкая пауза. Кто молчал из скромности, кто из популярного тогда ложного чувства товарищества, а кто – как ваш покорный слуга – ещё и по незнанию.

Когда стоять за толерантность уже стало невмоготу, из задних рядов, смущаясь, пробрался невысокий ученик по фамилии, которую я не буду называть, хотя и хорошо помню.

– А-а, так это ты-ы!

Её очки засверкали таким праведным гневом, что парень, растеряв остатки мужества, тихо пролепетал:

– Я только «живо-отики»…

– Что-о?! – воскликнула Соска, лишая чистосердечника всякой надежды на причитающееся ему по закону снисхождение. – Значит, это ты написал…

– Живо-отики, – еле слышно прошептал мальчик.

– Животики болят. И-и?!…

– И мы учиться не хотим! – сама закончила она, сообразив, что он вряд ли уже произнесёт когда-нибудь – добровольно или под пыткой – эту жуткую фразу.

Признание несчастного облегчения не принесло. Скорее наоборот. Все продолжали стоять – мы у своих парт, малолетний вандал – у осквернённой им доски. Остро пахло осознанием того, что вместо отдельно взятого негодяя тут орудует целая банда.

Если кто и выигрывал от создавшейся ситуации, так это те, кто не выучил урок, поскольку с каждой минутой вероятность того, что их сегодня спросят, снижалась, неуклонно приближаясь к нулю. Да разве ещё сама училка – подозреваю, что по той же причине.

Вот тогда-то, пресытившись затянувшейся паузой и не в силах более лицезреть своего товарища, несправедливо несущего на себе непосильный груз ответственности, я и заявил:

– Это я.

Казните!

Читатели книги «Любить пересмешника!» могут справедливо указать на то, что там я утверждаю, будто в самом деле написал на доске те крамольные строки. Что ж, приходится признаться, что там я ввёл вас в заблуждение. Простите, братцы! Очень уж велик был соблазн примазаться к славному племени диссидентов. Это ведь так сладко – особенно тогда, когда тебе за это уже ничто не угрожает. Кроме славы и почёта, разумеется. Обалденно сладко! Спросите у кое-кого из моих старших и, как их ещё называют, – маститых коллег. Они подтвердят. А уж им-то, которые лично всё это проделывали, в данном вопросе можно полностью доверять.

В моём случае всё произошло так, как должно бы происходить в этом мире всегда. Нашёлся человек, который… Не то, чтобы уличил меня в искажении фактов, но чётко дал понять, что хорошо помнит всё это дело. И во избежание публичного разоблачения я поспешаю тут со своим признанием. Неважно, что упомянутая выше книга давно стала библиографической редкостью. Ведь она до сих пор ещё может попасть кому-нибудь в руки и стать свидетельством моего неблаговидного поступка. А поступок этот вовсе не так безобиден, как может показаться. Он в немалой степени способствовал тому, что мы до сих пор не знаем имени настоящего героя.

Но теперь с этим наконец покончено. Где ты, мой скромный друг? Отзовись. Запоздалые награды истосковались по тебе.

Что же касается человека, побудившего меня сделать это признание… Я рад, что не ошибся, посвятив ему когда-то стихотворение, которое можно найти в полном издании данной книги.

Дорогой мой одноклассник. Разумеется, после всего ты можешь встать в позу и напомнить мне «Единожды солгав…» Прошу тебя: не спеши. Ручаюсь, что дальше всё происходило именно так, как я рассказывал всегда. Точь-в-точь.

За это дело мне поставили 4 по поведению. Надо сказать, что в те времена это было – без преувеличения! – значительно серьёзнее, чем двойки по всем остальным предметам, вместе взятым. Чтобы новому поколению было легче это представить, добавлю, что с тройкой по поведению отчисляли из школы, а двойку не ставили вообще никому. Очевидно, считалось, что эту отметку ставит уже прокурор.

Самым обидным было то, что упомянутая Соска была учительницей… по литературе. И по русскому языку. Ведь злополучная надпись – уж поверьте мне на слово! – совсем не содержала грамматических ошибок. Уж кому, как не ей, следовало бы оценить это по достоинству!

Но… Как бы там ни было, а тогдашняя обида вылилась в то, что за время каникул я переработал известную басню И. А. Крылова. Она заканчивалась – у меня – словами:

А вы, друзья, как ни садитесь,
В учителя всё не годитесь.

В первый же день последней четверти учебного года я в туалете прочёл это одноклассникам со всем артистизмом, на который только был способен, и закончил декламацию такими выражениями, которые сейчас изложить на бумаге вряд ли рискнул бы.

Следующим уроком было рисование. Учитель Алексей Петрович, человек глубоко интеллигентный, начал его с фразы, которая во многом определила всё моё дальнейшее отношение к себе и к окружающей жизни. По обыкновению, немного картавя, он сказал:

– Скрынник у нас – мастер художественного слова.

И вот это неоценимое высказывание настоящего педагога я в меру сил стараюсь оправдывать по сей день.

От двух до шести с половиной

Эта глава почти целиком – за исключением одного пункта – построена на высказываниях моей старшей дочери Ларисы. Но я помещаю её в начале книги, предполагая тем самым, что и я мог в своё время изрекать что-либо подобное. Просто оно осталось незафиксированным и потому безвозвратно утеряно для истории. Если хочешь, то можешь рассматривать главу как напоминание о том, какими умными мы были – или могли быть – в тот благословенный период нашей жизни, который обозначен в названии, пока родная школа ещё не взялась за нас как следует.

Надевают наволочку на подушку.

Мама, зачем ты подушку одеваешь?

Отец разбудил утром дочь-дошкольницу и командует:

– Значит, так. Быстро зубы чистить, умываться и завтракать.

А она ему в ответ:

– Нет уж, папочка, выбирай: умываться, чистить зубы или завтракать.

Сейчас я приду к бабушке и буду там стряпаться.

Как это ты будешь стряпать?

С тряпками играть.

Несёт в руках куклу-негритёнка.

Это мой нетигрёнок.

Ну, что ты, дочка, разве «нетигрёнок»?

А что, тигрёнок, что ли?

Смотри внимательно картинку и запоминай: это лесоруб, это геолог, а это машинист. Запомнила?

Да! Это мясоруб, это ганиколог, а это машажист.

Дочь, не приставай, пожалуйста: у меня так кружится голова.

Отошла, посмотрела.

И ничего не кружится!

Слепила из пластилина зелёный гриб.

А почему он зелёный?

Ну, весна же пришла!

Мать приходит с дежурства.

А кто у нас вчера был?

Никого (лукавит).

А дядя Володя и тётя Люба?

А что, они следы, что ли, оставили?

Взрослая женщина:

Детей приносят аисты.

А меня дед из рода-дома принёс. Что, он аист, что ли?

Нас в садике учат ведению хозяйства. И уже в группе поставили два тазика со стерильными досками.

Не подходи к шприцу, он стерильный.

Значит, его стирать можно?

Заправь брюки в сапоги.

Нет, я хочу нараспашку.

Новый Год. Были в гостях. Услышала, что неподалёку, в ДК, – ведомственная ёлка. Засобиралась.

Куда ты собираешься? Там ведь надо стихи рассказывать, а ты ничего не знаешь.

Я знаю!

Ну, прочти.

Читает:

Дело было в январе,

Стояла ёлка на горе…

А дальше?

А дальше подарок дадут.

Просит деда:

Дед, дай Бармалею семь рублей, чтобы он ушёл!

В деревне:

Мне радуются солнышко, цветы, всякая травка. Одна крапива мне не радуется.

Съешь, дочь, эту большую клубнику. Она полезная.

Значит, в рот полезет?

– Задверьте эту дверь, а то холодно!

Гоняет голубей, греющихся на крышке люка теплотрассы.

– Не гоняй голубей: им тоже холодно.

Пускай в тёплые края улетают!

Мы сегодня ели пудинг с буквой «А».

Очень не любит носить в волосах бант. После похода в цирк (с бантом!), едва выйдя за порог, срывает его с головы со словами:

Цирк кончился!

В деревне. К заболевшей корове приехала женщина-ветеринар.

Мама, это коровий доктор, да?

Да.

А почему же она не корова?

Увидела разгружающийся самосвал.

Ой, у машины грузов отвалился!

Мама, кончай худеть! Ешь побольше хлеба – родишь мне братика.

Мама, ты куда идёшь?

На работу.

Как на работу? Ведь ты же на диете сидишь!

Гуляет с отцом и младшей сестрой. Отец:

Осторожнее, а то заберу у тебя сестрёнку и уйду.

Да, а чем ты её будешь без мамы кормить?

А я пойду к тёте Кате, у неё грудной сынишка, – вот она её и накормит.

Да-а! А у неё мальчишечье молоко!

В коридоре поликлиники обращается к женщине:

Тётя, ты что такая грустная, заразилась, что ли?

Смотрит в окно, наблюдает проходящую по двору свадебную процессию, заворачивающую за угол дома. Кричит:

Ну, что свадьба уходит? Я её ещё не довидела!

Увидела метлу, прислонённую к стене дома.

Здесь Баба-Яга живёт?

Обиделась, ушла. Через некоторое время возвращается в комнату.

Я пришла на вас не смотреть.

В гостях, в деревне.

Если будешь плохо себя вести, отошлём тебя домой.

А я в почтенный ящик не влезу!

Бабуля, ты разделишь нам корову?

Да как же я её разделю?

А так: которая голова – это вам, а которая с титями – нам.

На улице во время прогулки.

Зачем ты взяла на руки чужую кошку?

Это не чужая, это моя знакомая кошка. У меня ещё одна знакомая кошка есть.

Ложится спать с куклой-обезьяной.

Мама, укрой нас.

Кого это «вас»?

Со мной тут ещё один человек, только он пока ещё обезьяна.

Мама, можно, я в магазине буду себе брать сдачу?

А зачем она тебе?

Я хочу на сдачу братика или сестрёнку купить.

Кого тебе нужно: Машеньку или Дашеньку?

Машеньку, Дашеньку и Наташеньку.

Да что ты с ними будешь делать?

Хоровод водить.

Я рисую мир
(стихи для детей)

Семья

Мама, папа, Маринка и я —
Называется это семья.

Если в школу Маринка уйдёт,
То мгновенно семья пропадёт.
То же самое будет же – ах, ты! —
Когда папа уедет на вахту.
И совсем будет плохо с семьёй,
Если мама уйдёт в офис свой.
Лишь останусь в детсадике я.
Ну, какая же это семья!

Так зачем надо всем уходить?
Говорят: «Чтоб семью сохранить».

Портрет

Рисую по памяти мамин портрет
На фоне цветов, что видны из окошка.
Глаза нарисую крупнее немножко,
А в руки пристрою огромный букет.
И, чтобы не слушать соседок вопросы,
Верну ей красивые девичьи косы.

Но мама, придя, в мой портрет заглянула
И как-то, не радостно вовсе, вздохнула.
Сказала, присев, отдыхая от дел:
– Ты новую маму себе захотел?

Да вовсе не надо мне маму другую!
Но я же художник.
Хочу – и рисую.

Домой

Зимою, летом, осенью, весной —
Всегда мы видим за своим окном:
Проносится по трассе скоростной
Автоколонна с надписью «Газпром».

Мы все, прильнувши к окнам, в этот час,
Носы расплющив, смотрим вниз и ждём,
Когда затормозит напротив нас
Один автобус с надписью «Газпром».

Когда внутри него зажжётся свет,
И из дверей повалят, наконец,
Родители Валерок, Танек, Свет…
И вместе с ними выйдет наш отец.

Мы выбегаем к вешалке встречать.
Нам наплевать, что спущены чулки.
И, чтоб удобней было доставать,
Влезаем на его мы сапоги.

А утром снова мы с сестрой проспим
Его сверхранний, затемно, подъём…

И вдруг заметим вечером одним,
Что уж свободно с пола достаём.

Река Урал. Весна

В гости к нам пришёл Урал.
На крыльце водица!
Он на льдине к нам пригнал
Зайца и лисицу.

Папа в руки взял багор.
– Во, беда какая!
Оттащу их на бугор
К дедушке Мазаю.

По двору нельзя ходить
При такой погодке!
Я Трезора покормить
Отправляюсь в лодке.

И, чтоб ей уж не идти,
Помогаю маме:
Заплываю по пути
В стайку¹ за дровами.

В гости к нам Урал пришёл.
Все на лодках сёла.
До чего же хорошо!
И не надо в школу.

Утром встали.
– Где Урал?
А Урал уже удрал.

Я рисую

Заглянул сначала папа.
– Ты зачем рисуешь шляпу?

А сосед, по кличке Сэм:
– Да не шляпа это, шлем!

Подошёл Пал Палыч строгий.
– Для чего же шлему ноги?

Постояли, погадали —
На работу убежали.
Не узнал никто, что это…
Это —
Жёлтая планета,
А на ней – ну, прямо ж вот —
Наша «шляпа» – звездолёт,
И из окон смотрим: я,
Кошка, робот и друзья.

Не могу никак понять:
Ну, чего тут объяснять!

Радуга

В небе радуга сияла.
Красотою удивляла,
Перекинувшись мостом
Над рекою и плотом.

Быстро кисточки хватаю.
В банку воду наливаю.
Краски кисточкой смочила.
Карандашик подточила
И взяла на всякий случай
В доме ластик самый лучший.
Наконец, раскрыв тетрадь,
Принимаюсь рисовать.

Но пока всё расставлялось,
Половина оторвалась,
И из чудного моста
Получилось полхвоста.

Цирк приехал

Среди музыки и смеха —
Разноцветные шары.
Цирк приехал!
Цирк приехал!

Бродят стайки детворы.
Рядом клоуны с носами,
Униформа в брюках-клёш…
Дальше уж не знаем сами —
Кто там, что там —
Не поймёшь.
Лают пухлые собачки,
Хрипло хрюкает свинья.
– Кто приехал там на тачке?
– Да быть может, что и я!

Вдруг огромный рёв раздался,
А за рёвом – сам Кинг Конг…

Но никто не испугался:
Он всем нам давно знаком.

Снеговик

Лепили мы снеговика
В саду в конце недели.
Глаза – два чёрных уголька.
На лоб ведро надели.

На лапу трость, морковку-нос
Из сумки кто-то вынул.
А я же, чтоб он не замёрз,
Ему свой шарф накинул.

Под вечер стало холодать.
Домой все убегают.
– Ты отдал шарф? – сказала мать. —
Да он же в нём растает!

«Ведь правда! Как же я забыл!» —
Бегом я возвратился.
Но снеговик стоял как был.
А шарфик испарился.

Белые барашки

Белые барашки по небу бегут.
Белые барашки по горам идут.

Горные вершины смотрят далеко.
Горные тропинки очень высоко.

Как ты различаешь, дорогой чабан,
Где баран небесный, где земной баран?

Кот рыжий

Ужасно хитрый рыжий кот
К нам приходил на Новый год.
Бывало, с праздником поздравит —
И лапы к молоку направит.
Чтоб избежать какого горя,
Его кормили в коридоре.

И больше хитрый этот кот
Не ходит к нам.
Он тут живёт.

Пряха

Под берёзой белой
Тянет нитку пряха.
Солнышко глядится
В зеркало-окно.
Начинают песню
Девушка и птаха.
Тихо подпевает
Им веретено.

Кончит песню пряха —
Будет мне рубаха.

Васькины сны

Кто ж такое, братцы, пишет,
Что котам лишь снятся мыши!

Васька мой поутру встал,
Сны свои мне рассказал.
В них и луг, и тёплый дом.
И корова с молоком.
Птицы, звери, обезьяны
И цветочные поляны.
И пуховая подушка,
И весёлая подружка.
Там каникулы сплошные!

Вот бы мне бы сны такие.

Конь и ёжик

По зелёной буйной целине
Еду я на дядькином коне.
Он меня тихонечко везёт:
Возраст у него уже не тот,
Чтобы сломя голову бежать.
Его тянет больше полежать.

Вдруг поодаль нам открылся вид:
Бедный ёжик со всех лап спешит.
Он спешит. Торопится. Куда?
Он внутри, наверно, исхудал.
Но коняке – только шаг один,
Чтоб его оставить позади.

Ёжика легко опередить,
Если на него не наступить.

Игривый гусь

У соседки бабы Дуси
Подросли за лето гуси.

Там один такой красивый,
Белый-белый и игривый.
Ходит плавно и вальяжно,
Изгибает шею важно.
На меня он глазом косит,
Крылья в стороны разносит.
До чего ж красавец-гусь!

Только я его боюсь.

Котята

Кошка уличная Валя
Родила котят в подвале.

Мы их грелкой согревали.
Мы котлеты им несли.
А котята в том подвале
Незаметно подросли.

Мы сначала прозевали,
Что котята подросли.
А они в золу попали
И испачкались в пыли.

А они забились в угол,
Паука прогнали прочь.
А они свалились в уголь,
Стали чёрные как ночь.

И когда, под дверь пролазя,
Выползли на тротуар,
Их нечаянно покрасил
Красной краскою маляр.

И вот тут-то зашумело.
Раззадорился наш двор.
– Разве виданное дело?
– На всю улицу позор!
– Разноцветные котята!
– Непременно всех отмыть!

И ребята, и девчата —
Разом кинулись ловить.

Кто в царапинах, кто в краске,
Только с горем пополам
Изловили всех. И сразу
Понесли в квартиру к нам.

Внутрь ватагой завалив —
Эй, протискался, кто может! —
Весь шампунь мы извели.
Ополаскиватель тоже.

Симпатичные зверьки
Вмиг освоились, ожили.
Мы кормили их с руки,
Феном маминым сушили.

Два пакета молока
И запасы на неделю —
Мишка Быков видел, как
Это всё котята съели.

А Танюшка из восьмой,
Доедая булку с маком:
– Как хочу им когти – ой! —
Я вон тем покрасить лаком.

– Да они же убегут!
– Не пускать, чтоб не сбежали!
И чтоб полных пять минут
Лапы вверх вот так держали.

И вообще. Чтоб хоть слегка
Чистыми котята были —
Лучше, если бы пока
Тут чуть-чуть они пожили.

Мы – на улицу гулять.
А умытые котята —
Чистотою тут сиять…

То-то мама будет рада!

23 декабря 2011, пятница

Собачка добрая лежит,
Навеки здесь уснула.
Она при жизни никого
Ни разу не куснула —

Ни за обеденный кусок,
Ни за иную веру…
Господь, наверное, судил
Ей людям быть примером.

Вползла, от слабости дрожа,
В простынку как в тулупик.
Пустила тихую слезу
И превратилась в трупик.

Три миниатюры

Беда

Сегодня я проснулся и увидел солнце. Оно было большое и ласковое. Хорошо, когда есть солнце!

Быстро надел рубашку, выпил поставленный бабушкой стакан молока и выбежал на улицу.

Солнце ударило в глаза. Я постоял немного, зажмурившись, и побежал. Бежать было некуда, но хотелось бежать!

Возле Наташкиного дома я остановился, чтобы отдышаться. А тут она выходит на крыльцо – вся аж чёрная от загара.

– Здравствуй! – кричит. А зубы так и сверкают.

– Здравствуй, – говорю. – Уже вернулась, Наташка-букашка?

Но она не обиделась. Мне стало интересно, и я подошёл поближе.

– А мы по морю на катере катались, – протянула Наташка. Ехидно так протянула.

– На катере-дятере. Наверно, на лодке с мышами, а не на катере.

– И нет! На настоящем катере. С матросами!

Мне стало обидно. Почему это девчонкам так везёт! Вот и море увидела, и на катере покаталась. А мы должны сидеть тут всё лето, таскать пескарей на удочку и притворяться, что это акулы

Мы с Серёжкой давно решили стать моряками. Мы даже клятву такую написали и закопали за огородами, у старой осины. А она… Она и клятвы не давала, и на выносливость через речку не плавала, и рыбу сырую есть не пробовала, а вот поехала – и вперёд нас увидела море. Страшно несправедливо!

– Ну и ладно! – сказал я с досадой. – Ну и катайся на своём катере.

Я уже хотел уйти, но она схватила меня за рубашку.

– Чего тебе?

– Подожди немного. Я сейчас.

И зашла в дом.

Когда она вернулась, в руке у неё был маленький свёрток.

– Возьми. Это вам с Серёжей.

Я развернул свёрток и остолбенел. В нём была ленточка. Настоящая чёрная ленточка с бескозырки! Два золотых якоря и длинная надпись «Черноморский флот».

– Это… насовсем? – спросил я.

– Конечно, насовсем, – засмеялась Наташка и побежала к дому.

У самой двери она обернулась и крикнула, улыбаясь во весь рот:

– Моряки-буряки!

И тут страшная догадка пришла мне в голову. Это она видела, как мы закапывали нашу клятву! Она…

Я быстро побежал к Серёжке. Мы сели на скамейку, но я то и дело вскакивал и, размахивая руками, рассказывал моему другу о Наташкином злодействе.

– Надо как следует дать ей. Пусть не суёт нос в чужие тайны! – закончил я.

Серёжка протянул руку и взял у меня ленточку.

– Откуда это у тебя?

– Она дала, – буркнул я.

Он повертел её в руках, посмотрел, как надпись горит на солнце. Потом поднялся и пошёл в дом.

Я ёрзал на скамейке. Мне не терпелось пойти и взгреть хорошенько эту противную девчонку.

Серёжка вышел с ножницами и прошёл в сад.

– Ты чего там резину тянешь? – закричал я на него.

– Подожди! – сердито отозвался он.

Я заглянул в сад – и только рот раскрыл. Он срезал ножницами те самые георгины, которые его мама целых два года выпрашивала у моей бабушки! Ужас охватил меня при мысли о том, как вздует его мамаша за эти цветы.

– Ты… что делаешь? – спросил я почти шёпотом

Серёжка вышел из сада, положил ножницы на скамейку, расправил цветы.

– Ну, пойдём.

– К… куда это? – тем же шёпотом спросил я.

– К Наташке, – сказал Серёжа и открыл калитку.

Кассиопея

Был скучный вечер. Мама опять была на работе. Я подошёл к аквариуму, покормил меченосцев. Немного посмотрел, как они втягивают в себя крошки, и улёгся на диван.

Спать не хотелось. Я встал, вышел в коридор и подошёл к двери нашей соседки тёти Иры. Дверь была заперта. Я с тоской подумал о весёлых зверятах, которых она всегда рисовала для меня, и вернулся в комнату.

Там было по-прежнему тихо и скучно. На стуле лежали мамины спицы и клубок. Они были холодные.

Я накинул куртку и тихонько вышел на лестницу. Там было темно. Я спускался осторожно, почему-то стараясь не шуметь.

Вдруг внизу послышался шёпот:

– А вон Кассиопея.

– Где? – отозвался другой голос.

– Да вон же.

Послышался тихий смех.

Я спустился пониже и в синем квадрате двери увидел двоих. Они стояли, обнявшись.

– Мне пора, – тихо сказал мужчина.

Женщина прижалась к нему щекой. Я узнал тётю Иру.

– Я буду ждать тебя. Я очень буду ждать, – прошептала она.

Я очень не хотел, чтобы меня заметили, и стал возвращаться. Кассиопея… Какое странное слово! Что же это такое? Мне подумалось, что так зовут какую-то добрую-добрую женщину. Такую, как моя мама. Или как тётя Ира. Но почему же она ходит по ночам? Наверное, работает в ночную смену, как мама. Да, но почему же её не смог рассмотреть тот мужчина?

И тут я всё понял. Конечно же, это добрая старая волшебница! И видеть её могут только такие же добрые и славные женщины, как она сама. И мама, наверное, всегда разговаривает с ней, когда идёт с работы. А она охраняет маму, чтобы никто не мог её обидеть.

Мне стало легко и радостно. Я прошёлся несколько раз по комнате и вышел в коридор. Очень хотелось рассказать кому-нибудь о своём открытии.

Вошла тётя Ира.

– Димка ещё не спит?

Я подошёл к ней вплотную.

– Тётя Ира, а мама совсем не боится возвращаться ночью с работы, потому что её охраняет Кассиопея.

– Кассиопея?

Она подозрительно посмотрела на меня.

– Да. Это такая добрая-добрая волшебница, её могут видеть только такие же добрые тёти, как она. И она всегда разговаривает с мамой про магазины и про книжки, чтобы ей не скучно было идти одной. А если кто к ней полезет, то она его – раз! – и превратит в скамейку. Я сам видел такие.

Тётя Ира рассмеялась громко и весело. От смеха у неё на щеках появились глубокие ямочки.

– А ты её когда-нибудь видел? – спросила она наконец.

Я грустно покачал головой.

– Ну, так смотри.

Она подвела меня к окну и указала на горстку сияющих звёзд.

Серёжа

Моя бабушка живёт далеко-далеко. Мама говорит, что на краю света.

Когда я, мама и бабушка шли со станции, я спросил:

– Бабушка, а где ты живёшь, как называется?

– Лазо, сынок. Всё это Лазо.

Она повела рукой, указав на маленькие домишки, лес и озеро.

Я бежал вприпрыжку и думал: «Значит, край света называется Лазо. Значит, край света Лазо называется!» Мне было весело. Дома я немного боялся ехать на самый край. А здесь, оказывается, никакой и не край, потому что свет от солнца совсем и не с краю, а везде. Так же, как и у нас.

Дома бабушка усадила нас за стол.

– Ну, отобедаем, страннички вы мои. Вот картошечка, вот варенье из голубицы.

Варенье мне не понравилось: кислое.

Я вылез из-за стола и попросился на озеро.

– Сходи, сынок, – сказала бабушка.

– Только не купайся! – крикнула вслед мама.

У озера росла высоченная трава и летало множество необычных красных стрекоз. Я пошёл по узкой и сырой тропинке – и вдруг наткнулся на чью-то удочку. Но не успел я взять её в руки, как на меня с кулаками налетел кудлатый мальчишка.

– Чужая удочка, чего хватаешь? – закричал он и больно стукнул меня по шее.

Я толкнул его обеими руками, не выпуская удочки, и она сломалась.

– Ах, ты так! – закричал мальчишка и так толкнул меня в грудь, что я отлетел на несколько шагов. Очень хотелось убежать, но было стыдно.

И тут из-за моей спины раздался девчоночий голос:

– Серёжка, бессовестный, зачем обижаешь мальчика?

– А чего он чужие удочки хватает! – огрызнулся Серёжка. – Я тебе ещё покажу! – пообещал он и пошёл прочь, неся в руке половинки сломанной удочки.

Я повернулся и пошёл назад.

– Ты к кому приехал? – крикнула вдогонку девочка.

Я ничего не ответил. Я даже не обернулся. Очень хотелось плакать.

– Что с тобой, Митя? – испуганно спросила бабушка, когда я пришёл домой.

Я уткнулся лицом в её живот и заплакал.

Вошла мама.

– Кто это тебя?

А я только всхлипывал и кряхтел: «Серёжка… Серёжка…»

– Да чей Серёжка-то? – всполошилась бабушка. – У нас тут каждый второй – Серёжка. Ты только скажи, чей он, я ему задам жару-то. Я ему задам!

А мама спокойно сказала:

– Вот и хорошо, что каждый второй. И наябедничать не удалось. Ничего страшного, мама. Сам, небось, и виноват. Иди в другую комнату и успокойся! – строго сказала она мне.

Я ушёл в другую комнату и уселся возле открытого окна. Во дворе огромный паук ползал по паутине, которую он приладил к крыше сарая и старой бочке. Я стал наблюдать за ним и успокоился.

Послышался тихий шорох, и во дворе очутился белобрысый мальчишка с круглым лицом.

– Ты откуда? – спросил я его.

Он показал на соседний дом.

– А что здесь делаешь?

– Так… Ты к бабе Кате приехал?

– Да.

– Грушу хочешь?

Он достал небольшую зеленоватую грушу и кинул мне. Груша оказалось кислой, но я съел её всю.

– Хочешь, завтра вместе пойдём? Я место знаю – там их пропасть.

– Хочу, – сознался я.

– Тогда я зайду завтра, – сказал он и начал уходить. У самой калитки он обернулся и сказал:

– А как тебя зовут?

– Меня Дима. А тебя? – крикнул я ему.

Он улыбнулся во весь рот и сказал:

– Серёжа.

Идём ко мне, синеглазый малыш

Идём ко мне.
Видишь, солнце по гребням крыш
Плывёт в вышине.
И, подставляя под жар его огромные бока,
В светлом небе тихо висят калёные облака.

Видишь: река утомилась бежать,
Морщить лоб от обид
И стала прекрасной как юная мать,
Что тихонько спит.

Будет и трудно тебе, мой друг,
Но не беда.
Не суетись,
Без мелочных мук
Живи всегда.

Ты самая нежная…
(лирика)

Я знаю

Теперь я, конечно, всё знаю:
Это было ещё до Христа,
На Синае.
И в цветущем и буйном седом Вавилоне
Или в юной Элладе,
Где мечутся кони.
И в далёком Гонконге,
Где копрой пропахшие джонки,
И в изысканной Вене,
В бетховенском Бонне,
На Гаити
И в Сьерра-Леоне.
На Кавказе,
Где башня стоит над ущельем,
И в парижской мансарде —
Палитра, свеча и похмелье.
На норвежских камнях,
Где меж сосен струится ручей.
В жёлто-серых степях,
Среди солнца палящих лучей.

Белый фартук, портфель,
Где резинка в кармашке.
В букваре —
Стрекозиные крылья ромашки.

Иней

Испаряясь, дымятся слова
И на пальцы ветвей опадают.
Что таит в себе эта канва?
Что здесь спрятано? Кто угадает?

Мимо – топот и смех детворы,
Мимо – сумки, бисквиты и кремы…
Только эти слова до поры
Остаются недвижны и немы.

Но утихнет мороза нытьё
В золотистом дыханьи апреля,
И нечаянно имя своё
Ты услышишь в разливах капели.

Поглядишь с удивленьем вокруг
В мире солнечных галлюцинаций,
И прохожий, заметив испуг,
Вдруг начнёт над тобою смеяться.

Ты в ответ улыбнёшься едва,
Лишь искринки в глазах засияют…

Испаряясь, дымятся слова
И на пальцы ветвей опадают.

Вечерняя песня

Переулками нашей любви
Бродит гулкое эхо – лови!

Это отзвуки наших шагов
Мимо тёплых уснувших домов.

Ослепительный луч впереди
Тронул чёрное небо – гляди!

Это, нашим дыханьем согрет,
Высек воздух таинственный свет.

В нём чуть-чуть покачнулась зима,
Будто мёрзнуть устала сама.

Скоро солнца засветится край
В тёмном бархате неба – встречай!

Высветит луна ли голубая

Спустится ли слякотная тень —
Будь спокойна, тихо засыпая,
Чтоб с улыбкой встретить новый день.

Пусть в нём будут хлопоты, тревоги,
Грусть, досада за неверный шаг…
Только будь спокойна. И дороги
Непременно выйдут на большак.

Может, набежит тоска тупая,
Голова опустится до плеч…
Только будь спокойна, засыпая:
Новый день – преддверье новых встреч.

А скоро начнутся

Начнутся дожди,
Придёт и серость, и слякоть.
Угрюмо качнутся,
Качнутся листы
И, падая, будут плакать.
И я на беду,
На беду я пойму,
Что всё же случилось со мною:
Что я пропаду,
Пропаду без тебя,
Не смог я сказать весною.

Ласковый голос, улыбки свет —

Моя любимая девушка.
Свежеросный прохладный рассвет —
Моя любимая девушка.

Жемчуга луч в бирюзовой мгле —
Моя любимая девушка.
Юный побег на иссохшей земле —
Моя любимая девушка.

С ветром влетает в окно ко мне
Моя любимая девушка.
Светит звёздами глаз в вышине
Моя любимая девушка.

Туман тоски, что скрывает глаза, —
Моя любимая девушка.
В полдень с листвы исчезает роса —
Моя любимая девушка.

Сны

Ты говорила, нельзя жить воспоминаниями. Воспоминания как сны: человек не живёт, когда погружается в них. Но что делать, если в снах я вижу лучшую часть жизни, ту, которая не сбылась и неизвестно, сбудется ли ещё.

Я и девушка. У неё белые светящиеся волосы. Серые глаза смотрят прямо и спокойно. Мы встретились впервые, но я знаю, что могу сказать ей самое сокровенное, не пугаясь сложности и скованности.

Но во сне люди немы.

День ослепительно солнечный. Горячий ветерок гонит воду в неглубоком бассейне, и свет собирается на дне его в узоры, похожие на пчелиные соты. Они объёмны, почти осязаемы. Молниеносная пташка на лету снизилась к поверхности и резанула её крылом.

Роскошно цветут канны. Они как огромные банты, повязанные на концы рапир. Я сломил одну шпагу. Девушка взяла цветок, и в волосах её загорелись оранжевые звёзды.

За парком загудел троллейбус. Мы побежали. В решётке ограды запрыгала зелень.

В троллейбусе душно. У окна стоит маленькая девчушка в красном платьице и таращит на нас глазёнки. От неё пахнет клубникой.

Мимо бегут старые дома с ворчливыми дверями. Кольцами блеснули лужи на асфальте.

А воспоминания посещают меня всё реже. Я забыл твой голос, походку, овал лица. Но до сих пор помню один из наших вечеров.

Мы шли по аллее. В люминесцентных лампах копошились ионы. Я сказал тебе об этом, и ты засмеялась.

У твоего дома мы попрощались. Ты бежала по лестнице. В бетонной тишине подъезда раздавались выстрелы твоих каблуков.

Хлопнула дверь.

Я не люблю двери. Они крадут у человека мир. Я не могу понять людей, отгораживающихся ставнями от полыхающих августовских закатов.

От твоего дома я ехал последним троллейбусом. В нём ещё жил запах нагретого металла.

В моём дворе стояла чья-то «Волга», покрытая чехлом. Она была похожа на броневик.

Скорбим о счастье неудавшемся

Грустим о выдуманном горе
И словом, под руку попавшимся,
Грешим подчас в минутном споре.

А рядом, пристально смотрящее,
В своём недремлющем дозоре
Ждёт наше счастье настоящее,
Ждёт непридуманное горе.

Пусть бесятся зимы

Пусть лягут пороши,
Глумясь над зелёной травой, —
Хочу быть красивым,
Хочу быть хорошим,
Хочу быть любимым тобой.

Пусть выпиты силы
До капли, до крошки,
И кончен блистательный бой, —
Хочу быть красивым,
Хочу быть хорошим,
Хочу быть любимым тобой.

Сквозь вечер, сквозь синий —
Шаги по дорожке,
И мысли – весёлой гурьбой:
Хочу быть красивым,
Хочу быть хорошим,
Хочу быть любимым тобой!

Рубаи

Хотим мы в этой жизни побеждать.
Спешим расти, стремимся кем-то стать.
Но только лишь о маме вспоминаем —
Младенцами становимся опять.

О, мама! Среди тёплой темноты
С тобой мы были в целое слиты.
Как мы кричали оба, расставаясь!
И ты не я, и я – уже не ты.

Та рыжая собака у плетня,
Кормил тебя я сахаром полдня.
На языке таинственном собачьем
Ты расскажи собакам про меня.

Взгляни, малыш: там домик столяра.
И стружки. Он их вымел со двора.
А стружки пахнут рощами. И были
От рук его теплы ещё вчера.

Не по тюльпанам, розам, не по кашкам, —
Специалист садовник по ромашкам.
Он выберет – ты слушайся его —
Вон ту. По ней ещё ползёт букашка.

Когда кричу, с тобою говорю.
Когда молчу, – с тобою говорю.
Сменяются рассветы и закаты.
Летит Земля.
С тобою говорю.

Надпись на стене

К друзьям и незнакомым обращаюсь,
Надеясь в душах отыскать ответ:
Проститесь вы, уйдёте не прощаясь, —
Но только, уходя, гасите свет.

Пусть всё избито как полы в трамвае
И так болит, что плакать силы нет,
И не поднять руки.
Но – умоляю —
Вы всё же, уходя, гасите свет.

А если страшно тёмным коридором
Идти наощупь, —
Вот вам мой совет:
Не поддавайтесь глупым уговорам.
Не уходите.
И да будет свет!

Предвесеннее

                    Кап
                    Кап
                    Кап…
Светятся дождинки на руках.
                    Динь
                    Динь
                    Динь…
Я в звенящем празднике один.
                    Дон
                    Дон
                    Дон…
В хрустали оправлен старый клён.
                    Плёс
                    Плёс
                    Плёс…
ЖемчугА на прутиках берёз.
                    Уик
                    Уик
                    Уик…
Золотистый луч к ветвям приник.
                    Динь
                    Динь
                    Динь…
Я на звонком празднике один.
                    Где
                    Где
                    Где
Ты к рябой склоняешься воде?
                    С кем
                    С кем
                    С кем
Трогаешь ресницы хризантем?
                     Кто
                     Кто
                     Кто
Принимает с плеч твоих пальто?
                      Бум
                      Бум
                      Бум! —
Колотится сторож давних дум.
                      В снах
                      В снах
                      В снах
Ты в моих качаешься руках.
                      День
                      День
                      День
Предо мной твою бросает тень.
                      Сны
                      Сны
                      Сны —
Всё, что мне осталось от весны.
                      Динь
                      Динь
                      Динь…
Я на звонком празднике один.

Песня прощания

Рельсы мороз отточит —
Лезвия тонкие, синие.
Сердце сожмётся в комочек,
Маленькое
И бессильное.
Мимо пойдут вагоны,
Серым дымом охвачены.
Образ мелькнёт знакомый,
Найденный
И утраченный.

И суета вокзалика,
Пёстрая и бессонная,
Станет далёкой и маленькой,
Словно в воде отражённая.

Тихо идти домой,
Трогая снег подошвами,
Слушать воздух немой,
Фонарями
Подкошенный
И, различая едва
Сосен узоры пышные,
Помнить твои слова,
Тайные,
Недослышанные.

Палас

Лена приезжала вечером.

С утра Сергей занялся посудой. Оказывается, её набралось столько, что мойка грозила оторваться. И это при том, что последнюю неделю он питался кабачковой икрой прямо из банок.

Вода весело бежала из крана, из динамика доносилась энергичная музыка духового оркестра, и тереть глянцевитые тарелки ёршиком казалось невиданным удовольствием. Когда последняя салатница была водружена на полку, ему даже захотелось, чтобы посуда снова стала грязной.

Но холодильник был безнадёжно пуст.

На базар!

Сергей схватил с прохладной полки каким-то образом застрявшее там яблоко и выскочил на улицу.

На рынке пахло укропом и малосольными огурцами. Смуглая цыганка с папиросой в зубах приставала к девушке. Здоровенный детина в майке с головой ковбоя вразвалочку подошёл к ней и обнял за плечи. Цыганка рванулась, но детина держал крепко.

– Ну, пусти!

Она бросила папиросу и сверкнула на него глазами.

– Что ж ты ко мне не пристанешь? – басом прорычал детина. – К девушке пристаёшь, а ко мне не пристанешь, а?

Цыганке наконец удалось вывернуться. Она отбежала на несколько шагов и стояла, онемев от неожиданности.

Девушка, воспользовавшись ситуацией, затерялась в толпе.

В павильоне было прохладно. Под высокой крышей галдели воробьи. Плотный грузин в фартуке надрезал огромное яблоко и протянул Сергею.

– Кушай, дорогой. Мёд! Ломтик кушал – полный сумка покупать будешь.

Яблок на сегодня было уже достаточно. В дальнем конце коридора он увидел горячие курники и, казалось, почувствовал, как они дышат в лицо мясным и лавровым духом. Как жаль, что их нельзя сохранить горячими до Лены! Можно было бы купить. На всякий случай он прихватил влажный пучок лука у маленькой тихой старушки (положи его сразу в воду, сынок, – ввек не завянет!) Конечно, огурцов. Это уже у дядьки во френче со стальными пуговицами. И не удержался – купил баночку мёда. Очень понравился старичок, торговавший мёдом. Белая борода, беленький фартук с нарукавниками и розовые щёчки. Хороший дедок: весь светлый и какой-то ароматный.

Мимо яиц Сергей прошёл было с гордо поднятой головой. Но яйцами павильон кончался, и пришлось взять десяток.

Он вышел наружу и оказался среди разноцветного крошева: торговали цветами. Над ведром с ромашками дрожали синие стрекозы. Розы светились в чёрном кувшине. Стебли их были колкими и быстро нагрелись от руки. Надо скорее поставить в воду! По пути Сергей забежал в «Гастроном», взял бутылку молока. Подумал и прихватил ещё одну. И бубликов. Кажется, всё. Теперь есть чем накормить Лену.

В глиняной вазе почему-то оказался окурок. Когда она наполнилась водой, он нагло закачался на поверхности. Сергей выплеснул воду и вымыл вазу с порошком. Цветы высовывали из неё свои головки как любопытные дети. Он полюбовался ими с минуту и вышел. На очереди был ещё утюг. Старый винт засвистел под отвёрткой как суслик. Сергей высыпал на стол труху обгоревшей проволоки и начал вставлять новую спираль. Она скрежетала изоляторами и колола пальцы.

Наконец, с утюгом было покончено. Можно браться за полы. Сергей вошёл в комнату и остановился в задумчивости. Выколотить палас лучше вечером, а пока просто убрать куда-нибудь. Можно бы в коридор. Но как мыть в коридоре? Мысль о том, что придётся несколько раз перетаскивать его с места на место, показалась невыносимой. Сергей скатал палас и открыл входную дверь. На лестнице было тихо. Он вынес трубу и прислонил её к панели счётчика.

Вода была тёплой и мягкой. Тряпка легко скользила по гладкому полу. Он нырнул под кровать. Вдоль стены лежала полоска солнечного света. В ней шевелилась мохнатая пыль.

Что-то сверкнуло в щели под плинтусом. Сергей качнул головой – сияние повторилось. Он с шумом отодвинул кровать и побежал на кухню за топором. Плинтус крякнул и отошёл. Сергей сунул под него руку и вместе с мусором выгреб маленькую золотую серёжку.

Он чуть было не запел от радости. Это была та самая, любимая серёжка Лены, которую они искали почти два месяца! Они обшарили всю квартиру, залезли в самые дальние углы, даже перетряхнули зачем-то все книги. Но она, казалось, растаяла.

Он держал её на ладони, и она светилась как маленькое солнышко. Нашёл. Нашёл! Сергей запрыгал по комнате и остановился у зеркала. В зеркале лицом к лицу с ним стоял крепкий загорелый парень. Его тело было перетянуто красными плавками. Сергей подмигнул ему и похвалился своей находкой.

Куда бы её положить? Надо так, чтобы Лена сразу обратила на неё внимание. А может, лучше спрятать и показать потом? Нет, не надо. Она и так слишком долго пряталась от нас, плутовка. Пожалуй, самое лучшее место – возле цветов. Он положил её там и отошёл. На полированной поверхности стола серьга была почти незаметна. Хорошо бы что-нибудь матовое! Сергей достал из буфета бархатную коробку с вилками. Она была вроде бы неуместна здесь, возле роз, но зато серёжку было превосходно видно на её тёмно-зелёном фоне. И всё-таки чего-то недоставало. Натюрморт был явно не закончен. Чего же не хватает? Чего же? Ну, конечно: вторая серьга! Увидев одну серёжку, Леночка примет её за ту, оставшуюся, и совсем ничего не поймёт. Как глупо!

Он стал рыскать по ящикам. Звенели бигуди, блистало зеркальце, сыпались карандаши помады. Серьги не было. Её не было ни в катушке с кольцами, ни в футляре от очков, ни в новом кожаном кошельке. Сергей высыпал содержимое ящиков и перебрал всё до последней шпильки.

Ноль.

В отчаянии он улёгся на пол и закинул руки за голову. По потолку лениво ползла чёрная муха. У самой стены она остановилась и начала потирать лапки. Покончив с этим и оправив крылышки, она двинулась вниз. Влезла на тёмную чеканку, остановилась на мгновение полюбоваться выпуклым профилем царицы Тамары и зашагала дальше, к верхнему углу, на котором висела цепочка Лены. На цепочке мухе, видимо, особенно понравилось, потому что она прошлась по ней взад-вперёд и осторожно начала спускаться книзу, к зелёному кулону.. Он висел как-то косо и казался толще обычного. Странно.

Чтобы лучше разглядеть, Сергей вскочил на ноги. Муха в панике отлетела, цепь качнулась, и на ней блеснул золотой ободок. Сергей зажмурился и сделал глубокий вдох. Потом открыл глаза и дунул. Серёжка тихо звякнула о край чеканки.

Было трудно сказать, какая из сегодняшних находок ему дороже. Положенные рядом, серьги выглядели роскошно, и он, домывая пол, то и дело вскакивал, чтобы взглянуть на них.

Он вымыл в квартире, подумал немного и решил притереть на площадке.. По цементному полу каталась мокрая пыль. Сергей радовался, видя, как постепенно проявлялись белые мраморные крапинки. Он вытер насухо, положил у входа влажную тряпку, как это всегда делала Лена, и устремился в комнату. Серьги были на месте, и это воспринималось как чудо.

Он посмотрел на часы. Надо успеть выбить палас и выкупаться. Натянул жёсткие как наждачка штаны и вышел на площадку.

Угол у счётчика был пуст. Он осторожно провёл рукой по стене, на пыльной побелке остались полосы. Пол уже высох и потускнел. В самом углу виднелись грязные потёки. Это он неосторожно запачкал стену, когда выжимал тряпку. Значит, паласа не было уже тогда…

Он медленно спустился по ступеням. Двор был залит солнцем. Конопатый мальчишка, сощурившись, пустил в его сторону струю из полиэтиленовой бутылки и побежал к песочнице.

Сергей вернулся к себе и опустился в кресло. От обиды хотелось заплакать. Вспомнилось, как однажды, ещё в школе, у него украли деньги, которые мать дала на завтрак. Большая перемена была после урока физкультуры. Одевшись, он сунул руку в карман курточки, но там ничего не было. Он не сказал никому. Он ушёл в дальний угол школьного сада, улёгся у грядок и тихо плакал. Есть не хотелось, вполне можно было потерпеть до конца занятий, но Сергей вспомнил, как мать давала ему эти деньги, и какими тёплыми были её руки, и как она поправила ему воротничок и погладила по голове. Он захлёбывался от рыданий и шептал дёргающимся голосом: «Ма-ам-оч-к-а, м-фааама-очка!»

Сергей достал сигарету, полной грудью втянул дым. Как сказать об этом Леночке? Палас – их свадебный подарок… Ну, почему этому надо было случиться именно сегодня! Он, казалось, видел, как она сядет на тонкий табурет, подопрёт голову руками и закусит губу. И их встреча, такая долгожданная, будет тихой и грустной.

Пепел от сигареты свалился на пол. Сергей подобрал его листом бумаги. Надо что-то делать.

Он натянул рубаху и вышел на улицу.

– Садитесь за тот стол и пишите.

Лейтенант снял фуражку, вытер платком лоб и вздохнул. Дверь с шумом распахнулась, и два милиционера втащили парня с окровавленным лицом. От него несло перегаром. Тупо посмотрев на дежурного, он выругался. Лейтенант устало махнул рукой.

– Свиридов, организуй ночёвку.

Сержант загремел ключами. Парень кричал что-то, но разобрать было уже нельзя. Спавшая на стуле старуха открыла глаза и погрозила костлявым кулаком. Гребень свисал с её спутанных волос.

Сергей протянул заявление. Дежурный читал, и его брови ползли вверх.

– Так ты что же, сам выставил его на лестницу? Ну, даёшь…

Сергей промямлил что-то про свадебный подарок, и тут дежурный неожиданно закричал:

– Подарок! Надо было беречь свой подарок! У нас тут что ни день, то подарок. Понятно?

Он помолчал несколько минут и уже спокойно добавил:

– Опиши подробно все приметы.

Поезд всегда приходит внезапно, сколько б ты его ни ждал. Когда он заорал совсем рядом, все соскочили со своих мест и заметались по перрону. Сергей побежал, задрав голову. Его толкали чемоданами и давили тюками.

Лена была в третьем. По ступенькам спускался ребёнок и кричал. Отец подхватил его и вынес из толпы. Потом вышли двое военных и старушка с корзинкой. Неужели он перепутал вагон? Сергей закричал и замахал рукой. Лена просунула лицо между дверью и плечом спускавшегося дядьки и улыбнулась. Она загорела немного, и волосы стали чуть светлее. Совсем светлые. От них веяло вагонной гарью…

– Хоть бы в сторонку отошли!

Лена поправила волосы.

В троллейбусе он всё время держал её за руку, будто впервые в жизни ощущая эти острые бугорки.

Лампочка в подъезде светилась тускло, но проклятые потёки были отчётливо видны. Сергей вздохнул и зашуршал ключом в замке.

– Вот я и дома!

Лена скинула платье и заходила по комнате.

– Как у тебя чисто и празднично! Нигде ни пылинки. И всё время было так?

Взгляд её упал на цветы. Она подбежала, наклонила лицо и долго-долго вдыхала их аромат. Сергей осторожно взял её за талию. Она выпрямилась и откинула голову назад – волосы защекотали ему плечо и щёку. Сергей освободил руку и сгрёб со стола серьги. «Смотри». Лена опустила глаза, и рот её приоткрылся от изумления. «Откуда?» Он гордо приподнял голову и улыбнулся. Она потрогала пальцем блестящие колечки у него на ладони. «Как ты её отыскал?» Он прижал её к себе и с силой зажмурился – в глазах заплясали разноцветные блёстки. Он чувствовал, как на щеках вспыхивают и гаснут её поцелуи.

Лена сидела на табурете, подперев голову кулачками, и наблюдала, как Сергей готовит ужин. Он уронил вилку, она загремела о газовую плиту, и Лена засмеялась.

– Может быть, мне помочь?

Он жестом отверг предложение. Обжигаясь, выудил вилку двумя пальцами и бросил её в мойку. Яйца на сковородке трещали и лопались.

– Ты знаешь, в Новосибирске один конструктор предлагал мне ехать с ним на Фиджи. Говорит, уйду на пенсию, возьму с собой Леночку, и махнём на Фиджи. Я ему: меня муж не отпустит. А он говорит: я зарублю вашего мужа шашкой. У него, говорят, ещё отец живой, а у отца есть именная шашка, ещё с гражданской войны. Вот он и говорит: возьму у отца шашку (для такого дела обязательно даст!), выберу на гужбазе самую белую лошадь и прискачу мстить вашему мужу. С шашкой без лошади никак нельзя: размаху нет. Я ему: «За что же Вы собираетесь мстить моему мужу, Прохор Игнатьевич?» А он поднял голову и театрально так говорит: «За молодость и красоту».

Сергей смотрел в её улыбающееся лицо с молочными «усиками», в знакомую тонкую ссадинку над левой бровью и, кажется, только теперь понимал, как он соскучился по ней. «Мой дорогой малыш». Он взял её пальцами за виски. Она потянулась к нему, у себя под ухом он слышал её прерывистое дыхание. Как же я мог без тебя? Как я мог без этих ресниц? Он шёл, пошатываясь и прижимая к себе драгоценную ношу. Хотелось идти так без конца. «Люблю. Я люблю тебя», – прошептала она. Губами он чувствовал её глаза, большие и влажные.

Леночка спала, уткнувшись лицом в его плечо. Сергей боялся шевельнуться – таким лёгким казался её сон. Она выбросила руку ему на грудь. Тонкие пальцы чуть вздрагивали перед его подбородком.

Он сам не слышал своего шёпота. Она погладила его по плечу. Он повернул голову. Лена вздрогнула и проснулась. Неожиданно для себя самого Сергей сказал ей: «Малыш, ты не заметила, что у нас кое-что случилось?» – «Что?» – она смотрела, испуганно выжидая, и Сергей проклял себя за то, что проговорился. – «Что?» Он погладил её по голове и с усилием произнёс:

– У нас… сегодня… палас украли.

– А, – она сонно вздохнула. И, снова погружаясь в сладкую дремоту, добавила:

– Он мне всё равно не нравился.

Ночь шальные дождинки заносит в окошко

Ты сегодня уходишь опять, не придя…
Наверху оголтелая рвётся гармошка
И гремят каблуки, тишину бороздя.

И гремят каблуки…
По асфальту, сквозь ветер,
Среди пляски деревьев,
Под хохот огней.
Пистолетным раскатом,
Грозой на рассвете.
Барабанною дробью на казни моей.

Наверху веселятся и громко судачат
И под хрипы басов, целый мир возлюбя,
Стройно тянут, что волны, мол, стонут и плачут.
При тебе… О тебе… Про тебя… Без тебя…

Ты засовы дверей торопливо отводишь —
И грохочет пустой, оглушительный час.
Ты однажды пришла.
И теперь ты уходишь.
Ты уходишь…
Уходишь в стотысячный раз.

Побежать. Закричать. Захлебнуться слезами…
Тихо стать у окна. И сквозь дыры очков
Подымать с тротуара пустыми глазами
Запоздалые звёзды твоих каблучков.

Гармонист, предводитель рокочущей своры,
Сквозь безумье и буйство распаренных тел:
«Когда б имел златые горы!»

Когда б
Имел…

Подъезд
венок сонетов

I
Дрожащие железные перила.
Знакомая щербатая ступень, —
Дорога, по которой каждый день
Ты в школу с папкой кожаной спешила.

А я тогда всё время умудрялся
Чуть не на два часа пораньше встать,
Но по дороге, – как бы ни старался, —
Тебя до школы так и не догнать.

Ты в гардероб – как больно мне за то! —
Сдавала без меня своё пальто.
По лестнице широкой поднималась.

В соседний класс входила ты одна, —
И в коридоре школьном воцарялась
Чужая и пустая тишина.

II
Чужая и пустая тишина.
Унылые осенние уроки.
В окне на ветках мокрые сороки,
На карте – чья-то древняя война.

Я кое-как дожил до перемены.
Затем покинул душный кабинет

И взглядом вкось, таким неоткровенным,
Тебя нашёл и проводил в буфет,

Где ты одна, без рыцарской руки,
С трудом несла, толкаясь, пирожки,
Споткнуться и испачкаться рискуя…

Идя домой, увидел пацана:
В подъезде, у стены стоял, рисуя
Сплюсованные наши имена.

III
Сплюсованные наши имена!
Ах, ты, довесок! Дал ему по шее.
Он ухнул вниз. И, по пути наглея,
Язык свой. длинный высунул, шпана.

Но странно, что, противным этим малым
Показанный по глупости язык,
Как будто стал карающим кинжалом:
Который в существо моё проник.

Наутро – помнишь? – в школу шли мы рядом.
И стало догонять тебя не надо
Мне по дороге больше никогда.
Прощаясь, ты мне что-то говорила…

И отзвук слов, журчавших как вода,
Стена давно в себе похоронила.

IV
Стена давно в себе похоронила
И пятна крови, той, что как-то раз
Я пролил за тебя – верней, за нас,
Когда пристал к нам с улицы верзила.

Похоронила шрамы от коньков,
От тех, что ты, кое-как придя с дорожки,
Освободилась словно от оков,
Чтоб я согрел твои льдышки-ножки.

И аромат недорогих духов.
И звуки не родившихся стихов.
И ожиданий долгих сладкий крест.
И остроту немых прикосновений…

Хвала тебе, старинный мой подъезд, —
Пристанище признаний и волнений.

V
Пристанище признаний и волнений,
Где стук шагов в бетонной тишине
И нынче наполняет сердце мне
Потоком неуёмных предвкушений.

Сквозь паутиной забранные стёкла
Застенчиво сочится дальний свет,
Передо мною сумрачно и блёкло
Встаёт полуразмытый силуэт.
И хоть – конечно! – на площадке той
Давно уж голос девушки другой,
И рядом с ней не тот уже поклонник,
И даже паутины больше нет,
Но кажется, что этот подоконник
Ещё хранит лишь нам знакомый след.

VI
Ещё хранит лишь нам знакомый след.
А по углам насмешливое эхо
Хранит остатки сдавленного смеха
И шёпот страха, ожиданья бед.

И шорохи, и шелесты, и вскрики.
И тот победный колокольный звон,
Когда однажды лопнули вериги,
Обдавши нас огнём со всех сторон.

Укрывшись за кромешной темнотой,
Сказала: «Отведи меня домой» —
И больно ухватила мою руку,
Уже полна отравой сожалений…

Зачем-то сосчитал, идя в разлуку:
К тебе ведут одиннадцать ступеней.

VII
К тебе ведут одиннадцать ступеней, —
Ведь это пять всего после шести.
Но мне их, к сожаленью, не пройти.
Не разрешить моих недоумений.

Наутро – только холод глаз усталых.
Не взять портфель. И не подать руки.
И не сказать весёлых слов бывалых…
А лишь вчера мы были так близки,
Как никогда…

Пустыми вечерами
На мокрой скользкой крыше с голубями
Подолгу я просиживал один,
Пытаясь отыскать всему ответ.
Но и тогда его не находил,
И много долгих невозвратных лет.

VIII
И много долгих невозвратных лет
Я не могу понять: как разлучило
Нас то, что тесно так соединило,
Что никаких уже различий нет,
Где ты, где я?..

Как можно друг от друга
Отрезать было нас? Каким ножом?..
И как я смог тогда не сбиться с круга,
Не уничтожить ни себя, ни дом, —
Кто знает…
Есть лишь только повод славить
Тех, что судили здесь меня оставить,
Не объяснив при этом: на фига.

Чтобы запутать в мыслях бестолковых,
Свалили ворох, словно на врага,
И лет, и дел. Стремительных и новых.

IX
И лет, и дел, стремительных и новых,
Рассыпался цветной калейдоскоп
И я, несовершеннолетний сноб,
Укрылся в гавань выводов готовых.

И сразу все неровности земли
Исчезли под асфальтовым покрытьем,
Простые очертанья обрели —
И не казались больше уж событьем
Ни лёд в стакане в адский летний зной,
Ни поцелуй девчонки озорной…

Туман незнанья.
Молодости спесь.

И я – из тех, нехитрых и бедовых.
И в голове – причудливая смесь
Добрейших мыслей и речей суровых.

X
Добрейших мыслей и речей суровых,
Красивых слов заученных капкан
Легко ловил в очередной роман
Всё новых героинь светлоголовых,

С которыми куда-то мы неслись,
Летели так, что в кучу всё мешалось.
И так же скоро проносилась жизнь,
Поскольку бесконечною казалась.

И всё как будто приходило в срок:
Диплом, невеста, дочка и сынок.
Толпа родни, друзей столпотворенье, —

Катил себе по камушкам ручей
Под лёгкое воздушное паренье
Получужих, полусвоих речей.

XI
Получужих, полусвоих речей
И мыслей, и поступков, и мечтаний —
Взамен мучений, поисков, скитаний
На той тропе непройденной своей,

Что ты оборвала в тот давний вечер,
Чутьём, уже не девичьим, поняв,
Что груз мужской, упавший мне на плечи,
Покамест не подходит для меня.

И, значит, чтобы к этому прийти,
Тебе со мною через всё пройти
Потребовалось?

Тая и сгорая,
Изведать, что положено невесте,
Но памятных вещиц не получая,
Что жили в залах, на почётном месте.

XII
Что было в залах, на почётном месте?
Искусные фальшивые цветы,
Внесённые туда «для красоты».
И фото, преисполненное лести,

Где лица молодые – те, не те? —
С теченьем лет всё легче обознаться, —
Он в галстуке цветном, она в фате, —
Не уставали жизни улыбаться.

Кругом плодились вещи – высший сорт,
И прирастали сытость и комфорт,
Но выцветало праздничное фото.

И становилась с каждым днём милей
Не дружеская верность и забота,
А та любовь, что солнца горячей.

XIII
А та любовь, что солнца горячей,
Покоя и пощады не давала.
С постели среди ночи поднимала
И предавала в руки палачей.

Они кричали хрипло: «Как ты мог
За глас судьбы принять тот слабый, тонкий,
Надрывный, истеричный голосок
Несчастной перепуганной девчонки!»

Ведь было же так просто – Боже мой! —
Не к ней – к себе втащить её домой
И на немой вопрос
«Моя жена!» —
Сказать.
И быть потом всё время вместе.
И не позволить больше, чтоб она
Ютилась в тёмном каменном подъезде.

XIV
Ютилась в тёмном каменном подъезде.
И, не осмелясь выглянуть на свет,
Она, которой лучше в мире нет,
Уже, глядишь, – пропавшая без вести.

Взбежать наверх (бывалый марафон).
У двери позвонить подобострастно?
На стенке нацарапать телефон?
Усесться на окошко?..
– Всё напрасно:
Тебя, конечно, здесь уж нет теперь.
Да и меня здесь нету – верь, не верь.
Твои слова я роздал сгоряча,
A ты мои кому-то подарила…

Стук двери.
Стрекотание ключа.
Дрожащие железные перила.

Магистрал

Дрожащие железные перила.
Чужая и пустая тишина.
Сплюсованные наши имена
Стена давно в себе похоронила.

Пристанище признаний и волнений
Ещё хранит лишь нам знакомый след.
К тебе ведут одиннадцать ступеней
И много долгих невозвратных лет.

И лет, и дел. Стремительных и новых.
Добрейших мыслей и речей суровых.
Получужих, полусвоих речей,

Что жили в залах, на почётном месте..
А та любовь, что солнца горячей,
Ютилась в тёмном каменном подъезде.

Песня жены астронавта

Милый мой, ты сегодня летишь на Луну.
Ты меня на Земле оставляешь одну,
Чтобы первым из нас прикоснуться рукой
К той, что щедро светила, даруя покой,
В ночи нашей любви…
В ночи нашей любви…

Перед тем, как завесу спустить на окне,
Я к мерцающим стёклам прильну в тишине.
Томми ноги ручонкой мои обовьёт…
Ты махни нам оттуда сквозь звёздный полёт —
Мы увидим тебя…
Мы увидим тебя…

Помнишь, милый, ты был от меня далеко,
Груз разлуки нам было нести нелегко.
Мы печали свои доверяли Луне:
Наши взгляды с тобою встречались на ней —
И мы были близки…
И мы были близки…

А теперь ты летишь на свидание к ней.
С каждым часом всё ближе ты мне и родней.
Только помни всегда: коль прервётся полёт,
То Луна моё сердце навек разобьёт.
Ты меня сбереги…
Ты себя береги…

Олуэн, Олуэн… Огонь и тепло

Краски лжи и серость истины —
Всё так призрачно.
Всё ушло,
Олуэн, Олуэн.

Олуэн, Олуэн… Зло как руда
Под слоями личин скрывается.
Не признается
Никогда,
Олуэн, Олуэн.

Олуэн, Олуэн… Жестока судьба,
Что кому-то сполна отвесила.
И невесело
Всем рабам,
Олуэн, Олуэн.

Олуэн, Олуэн… Встаёт рассвет,
И пора выходить на улицы.
И ссутулиться…
Счастья нет,
Олуэн, Олуэн.

Олуэн, Олуэн… Стучат каблучки
По брусчатке, умытой туманами.
Все обмануты…
Де-воч-ки!..
Олуэн, Олуэн.

Олуэн, Олуэн… Комок в груди
Шевелится, холодный и колющий.
Не замолишь его.
Уходи.

Олуэн, Олуэн…

В.С.

В тот страшный день. В тот хмурый жаркий день,
Что встал, затмивши солнечное утро,
Всё было мудро.
Пыльных листьев тень
Всю улицу на звёздочки кромсала
И клочья нам под каблуки бросала.

Всё было мудро. Смирная жена,
Ты ровно на вопросы отвечала.
Порой молчала.
Ты была дружна
Со скромностью, что мудрости подруга,
Что юных наглецов сбивает с круга.

Порой молчала. И тогда я жил
Дыханьем опьяняющего детства.
К чертям кокетство!
Детства старожил,
Я всё ловлю далёкую улыбку,
Что в пелене годов мерцает зыбкой.

К чертям кокетство! Улыбнись, дружок.
Не всё же веселиться негодяям.
Давай сыграем
В розовый пушок.
Пускай он вольно вьётся над полями…
Давай придём на миг в обьятья к маме!

Давай сыграем. Полно нам взрослеть.
Довольно над собою нам смеяться.
Ведь нужно драться,
Чтобы не стареть.
А не стареть нам нужно, чтобы драться.

Вступая в жизнь
(гражданская лирика)

Просим Бога мы

Дать нам крылья,
Видя, как голубь в небе играет.
А знаете?
Голубь, когда играет,
Крылья
В кровь
Свои
Разбивает.
О, великое небом владение!
Бьёт, что есть силы, крыло о крыло.
Кровь сочится…
Что сейчас тело,
Коли
Душу
Огнём зажгло!
Крыльями все охотно играют,
Но не все их
Вот так
Разбивают.

Потому-то петух хвастливый,
Перед курами хлопая важно,
Никогда не поднимется в небо,
Чтобы там
Кувыркнуться
Отважно.
А мы сами
Могли б как голубь?
Мы могли б кувыркнуться чудно?

Может,
Боже
И даст нам крылья.
Но летать
И с крыльями
Трудно.

1966

А знакомо ли вам одиночество?

Когда ночь мажет тушью глаза,
Когда есть у вас все полномочия,
А зачем – невозможно сказать.
И ступаете неуверенно,
Хоть не лёд под ногой – тротуар.
И утратило смысл доверие,
И бесцельным стал шутки жар.
Изгибаясь, в заборах доски
Расправляют затекшую грудь,
И избушечьи окна плоские
Тускло смотрят сквозь вас, как-нибудь…
И одна лишь мысль беспокоит:
Как фонарь отхлестать по щекам.
Вы когда-нибудь знали такое?
Нет? О, как я завидую вам.

А знакомо ли вам одиночество,
Когда слушаешь листьев звон?
И когда над водою пророчески,
Как шептунья, склонился клён.
Когда веки цветы сомкнули,
Словно дети, тИхи, ломкИ…
И когда отдыхают скулы
От словесной пустой чепухи.
Всё насыщено мирным покоем,
И как чуду, вновь рад словам…
Вы когда-нибудь знали такое?
Нет? О, как я сочувствую вам.

Газета, газета, газета

Чахоточный свет ночника.
Газета, газета, газета.
Журчанье в ночи родника.
Грохочет, грохочет, грохочет
Ротатор моей судьбы.
Бессонные длинные ночи,
В снегах верстовые столбы.
Пылает, пылает, пылает
Изрытый снарядами пляж.
Рыдает, рыдает, рыдает
Не конченный мной репортаж.
Влезают, влезают, влезают
В сырую бумагу слова.
Слетает, слетает, слетает
С машины страниц листва.

А утром
Асфальты, водой похлёстанные,
Делают небо близким.
И сердце
Моё, в колонки свёрстанное,
Разносят согласно подписке.

СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ:

Журналист Н. Н. рассказывает о своём друге, погибшем при пожаре на нефтяной вышке. Читайте под рубрикой «Сильные духом».

А вечером
В театры по стихшему городу —
Девушки.
В «гастроном» за сырными головами —
Хозяйки.

ПОКУПАТЕЛЬ И ПРОДАВЕЦ!

БУДЬТЕ ВЗАИМНО ВЕЖЛИВЫ

Вежливы.

Мысли, душу, боль —
В газету.
Мыло, сахар, соль —
В газету.

Иркутск

Иркутск!
Здорово, старина!
Вот и увиделись с тобою.
Тебе, как видно, не до сна:
Лежишь
В обнимку с Ангарою.
Да, кавалер ты недурён:
Сумел своё устроить ложе.
С такой красавицей вдвоём
И я бы
Выглядел моложе.
А твой-то век —
Поди, узнай!
Сверкнёт на храме позолота,
Тряхнёт сединами трамвай,
Печально жалуясь на что-то,
И тут же гений молодой,
Врезаясь в глубь безликой массы,
Затмит
Сибирской бородой
Окошечко билетной кассы.

По бульварам
Ходят пары.
Озорного паренька
Я окликнул:
Эй, товарищ!
Слушай,
Я издалека.
Ты мне часом не подскажешь:
То бассейн или река?

Свидание с Байкалом

Поезд – ох! —
И встал,
Как присмиревший проказник.
А ты строг,
Байкал,
Дикой природы праздник.
Жалобно пискнула сталь
Под ногами.
Медленно
В жуткую даль
Катится
С насыпи
Камень.
Словно седой великан
Тычет своей бородою,
Лезут в окно облака,
В стёкла дыша водою.
Поезд ослеп
И оглох,
Словно запутавшись в видах.
Мы взобрались к тебе —
Вдох.

Задержали дыхание.
Потихонечку съехали…

Выдох.

И, напоследок
Задумчивый взгляд бросив
Сквозь вагонную затхлость,
Ты понемногу
Уходишь
Назад —
В книги
И атласы.

Слюдянка

Слюдянка, Слюдянка!
Песчаная банка,
Сосновые комели…
И призраки омуля.

Таёжной дорожкой
Ты вышла с картошкой.
Попотчуй картошкою
Пред дальней дорожкою.

Пустые чалдонки,
Как утлые домики,
Всё трутся, сердечные,
О берег серебряный.

И всех накормила
И в путь проводила
Кума аккуратница,
Байкала привратница.

Забайкальская дорога

Через речки по отрогам —
Тут скала,
Там скала —
Забайкальская дорога
Пролегла,
Пролегла.

Забайкальская дорога,
Забубённые дела!

Закружил пройдоха – поезд —
Поворот,
Поворот,
Мне обратный путь запомнить
Не даёт,
Не даёт.

Закружит зелёным полем,
Мягкой пихтой заметёт.

Ты куда меня утащишь
Сквозь тайгу.
Сквозь тайгу?
Я из дома через чащи
Всё бегу,
Всё бегу

Утонуть в ветрах звенящих,
Задохнуться на снегу.

На станции Лазо

Лето в Приморье одето в цветы,
Кольца китайчатых лилий.
Линия.
Стрелочные посты.
Склад кислородных бутылей.
Станция.
Домик…
И – в сердце нож
Острой, саднящей болью:
Здесь ты.
Ты и сегодня идёшь
К берегу,
Выстланному солью.
Вот как.
Через полсотни лет
Довелось
Мне
С тобою свидеться.
Здравствуй.
Тебе я привёз привет
От Чекмарёва
И Цвиллинга.

Несколько саженей полотна…
Взгляды упёрлись в шпалы,
Словно пытаясь достигнуть
Дна
Шлакового отвала.

Только осины листвой шумят
Возле кривой тропинки,
Где грохотали чужих солдат
Кованые
Ботинки.
Только позванивает коса
Возле сырой опушки,
Где столько раз кричали:
– Банзай!
В такт озверевшей пушке.
А через водную гладь
И ширь
Неугомонным потоком
Через Приморье,
Байкал,
Сибирь
Льются улыбки с востока.

Тихий посёлок зарылся в цветы —
Море пионов и лилий.
Линия.
Стрелочные посты.
Склад кислородных бутылей.
Поезд натружено мчит на восток.
Стройка.
В отрытой яме
Блоки таскает изящный «Като»,
Рыжий,
Как паровозное пламя.

Художественный свист
(по рассказу мамы)

В окне торчит широкий зад:
Малюет немец нам фасад.

С утра на заляпанных досках стоит,
Весь день незнакомую песню свистит.
Наверно, свистит про свою сторонУ,
Которую кинув, пошёл на войну.
Как в этих, разбитых уже, сапогах
Прошёл пол-России в грязи и в снегах.
Как ползал, цеплялся, шагал и бежал.
С отчаянья, злости и страха стрелял.
И как из заснеженной волжской земли
Его аж сюда, на Урал, привезли.

Свистит, заглушая желудочный вой,
О том, что по счастью остался живой,
С руками-ногами. И этому рад.
И красить готов за фасадом фасад.
Что полз он сюда и спешил, и бежал,
Что красить фасады в России мечтал.
Что кончен навек затянувшийся бой.
Что скоро, наверно, отпустят домой.
Что там разобьёт он черешневый сад.
И дом заведёт. И покрасит фасад…

Соседка на кухне окно отворит
И хлеба кусочек ему подарит
С тяжёлой, как будто не женской, руки…

– Эх, что же наделали вы,
Мужики!

Расскажи нам о войне

Памяти моего дяди, фронтового шофёра

Фёдора Ивановича Скрынника

Мы с братом ждали:
Дядя Федя
К нам на ЗИС 5 сейчас приедет.

И дядя Федя приезжал.
К себе в кабину нас сажал,
И пыльным грейдером опять
Хрустел фанерою ЗИС 5.
Стрелял из выхлопа огнём,
И керосином пахло в нём.
И пыль неслась, и солнце жгло
Сквозь дребезжащее стекло.
Цепями стянуты борта,
Чтоб не сбежали никуда.
Когда дорога в гору шла,
Жужжал он, бедный, как пчела.
Щенком напуганным дрожал.
Зато уж под гору бежал!
Просил брательник-егоза:
«Дядь-Федь!
Не надо тормоза!»
Но отвечал ему «дядь-Федь»:
«Машину надо пожалеть.
Мы с ней когда-то, пацаны,
Вдвоём приехали с войны».
– Так ты на этом воевал?
– Нет.
На войну он не попал.
На фронте транспорт разный был.
Чего я только не водил!
Ну, разве, может, самолёт.
А так! —
Трофейный их «Ренот».
И «Опель Блитц», —
Такой там есть.
А уж «полуторок» – не счесть!
– А «Студебеккер»?
– Был и он.
Погиб в боях за Балатон.

Он на минуту замолчал,
Как будто что-то вспоминал.

И начал вдруг.
– Была весна.
Уж год, как кончилась война.
А мы в казармах всё сидим.
На жизнь германскую глядим.
Харчи армейские едим.
Ох, грусть-тоска!
Хоть волком вой —
Не отпускают нас домой.

Я десять лет не видел дом:
Призвался аж в тридцать шестом.
Три года в Туркестане был,
Там в кавалерии служил.

Потом приказ —
И – будь здоров! —
Ать-два! —
На курсы шоферов.
И после —
Через всю страну —
Зимой
На финскую войну.

А тут война…

Он замолчал.
Вонючий «Север» пососал.

– Ну, да. Война…
Уж десять лет,
А всё конца ей, суке, нет.

И вот одним прекрасным днём
Чуть свет орут:
«Подъём!»
«Подъём!»
От страха схватывало дых:
Ведь, мало ль, случаев каких
Тогда там было…
Лейтенант
Из СМЕРШа говорил, что банд
Фашистских много по лесам.
Мол, анадысь нарвался сам…
И мы тревожною толпой —
На улицу.
И встали в строй.
А впереди —
Честная мать! —
Шеренга новеньких ЗИС 5.
И командир сказал:
«Бойцы!
Всем вам спасибо, молодцы!
Пришла пора и вам к жене,
Домой идти.
Конец войне!»

Я помню ясно, как вчера,
Как заорали мы:
«Ура!»
А «батя» руку так поднял.
Дождавшись тишины, сказал:
– Вы, верно, видите ЗИС 5.
Им не пришлось повоевать.
Пока они с завода шли,
Мы всех фашистов извели.
И вышел им теперь мандат
Идти на Родину, назад.
Работы там невпроворот.
Так пусть встречает вас народ!
И землякам пусть будет в дар
От фронта
Славный наш «Захар».

И вот, все гайки подвинтив,
Паёк в дорогу получив,
Мы по дороге фронтовой
Колонной двинулись домой.
Тряслись ухабами на них,
Попутно подвозя своих,
Что по велению страны
Домой замешкались с войны.
Навстречу ветерок летел,
А строй помалу наш редел.
И тот, кто дома достигал,
Прощальный подавал сигнал.
Кто ехал дальше, те в ответ
Ему сигналили вослед.

Я, переехав реку Сок,
Совсем остался одинок.
Потом овраги, поле, лес.
И вот —
Родная МТС.

И с той поры «Захар» со мной.
Он стал мне больше, чем родной.
Уж сколько скошено травы!
У Кольки народились вы.
Гагарин в космос полетел.
А он,
Хоть малость постарел,
Но груза не уронит с плеч…

И надо старца поберечь.

И, как будто стыдясь за нежданную речь,
Замолчал.
Как отрезал кинжалом.
Пара рук,
Разрывными искромсанных плеч,
За «баранку» «Захара» держала.
Надрывался мотор у лощины на дне.
И мой брат, улучивши минутку,
Попросил:
– Расскажи нам, дядь-Федь, о войне.
– О войне?..
Он зажмурился, словно во сне.
И, не слыша движка, как в немой тишине,
Произнёс только раз в жизни
Брату и мне
Свой рассказ,
Вечно памятный:
– Жу-утко.

Режет рельс колесо

И грохочут мосты.
Жутко ахает столб,
Косо пятясь назад.

Но качается мирно фонарик,
Освещающий номер вагона.
«Пусть несётся земля. Что за дело!
Тут уютно», – за ним повторяешь
И как будто в тиши, засыпаешь.

Я люблю золотого лгунишку.
Он, несясь над землёю со свистом,
Сам так мирно и мило мерцает,
Что хоть тусклый он, а ослепляет.

Триптих
поэма

1
Скупая
Земля сухая
В подпалинах,
Как шкурка суслика.
Волнами дальние горы.
Чахлые тополя.
Зато какие —
О, мама! —
Знаешь, какие просторы!
Только небо
От края до края!
Столько неба
Дома у нас не бывает.
Глаз не хватает.
В башку не влезает!
Словно шар, изнутри распирает.
Руки раскинуть —
Эге-ге-ге-ей!
До свиданья, Земля!

Вверх и прямо.
И снова вверх.

– Ма-ма-а-а!..

За дверью железной смех.
В решётку дежурный сержант:
– Мамочку вспомнил,
Товарищ курсант?
Вот тебе мамка
В виде фанерной лопаты…

С чёрного неба белая манка
Сыплет и сыплет за ворот сырого бушлата.
Кирпич.
Забор.
Гауптвахты двор,
Весь состоящий из снежных гор.
Белые горы и там и тут
В чёрной ночи бесконечно растут.
По ним разбежаться…
Эх, если б смог!
Но вязнет в сугробе кирзОвый сапог.
«Надо же, как я промок!»

Снег валит и валит.
Не спится Вале.
«К поверке успел – не успел?»
Вроде хороший,
Да больно уж смел!
Ни парней не боится,
Задира!
Ни крысы,
Ни командира.
Говорят, смелых любит удача…
Так-то так.
Ну, а если вот выйдет задача —
К чёрту в зубы,
Таранить танк…
Сам ведь напросится первый, дурак.

Давит в ребро пружиной
Старенькая кровать…
Поздно.
Надо бы спать:
Вечером снова ждать…

Но от такого мужчины
Сладко детей рожать.

«Господи!
Что же такое
Я себе говорю!
Жизнь без минуты покоя
Детям своим подарю?»

Едкой холодной слезинкой
По переносице – страх.

Хлёсткие льдинки-крупинки
Путаются
в фонарях.

Степь, в тюльпанах от края до края,
Позолотела.
МиГ-15, играя,
След оставляет белый.
Ладонью прикрывшись, мальчишки
Смотрят вверх:
– Красота!
А командир на вышке
Гневно орёт:
– Куда?!
А из прозрачной кабины,
Словно на карте, здесь
Мира видать половину…

Вот бы увидеть весь!

Словно цветную лошадку,
Шар земной оседлать…

Голос с земли:
– На посадку!!!

Ой.
Ну, зачем так орать.

Хрипло начальник дышит.
Парня, того гляди, съест:
– Кто разрешал тебе выше?
Вновь захотел под арест?
Изо всех сил старается
Всыпать ему «по первое…»
Глядь!
А курсант – улыбается!
Может,
Он, правда, без нервов?
Чувствуя, как не хватает
Для «распекания» слов,
Подумал: «Ох, наломает
Этот, гляди, ещё дров!»
И, сморщив шутливо нос:
– Ты в космос хотел или как?
Услышал встречный вопрос:
– А что?
Чем я хуже собак?

2
Из журнала классного —
Гони «колы»!
Поскорее «двойки» исправляем:
На носу весёлые каникулы.
Вот уж в «клёк» и «чижик» поиграем!

Шагаем в школу
Сквозь лужи вброд.
Вода под солнышком искрится.
И видим: взрослый,
Большой народ
Чего-то нынче веселится.
Идут, смеются,
«Ура!» кричат.
Чего случилось с вами, люди?
Чего шумите,
Как детский сад?
У вас каникул ведь не будет.

Переобулись в кеды,
Зашли в весенний класс.
– Ребяточки! С победой
Я поздравляю вас!
Учительница белый
В руках сломала мел
И – в крик – не утерпела!:
– Наш!
В космос полетел!
И рты пораскрывала
Мгновенно детвора…

А школа уж кричала:
– Ура!
– Урраа!!
– Ура-а-а-а!

– По радио сказали,
Пока вы в школу шли,
Что лейтенант Гаранин
Слетал вокруг Земли…

Тут с «камчатки» Валерка Бухарин —
Ох, и тип!
Ему лишь бы перечить! —
Прокричал:
– А я слышал: «Гагарин»!
– Хочешь дурь свою увековечить?
– Ты с утра прополаскивал уши? —
На мальчишку противного гневно
«Сорвались» пионерские души…

– Продолжайте, Любовь Алексеевна!

– Всю Землю облетел он
И приземлиться смог.
Вот так!
А наше дело —
Начать скорей урок.

В тот день —
Тепло как летом…

Покинули мы парты.

«Заправлены в планшеты
Космические карты» —
Неслось во всех квартирах,
Лилось со всех столбов.
И каждый жаждал мира.
И каждый был готов
Хоть нынче
На скафандр сменить свою тужурку.
Осваивать планеты,
Строить города.
На всю страну разнёсся крик:
– Вот это Юрка!..

Вот это да!..

В гагаринской улыбке – лодочкою губы.
И стало по земле нам радостно ходить.
Конечно, не дадим мы им в обиду Кубу!
Конечно, с каждым днём всё лучше будем жить!

3
Какие-то ватные ноги…
Надо
Обязательно выше!
Что-то кричит Серёгин…
Не слышу.
Какая-то круговерть,
Мельтешение карт.
Неужели смерть?..

Март.

Пахучая хвоя.
Лужицы талой воды…
Уйти от беды!
Нас ведь двое.
И всё с собою:
Опыт, характер.
Машина —
Как тот МиГ-15,
С которым всегда удавалось подняться
И удержаться.
Который не любит, как девка, ломаться —
Мужчина!
Которому можно верить, —
Многократно проверенный в деле…

Неужели смерть?..
Неужели?..

Надо тянуть.
Изо всех сил тянуть на себя. —
Нельзя обмануть
Тех, кто любит и ждёт тебя…

Эхо над домами.
Тишина.

Генерал Каманин:
«Вся страна
Плачет вместе с нами.
Только понимать
Надо, что не может лётчик не летать».

Эх, генерал!
Да кто б возражал…

Кто понимал?
Кто увидал
Сквозь слёзы и нервы,
Сквозь тяжесть в груди,
Что наш номер первый —
И тут впереди.
Что близится скорый
Мучительный час.
Что Прага с укором
Взирает на нас.
Собой попирая
Зачавшийся день,
Из гор наползает
Усатая тень.
Хохочет над нами
В аду Вельзевул.
Торгует гробами
С начинкой Кабул.
Трещат автоматы
И ночью, и днём…

И мирный наш атом прополз в каждый дом.

И, словно астероиды, который год подряд
Обломки нашей Родины нам в голову летят.

На себя!
Но всё ближе земля.
Какой замечательный лес!
Совсем не те жалкие,
Чахлые тополя,
Что растут, где впервые коснулся руля.
Лес
Вверх и вправо полез…
Не пускать!
Руками, ногами,
Зубами держать!
Ну, куда же ты!..

…мать!

Нас так просто не взять.
Ещё чуть напрягусь.
Изогнусь…
Есть!
Прямо!..

…Я вернусь,
мама.

2012,

Оренбург

Мальчики

Трём мальчикам, погибшим под танками в августе 1991-го, —

и всем нашим мальчишкам

Ах вы, мальчишки-лихоманки!
Вам до всего есть в мире дело.
И вы бросаете под танки
Своё единственное тело.

Как сложно выжить с честным сердцем:
Оно всё время – за кого-то.
И кажется: взломай лишь дверцу —
И вступишь в царствие Свободы.

Не вразумят вас папки-мамки…
Вы не послушаете даже,
Что направляет эти танки
Всегда
Рука одна и та же.

Подражание Андрею Дементьеву

А мне приснился сон, Что Пушкин был спасён

А. Дементьев

А мне приснился сон,
Что был Союз спасён

Батыром Нурсултаном.
Он в Пущу прискакал
И трём канальям пьяным
По жопе надавал.
И каждый подписанец
От этого прозрел…

К несчастью, казахстанец
Так сделать не посмел.

А мне приснился сон,
Что был Союз спасён.

Небесный храбрый житель,
Вояка и герой,
Поднял свой истребитель
Под облака Руцкой
И крикнул прямо в уши
Сквозь радио своё:
«Не дам страну разрушить!
Я дрался за неё!»
И под крыльцо ракету
Швырнул им просто так…

К несчастью, в пору эту
Он гладил свой пиджак.

А мне приснился сон,
Что был Союз спасён.

В минуту подписанья
В правительственный зал
Вломился дядя Ваня
И шваброй всех погнал,
В уме крича: «Идите
Вы в жопу, ребятня.
Одно отнять хотите,
Что было у меня!»
А вслух:
– Пройдите в баню:
Убраться надо, вот…

К несчастью, дядя Ваня
Забыл, что он – Народ…

А мне приснился сон,
Что был Союз спасён.

Корж

1

Вот интересно: как ехал Пушкин в Оренбург? К стыду своему, до сих пор не знаю. Через Уфу или через Самару? Рациональнее, конечно, через Самару. Зато через Уфу живописнее.

Но как бы он ни ехал, всё равно должен был перед городом миновать вот этот поворот или, как у нас некоторые говорят, «свёрток». Место, где от шоссе ответвляется узенькая дорога и, изгибаясь пару раз, уходит за жёлто-бурые холмы. Конечно, асфальта здесь тогда не было. Его, по правде сказать, и сейчас нет. Но видно, что люди дорогой пользуются: то клок соломы валяется, то какая-нибудь железка от трактора, то – с полметра глубиной – колея от мощной техники, которую черти понесли в распутицу съехать на рыхлую обочину.

По этой-то дороге и проехали сто лет назад герои рассказа.

– Только они проехали ещё дальше, просёлком, во-он за те горы!

Кузьма Евграфович, краевед, сидит на переднем сиденье вполоборота, поглядывая то на меня, то на водителя Костю, то куда-то вдаль.

– «Железку» на восток строили позже, уже в Мировую войну, пленные. А они тут пересели на подводы и двинули малой скоростью. Хотели дальше, в Зауралье или даже в Сибирь, но у Силы жена собралась тут рожать, да в родах и померла.

– Силы?

– Сила Коржавин или, как его звали, Корж. Он у них был вроде как за старшего.

– Коржик, – вставил весело Костя.

– Не знаю уж, – повысил голос Кузьма Евграфович, – было ли у них такое слово, «коржик», а только Силу и всех его потомков Коржами звали. И посейчас зовут.

И, выдержав приличествующую паузу, продолжил:

– Схоронил он жену и сказал своим землякам: «Всё, братья. Дальше не иду. Вы как хотите, а я здесь буду хутор ладить». Ну, братья потоптались-потоптались, а желающего дальше их вести-то и не нашлось. И говорят: что ж, Сила, раз такое дело, то давай тут и осядем. Землю нам и тут, наверное, нарежут. Речушка, вон, бежит какая-никакая. Прокормимся!

– Ну, ты, Евграфыч, так рассказываешь, как будто сам им коней запрягал! – снова высунулся Костя.

– Ты, вон, на дорогу лучше смотри, – урезонивает молодого Кузьма Евграфович. Но тем не менее считает необходимым пояснить.

– Все самые первые шаги с девятьсот шестого и по шестнадцатый год аккуратно описаны моим тёзкой Кузьмой Шестопаловым, который, будучи грамотным, служил ротным писарем, попал на Японскую войну, по контузии демобилизован и, вернувшись на родину, в Смоленскую губернию, напросился в очередную партию переселенцев.

– А почему по шестнадцатый? – поинтересовался я.

– А в шестнадцатом Кузьма, как сказано в полицейском протоколе, «погиб от нутряной болезни». И летопись кончилась. Остались лишь метрики, справки да кое-какие церковные записи.

Назвали, значит, деревню Покровкой, в честь Покрова Святого. Некоторые говорят, что их родная, Смоленская деревня тоже так называлась. Не знаю, я не проверял.

Зимовал Сила Корж в одиночку (ребёночек-то тоже не выжил, так вслед за мамкой и помер). А на другой год сосватал местную, бёрдинскую казачку Анну. С неё род и пошёл.

– О! – крикнул Костя. – гляди, гляди!

На пригорке стоит столбом и таращится на нас темноглазый сурок.

– Вот ты, Костян, сколько их видел? – оправившись от неожиданности, бырдит Кузьма Евграфович. – Миллион, наверное. А всё удивляешься как мальчишка.

«Пусть удивляется», – подумал я. Сейчас столько людей, которых ничем не удивишь…

На горизонте показалась золотистая полоска спеющей пшеницы.

– «Кубанка», – комментирует Кузьма Евграфович. – Опять Корж. Вот что характерно: десять посадят, у тех плешины да осот, а у него —золото. Колосок к колоску!

– Конечно, «колосо-ок»! – тянет Костя. – У всех бы был отец председатель колхоза…

– Ну, чего бормочешь! – перебил его Кузьма Евграфович. – Чего бормочешь? Такая же земля, как и у всех. Да и вообще, грех тебе: когда паи нарезали, Петра Лукьяновича уж и в живых-то не было.

И, обернувшись ко мне, пояснил:

– Директива эта дурацкая: «Колхозы разогнать!» Приехал Лукьяныч из района, хватил стакан водки, спать лёг. А утром так и не добудились.

– А «Создать колхозы!» – директива была не дурацкая? – подковырнул рассказчика я.

– И «создать» была дурацкая. Как тогда, так и сейчас надо было не чесать всё под одну гребёнку, а смотреть, где что лучше и эффективнее. Здесь вот, например, такой колхоз был! Ну, до мировых высот, может быть, и недотягивал. Но по российским меркам вполне был хорош. Продукцию давал качественную, экологически чистую. Долгов… Не поверите: долгов не имел! Колхозники реальные деньги получали. И пить… Не то, чтобы не пили, но время и меру знали. «Чёрных» алкашей Лукьяныч часть повыгонял, часть закодировал. За колхозный счёт. Ну, часть, конечно, поумирали: что делать. Но атмосферу он создал самую нормальную. Рабочую. И тут – на, всё под корень! Вот сердечко-то и не выдержало. А я такие колхозы не только не разгонял бы, а наоборот, поддержал. Конечно, не как при коммунистах, а в разумных пределах. Пока ещё фермерство поднимется! А тут – готовое, отлаженное производство. В фермеры ещё не каждый пойдёт, а кто пойдёт – не каждый так сможет, как Валерий Петрович. Вон, красота какая – залюбуешься! Пшеничка – аж ночью светится. Твёрдые сорта, валютный товар.

– Но всё-таки, Евграфыч, – начал Костя уже в примирительном тоне. – Та сторона, что Валерию досталась, всегда считалась лучшей.

– Да кем больно считалась! – возразил Евграфыч. – Вся полоса от Савкина Ключа и до самых торфоразработок такая же самая, что и понизу: те же камни встречаются, глинка просвечивает и прочие прелести. Ничего там нет особенного, кроме Коржа самого. Вот он – так правда, особенный.

– Ну, не скажи, – упорствовал Костя. – всегда все на эту сторону завидовали.

– Да нашим лишь бы завидовать! – отмахнулся собеседник. – Взял бы Корж нижнюю – завидовали бы на неё. Вот ты, например, чего на верхней пай не взял? Думаешь, не дали бы?

– А мне всё равно было, где брать: я её обрабатывать не собирался. И как получил, так сразу же и продал.

– Вот видишь! Не собирался. А рассуждаешь.

– Кто на что учился, – ухмыльнулся Костя.

– А что это ещё за торфоразработки? – удалось, наконец, мне вставить заинтересовавший меня вопрос. – Сроду не слыхал, чтобы в наших местах когда-нибудь торф находили.

– Ха!

Костя поглядел на меня через зеркало как на некую достопримечательность.

– На что сейчас учатся? – негромко произнёс Кузьма Евграфович, словно продолжая вслух свои мысли, помешавшие ему услышать мой вопрос. – В основном на экономистов да на юристов. Прокурорами да бухгалтерами скоро дороги мостить будем. А вот инженеров, как в старину, снова станем из-за границы выписывать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

сарай (местн.)

Вернуться