Генрих Аванесов
Круиз

Глава 1
В которой читатель знакомится с основными героями будущих событий

К концу девяностых годов двадцатого века Москва начала основательно подзабывать свое недавнее советское прошлое. Расцвела рекламой, обзавелась бесчисленными магазинами, кафе, ресторанами и ночными увеселительными заведениями, покрылась многочисленными стройками, сменила почти весь свой автомобильный парк. Центр города перестал быть темным и скучным, как это было всего несколько лет назад. Да и сами москвичи изменились до неузнаваемости. Во всяком случае, внешне, а как было не измениться, когда все полетело к чертям собачьим, перевернулось с ног на голову, вывернулось наизнанку, когда негатив и позитив поменялись местами, да еще и раскрасились в разные цвета. Трудно жить в эпоху великих переломов. Трудно, но интересно. Правда, согласитесь, не всем. Кому-то от всего этого скучно становится, а то и тошно. Но, что поделаешь, такова жизнь, другой – не ожидается.

Другой жизни при всем при том не ждали и не хотели многие. В их числе были и те, кто погожим апрельским вечером 1998 года собрался на банкет в «Царский» зал известного в столице ресторана «Прага», что прочно стоит у истоков старого Арбата. Повара, официанты и даже сам метрдотель, обслуживающие этот зал, сбились с ног еще до начала банкета, а нервное напряжение еще только начинало нарастать. Непозволительно это для такого известного заведения, где уважительно относятся прежде всего к себе, а уж потом – к клиенту. Но, достали, ох, достали устроители банкета. И то им не так, и это не то. Окна завесить, чтобы свет с улицы в зал не попадал. Ну, это еще куда ни шло. Каприз, но вполне терпимо. Канделябры на столе расставить равномерно и свечи в них вставить настоящие. Во время банкета электричество не включать. Посуду на стол выставить старинную. Ножи, ложки, вилки и прочее – только серебряные.

В былые времена таких клиентов, если они не из начальства, конечно, послали бы куда подальше, так, чтобы и адрес этот навсегда забыли, а сейчас терпеть приходится, иначе заработок потеряешь. Вы к нам с капризами, а мы к вам со счетом на кругленькую сумму. Однако дамочка, что у них главная, на счета ноль внимания. Подписывает, не глядя, и на двоих помощников своих покрикивает. Странная троица подобралась. Дама лет тридцати, высокая, стройная, с пышной гривой пепельных волос, да лицом чуть-чуть не вышла. Дефектик в нем есть. Косит на один глаз. Не иначе – ведьма.

Один помощник у нее еще ничего. Тоже росту высокого, ладно скроен, но вежлив, зараза, до невозможности:

«Простите, пожалуйста, позвольте заметить, не могли бы вы…» – и так далее, аж слушать противно.

Второй роста совсем маленького. Зато руки длинные, почти до колен. Нос кривой. Редкая бороденка клочками рассыпалась по анемично бледному лицу. Этот, наоборот, груб не в меру и матерится, как сапожник. А что он на кухне устроил. Повара сначала его чуть взашей не вытолкали. Однако потом притихли и с почтением наблюдали за его работой, стали помогать да разные секреты выспрашивать. Под его руководством запеченные осетры превратились в русалок. Жареные индейки собрались выйти к столу в лебедином обличий с золотыми коронами на низко посаженных головах и с павлиньими хвостами. Паштеты и сливочное масло в его руках превратились в сказочные фигуры и до поры спрятались в холодильник. Необычно выглядело и самое простое, казалось бы, совсем не банкетное блюдо – картофельное пюре. Впрочем, это совсем не важно. Есть такое все равно было бы кощунством. Из пюре кривоносый вылепил женские фигуры. Пышнотелые чернокудрые красавицы, будто сошедшие с полотен Рубенса, томно возлежали на блюдах. Кто же станет есть такую красоту! Разве что польстятся на черную икру, пошедшую на прически нимф!

Все это было уже готово или почти готово. Вот-вот должны были появиться гости. Официанты уже начали ставить на стол закуски. Теперь стоит сказать несколько слов о гостях и организаторах банкета. Десять лет назад все они были студентами одной группы. Были дружны между собой и вот теперь вместе собирались отметить юбилей окончания достославного Историко-архивного института. Сказать по правде, все они, за единственным исключением, не сохранили верность полученной в институте профессии. Многие еще в студенческие годы ударились в бизнес. Единицы добились успеха. В их группе таких единиц было три: Готлиб, Петухов и Ванин. Созданный ими когда-то кооператив постепенно превратился в крупную фирму по продаже компьютеров и всякой другой электронной техники. Остальные тоже не бедствовали, но, если измерять успех в рублях, а лучше – в долларах, то они были абсолютными лидерами.

Вторая тройка – их так и называли в группе – состояла из Невской, Брагина и Грума. Если первая тройка оплачивала мероприятие, то вторая его готовила и делала это, как мы только что видели, с азартом и недюжинной фантазией. Об этих ребятах стоит рассказать чуть подробнее.

Заводилой во второй тройке, несомненно, была Наталия Невская. На первом и втором курсах никто и подумать не мог, что эта тихоня сможет так развернуться. Не слышно ее и не видно было. Но на третьем курсе на нее глаз положил первый красавец факультета Витька Брагин, а перед летними каникулами они уже поженились. Грум же никогда в архивном и не учился. Его Виктор с Натальей в буквальном смысле из воды выловили где-то на Кольском полуострове, куда они на байдарках отправились в свадебное путешествие. Там, проходя через какие-то речные пороги, они заметили бедолагу, ремонтирующего на берегу свою байдарку. Вскоре выяснилось, что Гришка Грум, студент геологического факультета нефтегазового института, путешествует в одиночку и налегке. С собой у него была только баночка с солью, спички и мешочек со снастями для лова рыбы и птицы. В походе он уже почти три недели, оголодал сильно, да вот еще и лодка подвела.

Виктор с Наталией взяли новоявленного Робинзона в свою байдарку, благо снаряжением тот не был обременен, и с тех пор они почти не расставались. Что связало этих очень разных людей, как они уживались друг с другом, можно было только гадать. Желающих разобраться в их отношениях оказалось на удивление много, но успехом никто похвастаться не смог. Сами же члены этой удивительной троицы своими секретами делиться не спешили. Лишь одно было очевидно, все они, оказавшись вместе, изменили характер своего поведения и жизненные устремления.

В Наталье открылся дизайнерский и организаторский таланты. Она начала экспериментировать с собственной внешностью, одеждой, манерой говорить и даже с именем и фамилией. Она сама придумывала и шила себе одежду, подбирая к ней туфли, сумочку, а заодно и очередное собственное имя, которым и представлялась, одевшись в новый наряд. Интересно, что многим ее экстравагантность нравилась. Они воспринимали это как игру, и сами включались в нее. Неудивительно, что ей первой пришла в голову идея создать в институте студенческую дискотеку, которую она сама и реализовала. Лиха беда начало. Не успела она справиться с этим в то время хлопотным делом, как ее пригласили организовать в городе еще несколько дискотек. Потом она занялась оформлением витрин в наиболее известных московских бутиках, и пошло, и пошло, и пошло. В начале девяностых годов она стала заметной фигурой самых модных московских тусовок, что само по себе дорогого стоило и приносило ощутимую материальную пользу.

Виктор же, наоборот, неожиданно прекратил все свои коммерческие начинания и пошел работать младшим научным сотрудником в Государственный исторический музей, в отдел древней истории. Более нищенскую зарплату в Москве было найти трудно. Однако вскоре он, по собственному выражению, всплыл, написав несколько серьезных работ по истории средневековья. Они были приняты на ура в европейских институтах, где он стал желанным гостем. Совсем немного, и Россия потеряла бы для себя еще одну умную голову, но этого не случилось. Виктор, защитив кандидатскую диссертацию по истории средневековья, переключился на античный период, а затем на древний Китай, древнюю Индию, древний Египет. Свое непостоянство в выборе направлений исследования он объяснял тем, что его интересует не период и не страна, а самые истоки цивилизации, где бы они ни находились.

В отличие от своих друзей, Григорий бросил учебу, открыв в себе талант художника. Его первые полотна страдали отсутствием техники письма, но были весьма своеобразны. При внимательном рассмотрении оказывалось, что их содержание сильно зависит от расстояния и ракурса наблюдения. Унылый при наблюдении издали пейзаж, вблизи мог оказаться совокупностью веселых, никак не связанных между собой картинок. И наоборот. Его фантазия была неистощима. Наталия часто брала Грума себе в помощь на всякие оформительские работы, такие как на этом банкете. Вместе они творили чудеса. Но в тусовках Григорий не прижился. Слишком уж был груб и шокирующе безобразен.

Но вернемся в «Прагу». Фойе перед «Царским» залом постепенно заполнялось гостями. При входе туда каждый из них получал свою, индивидуальную порцию приветствий из уст Наталии и Виктора, а также, в зависимости от пола гостя, некоторые дополнительные детали к одежде. Женщины выбирали себе разноцветные кружевные шали и шляпки с вуалью, а мужчины получали белоснежные жабо и шляпы с перьями. Набралось уже человек сорок, больше, чем было в группе, поскольку многие прихватили с собой на банкет мужа, или жену, или друзей.

Мелодично прозвучал гонг, и гости начали чинно входить в освещенный свечами зал. Полумрак заставлял их говорить тише, так что рассаживались без обычного для молодых людей шума и смеха. Но удивленные восклицания все же были слышны. Торцы стола заняли с одной стороны спонсоры банкета, а с другой – его организаторы. Здесь блистала Наталья. Она была в короткой тунике из шкуры леопарда и звалась теперь Клеопатрой. Справа от нее сидел Виктор, наряженный в тогу римского императора, а слева – Григорий в шутовском, шитом блестками красном кафтане. Когда они успели переодеться, никто не заметил.

Не давая гостям опомниться, официанты наполнили тяжелые стеклянные кубки вином из оплетенных соломой, заплесневевших бутылок и удалились, прикрыв за собой двери. Голос Клеопатры, идущий откуда-то сверху, призвал всех выпить за здоровье присутствующих. В зале ощутилось дуновение ветра, и заиграла тихая струнная музыка, унесшая гостей то ли в другое пространство, то ли в другое время, но далеко, очень далеко от Москвы. Интерьер зала, горящие и отражающиеся в зеркалах свечи, непривычные одеяния старых друзей и выпитое вино настроили гостей на философский лад. И разговоры за столом пошли соответствующие: о природе вещей, о бренности человеческого существования, о тщетности суеты, в которой мы все постоянно пребываем, о целях в жизни отдельного человека, а заодно и всего человечества. Обсудить все это, а самое главное, прийти к каким-нибудь выводам и решениям, конечно же, за этим столом было невозможно, но у присутствующих сложилось стойкое ощущение причастности к великим таинствам природы и даже уверенности в своей способности влиять на грядущие события. Прошлое же было им видно ясно как на ладони, и когда римский император, единственный истинный историк в их группе, скромно опустив глаза, заявил: «Я знаю, как начиналась история!» – все ему поверили.

Томимые неясным предчувствием официанты, столпившись у закрытой двери, с тоской вслушивались в тишину, готовясь к чему-то ужасному. Однако их опасения не оправдались. Часа через полтора после начала запас благолепия, внушенный участникам банкета его организаторами, начал иссякать. Сначала за дверью послышались отдельные громкие восклицания, потом они постепенно перешли в ровный все нарастающий гул. Двери распахнулись, и официанты вздохнули с облегчением: банкет плавно переходил в обычное русское застолье. Блюда одно за другим поглощались с завидным молодым аппетитом. Первыми пали русалки. От индеек остались только хвосты и короны. Исчезли в желудках гостей диковинные звери из паштетов и многое, многое другое. Досталось и рубенсовским женщинам. Их обезображенные тела без всяких признаков черной икры лежали на блюдах немым укором. Ничего этого организаторы банкета уже не видели. Хорошо представляя, чем кончится дело, они своевременно исчезли тогда, когда на это уже никто не мог обратить внимание, предоставив спонсорам возможность самим расплачиваться за удовольствие раз в десять лет повидать сокурсников.

Глава 2
Где дефолт 1998 года рассматривается как предвестник грядущего российского процветания

В августе 1998 года россияне не только узнали новое для себя слово «дефолт», но и на своей шкуре ощутили его значение. Поняли его, пожалуй, все, но выводы сделали разные. Те, что живут, как говорится, от зарплаты до зарплаты, почувствовали, что от нее откусили львиную долю. Накопившим жирок стало ясно, что никакая диета не спасет от похудения. Были и такие, что потеряли все, в том числе и надежду. Однако, как всегда, когда большинство теряет, есть меньшинство, которое это потерянное находит. Это закон, который всегда выполняется неукоснительно, потому что он установлен природой, а не человеком.

Остались при своих только те, кто торговал в России на доллары, а деньги хранил в зарубежных банках. Им дефолт показал, что они все делали правильно, в полном соответствии с текущим историческим моментом, в котором главным была неспособность, а может, и хуже того, – нежелание государства защитить себя и своих граждан от катаклизмов, в том числе и финансовых. Да что тут греха таить. Государство к созданию условий для дефолта само руку приложило. Разгромив незадолго до того крупные финансовые пирамиды, созданные людьми предприимчивыми, но уж слишком эгоистичными, государство само занялось тем же самым, выпустив в обращение невиданный до того финансовый инструмент: Государственные казначейские обязательства – ГКО. Деньги по ним выплачивались уполномоченными государством банками, причем, с процентами, которые заложили еще один крупный камень в фундамент российской коррупции: «Я тебе даю бюджетные деньги в виде ГКО, а ты мне лично – проценты с них…»

Впрочем, нет нам дела ни до государства с его игрушками, ни до дефолта, ни до коррупции. Пусть этими проблемами по принадлежности займутся прокуроры. Хотя вряд ли у них дойдут до этого руки в ближайшие десятилетия, а там, глядишь, это дело станет уже предметом истории. Историкам же в таком деле успех обеспечен. Не один десяток диссертаций защитят, и все, что сейчас кажется таким насущным и жизненно важным, станет просто предметом научных дискуссий.

Затронули мы этот вопрос лишь потому, что так или примерно так рассуждал на эту тему в день официального объявления дефолта Веничка Готлиб. Сидя в роскошном кабинете новенького офиса своей фирмы с многозначительным названием, придуманным еще в советское время, «Красные всходы», он пытался осмыслить информацию о дефолте. Многое уже было понятно. Происшедшее событие не повлияет на его личное состояние и состояние его компаньонов. У фирмы будут небольшие проблемы со сбытом уже закупленной техники, но, скорее всего, ненадолго. Через несколько месяцев рынок стабилизируется, но за державу было обидно. Люди, в ней живущие, уж больно доверчивы. Больше верят словам, чем делам. Финансовые пирамиды их ничему не научили. Несколько дней назад, наведавшись в один из наиболее разрекламированных и респектабельных российских банков, он заметил очередь. Народ настойчиво нес и нес туда свои сбережения, надеясь их преумножить. Чудаки! Ведь и так давно уже было ясно, что в России, на данном этапе ее исторического развития, надежны только стеклянные банки и бабушкины матрасы. Не всем же доступны зарубежные финансовые институты.

Веничке и его компаньонам зарубежные банки были доступны. Там хранились оборотные средства фирмы и совсем не малые личные сбережения. Налоги с них, естественно, в казну не платились. Конечно, это не хорошо, не по закону, но как быть предпринимателю, когда в стране во всех сферах жизни творится беззаконие. Если платить все налоги, то останется только закрыть лавочку. Видно, не зря русские классики тридцатых годов вложили в уста незабвенного Остапа Бендера фразу: «Все крупные состояния нажиты нечестным путем». Что поделаешь, против классики не попрешь!

Кстати, у современных российских миллионеров те же проблемы, что и у Александра Ивановича Корейко из того же романа. Быть легальным миллионером опасно. С одной стороны, рэкетиры и вымогатели разных сортов, с другой – родное государство, но в той же роли. Много трудностей приходится преодолевать, чтобы пользоваться собственными деньгами. Но главная проблема – это, конечно, семья. Многие его коллеги по миллионерскому цеху семьи свои давно уже за границу вывезли: в Израиль, в Грецию, Германию, Италию, на Кипр и Мальту. Да мало ли еще куда. Вот и он с год назад обзавелся прелестным коттеджем на Кипре, но семья пока с ним. Теперь этот вопрос придется решать, что называется, не взирая на лица. Точнее, на одно лицо, лицо жены. Скучно, видите ли, ей там одной с ребенком. Зато здесь обхохочешься, если пристрелят либо, не дай Бог, ребенка украдут. Вот и позавидуешь тем, у кого миллионов нет. Живут себе спокойненько, делают то, что им хочется, и жизнью наслаждаются, как, например, Витька Брагин. Надо бы позвонить ему. Тогда, весной, на банкете по случаю десятилетия окончания вуза он фразу произнес запоминающуюся, что-то вроде: «Я знаю, с чего началась история». Если бы кто другой сказал что-нибудь подобное, можно было бы и не обращать внимания. Мало ли, кто чего скажет в не слишком трезвой кампании. Но не пил Брагин. Никогда не пил, впрочем, как и он сам. Между собой они шутили: «Молодое поколение выбирает пепси!» По наблюдениям Вениамина большинство успешных молодых людей алкоголем совсем не баловалось. Наверное, в противовес старшему поколению, для которого выпивка с друзьями была и оставалась чуть ли не единственной формой развлечения и общения одновременно. Так что, скорее всего, раскопал Витька что-то очень интересное.

«Позвонить Брагину» – эта мысль на фоне происходящих событий поначалу показалась дикой. В кабинете постоянно звонил телефон, шуршал бумагой факс, приглушенно бубнил телевизор, но в целом все было спокойно. Секретарша ни с кем не соединяла, значит, звонки были пустяковые. Персонал знал, что делать. Настоящие профессионалы, хоть и сплошь молодежь, выпускники ведущих учебных заведений страны. Большинство из них, как и он, изменили своей профессии. Потом, возможно, еще пожалеют. Но сейчас довольны, преуспевают. Никто из них не работает в фирме больше трех-пяти лет. Набравшись опыта, эти тоже уйдут, чтобы начать свое дело, пока такое возможно. Ну и пусть тренируются, а он может позволить себе делать то, что ему хочется. На то он и хозяин.

С этой мыслью Вениамин взялся за телефонную трубку и почти сразу услышал голос Брагина, идущий, будто из глубокого колодца. Телефоны в историческом музее, похоже, сами были экспонатами.

– Привет, старик! – начал Вениамин, – ну что, наш книжный червь грызет от скуки гранит неведомой науки?

– Ладно, не балагурь, говори, чего надо. Я работаю, – суховато отозвался Виктор.

– Надо поговорить за жизнь.

– Поговорить за жизнь всегда готов. Приезжай. Жду. Дорогу знаешь. – Виктор, как всегда, был скуп на слова. Трепаться по телефону он не любил, не хотел и не умел. Другое дело – разговаривать, когда видишь лицо собеседника, понимаешь и чувствуешь его реакцию. Это нормальный разговор.

Приняв решение покинуть капитанский мостик после штормового предупреждения, Вениамин не чувствовал себя предателем интересов кампании. Дефолт случился. Все банки сегодня закрыты. Грозные валы начнут накатывать с разных сторон потом, когда возобновится движение денег. А сейчас затишье. Затишье перед бурей, когда можно и нужно спокойно осмыслить ситуацию. Для этого лучше всего отвлечься от дел.

Вениамин встал, подошел к шкафу, повесил туда пиджак и галстук, заменив их светлой, короткой курткой. Положил в карман тяжелый, только входивший в обиход мобильный телефон. Связь по нему пока была ненадежна. Для страховки оставив секретарше номер телефона, по которому его можно будет отыскать в случае необходимости, он спустился вниз и вышел на улицу. В центр он решил поехать на метро, которым не пользовался уже несколько лет. Гулять, так гулять.

В сумрачном и грязноватом вестибюле станции метро пришлось на несколько минут задержаться, чтобы разобраться, как брать билет. Пятачки советского времени давно уже вышли из обращения. Знакомых с детства автоматов для продажи жетонов тоже не было видно. В кассу стояла очередь. Встав в нее, Вениамин прочел написанный от руки плакат, объявлявший стоимость билета. «Ого! – изумился про себя Веня, – движемся на запад. Иначе и быть не может. Начал работать закон сообщающихся сосудов. Шлюзы открылись. Пошло выравнивание цен в болоте закрытой ранее железным занавесом советской экономики». Стены тоннеля эскалатора были сплошь завешаны яркими плакатами рекламы. Из-под них выглядывали потеки воды и ржавые пятна обвалившейся штукатурки. На перроне было полно бомжей. Метро – гордость Москвы – начинало выглядеть почти как в Париже, но там хоть поезда ходят бесшумно, а здесь грохот приближающегося поезда с непривычки бил по барабанным перепонкам не хуже танка.

Доехав до «Площади Дзержинского», ставшей теперь «Лубянкой», Вениамин вышел на площадь и огляделся по сторонам. Памятника Дзержинскому давно уже не было. Вправо от центра площади как-то робко выглядывал Соловецкий камень. Невысокого роста, он едва возвышался над давно не кошеной травой клумбы в центре площади, невольно подчеркивая главенствующее значение здания КГБ в ее архитектурном ансамбле.

Никольская же жила своей почти обычной жизнью. Как все-таки прочна народная память. Почти полсотни лет она официально именовалась улицей 25-го Октября, а люди продолжали звать ее Никольской. Кировскую – Мясницкой. Горького – Тверской. Каким бы хорошим человеком ни была Маша Порываева, но улица все равно, как была, так и осталась для москвичей Домниковской. Ничего с этим не поделаешь, да и делать ничего не надо, как не надо переделывать историю. Впрочем, историю переделывали и перекраивали почти во все времена. Его собственный институт, созданный под эгидой НКВД в далеком теперь уже 1930 году, тоже был не чужд этому процессу. Казалось бы, что общего между спецслужбами, историей и архивным делом? Оказывается – есть. Время было такое, когда и к истории, и к архивам надо было подходить, что называется, диалектически. Что-то подправить, что-то убрать, что-то хранить как зеницу ока. Для этого нужны специалисты, а их надо готовить и готовить так, чтобы они чувствовали свою сопричастность к великим целям и задачам советской власти. Да, было это. И чувство сопричастности, и чувство ответственности, и чувство гордости за свою страну. Только во время перестройки все это как-то рассосалось, растворилось, стало ненужным никому. Теперь каждый сам по себе. Делай, что хочешь, и сам себя защищай. Ну, а не справился, извини.

И все же неспокойно было в этот день на Никольской. Многолюдно, но это для нее обычное дело. Улица торговая и деловая. Одна из старейших в Москве. Дорога к Кремлю. Когда-то здесь стояли боярские усадьбы. Потом город стал наступать на них, и знатные люди того времени перенесли свои поместья подальше от мирской суеты, освободив место купцам и науке. Да, науке. Именно здесь трудился основатель печатного дела на Руси Иван Федоров. Славяно-греко-латинская академия тоже начиналась на Никольской. А храм, именем которого назвалась улица. Его теперь и не видно почти за более поздними постройками. Хорошо, хоть не разрушили. Святое место, намоленное.

Думая обо всем этом, Вениамин шел по до боли знакомой улице мимо своего института, аптеки № 1, которую москвичи с дореволюционных времен продолжали называть Феррейн, мимо новых вывесок и магазинов, в сторону ГУМа. Постепенно он начал понимать, в чем заключалась необычность сегодняшнего вида улицы. Она пряталась в выражениях лиц, в жестикуляции, в поведении людей, стоявших в очередях у наглухо закрытых многочисленных здесь пунктов обмена валюты и банков. В одних очередях люди стояли молча, с горестными и растерянными лицами. В других – оживленно переговаривались. В третьих – явно назревали скандалы. Какое точное название: живая очередь! В целом, однако, напряженность не распространялась на всех. На улице было полно людей, которым дефолт не портил настроение.

Оставив ГУМ слева, Вениамин прошелся по граниту Красной площади и открыл дверь служебного входа в Исторический музей. Главный вход в него давно был закрыт по причине капитального ремонта, тянувшегося уже много лет и грозившего не закончиться никогда.

Дежуривший в крошечной прихожей милиционер прикрыл газетой кроссворд, над которым трудился, и строго посмотрел на Вениамина, деловым шагом направившегося к лестнице, однако, документов не спросил. Посторонние, видимо, здесь не появлялись вовсе.

Поплутав по темным лестницам, коридорам и залам музея, стараясь не испачкаться о горы строительного мусора и не встретив по дороге ни одной живой души, Вениамин добрался, наконец, до двери с надписью «Лаборатория». Постучал для приличия и, не дожидаясь ответа, вошел. Здесь царил относительный порядок. Ремонт не успел сюда войти, позволив хозяину или хозяевам лаборатории сохранить все в целости и сохранности. На столах стояли многочисленные приборы и компьютеры, в которых Вениамин узнал технику, используемую криминалистами для установления подлинности документов. В другой части лаборатории стояли большие застекленные шкафы, в которых эти самые документы, наверное, и хранились. Откуда-то из-за шкафа появилась внушительная фигура Виктора. Он был в белом, по-настоящему чистом халате, и, чтобы выглядеть доктором, ему не хватало только шапочки и стетоскопа.

– Привет, старик! – протягивая руку, заговорил Виктор, – что это вдруг, бизнесмен и не при деле?

– Так ведь дефолт, – неожиданно для себя смущаясь, ответил Вениамин, – можно только ждать и надеяться.

– Ну, тебя, твою фирму, твоих компаньонов дефолт не коснется, впрочем, так же, как и меня. Мы с тобой живем в другом измерении, можно сказать, существуем на деньги Запада. Ты покупаешь и продаешь на их деньги, а я на свои исследования получаю средства в виде грантов от различных зарубежных научных организаций. И то и другое в наше время вполне законно. Так что, расслабься, снимай куртку, я тебя чаем напою, – уверенно произнес Виктор.

Друзья уселись за стол, на котором уже пыхтел электрический чайник. Виктор достал откуда-то сахар, печенье, батон и увесистый кусок вареной колбасы. Давно, очень давно не приходилось Вениамину угощаться в таких условиях. В отсутствии жены, уже третий месяц отдыхавшей с сыном на Канарах, он обычно что-то перехватывал дома утром, а потом обедал и ужинал в ресторанах. Частенько обед ему приносила секретарша прямо в кабинет. Но, чтобы вот так, на газетке, и не припоминалось. Впрочем, в этом что-то было. Колбаса и хлеб после всех ресторанных изысков показались изумительно вкусными. Даже подумалось, что в советской скудности рациона была своя прелесть. Достанешь кусок ветчины или баночку икры, или курицу, и уже праздник. А когда каждый день на столе все, что душе угодно, то она, та же вроде самая душа, уже ничему и не радуется.

Делиться этими своими соображениями с Виктором Вениамин однако не стал, а, утолив первый голод, произнес:

– Ну, насчет законности, может, ты и прав, но, что это неправильно, я уверен. В независимой стране все должны вести торговлю в национальной валюте. Науку, опять же в суверенном государстве, должны оплачивать свои налогоплательщики, а не зарубежные. Может быть, даже науку надо было бы поставить на первый план. На кого работаете, господа ученые. Так что гранты твои, это поцелуй Иуды. Вот как мне это дело представляется.

– Ладно, спорить не буду, – неожиданно легко согласился Виктор, – не все благополучно в нашем королевстве. Только вот одно мне скажи, что ты лично имеешь против Иуды, и что ты о нем знаешь?

– Лично против него я ничего не имею. А знаю то же, что и все. Иуда – символ предательства, и тебе самому это достаточно хорошо известно.

– Соглашусь, что общеизвестно. Но у меня по поводу Иуды совершенно иное мнение. Можно сказать, противоположное. Правда, к дефолту эта история отношения не имеет, но, если хочешь, расскажу свою версию.

– Валяй. Хочется услышать что-нибудь новенькое.

– Ну, что же. Давай перенесемся на пару тысяч лет назад. Римская империя в расцвете. Все Средиземноморье в ее власти. Иудея – один из многих протекторатов империи. В Иерусалиме сидит римский наместник, небезызвестный Понтий Пилат, с небольшим войском. В Иудее подконтрольное ему самоуправление. Но согласия между наместником и местными властями нет. Между ними идут постоянные трения, хотя в целом местная администрация лояльна к Риму, и обе стороны равно заинтересованы в мире и спокойствии в регионе по принципу «не буди лихо, пока оно тихо». И вот в Иерусалиме появляется человек, называющий себя Иисусом, к которому тянутся люди, собираются в толпы, вслушиваются в каждое сказанное им слово.

Даже в то наивное время, чтобы тебя слушали, надо было уметь хорошо говорить. Одним божьим даром здесь не обойдешься. Ораторскому искусству надо было учиться. Иисус был образованным человеком. Сам этот факт говорит о том, что он происходил из знатной семьи. По некоторым данным он чуть ли не половину жизни провел в Индии. Там он мог, по-своему восприняв идею реинкарнации, трансформировать ее в идею воскрешения и вознесения.

Проповедуя, он говорит о любви к ближнему, о добродетели, о том, что все люди братья, о царствии небесном. Нет в его словах ничего крамольного, кроме одного, чего не может не замечать иудейский Священный синедрион, – угрозы вере, своей вере. В его власти только церковное наказание. В том числе и весьма суровое – побитие камнями, но он просит римского прокуратора помочь избавиться от нового проповедника. Их в Иудее много, но этот самый опасный. Он творит чудеса, люди идут за ним.

Но избавиться от Иисуса уже не просто. Он постоянно окружен своими учениками и последователями, просто внимающими ему людьми. Применить силу, значит, возбудить гнев народный, а там, глядишь, и до Рима слух дойдет, тогда всем не поздоровится. Нет, надо выходить из положения по возможности без шума. Лучше всего, если бы он просто ушел из Иерусалима и проповедовал бы где-нибудь в другом месте.

В это время Иисус тоже понимает, что ему удалось найти ключ к людским сердцам, что его вероучение начинает овладевать массами, что оно нужно людям. Это именно то, к чему он шел всю жизнь. Надо закрепить успех любой ценой. Нужен эффектный заключительный аккорд. Какой? Смерть. На глазах народа – значит, казнь. Смерть его не страшит. Он готов на все ради великой цели. Но как сделать, чтобы он был казнен не как смутьян или разбойник, а вот так, в ореоле доброй славы. Так может случиться только в результате предательства. Но никто из его соратников на предательство не способен. Это он знает точно. На то он и знаток человеческих душ. Сегодня всех учеников и почитателей Иисуса мы бы назвали фанатиками, а среди них не бывает предателей. Но есть совсем другое. Каждый из учеников Иисуса готов выполнить любую его просьбу. Более того, сочтет за честь и будет бесконечно признателен за доверие. И Иисус выбирает Иуду. Своего любимого ученика. Все должно остаться в тайне. Только они ее хранители. Больше посвященных нет. Иуда целует Иисуса в знак благодарности за доверие. Одновременно это прощальный поцелуй. Нет, они оба, безусловно, уверены, что вскоре встретятся снова там, в райских кущах, куда они зовут своих последователей. Но их земные пути на этом расходятся. Навсегда. Одному достанется вечное признание и поклонение, а другому – вечное проклятие и презрение.

Иуда понимает, какое доверие ему оказано. Он выполняет волю Иисуса. Предает его римлянам и получает за это от Священного синедриона те самые тридцать серебряников. Но владеет он ими очень недолго. Они ему вообще не нужны. Он принял их только для правдоподобности, чтобы поверили в его корыстные цели. Убедившись, что Иисус схвачен, он позволяет себе маленькую слабость – подбрасывает деньги тем, кто ему их дал. Но в ту же ночь, спохватившись, он идет в Гефсиманский сад, чтобы расстаться с жизнью и тем самым навсегда запечатать собственные уста. Заметь, из приближенных Иисуса никто, кроме Иуды, не последовал за своим учителем. Только он один.

– Подожди! – возмутился Вениамин, – я не сомневался в том, что Иуда был убит то ли по приказанию, то ли при попустительстве Понтия Пилата!

– Э, дорогой мой, это ты Булгаковскую версию излагаешь. Вспомни тогда еще одного героя, нет, правильнее сказать, персонажа романа «Мастер и Маргарита» – Афрания – начальника тайной службы римлян. Я думаю, что введением в роман эпизода с убийством Иуды, Булгаков сделал реверанс в сторону товарища Сталина и его спецслужб. Вот, мол, как умен и тонок Понтий Пилат в белом плаще с кровавым подбоем, и как деликатно умеют выполнять его волю спецслужбы. Что поделаешь, дань специфике того времени. Судьба самого Булгакова висела на волоске и зависела только от каприза товарища Сталина. Никаких документов, подтверждающих личную поддержку Иисуса Понтием Пилатом, не обнаруживается, а вот о телефонном разговоре Сталина с Булгаковым известно достоверно. Впрочем, не исключено, что прокуратор лично не имел ничего против Иисуса. В его проповедях не было ничего против римского владычества.

– И это еще не все, – продолжал Виктор, – мало кто знает, что в первые века нашей эры было известно около тридцати Евангелий, принадлежавших соответствующему числу авторов. Но где-то в четвертом веке церковные иерархи приказали сжечь как еретические большую их часть, оставив только известные всем четыре варианта, ставшие по их воле каноническими. С тех пор уничтожение ереси стало системой, можно сказать, основой цензуры, используемой и церковью, и государствами. В чем заключалась ересь каждого из уничтоженных документов, теперь уже не узнать. Мотивом для этого, наверное, были богословские споры об истинности веры, могущие вести к расколам, которых все равно не удалось избежать, а иерархи, стремясь к благой цели, к единению церкви, совершили, на мой взгляд, преступление против истории. Надо было, как принято у нас в архивном деле, завести папку с надписью «Хранить вечно» и положить в надежное место. Впрочем, кто знает, что хранят архивы папского престола! Но и это еще не конец. Знаешь ли ты, что в начале семидесятых там же, в святых землях, какой-то пастух отыскал Евангелие от Иуды, написанное на коптском языке!

– И что же в нем написано? – не удержался от вопроса Вениамин.

– А вот чего не знаю, того не знаю, – рассмеялся Виктор. – Не расшифровано до сих пор, и когда расшифруют, неизвестно. Очень трудно будет это сделать. Ведь оно пролежало в пещере, в кожаной сумке почти две тысячи лет, а последние годы хранится, не поверишь, не у реставраторов, а в сейфах какого-то банка. Условия там могут оказаться похуже, чем в пещере. Создается впечатление, что не очень-то и хотят разобраться в его содержании. Вдруг опять ересь? Что тогда? Как, спустя две тысячи лет, сказать прихожанам, что все это время отцы церкви в чем-то заблуждались. Даже на мой непросвещенный взгляд, Евангелие от Иуды, что бы в нем ни содержалось, должно рассматриваться просто как исторический документ и никак не влиять на устои христианства. Так что ничем не могу помочь. Самому любопытно, но что поделаешь. Впрочем, вряд ли Иуда кому-нибудь мог сказать о поручении Иисуса. Тогда он сам счел бы себя предателем.

На некоторое время в воздухе повисло молчание. Виктор аккуратно убрал со стола и пересел со стула в кресло. Вениамин, последовав его примеру, заговорил:

– То, что ты рассказываешь, звучит шокирующе, хотя, безусловно, очень интересно. Но, неужели до тебя никто не додумался до этого. Ведь все это лежит ну вроде как на поверхности. Без казни Иисуса христианство вообще могло бы не состояться как религия. И не так уж важно с позиции сегодняшнего дня, действовал Иуда из корыстных побуждений, по собственной инициативе или по просьбе Иисуса.

– Ты прав. Христианство состоялось, и это главное. Уверен, в вопросе об Иуде было сломано много копий. Сам я об этом мало что знаю. Мысли на эту тему стали появляться только тогда, когда узнал про Евангелие от Иуды. Копать эту тему я дальше не собираюсь. На то специалисты есть. Меня-то совсем другое интересует. Куда как более древнее.

– Но публиковать то, что мне сейчас рассказывал, думаешь?

– Да ни в коем случае! Я слишком глубоко уважаю христианство, как, впрочем, и другие религии. Это так, мысли вслух, можно сказать, сокровенные. Никак не для печати.

– С каких это пор ты так проникся к религии? Никогда не видел в тебе верующего, скорее, всегда считал немного циником.

– Ну, циником я никогда не был, да и верующим не стал. Пока не стал. А к религии проникся, когда начал слушать курс научного коммунизма и научного же атеизма. Тогда и понял, что большевики пытались, по сути, насадить новую религию. Ленин – бог. Парторг – священник, райком – приход. Обком – епархия, и так далее. Но не вышло. Иисус вошел в людские сердца и души через любовь, через милосердие. А большевики хотели, чтобы люди поклонялись мечу карающему. Они и поклонялись ему какое-то время, что было делать, пока висевший над ними меч не проржавел. И мы с тобой поклонялись, что греха таить. Это теперь мы такие смелые, а тогда, в восьмидесятые, сами во всех тогдашних ритуалах участвовали. А если в чем и сомневались, то помалкивали.

– Послушай, Виктор! – перебил его Вениамин, – давай про советскую власть, да и про нынешнюю тоже, говорить не будем. В зубах навязло. Ты мне лучше расскажи, над чем работаешь и что за интригующую фразу ты тогда на банкете выдал? Действительно набрел на что-то интересное или так просто ляпнул?

– Ну не хочешь о дне сегодняшнем, поговорим о старине. Только одно скажу тебе. В дефолте есть и свои светлые стороны. Через некоторое время сам увидишь. Это только в первый момент все в черном свете видится, а пройдет время, сам поймешь. Такого масштаба событие способно пробудить к жизни что-то новое, до сего дня скрытое. Оценить происшедшее правильно можно только по прошествии времени. Большое видится на расстоянии.

– Светлая сторона дефолта – это как ложка меда в бочке дерьма, – пробурчал Вениамин, – смени пластинку.

– Изволь. Желание гостя – закон для хозяина. Будь по-твоему. Только наберись терпенья. Я десять лет этим занимаюсь, за одну минуту не расскажешь.

– А ты не торопись, Солнце еще высоко, – усмехнулся Вениамин.

Виктор поднялся с кресла и, выпив глоток остывшего чая, заговорил: «Ты знаешь, интерес к истории у меня был с детства. Хотел в Университет поступить, но не прошел по очкам. А в архивный поступил почти запросто. И все ждал, когда же мне расскажут – как, почему и зачем обезьяна превратилась в человека. Так и не услышал. Говорили, что труд ее как-то перековал. Да с чего бы ей начинать трудиться? Еды в лесах и так было много, а нечего есть, ну так мигрирует куда-нибудь или просто сдохнет. И потом, как эволюция могла дать такой асимметричный ответ на вызовы природы? Надеть на себя чужую шкуру, разжечь огонь, заговорить! Это уже не эволюция, а настоящая революция.

Другая версия мне всегда казалась более правдоподобной: Бог создал человека. Из праха земного, то бишь из глины. Не из пластилина же? Но не надо все понимать уж слишком буквально. Бог создал человека из какого-то материала, хорошо поддающегося обработке. Может, из живого существа, той же самой обезьяны или какого другого двуногого. Важно не из кого или чего, а кто это сделал.

Библия говорит, что Бог и нашу планету сотворил. Вот тут важно, из чего. Из хаоса. А что говорит об этом современная наука? Да то же самое. Произошел Большой Взрыв, и выброшенные им частицы постепенно превратились в звезды, а при них сформировались планеты. Наука додумалась до этого буквально вчера, а священные книги знали об этом всегда. Спрашивается, откуда? Почему бы тогда не поверить Библии и в других вопросах. Поэтому для меня не существует вопроса о том, есть Бог или нет. Однозначно есть. Другой вопрос, где Он, кто Он. Один Он с обеими задачами справился в разное время или нет. Но на это я и не замахиваюсь. Хочу лишь попытаться найти земные следы деяний Бога. Хочу попытаться понять, как Он превратил двуногое существо в человека, даже не задаваясь вопросом, зачем».

Здесь Виктор прервал свой рассказ и посмотрел на Вениамина. Тот внимательно слушал товарища, широко открыв глаза.

– Я начал с конца, то есть с нашего времени, постепенно пробираясь вглубь веков. – продолжал Виктор. – Что мы видим сейчас? Как говорится, могучую поступь научно-технического прогресса буквально во всех областях. Когда он начался? С чего вдруг? Много тысяч лет люди охотились, пасли скот, занимались земледелием, практически ничего не меняя во всем этом. Мотыга, копье, топор вошли в двадцатое столетие почти в первозданном виде. И вот на этом патриархальном фоне, можно сказать, параллельно ему, все это время непрерывно шел все ускоряющийся научно-технический прогресс. Человек сам стал творцом, а став им, запустил эволюционный процесс в создаваемой им технике. Причем эволюция в технике идет гораздо быстрее, чем в природе. Что это значит? Это значит, что со временем человеческие творения могут сравняться по сложности с природными, а затем и превзойти их! Заметь, в творческую фазу из всех живущих на Земле существ перешел только человек, никто больше не сделал этого или пока не сделал.

– Вот это ты здорово сказал, пока не сделал, – перебил друга Вениамин, – я сразу представил себе, что в творческую фазу начали переходить другие животные. Кошки, собаки, лошади, например. Они уже давно живут с человеком, можно сказать, купаются в его интеллектуальной среде. Но это еще ничего. А вот если то же самое произойдет с коровами, свиньями, курами? Что тогда? Первым делом они начнут бороться за то, чтобы мы их не ели. Станут объединяться в народные фронты, партии, профсоюзы. Представь себе партийное собрание в курятнике! Или петухи введут дискриминацию по половому признаку, а куры будут бороться за эмансипацию! Будут вносить инициативы в парламент, отстаивать свое конституционное право гадить на проезжей части!

– Опять ты балаганишь! – закричал на него Виктор, – я серьезно говорю, а ты…

Но договорить ему не удалось. Хлопнула дверь, и в лабораторию влетела Наталья. По ее наряду, будто сошедшему с картин прошлого века, Вениамин сразу понял, что жена друга сегодня взяла себе новое имя.

– Как прикажете вас сегодня называть? – воскликнул он.

– Сейчас я Скарлет, а вечером буду бедной Лизой, – нисколько не смущаясь вопросом, ответила она. – Ну что же вы сидите! Идемте скорей.

– Куда?

– Как куда, на спектакль. Сегодня я играю в театре, а вы будете в числе моих зрителей.

Поход в театр никак не входил в сегодняшние планы Вениамина, но, увлеченный вихрем, который всегда возникал вокруг Натальи, он, не раздумывая, последовал за своими друзьями.

Глава 3
Тут русский Дух, тут Русью пахнет!

Предводительствуемые Натальей, Виктор и Вениамин выскочили из здания музея и, рассекая толпы пешеходов, устремились по площади к припаркованному в самом неподходящем для этой цели месте автомобилю. Раскрашенная под зебру машина Натальи, жукообразный Фольксваген, был виден издалека вместе с явно заинтересовавшимися им сотрудниками ГАИ.

– Стойте здесь, – бросила через плечо Наталья, – я вас сейчас подхвачу.

Мужчины остановились. Что и как сказала Наталья-Скарлет сотрудникам ГАИ осталось за кадром, но оба они немедленно бросились перекрывать транспортный поток, дабы помочь даме беспрепятственно выбраться на дорогу.

Уже сидя в машине, Вениамин спросил у Скарлет:

– Где и кого ты играешь?

– В театре Духа. У меня очень важная роль, можно сказать, главная, поскольку это театр одного актера.

– Что за театр Духа? Никогда не слышал о таком, – снова спросил Вениамин.

– Ну, тогда ты абсолютно не в курсе театральной жизни столицы. Сейчас в городе открылось множество новых театров. Наш – создан для эстетствующих интеллектуалов и пытающихся присоседиться к ним новых русских.

– Но как я попаду в зал, у меня нет билета, – попытался найти лазейку Вениамин.

– Это пусть тебя не беспокоит. Во-первых, ты со мной. А, во-вторых, у нас вообще нет билетов. Каждый платит, сколько считает нужным.

Вениамин затих, поняв, что театра ему сегодня все равно не миновать, и сосредоточился на созерцании дороги. Ловко маневрируя, машина пробиралась на юго-запад, выскочила на Ленинский проспект, пробежала по нему несколько километров и, свернув вправо, остановилась у невзрачного с виду, многоэтажного жилого дома. У выстроенного в русском стиле, раскрашенного под лубок крыльца толпился народ. То и дело к крыльцу подкатывали автомобили, из которых выходили дамы в вечерних платьях и мужчины в смокингах. Но была публика и попроще – в джинсах, кроссовках и свитерах. Двери театра, видимо, только что открылись, и публика устремилась внутрь. Вслед за всеми вошли туда и Виктор с Вениамином. Скарлет уже покинула их.

Театр размещался в полуподвальном помещении здания. В небольшом фойе, куда вскоре набилось около сотни человек, стены были завешаны фотографиями сцен из спектаклей театра, а в углу притулилась стойка бара. Многие уже держали в руках стаканы и фужеры с напитками. Над стойкой висело объявление: цены указаны в YE, 1 У.Е. = 50 руб. «Не слабо, – подумал про себя Вениамин, – работают на опережение». Еще пару дней назад один доллар стоил шесть рублей. Сколько он стоил сегодня на самом деле, не знал никто.

Фотографии на стенах были очень яркие, но ничего не говорили непосвященному. На подписях к ним преобладало слово «дух», что понимания не добавляло. О каком духе шла речь, написано не было нигде, а Виктор, глядя на друга, молчал и слегка улыбался – не то смущенно, не то насмешливо.

Вениамин пробрался к стойке и, протянув бармену пятьдесят долларов, получил за это два стакана минеральной воды. Примерно такими же купюрами, как он заметил, расплачивались и остальные гости. Сдачи давать здесь, видимо, было не принято. Вот так, потягивая из стаканов воду и приглядываясь к публике, друзья и простояли молча до тех пор, пока не раздался первый звонок и зрители не потянулись в зрительный зал. Все в нем было очень просто и вместе с тем необычно. Полукруглая сцена без занавеса примыкала к середине длинной стороны зала. Соответственно – полукругом были расставлены ряды кресел, похожих на авиационные. Декорации на сцене тоже были простыми: обычный обеденный стол, стул около него, несколько штабелей разноцветных коробок из-под обуви. На стене в центре сцены была прикреплена пластиковая двустворчатая оконная рама. Слева от сцены стоял электромузыкальный инструмент, справа – еще какой-то ящик с многочисленными кнопками, ручками и рычажками.

Погас свет, и действие началось. Заиграла тихая и какая-то уж очень скромная музыка, за окном начался восход солнца, а перед ним появилась мужская фигура в черном трико. Подсвечиваемая прерывистым светом прожектора фигура начала танец, из которого зрителям были видны лишь отдельные его фазы. Общепринятый театральный прием. Вениамину вдруг ужасно захотелось поскорее уйти отсюда. Он оглянулся по сторонам и понял, что для этого необходимо поднять на ноги половину зрителей. Пришлось остаться. Невольно прислушиваясь и приглядываясь к происходящему на сцене, он заметил, что музыкальный и световой ритмы не совпадают между собой, а плавно покачиваются друг относительно друга. Подумалось, черт возьми, не могли настроить все как следует, но неожиданно почувствовал, что сцена, да и сам зрительный зал, начали раскачиваться, причем, все сильнее и сильнее. Потом сцена исчезла. Вместо нее открылся туманный горизонт – манящий и недоступный. Хотелось протянуть руку к нему, притронуться, но ощущение невозможности сковывало свободу действий, заставляло вцепиться в стул, закрыть глаза.

Когда Вениамин снова открыл глаза, действие уже закончилось. В зале зажегся свет, публика ожесточенно хлопала в ладоши. Никто не поднимался с места, и Вениамин раскрыл взятую при входе в зал программку, которая все это время была в его руках. На титульном листе крупными буквами, без каких-либо украшений было написано: театр Духа. Сегодняшний спектакль назывался «Дух времени, в двух частях: Время стоит и Время бежит». Имя актера, выступавшего в первой части, Вениамину ни о чем не говорило. Исполнителем второй части была Наталья. Далее шел репертуар театра: Дух леса, Дух моря, Дух реки. Была здесь и явно патриотическая тема: русский Дух, Дух отчизны, Дух предков и так далее.

До Вениамина постепенно стало доходить, что театр достигает своих эффектов, влияя ритмами музыки и света на альфа ритмы головного мозга зрителей, а также с помощью специальных кресел, способных воспроизводить реальное движение. Без Гоши Грума здесь обойтись не могло. Действительно, присмотревшись внимательней, Вениамин обнаружил его нелепую фигуру, расположившуюся на полу, перед ящиком с кнопками.

– Ну, что же, – подумал Вениамин, – почему бы и не использовать плодотворную дебютную идею в мирных целях. Все понятно, публика ищет новых ощущений.

Свет снова погас. Теперь на сцене появилась Наталья. Она не танцевала, а, блеснув молодой задорной улыбкой, начала причесываться, а потом примерять и надевать поверх имеющейся разные одежды, которые брала со стола. Ее движения были столь плавны, что не казались прерывистыми даже из-за пульсирующей подсветки прожектором. Зато за окном бушевало пламя.

Вениамин почувствовал, что его стул сначала закачался, а потом начал двигаться вперед со все большим ускорением, как в самолете, набирающем скорость при взлете. И взлет состоялся, но теперь на горизонте появилась цель. Она быстро приближалась. Еще секунда, и цель достигнута. Мощная вспышка света обозначила финал. Наталья, вся в черном, стояла на сцене, слегка согнувшись в поясе. Зал ахнул. Со сцены в зал мутным взором смотрела древняя старуха. Под бурные аплодисменты она поклонилась зрителям, приняв из их рук несколько букетов, и выпрямилась. Зал перешел к овациям. Теперь Наталья снова была молодой. Черные одежды куда-то сгинули.

Вениамин глянул на часы: оба действия, показавшиеся ему очень короткими, на самом деле продолжались уже чуть более двух часов!

Из зрительного зала народ снова переместился в фойе. Кто-то уходил, но вместо них появлялись новые лица, так что общее число гостей не уменьшалось. Снова заработал буфет. В фойе появились журналисты, а в зрительном зале стали накрывать столы, готовя поздний ужин. Скарлет раздавала автографы и интервью. Давали интервью и гости.

– Завтра все это появится в газетах! – пробегая мимо, шепнула Вениамину Скарлет.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Вениамин собрался было уходить, но его взял за пуговицу солидный седовласый мужчина, отрекомендовавшийся театральным критиком. Его интересовала реакция на спектакль рядового российского бизнесмена. Чтобы не навредить друзьям, Вениамин постарался расхвалить увиденное, но чувствовал неискренность собственных слов. Когда же ему, наконец, удалось оторваться от назойливого господина и попытаться собраться с мыслями, он понял: действо напоминало ему театр Колумба из незабвенных «12 стульев».

Так закончился для Вениамина знаменательный всем россиянам день дефолта.

Глава 4
Здесь искатели приключений привлекают к себе внимание потусторонних сил

Конец октября в курортной части Кипра – тихое и спокойное время. По приморской улице одиноко бредут, поддерживая друг друга, пожилые пары. Изредка появляются семьи или мамаши с маленькими детьми. Кто-то бродит по улице в одиночку. Бесчисленные рестораны и ресторанчики либо закрываются, либо сокращают свой персонал до минимума. У входа в один из них, прислонившись к крыльцу, стоит молодой человек, одетый, как почти все официанты здесь, в белую рубашку и черные брюки. Ему скучно. В мыслях он далеко-далеко отсюда, но в ожидании клиентов не перестает следить за улицей, провожая глазами редкие проносящиеся мимо автомобили.

Крыльцо ресторана обращено к морю, но его гладь видна отсюда только при резких порывах ветра, пригибающих к земле кроны деревьев. Молодой человек неравнодушен к морю. Все его детские мечты связаны с ним и с великими предками, заложившими основы средиземноморской цивилизации. Надо же было ему так поздно родиться, когда все географические открытия уже сделаны, а мир поделен. Разве он когда-нибудь мечтал о карьере официанта или даже владельца ресторана? Нет. Конечно, официант – очень уважаемая и тонкая профессия. «Хороший официант должен прекрасно знать и понимать людей. Должен уметь по внешнему виду клиента и нескольким сказанным им словам разобраться в его психологии, найти ключ к нему. Тогда клиент твой. Ты его ублажаешь, а он за это хорошо платит». – Так учил его дед. Сейчас он выходит только к особенно уважаемым гостям. А так все больше сидит в холодке у входа на кухню, пыхтит трубкой да присматривает за поваром и официантами. Говорит, что его время прошло, а мое еще не наступило.

По правде сказать, любовь к морю и приключениям у молодого человека носила скорее теоретический характер. На самом деле с детства он побаивался воды, плохо плавал, не любил нырять, а морские прогулки приводили к ярко выраженным признакам морской болезни. Но мечтать о море все это никак не мешало.

Вот дед, тот многого добился в жизни. В молодости плавал матросом на торговых судах, поднакопил деньжат и вернулся в родные края с задумкой открыть здесь ресторан. Обстоятельно подошел к этому непростому делу. Сначала поработал официантом. Изучил все тонкости этой профессии. Потом долго учился на повара. И здесь преуспел. Только тогда дед открыл свой ресторан, который сразу завоевал популярность, а это дорогого стоит. Вот теперь внука учит. Ему свое дело передать собирается. А вот хочет ли внук просидеть всю жизнь на одном месте? Об этом дед его не спросил и спрашивать не собирается. Как ему объяснить, что душа у внука далеко отсюда, в бурных морях, в приключениях!

Рассуждения молодого Андреаса Македониуса прервал визг тормозов. Одинокий пешеход, едва не попавший под колеса не менее одинокого автомобиля, перебежал на другую сторону улицы. «Русский, – подумал про себя Андреас, – кто еще может так неосторожно переходить улицу». Наверное, эта короткая мысль сразу же растворилась бы в его голове на фоне других, гораздо более насущных, но виновник возможной аварии направился не куда-нибудь мимо, а прямиком пошел к ресторану. Он приветливо улыбнулся Андреасу и без колебаний выбрал столик у фонтана в центре зала. Не глянув в принесенное ему меню, он заказал рыбное мезе, проявив тем самым знание местной кухни.

– Простите, сэр, – обратился к гостю Андреас, – мы готовим мезе как минимум на две персоны.

– На две и готовьте, – легко согласился гость.

Разговор шел на английском, и Андреас начал сомневаться в национальной принадлежности гостя. Из напитков тот спросил только минеральную воду, что русским не свойственно, но если он один собирался съесть блюдо, рассчитанное на двоих, то так мог поступить представитель только этой национальности.

Мучаясь сомнениями, Андреас отправился на кухню. Когда он вернулся, сомнения рассеялись. За столиком появилась дама весьма приятной наружности. Правда, с глазами у дамы было что-то не так, но это ее совсем не портило. Даже наоборот, придавало пикантности. Гости оживленно переговаривались явно по-русски, рассматривая какие-то карты и схемы. Когда на столе начали появляться тарелочки с мезе, они отложили бумаги и с воодушевлением принялись за еду, покончив с которой, снова вернулись к обсуждению своих проблем. Новые посетители не появлялись, и Андреас невольно начал прислушиваться к разговору. Русские уже давно стали на Кипре постоянными гостями, и, как настоящий официант, он успел выучить несколько сотен слов на их языке. Во всяком случае, он понял, что гости отмечают на карте места, где вблизи Кипра затонули древние корабли. Ушки сами собой насторожились. Это не просто туристы. Они что-то ищут, а это уже интересно.

За столом действительно обсуждали вопрос о том, куда могла пропасть одна древняя вещица, но совсем не в том ключе, как это понял Андреас. Парень был не силен в географии. На карте был изображен совсем не Кипр, а другой остров, правда, тоже находящийся в Средиземном море, – Крит. На этом острове когда-то существовала минойская цивилизация.

Вот с ее секретами и хотели разобраться прибывшие из Москвы гости. Ни мало ни много, они хотели узнать, что на самом деле скрывалось в подвале дворца царя Миноса, где, по преданию, прятали Минотавра, человека-быка, рожденного от любовной связи жены царя с быком.

Море вблизи Кипра и других средиземноморских островов действительно изобилует древностями. В компании своих сверстников Андреас не раз отправлялся на поиски сокровищ, но добытые ими обломки древних амфор ценностью здесь не считались, а ничего другого находить не удавалось. Вместе с тем, он знал, что поиск древностей уже давно превращен в криминальный бизнес, в который вовлечены и местные жители, и приезжие. Именно поэтому он подошел к деду, когда в очередной раз зашел на кухню.

– Похоже, наши гости хотят заняться поиском сокровищ, – сказал Андреас.

Дед посмотрел на внука отсутствующим взглядом и не удостоил ответом, однако, его безразличие было лишь кажущимся. На самом деле, ему сразу вспомнилась собственная бесшабашная юность. Он действительно несколько лет плавал матросом на разных кораблях, но о том, чтобы разбогатеть за счет этой профессии, не могло быть и речи. Однажды в Марселе он, поругавшись с боцманом, сошел с очередной развалюхи на берег и несколько дней болтался по городу и порту без дела, в поисках работы. Там, в одном из кабачков к нему подсел с виду такой же, как он, морской бродяга. Коротая вечерок за бутылочкой-другой молодого красного вина, разговорились, и тот предложил попытать счастья в поисках древностей на дне морском.

Через пару дней дед пришел на борт указанного ему судна, где собралось десятка полтора отъявленных контрабандистов и головорезов. В этой компании, состав которой постоянно менялся, он оказался очень на месте и быстро стал одним из главарей разветвленной сети подпольного поиска и сбыта древностей Средиземноморья, налаживая параллельно изготовление вполне качественных подделок. Но, когда бизнес был налажен или почти налажен, его нашел представитель сицилийской мафии и сделал предложение, от которого нельзя было отказаться.

Предложение было сделано в простой и убедительной форме: сдать дело клану или отправиться самому на дно морское с привязанным к ногам камнем, причем, немедленно. Естественно, он выбрал первое и, удалившись от дел, занялся более спокойным ресторанным бизнесом, но связь с тем миром не потерял. Не только не потерял, но и сохранил в тайне от всех своих близких до сих пор.

Когда внук вышел, дед неторопливо выбил трубку о край большой деревянной пепельницы, поднялся с кресла и подошел к телефону. На другом конце провода почти сразу отозвался давно знакомый голос:

– Пронто!

Не называя себя, дед произнес:

– У нас ищущие гости, похоже, русские.

– Ну, ты же знаешь, что надо делать в таком случае. Действуй! – ответил голос, – постарайся сделать так, чтобы они встретились с отшельником.

Дед набрал еще один номер и коротко произнес:

– Подъезжай, тебя ждут.

Гости, между тем, закончили свое обсуждение, свернули разложенные на столе бумаги и начали озираться по сторонам в поисках официанта. Но тот куда-то скрылся, как это часто бывает с людьми его профессии. Он вернулся только тогда, когда на противоположной стороне улицы появился парень на велосипеде. Пара покинула ресторан, пересекла улицу и направилась к стоявшему у моря отелю. Парень последовал за ними. Он видел, как к идущим присоединилась третья персона – мужчина небольшого роста с торчащими из-под шорт короткими, кривыми волосатыми ногами. Оживленно переговариваясь, все трое вошли в вестибюль и, спросив у портье ключи, поднялись наверх. Парень тоже подошел к стойке, успев заметить номера ячеек, из которых портье взял ключи. Не позднее, чем через час, переданные по факсу копии паспортов русских гостей уже лежали на столе в задней комнате маленького неприметного магазина небольшого сицилийского городка, а следующим утром полный итальянскими туристами самолет доставил из Рима в Москву прекрасно владеющую русским языком девушку по имени Селина, которая должна была разобраться, что делают на Кипре Наталья Невская, Виктор Брагин и Григорий Грум.

Глава 5
В которой очаровательная представительница братского итальянского народа вплотную знакомится с российской действительностью

Полный туристами самолет из Неаполя прибыл в Москву чартерным рейсом около десяти утра. Имея с собой в качестве багажа лишь дамскую сумочку среднего размера, Селина Рендольфи быстро прошла паспортный контроль и очутилась в непривычной для нее людской толчее аэропорта Шереметьево-2. Множество людей наперебой предлагали такси, но Селина, следуя инструкции шефа, пробилась через толпу и добралась до автобусной остановки. Она благополучно доехала на автобусе до ближайшей станции метро и двинулась дальше, в центр города. Ей предстояло выполнить деликатное поручение шефа, которого в крохотном южном итальянском городке уважительно называли сеньором Джузеппе.

Сеньор Джузеппе был адвокатом, держал небольшую адвокатскую контору, которая вела нехитрые дела, наверное, всех жителей городка. Когда-то у него работал отец Селины, но он погиб много лет назад при каких-то случайных обстоятельствах, так до конца не выясненных. Поговаривали, что это дело рук мафии, но кто знает? Так что, когда Селина подросла и выучилась на секретаршу, то есть научилась бойко стучать на компьютере, сеньор Джузеппе в память об отце милостиво взял ее к себе в контору. Русский же язык она знала с детства. Ее отец, Карло Рендольфи, воевал на русском фронте, попал в плен. Каким-то образом сумел вырваться из этого ада. В лагере для перемещенных лиц познакомился с русской девушкой, которая и стала его женой. Мама так никогда и не освоила до конца премудрости итальянского языка, но зато сумела выучить русскому своих детей и внуков.

Мудрый сеньор Джузеппе, когда речь заходила о мафии, любил приговаривать, что все итальянцы немножко мафиози. И те, кто действительно служат мафии, и те, кто с ней борются. Просто они из разных кланов. Сама Селина в душе считала своего шефа настоящим мафиози, но служила ему преданно, как и полагается на юге Италии, где взаимоотношения между работником и работодателем часто носят патриархальный, почти семейный характер.

Селине часто приходилось выполнять самые разные поручения шефа, в том числе и очень деликатного характера, так что предложение съездить в Москву не вызвало у нее удивления. Больше ее удивила сумма, которую он обещал за это заплатить. Целых две тысячи долларов. Столько она не получала в месяц, а здесь – всего за один день работы. Но шеф терпеливо объяснил ей, что Москва, хоть и считается европейской столицей, но живет своей, ни на что не похожей жизнью. И город, и люди в нем непредсказуемы. Так что надо все время быть начеку и соблюдать особую осторожность даже в самых простых обстоятельствах.

Инструктированная таким образом Селина благополучно добралась до исторического музея. Выполнить поручение оказалось проще простого. У первого встречного сотрудника музея она спросила, где найти Виктора Брагина. Увидев, как искренне она сокрушается, узнав, что его нет в городе, сослуживцы Виктора начали ее утешать, повели пить чай, а когда узнали, что она приехала из Италии и зашла в музей по поручению своего шефа, историка из всемирно известного университета, то просто вошли в экстаз. После чая Селину повели в лабораторию, показали снимки с наскальных рисунков, лежавшие на столе и приколотые на стенах. Разрешили их сфотографировать, приговаривая, что, к сожалению, у них нет хорошего ксерокса. В стол, однако, не полезли, да там ничего и не было. Виктору и в голову не приходило что-то прятать, тем более, что все это были копии. Оригиналы снимков на стеклянных пластинках лежали совсем в другом месте. При этом, разговаривая с гостьей, никто из сослуживцев Виктора так и не попытался уточнить, как называется тот итальянский университет, из которого приехала Селина, и как зовут ее шефа. В общем, москвичи наглядно продемонстрировали Селине свое гостеприимство и правоту сеньора Джузеппе о непредсказуемости страны, в которую она попала.

Часа через два Селина, полностью выполнив поручение шефа, вышла из здания музея, прошлась по Красной площади, полюбовалась на Кремль, благо из-за туч ненадолго выглянуло солнышко. Она уже было собралась нырнуть в метро, но решила чуть-чуть пройтись по Тверской. Немного расслабленная успехом, она шла по краю тротуара, глазея по сторонам, когда услышала гудок автомобиля, заставивший ее оглянуться. Из окна машины выглядывал светловолосый парень, призывно махал ей рукой и что-то говорил, улыбаясь.

– Наверное, спросить о чем-то хочет, – недоуменно подумала про себя Селина и направилась к машине. В это время на нее налетели две, невесть откуда взявшиеся, девицы. Они на чем свет ругали Селину, обзывали всякими словами и, наверное, не будь вокруг столько народа, начали бы бить. Не понимая, в чем дело, Селина озиралась по сторонам. Она заметила, что машина с парнем уехала, а на ее месте появилась другая, милицейская. Из нее выскочили люди в форме и без всяких разговоров затолкали всех троих в заднюю дверь. Селина пыталась объяснить им, что она итальянская подданная, что произошла какая-то досадная ошибка, но ее никто не слушал.

Не слушал ее никто и потом, в отделении милиции, где она вместе с двумя десятками других девушек оказалась запертой в тесном помещении с лавками вдоль стен, называемом обезьянником. Только теперь она начала понимать, что произошло и за кого ее приняли. Сидя бок о бок с напавшими на нее девицами, она сумела объяснить им свое положение. Показала им свой паспорт и билет и стала спрашивать совета, как ей отсюда выбраться. Девушки были тертые. Они объяснили ей, что выйти отсюда очень просто, но за это надо заплатить сто долларов. И те же девицы, что совсем недавно были готовы растерзать ее, начали энергично помогать. Одна из них подошла к решетке и поманила к себе сидевшего за столом милиционера. Тот подошел, как бы нехотя. Девица что-то прошептала ему в ухо. Он вернулся к столу, поговорил о чем-то со своим сослуживцем. Тот утвердительно кивнул головой. Решетка открылась, и Селина, сжимая к кулачке стодолларовую бумажку, вышла из клетки. Она всунула деньги в потную лапу милиционера и тут же обрела свободу. Ее документы так никто и не посмотрел.

Выйдя на улицу, она сразу спросила, как пройти к метро, и, больше не экспериментируя, немедля отправилась в аэропорт. В ожидании регистрации на свой рейс, она уселась где-то в уголке, но успокоиться смогла, только когда поднялась на борт самолета. Предложенная шефом плата за труды теперь уже не казалась ей слишком большой.

Глава 6
О том, как здоровое любопытство способно двигать и развивать науку

Еще совсем недавно в планы Невской, Брагина и Грума никак не входило посещение Кипра, да еще и в осеннее время. Однако жизнь в лице Венички Готлиба внесла в них свои коррективы. Веничка не удовлетворился беседой с Виктором в день дефолта и походом в театр духа. Вскоре он снова побеспокоил друга и заставил его рассказать, что за мысль его посетила. Впрочем, Виктор и не сопротивлялся. Ему самому хотелось рассказать кому-нибудь о своих идеях, возникших в результате неожиданной находки при разборе старых завалов в архивах музея. Когда в здании начался ремонт, то в одном из подвальных помещений было обнаружено множество неразобранных папок, доставленных в войну из осажденного Ленинграда. Папки перетащили в лабораторию, и Виктор в свободное время начал их разбирать и классифицировать. В основном это были архивы предприятий, эвакуированных из осажденного города в другие районы страны. Вряд ли они представляли особую ценность для истории, но, кто знает, что для нее важно, а что нет.

Покончив с основной массой папок, на что ушло лет пять, Виктор добрался до нескольких погребенных под ними коробок. Открыв одну из них, он сразу понял, что набрел на что-то очень интересное. В коробках находились фотографические пластинки, отснятые неизвестной экспедицией, скорее всего, во второй половине девятнадцатого века. Никаких сопроводительных записей, так же, как и отчета об экспедиции, в коробках не обнаружилось, что позволяло предполагать утрату части ее архива. Это было тем более обидно, поскольку невозможно было определить, где сделаны снимки, основной сюжет которых составляли наскальные рисунки. Пластинки были пронумерованы, каждая из них была вложена в индивидуальный конверт из пергамента. Ряды конвертов были переложены плотным картоном. Тщательность упаковки обеспечила хорошую сохранность пластинок, эмульсия которых почти не подверглась разрушению временем.

Галерея снимков начиналась фотографиями скульптурного изображения божества. Далее, уже в наскальных рисунках, изображение божества многократно повторялось. При длительном изучении можно было представить себе, что сначала божество выступало в качестве ученика, а потом само становилось учителем. На одном из снимков наскальный рисунок оказался очень сложным. На нем не было ни божества, ни людей, которые обычно его окружали, ни животных. Можно было подумать, что автор трудился над очень сложным орнаментом, который ему не давался. Но со временем Виктор понял, что на рисунке была изображена карта какого-то острова. Виктор обзавелся морским атласом, но ни один из множества изображенных в нем островов своими очертаниями не совпадал с рисунком. Искать неизвестный остров было трудно еще и потому, что автор рисунка не позаботился хоть как-нибудь обозначить его масштаб. Остров мог быть большим. Тогда шансы найти его еще были. Но остров мог быть и совсем маленьким, а таких в морях и океанах тысячи, а может, и сотни тысяч. Кроме того, за минувшие тысячелетия очертания островов могли измениться, так что Виктор вскоре вынужден был оставить свои попытки найти остров на современных географических картах.

И все же снимок постоянно не давал ему покоя. Раз за разом он возвращался к нему, постепенно запомнив его в самых мелких деталях. Снимок стал сниться ему по ночам, дополняясь фантазиями. В одном из таких сновидений Виктору привиделось, что центральная часть снимка сильно отличается своим рисунком от периферии. С этой мыслью он проснулся и, с трудом дождавшись утра, побежал на работу. Сон оказался в руку. Центральная часть снимка действительно могла бы существовать отдельно от основной его части. Повинуясь интуиции, Виктор взял карандаш и начал соединять, казалось, разрозненные линии и точки рисунка. Под его рукой начал проявляться план какого-то сложного сооружения.

Проведя за этим занятием несколько часов, Виктор понял, что древний художник действительно рисовал план многоэтажного сооружения, накладывая планировку одного этажа на другой. В последующие дни и недели Виктор вдохновенно восстанавливал облик здания, которое то ли придумывал, то ли воспроизводил его древний предшественник. Не имея опыта подобной работы, Виктор постоянно делал досадные ошибки. Приходилось все начинать сначала, но, в конце концов, его труд увенчался успехом.

Виктор очень долго возился и с остальными снимками. Используя современную технику, он перевел их на цифровые носители, устранил повреждения, возникшие в ходе длительного хранения, и, наконец, создал из них целый мультфильм. Многократно просматривая его, он вдруг пришел к совершенно неожиданным выводам. Мультфильм рассказывал о сотворении человека и создании им самим интеллектуальной среды для воспитания последующих поколений людей.

– Ты посмотри, – горячился всегда спокойный Виктор, обращаясь к Вениамину, – это только у Киплинга Маугли такой умный и разговорчивый! Жизненная практика показывает, что дети, волею судьбы воспитываемые в звериной стае, не становятся людьми. Наоборот, они воспринимают звериные повадки и уже не могут освоить речь. Ребенку необходима интеллектуальная среда, которую должны образовывать люди. Только тогда он сам становится человеком. Потому и нет промежуточного звена между обезьяной и человеком, которое безуспешно ищут дарвинисты. Его просто никогда не было. Бог создал человека, как это сказано в Священном писании, по своему образу и подобию. Ну, с образом все понятно, скорее всего, это означает внешнее сходство, вот понять, что такое подобие, гораздо труднее. Треугольник, нарисованный в тетрадке, может быть подобен треугольнику, образованному Солнцем, Луной и Землей. Но это не одно и то же. Впрочем, величие не определяется размерами. Подобие может означать сходство в характере поведения, в способности к творчеству, в праве на ошибку и заблуждения. Очень емкое слово, способное приравнять человека к своему создателю. Однако подобие может быть и жалким. Такое тоже не исключено.

– Очень многие великие мыслители пытались и пытаются толковать Библию, – вставил словечко Вениамин, – ты хочешь стать одним из них?

– Ни в коем случае. Я просто говорю, как сам понимаю некоторые ее положения. Так вот, по моему разумению, Бог, сотворив человека, создал для него и его потомков на какое-то время комфортные условия существования, чтобы новая популяция могла окрепнуть. Отсюда и библейское описание рая. Снабдил свое творение некоторым набором первичных знаний. Скорее всего, в этот набор вошла речь, а возможно, и письменность. Научил простейшим ремеслам и способам добывания пищи через охоту, рыболовство, скотоводство, землепашество, а потом предоставил людям возможность самим выкручиваться из различных реальных жизненных коллизий. Райская жизнь кончилась. Первым таким испытанием мог стать всемирный потоп.

– По-твоему, и всемирный потоп был на самом деле? – почти ехидно спросил Вениамин.

– Можешь не сомневаться, безусловно, был, – ответил Виктор, – только имей в виду, что под словом мир древние понимали совсем не то, что подразумеваем под этим словом мы, – земной шар. Они считали миром только известные им на тот момент земли. Древние евреи считали свои земли центром мира. Египтяне и китайцы – свои. А инки уже в средние века показывали испанцам пещеру, где, по их мнению, находится центр мира. Крупных же наводнений на всех хватало. Достаточно вспомнить взрыв острова Санторин, что был когда-то вблизи острова Крит. Он мог вызвать целую серию мощных цунами или, если хочешь, потоп. Кстати, не исключено, что он и подорвал мощь минойской цивилизации.

– То же самое касается и летоисчисления от сотворения мира. Думаю, что на самом деле здесь датировка идет от сотворения человека. Сведения же о сотворении Земли, Солнца и прочего просто иносказания, так сказать, предисловие. Они идут без конкретных датировок. Здесь, в днях творения спрессованы миллионы и миллиарды лет, предшествующие появлению человека. Оттого и дата сотворения мира у разных народов разная и колеблется от шести до десяти тысяч лет, что тоже верно. Не все народы на Земле появились сразу.

– Далеко ты зашел в своих размышлениях, ничего не скажешь, а где хоть какие-нибудь доказательства? Эволюционная теория тем и хороша, что она дает картину последовательного совершенствования животного и растительного мира, его приспособления к меняющимся условиям существования. В этом свете появление человека всего лишь еще одна ветвь развития животного мира. Ты же скатываешься на позиции церкви, которая призывает нас просто верить в сам акт творения, что не требует никаких доказательств и позволяет избавиться от лишних размышлений. Это не позиция ученого.

– Напрасно ты упрекаешь меня, а заодно и церковь, в несовершенных грехах. Я хочу найти и представить доказательства своей версии и примерно знаю, как это сделать. Церковь же и вовсе ни в чем не повинна. Тысячелетиями именно она и была фактически единственным хранителем и источником письменности и знаний. Кем были первые ученые древнего Египта? Жрецами. Где получали образование ученые средневековья? В монастырях. При этом они, как правило, сами были служителями культа.

– Этак ты сейчас и инквизицию оправдаешь?

– Инквизицию оправдать, наверное, я не смогу, но могу представить себе, что это была последняя попытка католической церкви удержать джина в бутылке. Не допустить слишком быстрого развития и распространения науки. Задержать начало научно-технического прогресса, как несвоевременного для человеческого сообщества. Сегодня-то мы знаем точно, что вместе с несомненными благами он принес человечеству и много горя. Кстати, охота, рыболовство, землепашество и скотоводство во многих странах вошли в наш просвещенный век в том же первозданном виде, что и многие тысячелетия назад. Я не исключаю, что у инквизиции изначально были благие цели. Другой вопрос, во что она вылилась. Впрочем, не стоит забывать о той очистительной работе, которую провела инквизиция в рядах служителей церкви. Именно она подняла уровень требований к их образованности, создала некоторый кодекс чести. Если бы КПСС сумела сделать что-либо подобное со своими членами, СССР, скорее всего, не закончил свои дни столь бесславно.

– Ну, хорошо, допустим, что все это действительно так, как ты говоришь. Теперь объясни мне, пожалуйста, где и как ты собираешься искать доказательства, даже не знаю, как сказать, своей правоты или правоты церкви?

– Рассчитывать, что удастся найти прямые доказательства, конечно, не приходится, но косвенные, я думаю, найдутся. Например, появление первых городов. По моей версии, древние города должны были бы возникать, что называется, на голом месте, почти сразу. Без постепенного перехода от стойбища к городу. Руководить строительством городов, по моей версии, должны были бы именно те люди, что получили уже начальные знания. Рабочую же силу могли поставлять в города дикие или полудикие племена действительно первобытных людей. Потом, в последующие тысячелетия, первобытные люди могли постепенно вымереть, либо ассимилироваться в среде создателей городов. Отсюда, возможно, и пошло то огромное расслоение, та дистанция между знатью и простолюдинами, которую мы наблюдаем в истории на протяжении тысячелетий. Барьер между ними начал размываться лишь в последние столетия. Так должна была бы, например, создаваться минойская цивилизация. Вот ее я бы и хотел изучить с этих позиций в первую очередь. Но так могло было быть и повсеместно.

Вениамин потер лоб, собираясь с мыслями, и заговорил:

– Я тебя достаточно послушал и скажу тебе, мысль твоя сыровата, но очень интересна. Не спеши обращаться за грантами на ее разработку в зарубежные организации. Пусть эта тема станет для нас общей. Перед тем, как ехать к тебе, я посоветовался со своими компаньонами, и мы готовы оказать финансовую поддержку исследованиям. В своем решении мы исходим из прагматического интереса. Образованным людям хорошо известно, что далеко не все научные изыскания приводят к новым открытиям и технологиям, но все без исключения современные технологии – результат фундаментальных научных исследований. Пусть это будет нашим вкладом в науку, которую сами забросили. Организовывай экспедицию, изучай свою минойскую культуру. Глядишь, сделаешь переворот в науке, тогда и нам что-нибудь перепадет. Только не тяни резину. Наука в современных условиях должна работать так же быстро, как бизнес, а не растягивать удовольствие на десятилетия. Ладно, будем считать, что на этом деловая часть нашего разговора исчерпана. Расскажи, как сам, как Наталья, что она и Гоша думают о твоих идеях?

– На такие вопросы отвечать труднее, чем на научные. Ты знаешь, мы с Натальей женаты уже более десяти лет. Детей нет. Она не хочет. Считает, что в этой жизни у нее какая-то особая миссия. Увлекается мистикой. Экспериментирует вместе с Гошей со светом, звуком и ритмом. Ты же был с нами в театре духа. Это ее идея. Заодно водит компанию со всякими экстрасенсами. Пытается с их помощью заглянуть в прошлое и в будущее. Что-то у нее даже получается, хотя оценить результат в таком деле невозможно. Гоша экспериментирует с красками. Изучает хиромантию и алхимию. Хочет создать картину, меняющую свое содержание в зависимости от освещения, времени года и еще от чего-то. Люди они увлекающиеся, так что и мои дела им небезразличны. Думаю, они с удовольствием отправятся со мной в экспедицию. А ты, как поживаешь? Сыну твоему, наверное, уже года четыре?

– Ты прав, – ответил Вениамин, – на житейские темы говорить труднее, чем на научные или производственные. У меня, на первый взгляд, все вроде бы в порядке. Жена, сын, уже большой человек со своим мнением, которое пытается отстаивать, квартира хорошая, еще много чего, но как-то все время скучно. Хочется чего-то еще. Деньги, конечно, зарабатывать тоже интересно. В этом деле, как и в любом другом, есть своя наука, но в ней столько грязи и зла, что иногда думаешь, а не послать ли все это куда подальше. Ладно, не будем о грустном. В общем, я вам всем немного завидую. Вы живете полной жизнью, без оглядки, занимаетесь интересными для вас делами, а я должен все время думать, за каким углом прячется киллер. Так что радуйся своей судьбе.

На этом разговор закончился. Вениамин уехал, и Виктор снова остался один на один со своей лабораторией, своими снимками и мыслями, которые одолевали его, уводили в такой далекий и одновременно близкий мир прошлого.

Деньги, может быть, и не способны творить чудеса, но помогают быстро открывать нужные двери. Пользуясь ими, Брагин со своей компанией вскоре оказался на Кипре, куда для россиян был безвизовый въезд, а оттуда туристам было легко попасть на Крит уже без ожидания визы на посещение Греции.

Глава 7
Где потусторонние силы приближаются к нашим героям почти вплотную

Ближе к вечеру, когда Солнце уже собралось погрузиться в море, то же самое решил сделать и Виктор. Бросив полотенце на стоявший у воды шезлонг, он, ловко поднырнув под волну, проплыл кролем метров сто пятьдесят, перевернулся на спину и медленно поплыл к берегу. Выйдя из воды, он накинул на себя полотенце и остался стоять, ожидая, когда край пылающего диска окончательно скроется за горизонтом. Но запечатлеть в памяти этот момент ему не удалось. Сзади раздался голос:

– Ну, как водичка?

Человек, задавший вопрос, расположился в шезлонге неподалеку от Виктора. Ноги его были закрыты полотенцем.

– Водичка – чудо, – ответил Виктор, – рекомендую.

– К сожалению, лишен такой возможности, – ответил мужчина и показал рукой на лежащие рядом с шезлонгом костыли.

Ощутив неловкость за собственную невнимательность, Виктор присел на свой шезлонг.

– Да вы не смущайтесь, – продолжил инвалид, – я уже привык к своему положению. Сюда приехал подышать морским воздухом и побывать у местного народного целителя. Может быть, он мне поможет. О нем чудеса рассказывают.

– Что за целитель? Первый раз о нем слышу, – отозвался Виктор.

– Мне с ним пока встречаться не приходилось. Сам он себя не афиширует, слывет отшельником и живет где-то в горах. Местные его от приезжих прячут. Наверное, для себя берегут. Но, если их хорошо попросить, а лучше заплатить прилично, то дорогу к нему показывают. Говорят, что он никому не отказывает в советах. Если надо, лечит. Прошлое и будущее видит одинаково ясно.

Виктор невольно заинтересовался таинственным отшельником. Ему захотелось самому встретиться с ним. Не для того, чтобы что-нибудь узнать, а просто попытаться понять, откуда у человека берется сверхчувственное восприятие и как он им пользуется.

Инвалид, между тем, прикрыл глаза, и Виктор понял, что он может спокойно удалиться. Наталья и Гоша уже ждали его. Во время прогулки Виктор рассказал им о встрече с инвалидом и про отшельника. Оказалось, что встретиться с ним хотят и они. Незаметно для себя, они снова оказались около того ресторанчика, где Виктор и Наталья обедали днем, и решили перекусить в нем.

Тот же официант встретил их как старых знакомых. Усадил за столик в центре зала. Вручил меню на русском языке и остался стоять у столика в ожидании заказа. Пока Гоша вникал в меню, Наталья попросила подать ей креветочный коктейль, а Виктор захотел съесть бифштекс с сыром рокфор. Делая заказ, Виктор спросил у официанта, не знает ли он, как попасть на прием к местной знаменитости, к отшельнику. Тот сделал удивленное лицо и сказал, что ни о каком отшельнике ничего не знает, но может спросить об этом у своего деда, владельца ресторана.

Вскоре на столе появились заказанные гостями блюда, а когда они опустели, к гостям, слегка сутулясь, подошел благообразного вида старик. Окинув гостей оценивающим взглядом, он вежливо поздоровался, поинтересовался мнением гостей о местной кухне и сел на свободный стул, изобразив на лице улыбку ожидания. Наталья почувствовала во взгляде старика неодобрение собственной персоны. Сегодня она была Ассоль. Ее наряд, сделанный из чего-то, похожего на рыболовную сеть, действительно мог шокировать человека, не знакомого с современной модой. Платье было весьма скромным, но хорошо подчеркивало фигуру, особенно выделяя бюст, в районе которого в ячейках сетки поблескивали не то цветные рыбки, не то блесны для их ловли. Виктор похвалил блюда, сделав это совершенно искренне. Действительно, все было очень вкусно, и повторил вопрос, заданный им официанту, в несколько иной форме:

– Я слышал, что на вашем острове живет отшельник, который славится как целитель и провидец. Мне бы очень хотелось встретиться с ним. Не могли бы вы мне помочь?

Старик ответил не сразу. Он вынул из кармана трубку, повертел ее в руках, будто обращаясь к ней за советом. Потом вернул трубку на место и, обведя сидящих за столом изучающим взглядом, неспешно ответил:

– Здесь неподалеку в горах действительно живет отшельник. Я знал его много-много лет назад. Он долгое время служил священником в одной из православных церквей. Потом сам себе назначил послушание в виде отшельничества и полностью удалился от мирских дел, поселившись в старинных каменоломнях, где и раньше селились отшельники. Долгое время о нем ничего не было слышно, но лет пятнадцать назад он напомнил о себе. Тогда в горах заблудился мальчик, и отец ребенка, отправившийся на его поиски, случайно встретился со старцем. Тот совершенно точно указал, где искать мальчика, добавив при этом, что с ним ничего не случилось. С тех пор со своими горестями к нему обращались многие. Он никогда никому не отказывался помочь. А у вас, что за проблемы?

– Особых проблем у нас, слава Богу, нет. Просто хотелось бы повидать святого человека, поговорить с ним, попытаться понять его. Единственная проблема, которая у нас есть, так это – время. Послезавтра мы должны продолжить свое путешествие, отправляемся на Крит, – сказал Виктор.

– Ну, что же, постараюсь вам помочь, но стоить это будет недешево. По сто кипрских фунтов с человека. Сам он никаких денег не берет. Столько берут проводники за доставку. С этим ничего не поделаешь. Оставьте ваш адрес. Завтра утром я пошлю вам в отель записку.

Услышав названную стариком стоимость визита к отшельнику, Наталья с Гошей начали энергично перешептываться. Прислушавшись к ним, Виктор добавил:

– Я пойду на встречу с отшельником один. Иначе уж очень дорого получается.

Ужином, разумеется, вечер для молодых людей не закончился. Гуляя по набережной, они набрели на дискотеку, куда и зашли, чтобы размять кости. Народу здесь было немного, в основном, местная молодежь. Несколько пар вяло кружились по залу. Остальные либо сидели за столиками, либо стояли у стен. Ди-джей пытался подогреть аудиторию, что-то выкрикивая и ставя диски с зажигательными танцевальными ритмами, но публика реагировала вяло. Число танцующих не увеличивалось, как он ни старался.

Оценив обстановку, молодые люди переглянулись, и Гоша пригласил Ассоль на танец. Пока они пробирались мимо столиков, молодежь бросала на них косые взгляды. Уж очень не вязался уродливый коротышка с обликом своей экстравагантной дамы. Однако уже через несколько секунд все присутствующие впились восхищенными взглядами в танцующую пару. Танец был не просто хорош. Он был ярким и необычным как по рисунку, так и по темпераменту. Ассоль летала вокруг своего партнера, казалось, не касаясь пола. Блестки на ее платье переливались всеми цветами радуги, создавая впечатление, что это вообще не танец, а выступление жонглера, искусно поддерживающего в воздухе целую стаю летающих рыбок. Все присутствующие повскакали со своих мест, окружили танцующих, а когда танец кончился, разразились бурными аплодисментами.

Всего этого не увидел только один человек, ди-джей, который с удивлением заметил, что вся его мощная музыкальная система выключена.

Натанцевавшись до изнеможения, Наталья увлекла своего кавалера в бар. Чуть не половина посетителей последовала за ними. В маленьком баре дискотеки, наверное, никогда не было такого наплыва народа. Все хотели угостить дебютантов. Наталья выпила пару бокалов легкого полусухого вина и увела всю компанию в бар на другой стороне улицы. Там она под злобное шипение Гоши попробовала текилу. Новый напиток не произвел на нее впечатления. Потом был кальвадос, сухой мартини, греческий коньяк метакса, что-то еще. Метакса очень понравилась Наталье. Так понравилась, что Гоше еле-еле удалось увести разбушевавшуюся подругу домой, в гостиницу. Затолкав ее в ванную комнату, он вышел из номера и устроился в коридоре в кресле, явно намереваясь провести в нем ночь.

Виктора с ними давно уже не было. Зная не понаслышке нравы своей жены, он уже давно покинул дискотеку. У входа он увидел девушку. Та улыбнулась ему. Поняв улыбку как приглашение, он подошел к ней и, положив руку на плечо, повел к выходу. Девушка попыталась вырваться, но Виктор лишь плотнее прижал ее к себе. Ему показалось, что девушка смирилась со своей участью, но, когда они поравнялись с группой стоявших на тротуаре местных парней, резким движением вырвалась от него и спряталась за их спины. Виктор двинулся было за ней, но, глянув в глаза молодым людям, почел за лучшее идти своей дорогой. В одиночестве он, однако, пробыл недолго. Чуть ли не сразу после несостоявшегося инцидента, из тени навстречу Виктору вышла женская фигура. Тут уж ошибиться было невозможно, и полуобнявшаяся пара вскоре растворилась во мраке южной ночи.

Глава 8
Где один из героев знакомится с представителем потусторонних сил

Следующим уже совсем не ранним утром, когда Виктор, наконец, вернулся в отель, портье вручил ему записку. В ней было всего несколько слов: 17:00 и номер автомобиля. Поднявшись в свой номер, Виктор с недоумением обнаружил, что ни жены, ни ее верного оруженосца в гостинице нет. Проклиная обоих, а заодно и самого себя за беспутно проведенную ночь, он решил употребить оставшееся до поездки к отшельнику время с пользой для организма. Принял душ и отправился на прогулку в сторону гор. Быстро миновав жавшийся узкой полосой к морю город, он вышел на постепенно поднимающуюся вверх каменистую дорогу. Пройдя по ней с километр, Виктор понял, что дорога сильно отклоняется от избранного им направления. Еще метров через двести ему попалась тропинка, протоптанная, очевидно, бесчисленными туристами, ведущая напрямик в горы. По ней он и пошел дальше со скоростью, позволяющей сохранять дыхание.

Вскоре впереди показался еще один пешеход. Перейдя на бег, Виктор обогнал его. После этого впереди показался еще один трудяга, догнать которого оказалось много трудней, тем более, что тропинка уже вступила в крутой подъем. Все же Виктор почти догнал идущего впереди, видя только его мускулистые щиколотки и стоптанные кроссовки. Об обгоне не могло быть и речи. Дыхание было на пределе. Так они оба, след в след, и добрались до вершины не столь уж высокой горы. Шедший впереди мужчина, с рюкзаком на спине и привязанными к нему палками, сразу же припустился вниз, а Виктор, осмотревшись кругом, медленно двинулся в обратный путь. Времени уже было в обрез. Только чтобы слегка перекусить и переодеться.

Точно в назначенное время машина появилась около отеля. Это был видавший виды Лендровер. Помимо водителя, в нем уже было два пассажира: пожилая женщина в черном, явно из местных, и сурового вида мужчина с густыми насупленными бровями. По сравнению с ними Виктор выглядел легкомысленно. Его светлые брюки и рубашка навыпуск никак не вязались с обликом и настроением других пассажиров.

Машина около получаса легко бежала по асфальту, а потом, свернув в горы, стала тяжело переваливаться через ухабы проселка, забирая все выше. Начало темнеть. На бесчисленных поворотах фары выхватывали то группы деревьев, то скалы. Какое-то время перед машиной бежал заяц. Потом он скрылся в тумане, превратившем свет фар в светящееся облако. Теперь Виктор не видел дороги и удивлялся, что водитель продолжает вести машину. Стало заметно прохладно, и Виктор пожалел, что не взял с собой свитер. Ни водитель, ни пассажиры за всю дорогу не проронили ни слова. Туман кончился так же неожиданно, как начался. Вскоре, преодолев вброд несколько маленьких горных речек, машина остановилась на относительно ровной площадке. Водитель выключил двигатель и вышел из машины, что-то сказав пассажирам на непонятном языке. Видя, что пассажиры не двигаются с места, Виктор понял, что им было предложено подождать. Водитель вскоре вернулся, и вслед за ним в полной темноте пассажиры пошли по узкой каменистой тропе, которая привела к грубо сколоченной двери, прикрывавшей вход в пещеру. Водитель отодвинул тяжелую дверь и жестом предложил войти в темный низкий тоннель.

Виктор оказался впереди маленькой процессии. Глаза уже привыкли к темноте, и, придерживаясь рукой за стену, он пошел навстречу слабому огоньку, мерцавшему вдали. Путь показался очень долгим, хотя вряд ли превышал тридцать метров. К моменту, когда Виктор поравнялся с источником света – лампадой под маленькой иконой Богоматери в небольшой нише в стене, он насчитал сорок два шага. Сразу после ниши тоннель расширился и повернул вправо. За поворотом света стало чуть больше, и, ориентируясь на него, посетители добрались до небольшого зала, освещенного несколькими масляными лампами. В центре зала находилось сооружение круглой формы, в котором угадывался колодец. Справа от него располагался вырубленный в скале очаг, в котором тлели угли. Над очагом виднелось пробитое в камне отверстие, в которое уходил дым. В помещении стоял слегка дурманящий запах ладана, к которому примешивался аромат сандалового масла. Слева от колодца пол был застелен циновками, на которые гостям предложил сесть высокий худой человек в рясе, встретивший гостей при входе в зал.

Проходя мимо колодца, Виктор заглянул в него и увидел слабый отблеск воды на глубине два-три метра. Когда гости расположились на циновке, человек в рясе поставил на нее глиняный кувшин, блюдо с фруктами и вручил каждому по кружке на маленькой тарелочке. Жестом предложив гостям приступить к угощению, он удалился. Виктор машинально взял с блюда грушу и поднес ее ко рту. Задумавшись на секунду, а мыл ли кто-нибудь этот фрукт, все же откусил кусок. Груша оказалась вкусной, и Виктор доел ее, положив огрызок на тарелочку. Остальные гости последовали его примеру. В кувшине оказалась обычная вода, взятая, наверное, из стоявшего рядом колодца. Вода тоже была вкусной и очень холодной.

Минут через пятнадцать человек в рясе появился снова.

– Старец ждет русского гостя, – сказал он на ломаном английском языке.

Виктор поднялся с циновки и пошел вслед за ним по очередному, едва освещенному, узкому тоннелю. Перед пологом, прикрывавшим вход в келью старца, сопровождающий остановился:

– Старец не знает иностранных языков, но всегда говорит с гостем на его родном языке. Для этого ему необходимо вслушаться в его речь. Когда вы войдете в келью, поздоровайтесь, садитесь рядом с ним и начните рассказывать о себе. Когда старец поймет, что уже готов говорить с вами, он прервет вас и будет сам задавать вопросы, а потом скажет, что он думает о ваших проблемах.

С этими словами он откинул полог, и Виктор вошел в келью, думая о том, что же говорить старцу.

В келье, так же, как и везде в подземелье, было почти темно. Старец сидел в деревянном кресле у самой стены, сложив руки на посохе. Из-под надвинутой на лоб старца скуфьи выглядывали клочья седых волос. Но аккуратно подстриженные борода и усы были черными. Внимательные глаза, которым, по-видимому, не мешал сумрак, приковывали к себе взгляд.

Рядом с креслом старца стоял табурет, на который и опустился Виктор. Теперь ему были видны только большие и совершенно неподвижные руки старца, сжимавшие посох. Виктор заговорил о себе, делая это с большим трудом. В гнетущей тишине подземелья собственный голос казался чужим. Особенно тяжело дались ему первые слова, которые почему-то оказались произнесенными свистящим шепотом. Но потом речь как-то сама собой наладилась, зазвучала ровно и начала убаюкивать говорившего, отделилась от автора и стала самостоятельным участником беседы, как будто в тесной келье уже было не два, а три человека. Голос спокойно и беспристрастно повествовал о детстве и юности Виктора, в которых для него самого не было ничего особенного. Обычное детство, обычная юность человека, рожденного в СССР в конце шестидесятых годов. Давно заученные слова автобиографии, произносимые для старца, сильно отличались от событий реальной жизни. Слушая свой голос и невольно сопоставляя сказанное с тем, что было на самом деле, Виктор почувствовал, что постепенно меняет отношение к самому себе. На поверку получалось, что не все так гладко в его жизни, как ему всегда казалось.

Родители Виктора разошлись, когда он учился в седьмом классе. Они не могли позволить себе развестись официально, поскольку в этом случае обоим пришлось бы поставить крест на своей карьере. Мать Виктора занимала ответственный пост в горкоме партии. Отец, доктор исторических наук, профессор, заведовал кафедрой в учебном институте. Под влиянием этого события, а возможно, просто по стечению обстоятельств, Виктор вскоре оказался в компании подростков, затеявших ограбление продуктового магазина. Не голод толкнул их на это преступление. Все ребята были из благополучных, обеспеченных семей. Просто хотелось новых ощущений. Ограбление не состоялось. Сработала сигнализация, приехала патрульная машина, и вся компания вскоре оказалась в отделении милиции. Используя свои связи, мать сумела вызволить сыночка из милиции, но о приеме в комсомол, что должно было быть залогом его дальнейшей карьеры, не могло быть и речи. Пришлось матери снова употребить свои связи и перевести сына в другую школу, да так, чтобы туда не дошла информация о произошедшем. Мама решила и эту задачу. Так что в комсомол он вступил без проблем. Конечно, этот факт не вошел в официальную автобиографию.

К десятому классу возникла дилемма, идти после школы в армию или поступать в институт. В армии грозил Афганистан. Оттуда один за другим шли цинковые гробы с останками солдат Советской армии. Пополнять их число не хотелось. Поступить же в институт в середине восьмидесятых годов было нелегко. И тут мама сделала, казалось бы, невозможное. Школьный дневник Виктора вдруг начали украшать отличные отметки. Оказалось, что он идет на золотую медаль. Приоткрылась боковая дверь, конечно же в историко-архивный институт, где заведовал кафедрой отец. Он принял эстафету от матери, и Виктор стал студентом.

В отличие от школы, учеба в институте показалась Виктору легкой и интересной. Первые три сессии он сдал на отлично, но в это время в стране у руля уже был Горбачев, и начали создаваться кооперативы. В них люди зарабатывали деньги, те самые деньги, которых катастрофически не хватало Виктору. Вместе с приятелем он создал торгово-закупочный кооператив, который прогорел в первый же месяц существования. Кое-как расплатившись с возникшими в результате предпринимательской деятельности долгами, год спустя Виктор предпринял новую попытку стать бизнесменом. На этот раз, заняв крупную сумму денег, он продержался почти полгода, по истечении которых прогорел снова, но влип при этом гораздо глубже, чем в первый раз. Кредитор поставил его на счетчик. Долг каждый день рос, впору было подаваться в бега. Уже тогда с неплательщиками расправлялись круто. В институте он в этот период почти не появлялся, но сессии продолжал сдавать успешно. Сказывалась экстремальная ситуация, в которой человек может сделать гораздо больше, чем в обычной жизни.

Виктора снова выручила мамочка. К этому времени она уже сменила горком на горисполком, заправляла нежилыми помещениями и знала, как разговаривать с подобной публикой. Она не стала посвящать сына в подробности своих разговоров с кредитором, но от него отстали, и он, вздохнув с облегчением, вернулся к учебе.

Все было бы хорошо, но тут мамочка вдруг решила женить своего непутевого сына. Подвернулась хорошая партия, и мама решила не упустить шанс. Наверное, Виктор пошел бы на поводу у матери из благодарности, что ли, но когда он впервые увидел свою суженую, а паче того, ее родителей, то однозначно понял, с таким семейством ему никогда не ужиться. О побеге он более не помышлял, но, пожалуй, неожиданно даже для самого себя сделал ход конем и в две недели женился на своей сокурснице Наталье Невской, которую раньше практически и не замечал, чем страшно разобидел мать и лишился ее поддержки на долгие годы. Отец же посмеялся над выходкой сына и взял его под свою опеку, тем более, что близилось окончание института и пора было думать, чем заниматься дальше.

Конечно же, все эти размышления никак не предназначались для ушей старца, который продолжал сидеть неподвижно, то ли внимая голосу Виктора, то ли думая о чем-то своем. А голос между тем продолжал повествование о благополучном шествии Виктора по жизни.

Действительно, брак с Наталией оказался неожиданно удачным. Веселая, легкая в общении, увлеченная собственными фантазиями, она не обременила жизнь ни трудностями быта, ни капризами. Наталья заразила Виктора интересом и к его собственной работе, направление которой сформулировал отец, когда до конца учебы оставалось всего несколько месяцев. Отец предложил Виктору взять темой дипломной работы, а потом и диссертации, исследование роли церкви в Европе в развитии научно-технического прогресса. По советским понятиям тема выглядела странновато. Идеология советского времени считала церковь опиумом для народа, реакционной силой, служащей в первую очередь собственным интересам, а также интересам царствующих фамилий. Исследования же реальной роли церкви в общественной и духовной жизни Европы в СССР вообще не велись. Поэтому уже первая работа Виктора, опубликованная им по материалам дипломной работы, вызвала широкий резонанс за рубежом. Его пригласили выступить с докладами на нескольких международных конференциях. Он почувствовал важность собственной работы, ее актуальность и востребованность в научном сообществе, что стало мощным стимулом для дальнейших исследований.

Не без помощи отца Виктор поступил в аспирантуру и приступил к работе в историческом музее. О предпринимательской деятельности он более не помышлял, что очень удивило сокурсников, окунувшихся в нее с головой. Предложенная отцом тема исследований захватила Виктора. Дни и ночи он проводил за чтением старинных книг, стараясь проникнуть в логику развития исторических процессов, на фоне которых постепенно зрели и крепли научные идеи и закладывались основы научных школ и научно-технического прогресса. Потом на одном дыхании написал диссертацию, ставшую если не бестселлером, то, во всяком случае, материалом, широко обсуждаемым в научных кругах, а мысль стремилась дальше, в глубь веков, к истокам познания.

Большую роль в формировании у Виктора интереса к науке сыграл, как ни странно, Гоша Грум. Став случайным образом другом семьи, Гоша заводил их всех своими совершенно неожиданными вопросами. Дебаты по ним между Гошей и Натальей иногда затягивались на целые дни, вызывая глухую ревность у Виктора. Со временем ревность переросла в неприязнь, которая распространилась и на жену, но обойтись друг без друга никто из них уже не мог. Гоша уже был соучастником затей Натальи и катализатором идей Виктора. Он и натолкнул Виктора на размышления о том, как, с чего и когда начался человек. Эти размышления долгое время носили абстрактный характер, но когда Виктор обнаружил неизвестные до того науке снимки наскальных рисунков, то с ними пришел и вполне практический интерес к их изучению, как к материалу, который, вполне возможно, содержит ответ на вопрос.

С этой мыслью Виктор почувствовал, что его голос готов иссякнуть. Все, что можно, он уже поведал старцу. Пора и ему включиться в беседу. Похоже, эта мысль оказалась услышанной. Правая рука старца оторвалась от посоха и поднялась вверх, останавливая говорившего. Виктор замолчал. Рука вернулась на свое место, а голова слегка повернулась в его сторону.

– Я выслушал тебя, молодой человек, – заговорил медленно старец, – не все мне понятно в твоей жизни. Я никогда не бывал в России и почти не встречался с людьми оттуда, но слышал о ней много, очень много. Вы живете в другом климате. У вас половину года землю покрывает снег. Оттого у вас совсем другой темперамент, другие взаимоотношения, другие представления о жизни. Вы молодая цивилизация. В те времена, когда в наших местах уже творилась история, на вашу землю люди еще только проникали, пытались заселить ее. Они отрывались от наших корней, забывали прошлое и начинали творить историю сначала. Вот и ты приходишь к богоискательству, отталкиваясь от науки. Это хорошо. Значит, наука способна вести к истокам, но нам они и так известны. Человека создал Бог. Боги научили людей первичным знаниям, как это делают родители со своими детьми. Мы дети Бога, знаем и помним об этом всегда. И ты найдешь Бога, если будешь искать. Я же служу Богу и людям одновременно. Промысел божий мне неведом. Не знаю его замысла и знать не хочу. Тебя же именно замысел божий интересует. Ничего по этому поводу тебе не скажу. Сдается мне только, что не все у тебя так гладко и хорошо, как ты рассказываешь. Впрочем, это твое личное дело. Но никогда не забывай о своих попутчиках. Это те люди, которые тебя окружают и которые окружают их. Те, с кем ты знаком, и те, кого ты никогда не видел и не знал, но которые живут в мире в одно время с тобой. Те, кто жил до тебя. Все они действовали и действуют разнонаправленно, но именно в этом, быть может, и заключается замысел божий: в бесконечном многообразии повторений своего подобия. А еще добавлю, что женщина, которая любит тебя, погибнет, спасая твою жизнь, и поделать с этим ничего нельзя.

Старец умолк, и Виктор понял, что аудиенция закончилась. Гнетущая тишина снова стала казаться невыносимой. Виктор скупо поблагодарил старца, но тот его уже как будто и не слышал. На улице было свежо, а в мыслях образовался кавардак. Безвестные попутчики, о которых надо заботиться, бесконечное и бессмысленное творение себе подобных, наконец, любящая женщина, смерть которой спасет его. Голова шла кругом, если допустить, что старец хоть в чем-то прав. Верить в его правоту не хотелось. Но вспомнился вдохновенный кудесник из «Песни о Вещем Олеге». Князь понял предсказание только тогда, когда оно свершилось!

К утру Виктор вернулся в отель, мучительно пытаясь понять, что же сказал ему старец и зачем вообще он ходил к нему. Наверное, просто из любопытства. Скорее всего, так и было, но Виктор не мог знать, что своим визитом к отшельнику он удовлетворил любопытство еще одного, неизвестного ему персонажа, который еще ночью получил по электронной почте подробные сведения о нем самом, его друзьях, их планах посетить Крит и изучить подвалы минойского дворца. Говорилось там и о найденных Виктором фотографиях наскальных рисунков, в которых он обнаружил что-то новое, до сих пор не известное науке. К чести старца, можно точно сказать, что не он был автором сообщения. Его составил совсем другой человек, один из тех, кто находился в подземелье вместе с Виктором.

Глава 9
Повествующая о вреде алкоголя и излишнего любопытства

Не каждое яркое солнечное утро оказывается радостным для встречающего его человека. Особенно если накануне он крепко выпил. Недаром опытные люди не устают повторять: если утром хорошо, значит, выпил плохо. Если выпил хорошо, значит, утром плохо.

Вот эта глубокая тонкая мысль и застучала в голове у Натальи с частотой спазмов желудка, когда первый луч восходящего Солнца через не задернутые с вечера шторы ударил ей прямо в глаза. Мерзко, очень мерзко было на душе. Тошнота подступала к горлу. Нестерпимо болела голова. К физическим мукам примешивались и моральные. Зачем надо было вчера на глазах у всех так методично и безрассудно надираться? Ведь знает она свою норму. Рюмка-две коньяка. Куда больше? Хорошо, что Гоша был рядом. Это он, наверное, привел меня сюда и заботливо уложил в постель. А где она могла бы оказаться без него?

Ответы на все эти вопросы были давно известны. Не впервые попадая в подобное положение, она каждый раз клялась себе, что такое больше никогда не повторится. Но проходила неделя, другая, месяц, и все повторялось снова. Слишком уж острыми и желанными были те ощущения, что она испытывала, периодически впадая в ни с чем не сравнимое эйфорическое состояние, когда тело обретало необъяснимую легкость и все, абсолютно все становилось возможным. Наталья не помнила, когда впервые ощутила подобное состояние. Наверное, очень давно, в далеком теперь детстве. Может быть, еще в детском саду, куда она пошла вслед за старшим братом Андреем.

По рассказам матери она знала, что они часто вместе провожали Андрея в сад, а потом забирали его оттуда. Воспитатели позволяли ей немного поиграть со старшими детьми. Она чувствовала, что привлекает их внимание, и радовалась этому. К двум с половиной годам Наталья уже хорошо говорила, и обрела ту детскую самостоятельность, которая необходима маленькому человечку, чтобы ходить в детский сад, и стала настойчиво проситься туда. Родители быстро сдались. Наталья была определена в младшую группу, но тут выяснилось, что она хочет ходить только в ту группу, которую посещает Андрей. Как ни странно, но после недолгих переговоров ее туда взяли и, как оказалось, не зря. Веселая, не плаксивая, не склонная обижаться по пустякам, она стала всеобщей любимицей, этакой живой куклой, которой радовались все – и дети, и взрослые.

Вскоре в старшей группе детского сада установились своеобразные порядки. Никто не встает из-за стола, Наташа еще не кончила кушать! Наташа потеряла варежку! Вся группа бросается ее искать. Старшая группа отправляется на прогулку. Надо спуститься по лестнице со второго этажа. Возглавляет шествие Андрей, по праву брата держа Наташу за правую руку. А левая свободна. На нее претендуют все мальчишки группы. Забавно, не правда ли?

Через год Андрей пошел в школу, но Наташа сохранила своеобразное лидерство в группе. Хорошо быть всеобщей любимицей, лидером, но как тяжело расставаться с этим высоким званием. Такое чуть было не произошло, когда Наташа пошла в первый класс. Все новенькие, никто друг друга не знает. Поначалу и она оробела, но ненадолго. Сказались навыки детского сада. Вскоре ее звонкий голос стал определяющим в классе, но здесь все оказалось совсем не так просто. Лидерство нужно было все время подтверждать, доказывать, отстаивать. Надо было учиться лучше других, надо было быть лучшей в спорте, проявлять таланты. Прямо скажем, удержаться в лидерах в школе оказалось ох, как трудно. На это подчас уходили все физические и душевные силы, но азарт борьбы был сильнее трудностей.

Родители и учителя понимали, что девочка взвалила на себя непосильную ношу, но поделать ничего не могли. Характер у Натальи сформировался специфический. Впрочем, что греха таить, родителям нравилась способность дочери первенствовать во всем. Чтобы дочь была всегда на высоте, мать водила ее на занятия танцами, гимнастикой и даже борьбой. Отец организовывал дополнительные уроки с репетиторами по всем трудным предметам. Все это падало на благодатную почву. Наталья была круглой отличницей, победительницей в олимпиадах и признанной спортсменкой. Ее ставили всем в пример, чем множили число недоброжелателей, которых было совсем не мало, особенно среди девочек.

Не обходилось, конечно, и без эксцессов, особенно в спорте. Публичное выступление вызывало в ней такой прилив душевного и физического подъема, что она переставала чувствовать границы возможного для собственного тела, показывая при этом результаты лучше, чем на тренировках, а заодно и ломая конечности, что не мешало ей после выздоровления делать все то же самое.

Каждая победа на экзамене, олимпиаде или в спорте отражалась в ее сознании, в душе и теле чувством глубочайшего удовлетворения, что и было высшей наградой за пережитые по дороге к ним трудности. Так продолжалось долго, почти до окончания школы.

С пробуждением гормонов Наталья почувствовала, что вокруг нее существует какая-то тайна. Тайна висела в воздухе, пряталась в художественной литературе за границами романтической любви, была все время где-то рядом и не давала покоя ни днем, ни ночью. Само наличие тайны она воспринимала как удар по собственному самолюбию. Ее нужно было во что бы то ни стало раскрыть, испытать на себе. Именно такую задачу поставила Наталья перед собой, когда в каникулы перед последним классом, вопреки настояниям родителей, отправилась в пионерский лагерь уже в качестве вожатой. Там тайна всегда ходила где-то совсем рядом. Наталья это знала, так как не раз бывала в пионерских лагерях, но тогда она не стремилась раскрыть ее.

Обстановка в лагере была вольная и даже фривольная. Когда воспитанники укладывались спать, вожатые, физкультурники, воспитатели, все молодое, почти взрослое население лагеря предавалась безудержному флирту. В первые же дни Наталья выбрала себе обожателя. На эту роль ей подошел второкурсник Петя, студент института физической культуры. С интеллектом у парня было слабовато, но в данном случае это не имело особого значения. Зато статью природа его не обделила.

Днем Наталья приводила своих воспитанников на спортивную площадку, где Петя учил их выполнять упражнения на брусьях, на турнике, а также играть в разные спортивные игры. В упражнениях на брусьях Наталья ничем не уступала Пете, но турник был подвешен слишком высоко, так что ни ребята, ни сама Наталья без посторонней помощи допрыгнуть до него не могли. Петя подсаживал их. Когда же очередь доходила до Натальи, то прикосновение его рук к ее талии вызывало дрожь во всем теле, как от электрического тока, руки теряли силу, и под дружный смех ребят и подруг, она падала на постеленные под турник маты. Вечерами же, когда Петины руки шарили по всему ее телу, а поцелуи туманили голову, дрожь не проходила вовсе. Открыть тайну можно было в любую минуту. И все же Наталья отдаляла этот миг. Что-то удерживало ее от решительного шага, а приближение окончания лагерной смены приводило в смятение.

В последний вечер Наталья сама себе сказала: да, а Петя понял все без слов. Инстинкт – могучая вещь. Все произошло очень быстро и продолжалось столь недолго, что оставило у нее чувство какой-то незавершенности и даже недоумения. Неужели это надо делать так быстро и так тщательно скрывать, зачем? Свершившееся не поразило ее до глубины души, как она того ожидала, но сам процесс понравился. Она поняла, что теперь это и будет ее хобби, и нечего наводить тень на плетень. Однако с хобби пришлось повременить.

Находясь все же в приподнятом настроении от произошедшего в ее жизни важного изменения, Наталья вернулась в Москву и с головой окунулась в приятные хлопоты. После многих лет томительного ожидания семья, наконец, въезжала в новую, большую трехкомнатную квартиру. Мать и дочь носились по городу, выбирая занавески, скатерти, постельное белье, ложки, вилки и еще Бог знает что.

Беготня по городу всегда утомительна, а после чистого загородного воздуха и подавно. Так что Наталья не удивилась, когда спустя какое-то время ощутила сначала слабое, а затем все усиливающееся недомогание. По привычке пожаловалась матери. Та, вслушавшись в слова дочери, задала несколько наводящих вопросов и с ужасом поняла, что ее дочь отличница, спортсменка и просто красавица, беременна! Что делать? О том, чтобы оставить ребенка и речи не было. Обращаться в поликлинику по месту жительства, значило придать делу огласку. Времена-то были еще строгие, советские. Официальная мораль не мирилась с беременными школьницами. Да, в общем, правда, всему свое время. Отец был в командировке. Ему вообще решили ничего не говорить. Надо было искать решение через личные связи, что тоже было типично для того времени. И они, конечно же, нашлись.

В конце сентября мама Натальи немало удивила мужа, сообщив, что хочет уехать с дочерью на несколько дней в подмосковный дом отдыха. Что делать, он согласился. Вместо дома отдыха мама увезла дочь в специализированную клинику. Все должно было быть сделано быстро и профессионально. Но, то ли врачи оплошали, то ли в организме у Натальи что-то было не так, как у всех, однако, операция пошла по незапланированному сценарию. Вместо нескольких минут она заняла три часа. Потребовался общий наркоз, переливание крови, реанимационные средства. Решись мама на подобную операцию в менее приспособленном учреждении, она потеряла бы дочь. В конечном счете, врачи справились со своим делом. Через две недели мать и дочь вернулись домой. Наталье предстояло длительное лечение и перспектива, возможно, никогда не иметь детей.

Подавленная суровой карой за любопытство Наталья пришла в последний школьный класс тихой, подавленной и даже робкой. К лидерству более не стремилась, но школу все же окончила с золотой медалью, что сильно упрощало поступление в институт. В институте училась достойно, но держалась замкнуто и свой прежний, буйный характер никак не проявляла. Оттаивать начала только на третьем курсе, когда лечение уже завершилось. Тогда-то ее и заметил Виктор Брагин. Что было дальше, уже известно. Дело закончилось скорой свадьбой, после которой оба поняли, что нуждаются друг в друге, но к семейной жизни это никакого отношения не имеет. Оба жаждали свободы, причем, в первую очередь, от своих любящих родителей. И они обрели ее в маленькой двухкомнатной квартирке, доставшейся Виктору по наследству от бабушки.

С трудом отбросив подальше воспоминания, Наталья поднялась с постели и прошла в ванну. Через час все еще бледная и слабая, но вполне дееспособная, она вышла из номера на радость ожидавшему ее пробуждения Гоше.

Глава 10
В которой герои переживают новые ощущения и завязывают полезное знакомство

Перебраться с Кипра на Крит оказалось совсем не так просто, как говорили в туристическом агентстве в Москве. Казалось бы, рукой подать. Какая-нибудь тысяча километров. Ан нет прямых рейсов. Через Афины, пожалуйста, с пересадкой и восьмичасовым ожиданием. А еще можно на круизном лайнере добраться. Последнем в этом году. Отходит сегодня после полудня. Через сутки будет на Крите. Плаванье займет больше времени, чем перелет. Зато интересно. Наталья живо представила огромный круизный лайнер, который видела на рекламном плакате, и себя на нем. Не на плакате, а на корабле, конечно.

Гоша купил билеты. Теперь осталось лишь найти Виктора, которого со вчерашнего вечера никто не видел. Но искать его не пришлось. Когда Наталья с Гошей вернулись в отель, он уже поджидал их в вестибюле. Быстро собрав вещи, ребята отправились в порт.

Белоснежный круизный лайнер «Святой Бенедикт» гордо стоял у причала, удерживаемый туго натянутыми канатами в руку толщиной. Он был не так велик, как представляла себе Наталья, но, несомненно, красив и величествен. Пассажиры не спеша поднимались по трапу, возле которого расположился оркестр. Одетые в морскую форму оркестранты играли вальсы, приглашая туристов и всех желающих к танцу. Да, провожают пароходы совсем не так, как поезда.

Наша троица тоже вскоре оказалась на борту красавца. Разместившись в каютах второго класса, они вскоре встретились на верхней палубе корабля и принялись обследовать его, держа в руках путеводитель. Из него следовало, что корабль построен в 1992 году. Водоизмещение 25 000 тонн. Порт приписки – Марсель. Имеет 350 кают, из них 120 первого класса. Все остальные – второго. На корабле имеется семь ресторанов, пять баров, множество магазинов, казино, несколько бассейнов и тренажерных залов. В течение года корабль совершает множество круизов по Средиземноморью, вокруг Европы, а также вдоль западного побережья Африки. Несмотря на высокую стоимость, круизы пользуются большим успехом среди европейцев, особенно пожилого возраста. Двухнедельное путешествие на таком корабле дает возможность для полноценного отдыха и удовлетворяет самые взыскательные потребности завзятых туристов.

Осмотрев корабль снизу доверху и не переставая восхищаться его роскошью и комфортом, друзья расположились в одном из баров, ограничив свои потребности лишь минеральной водой и соками.

– Хочу в казино, – капризным голосом произнесла Наталья. – Только посмотреть. Играть, обещаю, не буду.

– Ладно, заглянем ненадолго, – пообещал Виктор.

– Я ухожу спать, – заявил Гоша, – не нарывайтесь на неприятности, не затем мы сюда приехали. Хватит вчерашнего.

– Что ты, что ты! – заверила его Наталья, но доверия ее слова у мужчин не вызвали.

Когда Гоша ушел, Виктор вслед за Натальей покинул бар. В казино стоял таинственный полумрак. Светились многочисленные экраны одноруких бандитов. Висячие лампы выхватывали зеленое сукно карточных столов, разноцветье рулеток. К одной из рулеток и устремилась Наталья.

– Только пятьдесят долларов – зашептала Наталья в ухо Виктору, – я играть не буду, сыграй ты.

– Ладно, но только на пятьдесят и сразу уходим, причем, без всяких разговоров, – предупредил Виктор, чувствуя, что его жена и подруга входит в то демоническое состояние, которое всегда привлекало его к ней и одновременно пугало.

Виктор купил фишки и вернулся к столу. Наталья стояла неподвижно, устремив взгляд на рулетку.

– Действуй по моим указаниям, – прошептала она. Напряжение, которое чувствовалось в ее голосе, невольно передалось Виктору.

– Делайте ваши ставки, господа, – бесстрастным голосом произнес крупье.

– Ставь на черное, – прошептала ему в ухо Наталья. Виктор выполнил указание. Выпало черное. Крупье лопаточкой пододвинул к Виктору выигрыш.

– Опять ставь на черное, – продолжала командовать Наталья. Снова выигрыш.

За первыми двумя последовали еще восемь игр, в которых Наталья ни разу не промахнулась, а выигрыш превысил две тысячи долларов. Хотя азарт захватил и его, Виктор был готов покинуть стол, но надо было дождаться проигрыша, чтобы остудить пыл Натальи. Иначе с ней было не совладать. Но в тот момент, когда крупье пододвинул к Виктору очередной выигрыш, над столом прозвенел звонок и загорелась красная лампочка.

– Игра временно остановлена, – объявил крупье.

К игровому столу подошли трое мужчин в безукоризненных черных смокингах и в блестящих цилиндрах. Шагавший впереди высокий мужчина церемонно снял цилиндр, поклонился даме и произнес:

– Уважаемые господа, разрешите поздравить вас с отличной игрой. Десять выигрышей подряд огромная редкость, случившаяся в нашем казино лишь однажды. Фортуна благоволит вам! Но мы обязаны беречь свое казино от баловней судьбы. Мы просим вас принять от нас в дополнение к вашему законному выигрышу подарок в виде карточки ВИЗА, на которой лежит еще пять тысяч долларов в обмен на обещание больше не играть в нашем казино! Владельцем карточки может стать тот из вас, кто поставит на ней свою подпись.

Виктор слегка подтолкнул Наталью, пытаясь вывести ее из оцепенения. Она вздрогнула, оглянулась по сторонам, взяла карточку с серебряного подноса, поставила на ней свою подпись и, пошатываясь, направилась к выходу. Виктор догнал ее и крепко взял за руку. Наталья еле держалась на ногах. Они вышли на палубу и уселись в шезлонгах на корме судна. Наталья немедленно заснула.

Вечером того же дня, когда они оба зашли в каюту, чтобы переодеться к ужину, под дверью оказалось письмо. Капитан корабля приглашал чету Брагиных отобедать с ним в кают-компании – ресторане, который могли посещать только пассажиры первого класса. Морская традиция, по которой капитан корабля обедает вместе с пассажирами первого класса, возникла еще в восемнадцатом веке, во времена бурного развития трансатлантических пассажирских перевозок. Во время таких обедов пассажиры парусных судов могли из первых рук получить информацию о том, сколь долго продлится штиль, каково состояние корабля после шторма, а также вместе помолиться о благополучном прибытии на другой континент. С появлением пароходов содержание вопросов чуть изменилось, но суть их осталась прежней. Теперь интересовались, хватит ли на борту угля и сможет ли машина бороться со встречным ветром. В двадцатом веке пальма первенства в трансконтинентальных пассажирских перевозках перешла к авиации, но моряки любят соблюдать традиции, особенно на круизных судах, где они привносят в быт пассажиров некоторую долю романтики.

Приглашение застало Наталью врасплох. В ее багаже не было вечерних туалетов, но выигранные в казино деньги, кредитная карточка и множество корабельных магазинов быстро исправили положение, так что к назначенному времени Наталья была одета просто, оригинально и с претензией на высокую моду.

На борту корабля собралась интернациональная публика. Чтобы облегчить пассажирам общение, на столиках стояли таблички с указанием языка, на котором здесь говорят. Был здесь и русский стол, за которым оказалось немало народа, в том числе и Гоша, который приглашение не получил. На столе капитана таблички не было, да она и не требовалась. Здесь говорили на всех языках.

Когда Наталья в сопровождении Виктора приблизилась к столу, капитан, благообразный пожилой господин, встал, картинно поцеловал даме руку и представил ее всем собравшимся в зале, не забыв упомянуть о ее крупной победе в казино. На многочисленных экранах телевизоров при этом была показана сцена игры, а также вручение подарочной карточки. Наталья ответила капитану с достоинством и грацией настоящей светской львицы. Виктор же со страхом думал о том, кого сегодня будет изображать его непредсказуемая жена. Однако обошлось без эксцессов. Капитан вовремя ушел, сославшись на неотложные дела, а пассажиры, закончив трапезу, дружно повалили в казино. Блестящий рекламный ход. Кто же его организовал? Наталья своим мудрым предвидением или сами хозяева казино? Пожалуй, не важно. И Наталья со своими спутниками, и казино остались в выигрыше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.