Антон Бильжо
Капсула бессмертия

В оформлении обложки использована иллюстрация:

© Helenaa / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

* * *

«Земля, которую вы населяете, сдавлена отовсюду морем и горными хребтами, и вследствие этого она сделалась тесной при вашей многочисленности и едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает. Отсюда происходит и то, что вы друг друга кусаете и пожираете, ведете войны. Теперь же да прекратится ваша ненависть, смолкнет вражда, стихнут войны и задремлет междоусобие. Идите ко Гробу Святому! <…> Кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты!»

Урбан II, из проповеди, давшей начало Первому крестовому походу.

О Великий Отец, что хочешь Ты, чтобы я сказал этому миру?

Вот уже четвертое десятилетие не могу я ничего сотворить по выданному Тобой брифу.

Да и буквы его только мерещатся мне, похожие на изменчивую лаву, горят, требуют жертвы, но смысла их я не могу понять.

Скрипт, который я дожен написать, как нерожденный ребенок, гнетет меня.

Я не жил, я пытался услышать.

Кто видел меня, понурившего голову, предоставленного своим мыслям?

Я двигался тихо, не отвлекался. Я не знал края в своем смирении. Кому нужна была эта жертва?

Я мечтал не оставлять следов, хотел, чтобы только Ты говорил моим голосом. Я хотел быть великим Анонимом, великим ради Тебя, ибо Ты велик.

Самая жизнь нужна мне была как материал.

Только с этой целью я прибыл сюда.

Я не хотел искажать своим голосом Твой голос.

Я не хотел искажать своим голосом Твой голос.

Я не хотел искажать своим голосом Твой голос.

Почему Ты не ответил мне?

Девять

В понедельник, 25 сентября, в 15.55 старший копирайтер Герман Третьяковский постучал сигарой о край массивной пепельницы и, отхлебнув Jim Beam из тяжелого толстодонного стакана, как полагается, звякнул льдом. Затем он уткнулся спиной в угол из льняных подушек и, крякнув, принял раскованную позу: по-американски закинул ногу на ногу, так что потертый Camper почти коснулся скатерти стола. Он сидел на веранде бара Maxim, пафосного места на крыше торгового центра «Цветной», и дела его были плохи.

Никогда раньше Герман не пил бурбон с сигарой, тем более в обеденное время. На час, отведенный для бизнес-ланча, он ходил этажом ниже, где, как гласил вывешенный в лифте путеводитель, «Фермерский базар» предлагал «истинным гедонистам» «насладиться экологически чистыми продуктами, не жертвуя при этом возможностью открыть для себя новые вкусы».

Это было современное место, где ресторан смешивался с рынком и супермаркетом. В соответствии с трендом «продавай, развлекая, – развлекай, продавая» покупатели могли тут же, на месте, съесть и выпить все, что видели. Герман знал, что «истинные гедонисты» – цитата из брифа, который, скорее всего, был дан копирайтеру, писавшему объявление в лифте. Он как будто видел графу «целевая аудитория»: upper middle class, люди с доходом выше среднего, столичные жители, любители путешествовать, не откладывают деньги, живут сегодняшним днем, охотники до новых впечатлений и тому подобные маркетингово-социологические клише. Обычно, как истинный гедонист, Герман сразу шел к крайней стойке с китайской кухней, где заказывал рис с овощами, корейскую морковь и спринг-роллы на общую сумму в 300 рублей.

Сейчас по самым приблизительным подсчетам наш герой выложит не меньше четырех тысяч. Тартар из манго с камчатским крабом, мидии, фишбургер и четыре бурбона съедят одну тридцатую часть его зарплаты – верный признак того, что организм больше не сопротивляется паразитам. Отстраненные пластичные официанты, проплывавшие мимо в аквариуме из невидимого жира, слушатели курсов Академии вина и консьюмерской психологии, такие же профессионалы своего дела, как сам Герман, могли с удовольствием наблюдать на виске у неприлично раскинувшегося представителя нижнего этажа вздувшуюся жилку, похожую на дождевого червя, который пытается влезть сквозь черепную коробку в мозг. Представитель upper middle class, попавший в среду upper class, обречен.

Герман затягивался до боли в легких и обкусывал заусенцы. Его остановившийся взгляд терялся где-то в изломанных муторно-зеленоватых зеркальных поверхностях только что построенного бизнес-центра «Легенда Цветного».

Два часа назад, то есть за час до внутренней презентации первых идей по проекту «Капли Herz und herz – помощь сердцу», Герман, как обычно, зашел в лифт, чтобы подняться на «Фермерский базар», но вместо этого нажал кнопку повыше, около которой было написано бар Maxim, «великолепная панорама на город, чудесно дополняющая изысканные блюда». У этого события было несколько причин.

1. Герман нуждался во вдохновении, чтобы все-таки придумать что-то по брифу, который тяжело шел.

2. Оказавшись в замкнутом пространстве, он почувствовал «сильную головную боль, тошноту, омертвение сердечной мышцы, сопровождающееся потерей координации, а также частичным параличом, провалами памяти и нарушением речи – будьте осторожны, инфаркты и инсульты молодеют».

3. Если рутина мешает ощутить радость бытия, попробуй совершить незапланированный поступок!

Наверху он увидел тоскливое московское небо, которому новый бизнес-центр придал тяжелый подводный оттенок, тропические растения, увившие стенку барной стойки, наподобие затерянного в Азии храма, и хостес-модель с накачанными губами, «излучающую шарм высшего общества» посредством замороженной мимики и брезгливо раздутых ноздрей.

В кармане слишком узких для сорокашестилетнего мужчины с пузиком и к тому же ярко-вишневых джинсов уже полчаса приятно вибрировал айфон. Герман знал, кто ему звонит.

Перед ним лихорадочно мелькали фотобанковские старики в изблюбленных позах:

Он заставлял их со смехом прыгать в бассейн, крутить педали велотренажеров, обгоняя молодых, устраивать романтический ужин на фоне заката над морем, так что: «Мы видим плетеные кресла, два фужера вина на просвет и что-нибудь экстремальное, типа водных мотоциклов на заднем плане». Затем они дерутся подушками и даже – имитируют пенетрацию.

От этой суеты на скулах старшего копирайтера двумя клоунскими пятнами выступил румянец. Пальцы, между которыми он, как сигарету, зажал толстого Дона Мигеля, дрожали.

Herz und herz. Успокойся. Насладись жизнью. Ты еще жив. Все еще будет. Жизнь только началась.

Он просто не мог больше об этом думать. Ошибкой было – читать симптомы.

Пытаясь хоть как-то отвлечься, Герман заставил себя концентрироваться на нёбе, упивающемся ароматами ванили и корицы. Старый добрый Jim Beam – пожалуй, самый популярный и продаваемый бренд бурбона. Благородный вкус этого великолепного кукурузного напитка, выдержанного в обоженных дубовых бочках не менее двух лет, зовет в комфортабельное странствие по Дикому Западу, к тому самому моменту, когда обуреваемый свободоболюбием сэр Дэвид Бим основал винокурню у чистого источника в округе Бурбон штата Кентукки.

Потягивая этот напиток, пахнущий седлом и паленым дулом, Герман дотюнивал воображаемую беседу с экспатом Роджером, молодым креативным директором, пришедшим из другого сетевого рекламного агентства в «ASAP», где сам Герман работал вот уже десять лет. Выполнены они были в чисто американской комиксовой манере: босс в виде черного силуэта на фоне окна давал задание сотруднику по кличке Бывалый.

«Мы должны крэкнуть бриф и взять клиента», – говорил Босс.

«Знаешь, что, Роджер, – ухмыляясь, отвечал Бывалый. – Не надо чэлленджить меня, как сосунка. Ты здесь в гостях и веди себя, как гость. Не таких обламывали».

– Да. – Голос старшего копирайтера, наконец выковырявшего четвертый айфон с разбитым экраном из своих тугих карманов, прозвучал устало и раздраженно.

– Герман, куда ты пропал? – Трафик-менеджер Марина Трушкина попыталась изобразить панику: говорила шепотом, почти задыхалась. – Тут Роджер тебя спрашивает, я как могла выгораживала. Он уже к генеральному собирается идти. Вы же должны были что-то обсудить. Встреча с клиентом завтра утром. Надо переносить или у тебя что-то есть?

– Пусть идет к кому хочет, мне все равно. Переносите.

– Герман. Когда ты сможешь с ним встретиться?

– У меня ничего нет.

– Ну, встретиться-то ты с ним сможешь?

Ругнувшись, Герман нажал отбой и позвал официанта. Они не могли найти лучшего трафика: худая, бледная, вечно напуганная Трушкина с генетически овечьими глазами.

Элегантный брюнет в белой рубашке и черном переднике с логотипом Maxim, дыхнув холодом, наклонившись строго в пояснице, заложив одну руку за спину, неслышно приложил к столу перед нашим героем мельхиоровое блюдечко с чеком.

Итого: 5342 руб. Обратный отсчет начался.

В кабинете Роджера Смита с наляпанными повсюду яркими кляксами и забавными советскими табличками типа «Параметры спермы быков-производителей» уже сидел стажер Дима, арт-директор Германа, типичный представитель нового поколения креативщиков. Как самый настоящий отличник, он на сто процентов, до последей мелочи, отвечал стандартам современного столичного трэндсеттера, досконально описанным life style журналами в рубриках: выпить и поесть, купить, выглядеть, посмотреть, научиться.

Начнем с прически, к которой сегодняшние мужчины проявляют большой интерес. Если раньше на пике моды были удлиненные, нестриженые и даже слегка взъерошенные волосы, передававшие бунтарский дух начала 2010-х годов, то в 2014 моду устанавливали аккуратисты, обладатели опрятных коротких стрижек, открывавших лицо человека, «который излучает оптимизм». Дима был стрижен «под фрица» – короткие волосы на затылке и висках, аккуратная челка на одну сторону. Стильные очки с толстой синей оправой, почти полностью отвлекавшие от его детского пухлого личика, идеально гармонировали по тону с синими зауженными брючками. Белая пуританская рубашка с воротником-стоечкой, обычно застегнутая на все пуговицы, сейчас была распахнута, как душа гармониста, обнажая креативный принт: Микки-Маус повесился.

В целом Дима представлял собой шаблон интеллектуального задрота, которого по сценарию должны были совратить раскованные старшеклассницы.

На столе у Роджера уже лежали Димины наработки – сердечки и старички, старички в сердечках, он дарит ей кольцо, обнимает ее на скамейке. Дима шел по тому же пути. Вбил слова «старость» и «счастье» в окошко поисковика.

Сам Роджер, покрытый мириадами веснушек тридцатилетний британец, маленький эльф с лицом подростка, был в своей излюбленной свежей цветовой гамме. За годы жизни в России он выучил русский так, что его происхождение можно было определить только по англицизмам с аутентичным акцентом и фразеологическим калькам с английского. Впрочем, и то и другое ничем не выделяло его в языковой среде АSAP, где каждый стремился казаться экспатом – проверенный способ набить себе цену.

Поздоровавшись с Германом, Роджер быстро опустил глаза и снова обратился к Диме:

– Ну. В общем, надо дорабатывать по копирайту. Я пока не понимаю идею.

Дима и Роджер грустно уставились друг на друга. Они ничего не спрашивали у Германа. Сговорились его как бы не замечать.

– Простите, что опоздал, – подыграл им копирайтер. – Семейные обстоятельства. Вы, может быть, знаете. От меня жена уходит.

Роджер обиженно поджал губы.

– Прости, но… меня это сейчас мало волнует (в том смысле, что европейцы, мол, не говорят о таких вещах, а русские используют в шкурных интересах, о чем он-то, почти местный, давно знает). – Ты мог взять отпуск за свой счет, мы бы передали работу кому-нибудь другому. Завтра у нас презентация. Дмитрий ничего не успеет сделать.

Роджер притворялся, что переживает за людей и сроки. Он нес в эту дикую страну британский рационализм и чувствовал себя как любитель современного искусства на сельской дискотеке, кивал под музыку, чтобы не обидеть деревенских, искал своих и улыбался, предвкушая, как покажет им пласты дерьма, налипшие на ботинки. Вот он взял флюоресцентные фломастеры и начал рисовать на флипчарте – красивые стелочки, звездочки, буллиты. Сейчас он все разрулит.

– Бриф был получен две недели назад. Завтра презентация. Я ждал первой внутренней презентации неделю назад. Мы не можем снова переносить сроки, хотя бы потому, что у них ролик должен быть через месяц в эфире…

– У меня, конечно, есть одна идея, – как бы нехотя произнес Герман, присев на подлокотник дивана, где развалился Дима. – Но, честно говоря, в брифе столько ограничений, что я не знаю…

Раньше это работало. Раньше все думали, что его интеллигентная манера рассказывать из-под палки скрывает огромный творческий потенциал.

Роджер поднял и опустил плечи. В не по-нашему васильковых глазах читалась усталость. Он уже ничего не ждал.

– Люди не чувствуют своего возраста, – зачитал подводку Герман, пытаясь завестись от звука собственного голоса. – Они хотят жить полноценной жизнью, и Herz und herz дает им такую возможность. Прожить вторую жизнь, как в компьютерной игре. Снова оказаться молодыми. Взрослый мужчина катается на скейте. Пока это просто кивижуал. Или – мужчина и женщина семидесяти лет прыгают вдвоем с парашютом. В этот момент он шепчет ей что-то на ухо. Может быть, то, чего никогда раньше не мог ей сказать!

– Давай займемся анальным сексом, – тихо и нежно вставил Дима.

Роджер кисло улыбнулся.

– Что? – строго спросил Герман, оглядывая с ног до головы своего гитлерюгенд-напарника (какого хрена ты лезешь, молокосос?).

– Слоган: жизнь только начинается, – прибавив звук, резко и четко произнес подававший некогда надежды Бывалый, больше не позволяя себя сбить. – Понимаю, сыро. Но, думаю, мы доработаем.

Роджер набрал в рот воздуха и шумно выдохнул.

– Сорри. Но это просто булшит.

Холодок коснулся лба Германа, сердце кольнуло, он скукожился и, поморщившись, потер грудину.

– Почему?

– Во-первых, не по брифу. Во-вторых, оверпромис. Herz und herz не возвращает молодость. Это не антидепрессант, о’кей… Плюс просто банально.

Герман молчаливо усмехнулся. «Неумение мотивировать сотрудников является признаком профнепригодности креативного директора», – подумал он.

Роджер обаятельно опустил внешние уголки бровей. Длинный нос, узкая челюсть, четкая линия подбородка выдавали в нем типичного долихоцефала, яркого представителя нордической расы.

Его лицо выражало крайнюю степень глубочайшего разочарования, приносившего больше страданий самому разочаровывающемуся, – что безотказно действовало на самые древние инстинкты подчиненных, заставляя их глубоко внутри переживать свою несостоятельность.

Спустя секунду он нашел в себе силы продолжить:

– Честно говоря, я думал, что этот бренд тебе близок, что ты справишься. Это я настоял, чтобы Herz und herz дали тебе. А у тебя за две недели одна идея. И то. Заход, который мог написать начинающий копирайтер. Я не понимаю, почему мы платим тебе такую зарплату.

– Какую «такую зарплату»?

Креативный бросил на Германа обжигающий взгляд, встал и вышел. В кабинете повисла мертвая тишина. Дима аккуратно вздохнул.

Через секунду в комнате появилась Марина Трушкина.

– Мы можем подключить другую команду? – показательно порол Роджер. – Кто у нас свободен? Ваня с Мишей могут?

– У них много других проектов…

– Ничего, справятся. Они талантливые. Их нужно забрифовать сегодня. Завтра вечером презентация. Мы не можем переносить.

Марина, чуть не врезавшись в косяк, сверкнула костлявой попкой, усеянной стразами, больше похожими на стигматы – стигматы Трушкиной-Сваровски, и побежала исполнять.

Роджер вернулся к своим делам. Дима встал. Герман кивнул и поднялся за ним. «Талантливые».

– Может быть, используем гиперболу? – спросил Дима, снимая очки и растирая всей пятерней навощенную челку. – Самый старый старик на свете. Это кто? Мастер Йода?

Герман пожал плечами. Он никогда не прибегал к растиражированным приемам вовлечения. Абсурдная альтернатива, депривация, переворот и перемена функций – много ума не надо. Попробуй представить себе, что может заменить капсулу Herz und herz. Десять килограммов брокколи? Пятьсот головок чеснока? Вот и готова идея. Гора овощей либо таблетка? К тому же работает на натуральность. Некоторые бездарные рекламщики ухватились бы. Каковым и является Дима, с которого мгновенно облезла вся спесь.

– А экстремальные последствия… – продолжал мыслить, а значит, существовать стажер, схватившись за голову теперь уже двумя руками.

Они сидели в большой переговорной – официальной комнате для встреч с важными клиентами: стол, экран для презентаций, флипчарт в углу, на белой стене огромный синий логотип ASAP, в углу – стенд с фестивальными наградами, у стены, украшенной дипломами в рамках, в качестве символа креативности – старый велосипед.

Герман почти спал, так ему было скучно.

Судя по всему, пока он допивал бурбон на пятом этаже «Цветного», Дима обиделся и успел нажаловаться Роджеру на то, что старший копирайтер с ним не разговаривает, не штормит, никак его не направляет. За свой порядочный срок в агентстве Третьяковский понял: здесь можно годами глубокомысленно молчать на брейнштормингах, подлизываться к начальству, воровать идеи или просто сидеть с умным видом за компьютером, но нельзя оставаться в одиночестве.

– Ааа! – Дима наконец положил челку на место и хлопнул себя по ляжке. – Гениально! Фааак! Конечно… Представьте себе, что они – дети!

– Кто?

– Старики – как дети, понимаете. Когда сердце нормальное, все хорошо и возвращается детство. Ковыряются в песочнице, смеются…

– Ну, это уже перебор.

– Почему?

Герман поморщился.

– Не знаю даже, как объяснить.

Дима сел и злобно уставился на него. Перевел взгляд на часы.

– Через пятнадцать минут они начнут брифовать талантливую команду, – произнес он обреченно.

– Ты не волнуйся.

Стажер вдруг заливисто рассмеялся.

– Я не пройду испытательный срок.

– Пройдешь.

В 2014 году молодежью в отличие от старого, романтичного поколения креативщиков правил расчет. Они были самыми ярыми поборниками маркетинговых стандартов, плескались в них, как дети в аквапарке, не отдавая себе отчет в том, что все эти запутанные разноцветные желобы и трассы, все эти «Цунами», «Виражи» и «Циклоны» являются на самом деле жерновами большого перерабатывающего их комбината. Однажды на вечеринке в саду «Эрмитаж» Герман слышал, как такой же вот слишком хорошо впитавший новые веяния отличник пытался обхаять серьезный культурный журнал, закрывшийся недавно, за то, что люди, работавшие в нем, «понятия не имели, откуда берутся их зарплаты», не знали «экономику СМИ», то есть были далеки от «самоокупаемости». Юноша блистал терминами, подчерпнутыми в пособиях для начинающих медиаменеджеров. Зато никому не известная газета, где работал он сам, была лучше всех, потому что обзоры котиков и анализ лулзов находили читателей и приносили доход.

Дима зарычал, встал рывком, прошелся по комнате.

– Старики, старики, старики…

Отвернувшись, он ударил себя кулаком по подбородку. Нервный жест, которого раньше Герман не замечал.

Да-а-а… между ними вряд ли когда-нибудь возникнет то, что так высоко ценят эйчары, – «химия», клейкая питательная среда, поддерживаемая гормонами, которые выделяют при стрессе два понимающих друг друга организма, оказавшиеся во враждебной среде рекламного агентства. Внешне химия напоминает дружбу или даже любовь и позволяет балансировать в турбулентности агентских перипетий.

Между тем стажер забился в угол самого дальнего дивана. После разговора с креативным директором он позволяет себе сидеть в суперзакрытой позе, скрестив руки и ноги, и делано рассматривать свои фиолетовые шнурки. «Быстро же у тебя закончились идеи, – подумал Герман. – В твое время меня было не остановить».

Видимо, Роджер успел сказать ему что-то типа – «не обращай внимания, положение Третьяковского сейчас очень шаткое, попробуй еще немного поработать с ним, а не получится, найдем тебе другого копирайтера». Обычный прием, с помощью которого они метят неугодного сотрудника, обрекают его на изоляцию, гниение и уход по собственной воле.

В 17.40 началась внутренняя встреча. Кроме по-прежнему дувшегося Димы в большой переговорной присутствовала Жульетта, эккаунт на Herz und herz, одинокая полнеющая восточная девушка без личной жизни, засахарившаяся в агентстве. Она тоже давно тут работала. Заставкой на дэсктопе ее компьютера была рисованная Золушка из мультфильма Уолта Диснея, на лампе болтался золотистый рождественский ангелок. Похоже, эккаунт была тайно влюблена в Роджера, во всяком случае, Герман однажды видел ее выбегающей в слезах из раскрашенного кляксами кабинета.

По офису она ходила медленно и плавно, будто боялась проколоть радужный пузырь счастья, который каждый день наполняла сладковато-вагинальными запахами, льющимися откуда-то из органзы оборчатых цветочных юбок.

Герман боялся, что она чувствует, как он ее ненавидит. Его бесил каждый квадратный миллиметр этой густо покрытой тональным кремом угреватой кожи. Он заставлял себя ей улыбаться – она воспринимала это как должное.

На отшибе, положив ладошки на колени и глядя прямо перед собой, застыла обесточенным роботом бедняжка Трушкина.

Наконец новые звезды Ваня и Миша явились. Естественно, просто войти они не могли, поэтому вначале из-за двери вылезла голова копирайтера Вани, через секунду над ним – голова арт-директора Миши. И только после этого мультяшного трюка с криком «та-дам» они выпрыгнули целиком. Их так и называли – Лелик и Болик.

– Ну, наконец-то, – заерзала, заулыбалась и захлопала накладными ресницами Жульетта. – Вы – наше спасение. Только на вас мы и рассчитываем. Ребят, ну серьезно. Презентация уже завтра. Нам очень нужно выиграть тендер.

– А Герман Антонович как же?

Копирайтер Ваня – острый на язык карлик-горбун с бородавкой на носу, широко улыбаясь, подлез на полусогнутых к Герману и сунул свою узкую влажную ладошку.

– Это же Herz und herz, да? Мы-то тут при чем? Мы об этой теме ничего не знаем.

Вслед за ним вразвалочку подошел арт-директор Миша – здоровенный, длиннорукий, косноязычный гамадрил. Он, напротив, схватил руку Германа, как голодный пес – кусок мяса, и, обнажив десна, повторил:

– Мы об этой теме ничего не знаем.

Герман ничего не ответил, сохраняя достоинство.

Когда Миша и Ваня успокоились, Жульетта села поудобней и начала:

– Так, ну… речь идет о бренде Herz und herz, который принадлежит одноименной фармацевтической компании. Сейчас у нее русские владельцы, но франшиза немецкая…

Герман взял тонкий альбом в жестком переплете «Прерафаэлиты – викторианские революционеры», неизвестно как оказавшийся среди журналов, буклетов и календарей, наводнявших агентство, положил на него лист А4, готовясь записывать. Вот уже больше года посещать встречи с альбомом прерафаэлитов было его фишкой.

– Нам нужно предложить кампанию по ребрендингу обычных витаминов, которые сняли с производства восемь лет назад, потому что их никто не покупал.

– А тут вдруг станут покупать? – спросил Ваня.

Жульетта блаженно улыбнулась:

– Станут – благодаря вам.

Дима покусывал уголок брифа, хмурил бровки и с обожанием смотрел на ребят.

– Восемьдесят процентов нашей аудитории – мужчины старше пятидесяти лет, – продолжала Жульетта. – Доход выше среднего. Их семьи находятся в стадии «покинутого гнезда». То есть взрослые дети живут отдельно. Поэтому они посвящают больше времени себе, своим интересам: хобби, путешествиям, заботе о здоровье. То есть считают, что «заслужили право пожить», понимаете?

– Не понимаем, – промычал Миша, который вначале говорил, а потом думал.

– Что не понимаете? – переспросила Жульетта.

– Ничего не понятно, – уперся гамадрил, – можно поподробней?

– Что именно ты хочешь узнать поподробней, Миш? – В лице Жульетты через крем заколосились ростки гнева.

– Просто поподробней хочу узнать, и все.

Пряча улыбку за серьезной миной, Миша искал поддержки в Ване. Ему нравилось всех раздражать. Он, Миша, – восходящая звезда «ASAP» и может себе позволить! Ваня, конечно, пришел ему на помощь:

– Действительно, немного общий портрет целевой аудитории.

– Хорошо, я вышлю социологические выкладки. Вам тоже не понятно?

Жульетта наконец повернулась к Герману с Димой.

– Мне понятно, – сказал Дима.

– Давайте уже, домой пора, – взорвался старший копирайтер, показывая на часы. – Почти шесть. Я все это уже слышал.

– Куда? – возникла Трушкина. – У нас же завтра в двенадцать презентация клиенту. Мы сегодня до упора.

– Вы, может, и до упора. А я домой. Дома подумаю.

– Браво, Герман Антонович. – Ваня выставил два плоских, как весла, больших пальца. – За это мы вас и уважаем.

Герман неторопливо смерил горбуна взглядом, а потом отчетливо произнес:

– Заткнись.

После этого он пошел в сторону столика в углу переговорной, как бы налить чаю, но вдруг слегка пошатнулся и взял левее, к двери.

«Думаете, вы успешные? – сказал напоследок Бывалый, выпуская из рук Дона Мигеля и растирая его по паркету каблуком. – У вас мозг арендовали. Спустя пятнадцать лет очнетесь, посмотрите вокруг и спросите, кто я и что это было».

Выйдя на воздух, старший копирайтер некоторое время стоял, вцепившись в металлический поручень, на высоком гранитном крыльце у пересечения двух улиц. Со стороны это выглядело, как капитан на мостике, принимающий решение, куда плыть. На самом же деле Герман ни о чем не думал. Он просто хотел сбежать.

Что происходит? Он касался висков, мял ногтями и собирал в пучок складки на лбу, дергал себя за волоски на бровях, пытаясь хоть как-то отвлечься от одной разрушительной мысли, которая заключалась в том, что его тело, обнаружив точку сборки внутри себя и испытывая от этого еще более развинчивающий его страх, как выяснилось, полностью зависело от работы сердца, которым, в свою очередь, руководил мозг, поэтому Герман и чувствовал, что висит на тонкой прерывающейся нити, точнее даже не висит, а дрейфует куда-то в невесомости. Это было то же, что и днем, в лифте, только сильней, и теперь – в переполненном вагоне. На сей раз Третьяковский, 74-го года рождения, вес 89 килограммов, рост 178 сантиметров, – уже абсолютно явственно испытывал головокружение и близость обморока, то есть симптомы, о которых прочитал накануне.

Раньше ничего подобного с ним не случалось, наоборот, он ведь всегда так любил метро. Поток людей, ползущих мимо бесконечной лентой, погруженных в свои заботы, обычно рассеивал и отвлекал его. По дороге на работу или с работы можно было наблюдать того или иного представителя underclass, working class, middle class, приезжего, рэпера, эмо, сотрудника НИИ, православного, IT-шника, сколько же их было, красочных, таких разных, можно было смотреть на них, как сидящий на берегу реки смотрит на блики в погожий день.

Передвигаясь в толпе, Герман всегда помнил, что у него есть цель, например, ему надо пересечь станцию и сесть в поезд, идущий до «Выставочной». Он никогда надолго не встречался ни с кем взглядом, потому что это грозило столкновением, и ни разу серьезно не думал, что вся эта карусель может остановиться лично для него, хотя, бывало, встречал в час пик колтуны из импровизированных близких вокруг так неуместно отходящего в мир иной где-то возле эскалатора человека.

Теперь он боялся не выдержать до следующей остановки. Прямо перед ним стояла, покачиваясь в сомнамбулическом сне, полная женщина. Герман хорошо различал факутру ее плотной, похожей на тесто кожи, темневшей у внутренних углов полузакрытых глаз, воткнутые в щеку проволоки черных толстых волос двух типов – вьющихся и прямых, мощные скулы, приоткрытый рот, из которого на секунду показался язык, чтобы облизнуть венозного цвета губы. Капельки пота, выступившие на крыльях ее носа с чуть более заметными фиолетовыми порами, рифмовались с надписью Calvin Kliein Jeans, выполненной мелкими блестками на низко надвинутой шапке, и с искрящимся в жестком верхнем свете синтетическим мехом сиреневого пальто той же, как и она вся, землистой, зрелой гаммы. Все эти разрозненные внешние признаки теперь плотно сцеплялись между собой, не пропуская Германа сквозь себя.

В 19.37 все того же тяжелого дня старший копирайтер вошел в свою новую двухкомнатную квартиру с тусклым квадратом окна по центру, не украшенным ни веткой, ни проводом, ни занавеской.

Они с Катей взяли ипотеку, когда дом еще не был построен, – совместное решение, на которое главным образом повлияла 3d модель на сайте строительной компании. «Жители ЖК «Измайловская роща» почувствуют покой и единение с природой, которые подчас так нужны горожанам, уставшим от суеты». Герману понравилось, что сайта не коснулась рука рекламиста, все здесь было просто и в лоб: фотографии котлована, наклонный шрифт без претензий, совковый логотип – низкое качество дизайна в данном случае сработало как правильное позиционирование.

Пару месяцев назад супруги Третьяковские въехали в квартиру на 27 этаже, вещи так и не были распакованы, пахло краской.

Подчиняясь какому-то мазохистскому чувству, Герман не стал включать свет. Как был, в потертых Camper и ярко-вишневых джинсах, ринулся к громоздившимся в углу коробкам и вцепился в первую из них.

Изолента не поддавалась. Пришлось дрожащими руками отдирать толстый картон, зацепив пальцем створку. Вскоре дрожь передалась всему телу. Не помня себя, со стоном Герман рвал картон, одну за другой выдирал из коробки и бросал на пол ненужные книги. Чего здесь только не было:

«Уроки медитации. Практический дзэн-буддизм»,

«Симфонии Густава Малера. Погружение в классику»,

«Так говорил Заратустра. Фридрих Ницше»,

«Фауст» Гете,

«Основы сценарного ремесла»,

«Как бросить курить»,

«Улисс» Джеймса Джойса,

«Язык жестов» Алана Пиза,

Марсель Пруст «В сторону Свана»,

«Словарь кутюрье»,

«Инструкция по пользованию хлебопечкой»,

«Карта звездного неба»,

«Зарождение и распространение европеоидных рас. Цефальный индекс»,

«Как создать капсулу бессмертия в домашних условиях. Даосские рецепты»,

«Виски, вина и бурбон»,

«Библия для детей»,

«Лучшие фильмы 20 века»,

«Социология. Пособие для начинающих»,

«Бизнес в стиле фанк. Капитал пляшет под дудку таланта»…

Эта книга была еще запечатана в конверт онлайн-магазина. Герман повертел посылку в руках, вспоминая, как обдумывал идею сайта, с помощью которого мог бы свалить свою работу на талантливый русский народ. Чего ему стоило отвлечься на пару минут от своих стирок, рыбалок, гаражей и придумать за деньги слоган, скрипт или бодикопи. Увы, стартап провалился – к тому моменту, когда заказ дошел, идею украли, более того, она успела доказать свою несостоятельность: народ сразу сообразил, что на нем пытаются заработать, дело нечисто, нас на мякине не проведешь, да, и кроме того, не было у народа времени заниматься такой ерундой.

В следующей коробке была сложена одежда: уютный писательский кардиган на больших пуговицах с намеком на ретро. Его очень любила Катя. Затем порванные панковские джинсы молодежного бренда Pull&Bear, белый свитер мериносовой шерсти UNIQLO и черная флисовая толстовка GAP с капюшоном. Голубые джинсы Levi’s, гавайская рубашка, сто лет назад подаренная мамой, мечтавшей, что он когда-нибудь зачерпнет жизни полными горстями и станет-таки счастливым человеком, «геологический» свитер с воротником крупной вязки, рабочие штаны с карманами на ляжках, бархатный пиджак MEXX и гармонировавшая с ним салатовая сорочка. На самом дне – узкое винтажное пальто из кримплена какой-то малоизвестной американской фирмы – воротник из искусственной каракульчи с налетом богемного артистизма.

Третью коробку заполняли старые зарядки от телефонов, которых уже не выпускают, шнуры USB- и HDMI-переходников, кабели, адаптеры, конвертеры, европейские и американские розетки, картриджи от принтеров… Зачем он таскал их с собой? Надеялся, что когда-нибудь они еще пригодятся, свяжут все воедино. Увы, время снаружи летело быстрее, чем внутри. Теперь, стоя посреди пустой и темной комнаты, он видел клубок паразитировавших на нем змей, символ его иллюзорного существования, построенного на ложной уверенности в том, что настоящее впереди, а «жизнь только начинается».

В клубке как-то оказались и ярко-красные горнолыжные очки, подарок Нади, бывшей любовницы Германа. Преподнеся их ему на прощание, она сказала: «Совершай невозможное, разрушай барьеры, смотри в лицо своему страху, ты же мужчина, хватит себя жалеть».

Она недолго проработала эккаунт-менеджером в агентстве. Основной сферой ее интересов были прыжки с парашютом, серфинг и горнолыжный фристайл, что, видимо, давало ей право учить жизни человека на 12 лет старше себя.

Они с Германом совершенно не подходили друг другу. Вначале это было похоже на экскурсию: Надя пыталась показать старшему копирайтеру всю полноту жизни, понимаемую как нагромождение затей. Это напоминало состояние, которое испытывают бесящиеся от усталости дети, – главное, чтобы все мелькало перед глазами. Ей удалось заставить Германа прокатиться на американских горках, залезть на искусственную скалу и воспользоваться анальным стимулятором. Еще Надя рассказывала о планах на жизнь, уверяя, что дома у нее обязательно будет бассейн, так как она любит плавать, и создала соответствующее намерение, а также постоянно приводила в пример успешных и счастливых людей. «Гермашечка, проснись, ты чего, как в коконе», – повторяла эта неизвестно как оказавшаяся рядом девушка. От нее осталось одно письмо, в котором она рекомендовала Герману:

1. Создать свой сайт «Третьяковская галерея», прикрепить к нему Инстраграм, Фейсбук и лайфджорнал.

2. РЕГУЛЯРНО вести блог (большие посты раз в неделю, средние два раза в неделю и маленькие через день), для «обратной связи» с почитателями/друзьями и т. д. В Фейсбуке добавлять побольше событий, хроники, фотографий. 3. Будет сайт, можно попробовать подняться в топе по запросам в Яндексе и Гугле по имени-фамилии «Герман Третьяковский». 4. Засесть с блокнотиком и карандашом (без алкоголя) в тишине и просмотреть «Каннских львов» за последние 3–5 лет. Вдохновиться! Подумать. Найти биг айдию и постараться ее реализовать.

5. Создать о себе страницу в Википедии.

6. Сменить стиль одежды. Или подкорректировать его.

И так далее. Еще пятнадцать пунктов.

У Нади нашлась куча богатых друзей, и однажды Герман был приглашен в кругосветный круиз на яхте – с некоторыми из них. Он очень испугался, долго ходил подавленный, перестал разговаривать с женой и наконец принял решение: объяснил Наде, что это невозможно по целому ряду причин. В частности, потому что «не хочется терять контроль над своей жизнью».

Больше она ему не звонила.

Где-то год назад от нее пришло восторженное эсэмэс, законсервированное в пряных смайликах: «Я выхожу замуж!)))) Это – сверхчеловек!!!)))))) Он добрый и умный!))))) Он всем помогает!))))) Вот бы тебе с ним познакомиться))))))))».

Конечно, Герман не ответил.

Иногда он представлял, как летит со склона в красных горнолыжных очках.

Теперь старший копирайтер со всего размаха кинул их в стену, думая, что они разобьются.

Однако оправа немецкой фирмы «Brenda», занимающейся профессиональным горнолыжным снаряжением для премиальных клиентов («Brenda. Доспехи против снега»), была изготовлена из высокопрочной пластмассы по технологии «soft touch» с применением пластичного материала «flexible system». Двойные сферические линзы из 100-процентного поликарбоната могли выдержать и не такой удар, поскольку были рассчитаны на титанов без единого нежного органа. Очки отскочили от стены с силой, равной силе броска.

Подобрав их, Герман устало осел на лавсит, мини-диван для влюбленных, о чем говорит само название. В стороне поблескивал, как горное озеро, офисный стол в стиле хай-тек, никак не утяжелявший интерьер, с пустой стеклянной столешницей: образом воздушного, легкого и преисполненного радости творчества.

Опрокинувшись на спину, Герман уставился на люстру-тарелку из Икеи, твердо решив не вставать, пока не найдет какой-нибудь выход. Он всегда так думал – лежа и глядя в потолок.

Восемь

В 23.35 все еще того же понедельника заместитель генерального директора ивент-агентства «Радость» Катрин Третьяковская открыла дверь своим ключом. Герман сидел на кухне за столом перед наполовину выпитой бутылкой «Ламбруски», ее любимого игристого полусладкого итальянского вина, и, молча смотрел перед собой.

Первой мыслью Катрин было то, что он подозревает ее в измене. Под строгим черным пальто пряталось новое платье из капсульной коллекции Pinko, жутко стебное и безалаберное, похожее на растянутую до пола мужскую рубашку, выгодно скрывавшую недостатки фигуры. Создательница коллекции итальянка Вивиана Вольпичелла была вдохновлена образами конца 60-х, детьми цветов и поклонницами музыкальных фестивалей, духом свободы, который пыталась вернуть в свою жизнь потерявшая драйв, но добившая определенных успехов Катрин.

– Привет, – осторожно сказала жена старшего копирайтера. – Как прошел день?

Герман пожал плечами.

– Все нормально.

Катрин села за стол прямо в пальто. Она решила пока не расстегиваться, чтобы не травмировать его. Платье действительно подарил один мужчина, клиент агентства, француз лет 60, молодящийся, как они все. Получилось, что не далее как вчера он оказался свидетелем нервного срыва малознакомой женщины. За бокалом аргентинского мальбека и хорошим куском рибая средней прожарки в «Гудмане» на третьем этаже торгового центра «Европейский» после суток работы Катрин окончательно расклеилась. Вопрос был какой-то простой, типа – как в России принято проводить время после работы. Катрин ответила потоком слез и жалобами на отсутствие секса. В тот вечер у них не пошло дальше петинга, а утром с ресепша позвонили – курьер принес Pinko из коллекции, о которой она обмолвилась, проходя мимо витрин.

– Неважно выглядишь.

– Сегодня сердце что-то болело. – Герман налил вина. – В лифте чуть сознание не потерял, представляешь? Думаю, это из-за брифа. Витамины для сердца, блин. Зачем я только прочитал симптомы.

Она рассмеялась и потрепала его по голове.

– Какой же ты у меня впечатлительный. Придумал что-нибудь?

– Да. Сейчас лежал и, кажется, что-то нащупал. Но не уверен, что им понравится.

Она вздохнула.

– Почему?

– Не знаю. Похоже на какое-то послание. Я сам не могу расшифровать пока.

Это началось недавно – детские попытки спрятать свою беспомощность за громкими словами: послание, откровение, видение. Герман ленился, жалел себя. Раньше он такого не позволял.

Она покачала головой.

– Почему нельзя просто придумать то, что они ждут?

– Пытался. – Герман развел руками. – Но, кажется, я выбился из формата.

– А мне кажется, тебе надо просто отдохнуть.

– Серьезно?

– Да. Отдохнуть и посмотреть на все со стороны. Может быть, ты не тем занимаешься.

Герман посмотрел на нее со злостью:

– Чем же мне заниматься? – Катрин пожала плечами. – Понятно. – Он шумно выдохнул, прикрыл глаза. – Что у тебя?

– Все нормально, бегаю, как савраска.

Подвинул ей бокал. Катрин бросила взгляд в комнату, где валялилсь книги, одежда и провода.

– Надо бы тут прибраться.

– Да.

Махнула «Ламбруску», как водку. Посидели, подождали.

– Какая-то ловушка, – снова начал он. – Бог говорит со мной, а я не слышу. Я был создан не для этого… – Катрин незаметно поежилась. – Мне было откровение, – продолжал Герман тем же странным голосом, и жена заметила, что веки у него покраснели. – Думал о скрипте, а почувствовал, что меня куда-то утягивает. Скрипт я тоже написал, конечно.

– Ты курил наркотики?

– Нет.

Она протянула руку пощупать лоб, но он дернулся назад.

– Хватит. – Герман поморщился, наконец не скрывая раздражения. – Тебе на все плевать. Я же рассказываю…

Теперь она задала себе вопрос – почему с французом не пошло дальше петинга? Что ее сдерживало?

Муж всегда говорил, что не хочет ее к себе привязывать, ему, мол, нужно личное пространство для творчества. После 15 лет совместной жизни Катрин прочитала эсэмэски от Нади в его телефоне – что делать, надо понимать, на каком свете находишься. Герман все грозился написать роман, который позже оказался, как в фильме «Сияние», файлом с обрывками предложений. «Никак не собирается в линейный сюжет, – объяснил он. – Может быть, и не надо связывать, может, это так и должно остаться, обрывками, дневниковыми записями». – «Конечно, должно, Герман, конечно». Возможно, Катрин не права, но она всегда была нацелена на результат. Даже в йоге, которой занимается всего год, Третьяковская смогла добиться определенных показателей, потому что не сидела полчаса в одной позе, как остальные, а шла вперед.

– Ну, рассказывай, что за откровение.

Он посмотрел, как рублем подарил, и обиженно махнул рукой.

В последнее время Герман был молчалив, насуплен и обижен. Представьте себе, что когда-то это был кудрявый, гибкий, мечтательный шатен, как бы устремленный поверх окружающих голов. Теперь же перед нами рыхловато-лысеюще-бородато-растрепанный интеллигентный москвич средней руки, иногда с натяжкой напоминающий ламберсексуала, этакого необузданного сатира городских джунглей или даже ершистого вояку, прошедшего через горячую точку где-то у себя в голове, или, при определенном ракурсе, на какого-нибудь страдающего бессонницей физика, разрабатывающего маленький, но безумно важный поворот в квантовой теории, – в общем, вся его порой яркая и в то же несколько неряшливая внешность как бы проглядывала через мутное стекло, словно засиженное мухами его собственных рефлексий.

Катрин всю жизнь работала, старалась быть идеальной, верить в него, поддерживать во всех начинаниях, но сил банально уже не хватало: терпеть предательство, совмещать это с сумасшедшим загрузом на работе – процентов на 70 ипотеку ведь погасили из ее средств.

Катрин Третьяковскую, 39 лет, доход 235 тысяч рублей, можно было понять. Герман, по крайней мере, слышал все ее мысли и мог бы с головой залезть в ее шкуру. Беспросветная подвешенность. Недавно она вшила золотые нити, поправила грудь и сделала первую в жизни татуировку – «no fear» на запястье. Собиралась поехать на Бали, но пока не сказала мужу.

Надо было что-то решать, жалость – ложное чувство, когда оно тормозит развитие личности, – наконец растегнулась и покормила тухлые глаза Германа свежим Pinko.

– У тебя новое платье? – спросил он.

– Да. Нравится?

– Любовник подарил?

Катрин не смогла сдержать улыбки. Возможно, это сдвинет все с мертвой точки.

– Конечно. А что?

– Ничего.

Пошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Вид у нее был замотанный, туш потекла. Выдавила на ватку молочко, французское, кстати, от элитной косметической фирмы Clarins, делающей ставку на инновации. Будучи классическим представителем городских гедонистов, Катрин медленно дрейфовала все выше по upper middle-class. Всего несколько сантиметров отделяло ее от топ-менеджера, а это уже, между прочим, upper class. Она все еще ценила проверенные бренды, следила за правильным соотношением цена-качество, но иногда уже могла позволить побаловать себя чем-то эксклюзивным, вроде платья Pinko.

– Нам надо расстаться! – крикнул из кухни Герман.

– В любой момент, – спокойно сказала она. – Все к лучшему.

В 12.49 следующего дня, вторника, 26 сентября 2014 года, Герман подошел к двери в Большую переговорную, где проходила внешняя встреча с клиентом Herz und herz. На нем были серый писательский кардиган и панковские джинсы Pull&Bear. Рядом с дверью висела табличка – busy. Герман знал, что поступает неправильно. И все-таки он открыл дверь. У этого события было несколько причин.

1. Взрослый сотрудник агентства, отдавший ему столько лет, имеет право на отчаянный поступок. Терять, если вдуматься, уже нечего, а смелость города берет.

2. Роджер почти наверняка зарубил бы скрипт. Теперь же он дойдет до клиента, может, ему понравится, по нему могут снять ролик, что в конечном счете окажется на руку самому же Роджеру.

3. Вспоминая свое состояние, позже Герман говорил, что им «кто-то управлял», кто-то хотел доставить послание.

В первую же секунду старший копирайтер оценил ситуацию. Увидел изумрудно-изумленного, снобистски взметнувшего брови Роджера. Торжественную, как новогодняя елка, Жульетту. Иезуитски улыбнувшегося Ваню и анабиозного Мишу (Лелик и Болик, судя по всему, только что закончили презентовать свои парниковые идеи). Съежившийся Дима, который быстренько влился в их команду вчера, смотрел в сторону, стараясь не встречаться с Германом взглядом. На столе в центре лежали распечатки – какие-то граффити, фотографии мистера Трололо, рисунок йети, изображение черепахи с аистом и прочая чушь. Трушкина, которая даже не напомнила Герману про встречу, стала быстро и виновато что-то чиркать в листке.

Кроме вышеперечисленных лиц в Большой переговорной присутствовала генеральный директор «ASAP» Шишунова Саша Борисовна. Это была врожденная старуха с тонким-претонким, как натянутый волосок, и чуть дребезжавшим голосом, с помощью которого она могла неторопливо покрыть паутиной комментариев, сомнений, стратегических выкладок любую идею, а затем медленно и с наслаждением высосать из нее жизнь. Она была воплощенной осторожностью, и клиенты, тратившие свои деньги и потому всего боявшиеся, души в ней не чаяли. Слова, произнесенные тихим, как бы высохшим голосом, казались соломинкой здравого смысла в море хаоса: она могла все объяснить, всех успокоить, найти компромиссное решение, подвести черту, построить мостик к конечному потребителю.

Гипноз старой маркетинговой весталки приносил агентству деньги. Серые глаза и мышиный джемперок вызывали в растерянных обладателях рекламных бюджетов воспоминания о школьных учителях, последних людях, которым они доверяли. Креативщики называли Сашу Борисовну «бледная немочь».

– Здравствуйте, – громко и отчетливо произнес Герман.

Только тут он увидел лица клиентов. Два молодых человека лет по 30, сидевшие спиной к двери, обернулись синхронно.

– Сергей, – сказал загорелый мясистый блондин с отбеленными до синевы зубами в синем же джемпере с крупным крокодильчиком Lacosta.

– Петр, – сказал белокожий худощавый брюнет с эспаньолкой в мотоциклетной куртке Honda с серебристыми полосами.

– Третьяковский, старший копирайтер, – самостоятельно представился Герман, понимая, что надеяться больше не на кого. – Прошу прощения за опоздание.

Он скромно присел в угол пустовавшего дивана и тихонько положил на стол альбом «Прерафаэлиты – викторианские революционеры», взятый с собой на случай, если будут комментарии. Сергей кинул заинтригованный взгляд на книгу и продолжал начатую мысль. У блондина, внешне похожего на Кена из набора Барби, оказался неправильный прикус, говорил он быстро и слюняво, комкая слова и сильно наклоняясь вперед, пытаясь корпусом и общей экспрессией наверстать нехватку слов:

– …так что идеи, как бы, это, сами по себе хорошие, особенно для русского отсталого рынка, где ничего не надо, как бы сказать, никому, да? Так что чем хуже, тем лучше, как говорится.

Он посмотрел на Петра, ища поддержки. Петр кивнул и произнес:

– Да. Согласен.

– Мне кажется, это просто отличная идея. Очень точная, – подхватил порхающий свеже-зеленый Роджер. – Плюс в основе есть этот мнемоник, который поддерживается слоганом.

– А какой был слоган? – попытался вспомнить Петр.

– «Herz und herz. Двойная уверенность в будущем», – услужливо проложился Ваня.

Герман наблюдал классическую сцену презентации: «ASAP» в полном составе обрабатывал клиента.

– Сильная сторона идеи еще и в том, что она мультиплицируется, – зацокала скорпиониха Шишунова. – Тема автомобилей и сравнение сердца с мотором – это биг айдиа, большая территория, которая позволит нам создать TT-коммуникацию как минимум на год…

– Честно говоря, как бы, тоже, сравнение немного банальное.

Ясно, что главным в этой паре был блондин. Однако и Петр не выглядел простым бренд-менеджером, подвякивающим начальству. «Скорей всего, совладелец», – подумал Герман.

– А у вас что-то есть? – вдруг обратился к нему главный.

– В принципе да, но… – засомневался Третьяковский в своем фирменном стиле.

– Мы, правда, этого пока не видели, – бросился на амбразуру Роджер, в ужасе переглянувшись с Сашей Борисовной. – Может быть, стоит вначале сделать внутреннюю презентацию.

– Пусть расскажет, раз уж пришел, – гоготнув по-простому, позволил Сергей.

– Так, ну… честно говоря…

Герман достал скрипт.

– Я лучше просто зачитаю.

Наступила тишина. Та самая тишина, которую так любил старший копирайтер, – тишина внемлющая, словно перепаханное поле, готовое принять любого сеятеля – даже весьма неторопливого.

– Лес, – начал спокойно он. – Вечер. Мы видим взрослого мужчину лет шестидесяти, который продирается через ветки. За спиной у него – походный рюкзак с самым необходимым. Вот он ступает на бетонные плиты, между которыми пробивается трава. Это заброшенный аэропорт. За кустом, выросшим прямо в центре пустыря, сверкает что-то белое. Мужчина приближается. Мы видим, что это… корпус космического корабля. Наш герой касается гладкого, округлого борта. Дверь поднимается. Он вступает в поток белого излучения, льющийся из тарелки. Механический голос объявляет:

– Добро пожаловать на борт. До галактики «Herz und herz» триста двадцать три года.

Дверь за ним закрывается.

Слоган: Herz und herz. Настало время пожить для вечности.

Корабль взлетает над лесом и исчезает в бесконечном космосе.

Герман положил на стол иллюстрацию-референс:

Он оглядел собравшихся. В Большой переговорной повисла пауза. Именно на такой эффект стоило рассчитывать. Им нужно время, чтобы переварить.

– Интересно, – наконец вымолвил Сергей и посмотрел на Петра, – только я не понял, при чем тут космос.

Петр наморщил лоб.

– Там не про космос, а про возраст. Триста лет же, да?

Герман кивнул.

– Все равно как-то… – Сергей оглядел команту, сверкнув белками, – те были лучше, да?

Петр задумчиво кивнул.

– Дело в том, что как мы знаем из исследований, наш потребитель, уйдя с работы или передав управление фирмой, к шестидесяти годам хочет чего-то совсем другого, – снова пришла на помощь клиентам Шишунова. – Но вряд ли это может быть связано с какими-то путешествиями в космос.

– Вы-то откуда знаете? – вдруг тихо произнес Герман, впервые в истории агентства возвышая голос свой против Шишуновой. И в тот же миг семь хищных, жаждущих крови голов повернулись в его сторону. – Откуда вы знаете, вообще, чего хочет потребитель? Он устало и едко улыбнулся.

– У нас есть данные исследований, – сухо заметила Шишунова, спалив его взглядом. – Было бы желание, могли бы ознакомиться.

– Какие исследования?.. – Герман махнул рукой. – Я – ваша аудитория. И я бы улетел отсюда ко всем чертям.

Уже сказав это, он почувствовал, что потерял контроль. Голова закружилось, буйки, державшие его на плаву, закачались, он снова сел на диван. Из какого-то ватного колодца, куда можно было падать и падать, дослушивал остаток диалога.

– Эскейпизм, – голос Роджера.

– Да, скорее, эскейпизм, чем призыв к активному образу жизни, о котором мы хотели сказать, – чешуйчатый шелест Шишуновой.

– Но с другой стороны, – приятный и мужественный тембр Петра, его обеспокоенные глаза, – мы не знаем трендов. Вспомните Ричарда Брэнсона, он же полетел.

– Да, это может быть довольно инспирэйшнл.

– А разве это не может быть биг айдией?

– Если дотюнить вордниг и усилить брендинг…

Сергей наконец ударил по столу бархатистой пятерней и откинулся на спинку дивана. Он был похож на большого мягкого быка-производителя.

– Давайте короче. Если хотите, возьмем в тестирование… Одной идеей больше, одной меньше.

– Итак, – произнесла Жульетта, – на фокус-группы пойдут две концепции.

Они уже вставали. Герман ловил реакции зала. Горбун Ваня и гамадрил Миша, никакие после ночного брэйн-шторминга, смотрели на него исподлобья, у них-то из трех взяли только одну идею. Жульетта вдруг бросила на старшего копирайтера глубокий, интригующий взгляд. И сама от этого показалась заманчиво сдобной. Бледная немочь всех тускло поблагодарила и вышла бочком. Роджер, прежде чем убежать за клиентом, яростно шепнул: «Так нельзя».

Но его слова не смутили Германа. Он торжествовал. Что ни говори, а маленькая победа: старая гвардия снова на коне.

Последним подошел Дима с поджатым хвостом.

– Отличная идея, – промямлил стажер в надежде, что его попросят вернуться в команду. – Мне очень понравился скрипт. Как тебе приходят такие мысли?

Герман посмотрел на него с жалостью и тихо произнес бескровными губами:

– Откровение, сынок.

В 13.45 того же чудесного дня Третьяковский снова сидел на открытой веранде бара Maxim. Теперь заказ состоял из фаланги краба на гриле с рататуем и соусом терияки, рыбы дорадо с цветной капустой, лимоном, шампиньонами и чесноком, бутылки белого вина «Pino Grigio» и двойной порции бурбона – все вместе по предварительным подсчетам стоимостью не менее пяти тысяч рублей.

Перед ним, как суперприз-пирожное, расположилась на подушках Надя – в легкомысленно топорщившемся снизу желтом платье, из которого торчали голые загорелые ноги, аккуратно защелкнутые на замок голыми загорелыми коленками. Волосы Надя гладко убрала назад и заколола залихватским подсолнухом.

– Ну, что? Как ты? Рассказывай.

Герман сразу понял, кто звонит, несмотря на то, что давно удалил ее номер. Видно, цифры еще хранились в благодарной памяти. Она предложила пообедать, потому что «все равно» проезжала мимо.

– У меня по-старому. А у тебя?

Взяла щипчиками и поковыряла сахар.

– Почему на свадьбу не приехал?

– Не помню, занят был…

– Ну, конечно.

Надя закатила глаза и тут же обиженно стрельнула ими в Германа. Она всегда отличалась подвижной мимикой – слишком хотела понравиться.

– Как с мужем?

– Супер, как. Радуемся жизни. Есть такие люди, – лирически наклонив голову, Надя снова занялась колупанием сахара, – которые как бы в сознании перешли на другой уровень, по сравнению с остальными.

Герман хлопнул глазами.

– Просветленные, что ли?

– Ну, типа того.

– Ясно.

Почесал в затылке. Уселся поудобнее, расправил складки везде, где только мог. Приехала рассказать о муже?

– Хорошо, что ты позвонила. А то у меня в последнее время… депрессия. И сердце болит. Чуть в лифте сознание не потерял, представляешь.

Оставив сахар, она откинулась, посмотрела на него, как на экспонат.

– Да, выглядишь не очень. ЭКГ сделай.

– Мне было откровение.

– Опять?

– В смысле «опять»?

– У тебя же раньше тоже все время видения были?

– Серьезно?

– Ну, да. Постоянно.

Он вздохнул.

– Не помню, чтобы я тебе рассказывал.

– А как ты плакал у меня на коленях, помнишь?

Герман закрыл глаза руками.

– Прости. Неужели это моя жизнь?

Тот же элегантный брюнет, который обслуживал в прошлый раз, не вовремя вписался со своим подносом.

– Фаланга краба? – спросил официант с неподдельным уважением.

– Даме.

– Дорадо… вино и бурбон.

– Все правильно. Ставьте, ставьте.

Герман налил из запотевшей бутылки в ее бокал, мгновенно покрывшийся драгоценной испариной.

Надя как-то оформилась, глаза весело блестели, кожа отливала глянцем. Возможно, все из-за искрившихся женственностью часов Chopard из серии Happy Diamonds. Восхитительное сочетание усыпанного бриллиантами ободка и корпуса из розового золота 750-й пробы, изогнутые линии и нетрадиционный дизайн демонстрировали фирменный стиль Chopard на тонкой, загорелой руке. Знаковые для бренда подвижные бриллианты исполняли проникнутый светом и радостью игривый танец – символ принадлежности к upper class.

– Так что там с откровением?

Официант отошел. Надя делала вид, что серьезно слушает.

– Как тебе сказать… – начал Герман нехотя, – сон не сон. Нас забрифовали на Herz und herz. Знаешь такой препарат?

Надя мотнула головой и взялась за краба.

– Витамины для сердца, не важно. Я стал думать над концепцией, и у меня вдруг возникло ощущение. Меня как бы утягивало от земли. Я понял, что кому-то там нужен. Понимаешь?

– Конечно. Ты же бесценный, Гермашечка.

Вытянув шею, Герман посмотрел вниз. Тучи только приоткрыли солнце. Лучи ворвались в город, сразу выделив обращенные к ним поверхности, – несколько металлических крыш, ребро застекленной «Легенды Цветного», пару луж и форточек, – так благая весть освещает только готовые принять ее души.

– Отличная погода, – произнес он.

Надя быстро оглянулась.

– Да. Бабье лето. Как жена?

– На Бали собирается. Изменяет мне с каким-то французом.

Она серьезно покачала головой, посмотрела на Германа.

– Откуда ты знаешь?

– Читаю ее телефон.

– Фу. – Сделала вид, что чуть не подавилась. – Какой кошмар. Ну ты даешь. Как так жить можно?..

Некоторое время они ели молча. Снова подошел официант, подлил вина девушке и спросил кавалера, не повторить ли Jim Beam. Герман отказался и потребовал счет. Говорить больше было не о чем. На мельхиоровом блюдечке лежал чек в 6342 рубля. Герман настоял, что сам заплатит.

В металлическом лифте, похожем на сейфовую ячейку, хранящую бесценный депозит, Надя стояла, вытянувшись по струнке, прижимая к себе желтую сумочку с черной молнией. «Продуманный наряд, наврала, что проезжала мимо случайно», – решил Герман, зависший в неловкой паузе. Словно угадав его мысли, она вспомнила их разговор и лукаво прервала тишину:

– Как себя чувствуешь, в обморок не упадешь?

Тогда он вдруг обнял это знакомое тело, почувствовав запах моря, ветер, биение парусов, белизну обтекаемой, летящей вперед яхты, вкус навсегда упущенного приключения. Это была Davidoff Cool Water Wave – чувственная волна свежести для современных, уверенных в себе женщин.

– Не надо, Герман.

Она мягко отстранила его. Двери открылись. Надя вышла первой, оставив бывшему бесконечно нежный взгляд.

Семь

В среду, в 11.45, Герман ехал по подмосковному коридору из непрозрачных шумозащитных панелей на своем стареньком кабриолете Opel Tigra. Навигатор показывал серые поля вокруг, небо тоже было темно-серым, как будто дело происходило вечером, тем не менее крышу Герман опустил. Об осени и деревенской жизни за экранами свидетельствовали выставленные на обочину не видимые селянами ведра с яблоками и грибами.

Двухместный подержанный авто 2004 года выпуска с эффектным спортивным дизайном, за которым умещалось всего 90 скромных лошадей, был куплен подозрительно дешево ради поездок за город, барбекю на природе, виноградных полей и белых облачков в тот период, когда Герман считал себя твердо стоящим на пути к благополучию. Это было самое начало работы в «ASAP», его хвалили, он уже представлял себя Октавом Паранго, ведущим беззастенчиво красивую жизнь завсегдатаем кокаиновых вечеринок, когда выяснилось, что в России профессия рекламщика ценится не так высоко и имеет свою специфику. Даже без ипотеки копирайтеру сетевого агентства оказалось по силам разве что сводить концы с концами, сценарии роликов придумывать приходилось редко, они комментировались и тестировались годами, так что в результате большую часть времени Третьяковский писал бодикопи: плотный текст на билбордах и упаковках, который никто никогда не читает.

С тех пор Tigra столько раз была в ремонте, что давно ушла в минус, в салоне вечно стоял затхлый запах – специалисты уверяли, что это утопленник. Герман пытался выставить кабриолет на продажу, но после осмотра покупателей как ветром сдувало.

Однако сегодня он смахнул с Tigra первые осенние листья и даже ностальгически потер тряпкой слишком хищные для такого малыша фары, подумав, что следующей его машиной, возможно, будет тоже кабиолет, но уже, к примеру, Maserati.

Ровно в 10 утра в квартире с валяющимися на полу шмотками, книгами и проводами прозвучал рингтон «крякающие утки» и над болотами, по которым тяжело брел Герман, вспорхнула жирная стая. Он нащупал телефон под диваном. Не сразу узнал спокойный, уверенный голос Петра:

– Господин Третьяковский, доброе утро, не разбудил?

– Ну что вы.

– Мы хотели бы пригласить вас на собеседование. По поводу вашего скрипта.

– А что с ним?

– Все отлично. Нам он очень понравился. Приезжайте. Симферопольское шоссе, город Чехов, завод Herz und herz. Мы вам все расскажем.

Герман встал с лавсита, на котором вчера так и заснул в одежде, заглянул в спальню. Катрин уже ускакала на работу, хотя, возможно, она и вовсе не приходила, – после ужина с Надей Герман вырубился рано, проснулся же только сейчас.

Хотя день выдался самый обыкновенный, достаточно призрачной надежды на сюрприз, чтобы в человеке всколыхнулось детское ожидание праздника. Некоторое время Герман ходил по комнате и не мог успокоиться. Он надел бархатный пиджак MEXX, в котором выглядел как креативный директор, свою лучшую салатовую рубашку, дорогущий оранжевый шейный платок Hermes с лошадьми и желтые лофтеры, фактуренные под крокодила.

Судя по всему, Герман Третьяковский был им очень нужен. Возможно, речь шла о какой-то высокой позиции. Во всяком случае, чтобы креативщиков хантили с такой скоростью сразу после презентации – об этом никто не слыхивал.

Ветер бил в лицо, грузовики чадили на обгоне, старший копирайтер сбавил скорость, он щурился, но не сдавался, хорошо, что пробок нет, сквозь шум трассы до него долетали звуки блюза, саундтрека к недавно вышедшему сериалу «Настоящие детективы», который все очень нахваливали, а Герман даже скачал, чтобы посмотреть с Катрин.

Вскоре экраны кончились, завещав ритм отбойнику, – снаружи оказались плоские и серые поля, почти такие же, о каких предупреждал навигатор, прерываемые только безобразными, сумбурными билбордами. Герман наслаждался моментом и только ради балансировки впускал немного рефлексии: зачем он вырядился, куда едет и что с ним будет дальше? Левая рука, отлежанная в неудобной позе на лавсит, еще немела. Очередная ненужная встреча. Креативное обслуживание витаминов для сердца до конца жизни? Только этого не хватало. Конечно, если они не предложат 200 тысяч… На меньшее глупо соглашаться.

Свернул на Чехов и вскоре увидел завод – несколько белых пластмассовых корпусов, над которыми горело красное неоновое лого Herz und herz.

Петр уже ждал на проходной в халате и целлофановой шапочке.

– Добро пожаловать, господин Третьяковский.

Провел его через заставленный одинаковыми белыми фургонами двор в отсек дезинфекции, где Герману тоже выдали халат, шапочку и бахилы.

– К сожалению, правила для всех, – улыбнулся Петр, открывая дверь в цех с конвейерной линией и такими же обезличенными, запакованными людьми.

Из цеха поднялись по железной лестнице к двери, на которой висела табличка «П. Магнитский, директор по маркетингу, рекламе и pr».

Это был типичный кабинет со шкафом из ДСП, куда Магнитский сразу при входе повесил халаты и забросил шапочки, с большим серым столом, гигантским калькулятором, компьютером, телефоном, настенным календарем, где обнаженная девушка в медицинском халате со стетоскопом между грудей позировала на фоне завода. Окно с жалюзи, как в американских фильмах, выходило из кабинета прямо в цех.

– Курите? – спросил Петр.

– Редко.

– Это правильно.

Он повертел в руках металлическую коробочку Café Crème.

– Я тоже не курю. Хотя иногда об этом жалею. – И зачем-то зачитал текст на бумажной вкладке: – «Благодаря специальной смеси сортов табака эти сигариллы имеют мягкий, но очень приятный вкус».

Герман присел на коричневый продавленный кожаный диван, попавший в эту обстановку по ошибке.

– Вы, наверно, удивлены, что мы вас вызвали?

– Немного.

– У меня и правда будет к вам странный разговор. Хотите бурбон?

Из шкафа, где, как выяснилось, хранились не только халаты, была мгновенно извлечена квадратная бутыка Jack Daniels и правильный толстодонный бокал. Герман ждал, что явится и Сергей, однако, судя по всему, разговор должен был состояться на двоих.

– Спасибо, утром не пью.

– Я тоже. – Петр подмигнул. – Вообще не пью.

Сегодня он выглядел крайне элегантно. Острое лисье лицо, на котором хорошо смотрелась хитроумно выбритая бородка, быстрые движения, бодрый тонус. Успешный, компетентный, немного самовлюбленный. Строгий темный пиджак, яркая полосатая подкладка которого недвусмысленно указывала на знаменитую марку «Пол Смит», нещадно разрушающую стереотипы и создающую ироничные, озорные тренды.

– Нам очень понравился ваш скрипт, – сказал наконец Петр. – То есть это не то слово – понравился. – Он усмехнулся своим мыслям. – Расскажите, как вы его придумали.

Герман поерзал на диване.

– М-м-м…

– Откровение?

– Что?

Вспоминая потом этот момент, он удивлялся, как просто и быстро доверился незнакомцу. Тот смотрел внимательно, не отрываясь, с обволакивающей теплотой, словно разглядывая в Германе нечто прекрасное, никому больше не заметное.

– А вы откуда знаете?

Магнитский подошел к столу, открыл ящик и достал старую советскую папку, подписанную «Совершенно секретно. Внутренний проект H&h». Затем, ни слова не говоря, выложил на стол несколько фотографий.

– Проект Herz und herz, – произнес Петр, и Герману показалось, что конвейер за окном с жалюзи перестал работать, а люди в халатах и шапочках замерли, подняв свои острые крысиные мордочки наверх, к светящемуся квадрату окна. – Строительство одноместного космического корабля «Зигфрид», немецко-российского производства. Подготовка площадки и проведение старта доверено российским партнерам и произойдет на заброшенном космодроме в нескольких километрах отсюда. Как видите, вы даже с бетонными плитами угадали. Цель эксперимента – достижение Поляриса. Приблизительный срок миссии – триста двадцать три года.

Любопытно, осталась ли запись того разговора. Ведь в комнате Петра вполне могла находиться камера. Да если бы камеры и не было, все равно, такие вещи не пропадают бесследно. По крайней мере, Герман был уверен, что его снимают.

Наверно, Третьяковский выглядел несколько анекдотично. Скорей всего, он улыбался на всякий случай, хотя Петр говорил абсолютно взвешенно, каким-то даже потусторонним в своем спокойствии голосом. Знал ли Петр сам, ЧТО говорит? Говорил ли это он или тут была замешана третья сила, использовавшая его как проводника?

– Эксперименты по созданию ОКК «Зигфрид» финансируются последние семьдесят лет тайной ложей ордена тамплиеров, – продолжал Магнитский, прохаживаясь по кабинету. – Орден издавна ставил перед собой единственную цель – спасение человечества от вызовов, с которыми оно неизбежно столкнется в ближайшем будущем. Все это время Herz und herz инвестировала в работы не только по техническому совершенствованию ОКК, но и по поиску единственного пилота, который будет способен совершить путешествие.

Он остановился и внимательно посмотрел на Германа.

– Мы внутри зовем его Пророк. Согласно древним книгам претендент будет указан тамплиерам свыше. – Герман откашлялся. Петр услужливо похлопал его по спине. – Я понимаю. Может быть, все-таки бурбон?

– Капельку. Я за рулем.

– Jack Daniels, – пояснил Петр, фармацевтически капая в бокал.

– Я больше люблю Jim Beam.

– Jim Beam пили мафиози, криминальные авторитеты и убийцы, – обворожительно улыбнулся Петр. А вот Jack Daniels – напиток полицейских.

Чокнувшись с Германом кулаком, Магнитский сел на подлокотник дивана и протянул ему сигариллы. Герман затянулся ароматными, но мягкими Café Creme.

– Вчера нам показалось, что Пророк – это вы, – подытожил наконец Петр.

– Все это очень любопытно, – выговорил Герман, снова чувствуя резь в глазах, видимо, веки опять начали краснеть. – В последнее время мне как-то плохо. Испытываю тяжесть.

Петр кивнул:

– Возможно, у вас какая-то миссия.

– Возможно. Устал от агентства, понимаете? Все бесит. Писать эти тексты про молочко для снятия макияжа, про часики, костюмы, бурбон… – Петр снова кивнул. – Они там никого за людей не считают. Каждый из нас для них просто часть оперативной памяти. Мы как цивилизация оказались в тупике.

Петр кивнул в третий раз.

– Именно поэтому, – сказал он, – вам предлагается пройти обследование, которое необходимо, чтобы удостовериться в том, что вы тот, кто нам нужен. – Герман помощился, вспомнив про ЭКГ. – Кстати, – продолжал Петр, доставая из кармана и протягивая Герману упаковку Herz und herz, – попробуйте. Для пилота это отличная профилактика.

Герман автоматически взял знакомую до отвращения упаковку. Петр засмеялся.

– Представляю, как ошеломительна для вас новость, поэтому не тороплю. Вам надо подумать… Что у вас с рукой?

Магнитский кивнул на левую руку Германа. Она все еще немела, лежа культей на коленях.

– А что с ней?

– Ничего, – отвел глаза, забрал пустой стакан Германа, встал. – Просто спросил.

Петр подошел к своему столу и снова открыл ящик. Затем выпрямился и протянул Герману визитку. На ней кудрявым геральдическим шрифтом было выведено: «Петр Магнитский, кандидат медицинских наук, член совета директоров, член тайной ложи тамплиеров H&h».

– Хочу предупредить вас, – уже на выходе произнес Магнитский. – Все, что произошло в моем кабинете, должно остаться тайной. О проекте знают только топ-менеджеры компании. И вы.

– Есть еще претенденты? – уточнил Герман.

– На данный момент – нет.

Он самостоятельно прошел через двор со спецмашинами, которые напоминали теперь армию клонов, спрятавшихся на этой планете под разбухшей небесной пеленой. Герман все еще ждал появления шумной компании журналистов с камерами и цветами, когда вышел за проходную и сел в свою Tigra. Но вокруг было только щербатое поле, Симферопольское шоссе, как говно листьями прикрытое шумозащитными экранами, и поваленные вышки линии передач. Повернув ключ зажигания, нажал педаль газа и стартанул с места. Онемение руки прошло. «Какой бред», – улыбаясь, подытожил он.

Не сразу заметил, что начался дождь и пора поднимать крышу.

К обеду вернулось бабье лето – островок солнца в центре осени. Агентство, с его ворковавшими по подоконникам сотрудниками, яркими оранжерейными попугайчиками, решавшими свои игрушечные проблемы, тоже показалось Герману маленьким уютным островком в океане времени и пространства, так что даже захотелось успокоить метнувшегося от него на лестнице Диму. Но ничего, кроме «да ладно тебе, пройдешь ты свой испытательный срок», в голову не пришло.

Роджер встретил обычным в последнее время кислым выражением лица. Герман без приглашения плюхнулся на ярко-розовый диванчик. Темой встречи была доработка скрипта для тестирования на фокус-группах.

Креативный директор слушал, утопая в крутящемся светлом кресле с большой тронной спинкой. Позади него виднелся небольшой кусок чистого неба, по которому быстро плыли мелкие облачка, тоже напоминавшие креативные кляксы. От металлической ручки кресла при каждом повороте Роджера под веко Герману отскакивал солнечный зайчик.

Старший копирайтер начал читать:

– Лес…

– Подожди. Почему лес?

– А почему бы и нет? – резко вскинулся Герман.

Роджер рывком переместил центр тяжести ближе к столу и взъерошил свою британскую солому. Встал и прошелся по кабинету. Поправил табличку «Параметры спермы быков-производителей». Подошел к окну, засунул руки в карманы и хозяйским взглядом обозрел две сходившиеся у крыльца улицы. Ветер раскачивал сучья и рвал сухие листья, как сам Роджер, наверно, порвал бы этот бесценный скипт.

– Герман, – произнес он. – Мы тут не романы пишем. Все должно быть оправдано. Ты уже долго в рекламе и должен знать… Во-первых, то, что ты сделал, недопустимо.

– Я знаю, знаю…

– Нет. – Роджер резко обернулся, и Герману показалось, что лицо у него перекошено от злости. – Это нарушение субординации. Это хотя бы… непрофессионально. Иначе зачем здесь я? Креативный директор.

«Упс! Запрещенный вопрос, – подумал Бывалый. – «Это запрещенный вопрос».

– Все скрипты должны проходить через меня, понимаешь? – Роджер громко вздохнул. – Нельзя нести от-себя-тину.

Он сделал ударение на последний слог. Где-то вычитал словечко, и понравилось.

– ОтсебЯтину, – поправил Герман.

– Продолжай.

Герман невозмутимо расправил на шее Hermes с лошадьми, уперся широко расставленными крокодиловыми лофтерами в пол и продолжал, стараясь отчетливо произносить каждую букву, словно читал тугоухому скрижали Завета:

– Вечер. Мы видим взрослого мужчину лет шестидесяти, который продирается через ветки.

– А где у него скафандр? Он же собирается в космос.

Старший копирайтер усмехнулся, дописал «в скафандре» и продолжал читать:

– За спиной у него – походный рюкзак с самым необходимым. Вот он ступает на бетонные плиты, между которыми пробивается трава. Это заброшенный аэропорт.

– Стоп-стоп-стоп, – снова запереживал Роджер. – Какие плиты, какая трава, какой заброшенный аэропорт? Зачем все эти подробности? Они не имеют отношения к бренду!

– Сука! – прошептал Герман.

– Пойми, – сказал Роджер. – Мне тоже нравится твоя идея. Но люди на фокус-группах не любят детали. Они к ним прицепятся. Ты же знаешь.

– И что теперь делать?

– Напиши – космодром, и все.

– Космодром, и все, – передразнил легкий акцент англичанина старший копирайтер и заштриховал ручкой начало, чуть не порвав бумагу.

О вы, невидящие ничего, кроме денег,

Вы, самостандартизирующиеся,

Вы, обрезающие на себе и других по живому то, что не вмещается в формат,

Вы, продающие свободу и замутняющие суть,

Вы, заложники собственного позиционирования,

Вы, любящие моделей, а не людей,

Вы, ставящие себя на полку для продажи,

Грядет Судный день, и никто из вас не спасется.

Как старую скверну отряхнет вас мир,

и не сможете вы вспомнить, чем жили и жили ли вообще.

Между тем Роджер снова занял место на своем троне тирана. Вынужденно занял, ибо было в нем что-то неуверенное, жалкое. Во всей этой скрюченной позе читалось бессилие перед общей бедой.

– Насчет космонавта, – попросил креативный, – нам нужно его как-то описать. Он должен быть представителем целевой аудитории, то есть чуть лучше, чем они. Это красивый, успешный мужчина лет пятидесяти. Смотри, я нашел референс. – Роджер протянул Герману картинку: – Вставь в презентацию. Они сами говорили про Брэнсона, это политический момент. И еще. Замени тарелку на ракету. В тарелке инопланетяне летают.

– Этого я сделать точно не могу, – тихо сказал Герман.

– Почему?

– На ракете далеко не улетишь.

Согласно Википедии Полярная звезда действительно находилась на расстоянии 323 световых лет от Земли. Герман не знал об этом, когда писал скрипт. Но он явно видел тарелку.

– Файн, – махнул рукой Роджер.

Зайдя в металлический лифт «Цветного», Герман, не задумываясь, нажал на цифру 4 с маленькой табличкой «Фермерский базар». Самочувствие было в норме, пульс хороший, голова не кружилась. 16.15 – самое время «насладиться экологически чистыми продуктами, не жертвуя при этом возможностью открыть для себя новые вкусы».

В большом зале земной шар клал к ногам вошедшему плоды свои.

Герман миновал витрину с логотипами «Деревенский бутик», на которой были представлены: завернутый в крафт-бумагу крестьянский сыр «от Ивана Никофирова, Калужская область»; пятнистые яйца «с птицефермы Базановой Марии»; молоко в бутылях без этикетки, но с красивыми бирками на бельевых веревках «от коровы Даши, Брянская область, доярка П. Н. Киселева»; банки с моченой морошкой, клюквой и маринованными грибами, к которым прикреплялась целая книжечка с историей удивительного человека, философа и художника Афанасия Захарова, Архангельская область, сфотографированного с берестяным туеском сидящим среди мхов.

Дальше располагалась лавка «Эль Деликатессо», где с балки темного дерева свисали палеты, хамоны, призунто, Серрано и Иберико («для тех, кто уже пробовал испанскую вяленую ветчину, эти слова ассоциируются с незабываемым вкусом, а если вы только начали знакомство с этим блюдом, то вам оно еще только предстоит…»). Затем закуток с винами, где в тот день царил слушатель курсов сомелье, бледный целеустремленный юноша, полдня добирающийся из своего Крюкова и мечтающий о личном винограднике. Он развлекал разговорами гомосексуалиста, арт-директора ресторана Maxim, располагавшегося, как мы знаем, этажом выше, человека без принципов, который 5 лет неизвестно чем занимался в Камбодже. Герман слышал часть их диалога, проходя мимо к стойке с китайской кухней.

– Какие ты говоришь нотки? – Арт-директор растягивал гласные и расплывался по стойке.

– Малины и лакрицы, – отчетливо выговаривал сомелье.

– Не чувствую.

Закинув за плечо широкий и длинный шелковой шарф, изнеженный господин пьяно щурился, смотрел на свет интенсивно рубиново-красное «Tignanello» и видел сквозь заляпанное стекло лишь бедного юношу.

Китайскую стойку украшали традиционные красно-золотые фонарики. На маленьком пятачке складно двигалась группа узбеков. Третьяковскому нравилось наблюдать за их работой, казалось, что это одна семья: мужья делают суши, жены торгуют, пожилая мать моет посуду. Прилавки тут ломились от эклектики, состоявшей из самых популярных товаров с большой маржой от пхали до хумуса (менеджер-макретолог, сутуловатая девушка в белой рубашке и юбке-карандаше, довольно потирала ладошки, пробегая мимо на шпильках в конце дня). Но Герман взял только рис с овощами, корейскую морковь и спринг-роллы на общую сумму в 315 рублей.

Незаметно присев в углу, он смотрел и думал, чем отличается от всех них.

Возможно, виной всему была наследственность.

Дело в том, что родители Германа были, что называется, «не от мира сего», то есть жили вечными ценностями. Они познакомились в Математическом институте им. В. А. Стеклова. Отец в молодости был звездой, доктором физико-математических наук, внештатным сотрудником, а мать – скромной труженицей отдела дискретной математики. Герман прожил жизнь в заваленной книгами квартире, где на притолоке готическим шрифтом было начертано «Наука – это храм». Начертано, понятное дело, отцом, хотя его-то сфера интересов была гораздо шире научных.

Антон Третьяковский занимался динамикой вихрей, носил длинные волосы, говорил громкой скороговоркой, бурно жестикулировал, любил историю, германскую и скандинавскую мифологию, а также толстые мудреные книги. Он был, как Герман догадался позже, типичным фершробеном.

Мать, которую папа всегда называл только полным именем София, маленькая, незаметная женщина, носила очки на цепочке, которые в секунды душевного волнения поправляла хрестоматийным жестом, делая ладони шорками. Она была мученицей – все время пыталась сконцентрироваться, ей постоянно мешали, у нее всю жизнь болела голова, и она вечно просила мужа говорить потише.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.