Хелен Раппапорт
Застигнутые революцией. Живые голоса очевидцев

Посвящается Кэролайн Мишель

Список очевидцев событий

Анэ, Клод (псевдоним Жана Шопфера) (1868–1931) – французский чемпион по теннису швейцарского происхождения, коллекционер антиквариата, журналист и писатель, публиковавшийся в издании «Ле пти паризьен» (“Le Petit Parisien”).

Арбенина, Стелла (баронесса Мейендорф, урожденная Уишоу) (1885–1976) – британская актриса. Родилась в Санкт-Петербурге в семье с англо-русскими корнями; вышла замуж за русского аристократа барона Мейендорфа. После революции была арестована; после освобождения из тюрьмы в 1918 году поселилась в Эстонии.

Армор, Норман (1887–1982) – кадровый американский дипломат; второй секретарь посольства США в Петрограде в 1916–1918 годах. Вскоре после отъезда из России вновь вернулся туда, чтобы спасти оказавшуюся в бедственном положении княгиню Марию Кудашеву, на которой в 1919 году женился. Впоследствии находился на дипломатической работе во Франции, на Гаити, в Канаде, Чили, Аргентине и Испании.

Асабаль, Лили Бутон де Фернандес – см. Графиня фон Ностиц.

Аудендейк, Виллем (впоследствии Уильям Аудендайк) (1874–1953) – выдающийся нидерландский дипломат, в период с 1874 по 1931 год находился на дипломатической службе в Китае, Персии и России. Посол Нидерландов в Петрограде в 1917–1918 годах. За усилия по оказанию помощи британским подданным, оказавшимся в России после революции, был награжден британским рыцарским орденом Святого Михаила и Святого Георгия (степенью Рыцаря-Командора).

Бери, Джордж (1865–1958) – канадский грузоперевозчик, вице-президент Канадской тихоокеанской железной дороги; во время Первой мировой войны находился в России для информирования британского правительства о российской железнодорожной системе. В 1917 году посвящен в рыцари.

Берлин, Исайя (1909–1997) – британский ученый и историк российского происхождения; вырос в Риге и Санкт-Петербурге; его семья переехала в Великобританию в 1921 году.

Битти, Бесси (1886–1947) – американская журналистка, работавшая перед поездкой в Россию в Калифорнии в издании «Вестник Сан-Франциско» (“San Francisco Bulletin”). После революции продолжила журналистскую деятельность; в 1940-х годах, основавшись в Нью-Йорке, стала популярной радиоведущей.

Боуэрман, Элси (1889–1973) – английская суфражистка; санитарка в русском больничном отделении Шотландских женских госпиталей; стала первой женщиной-адвокатом в Центральном уголовном суде в Лондоне.

Брайант, Луиза (1885–1936) – американская журналистка и социалистка из Гринвич-Виллидж[1]; прибыла в Петроград в 1917 году вместе со своим мужем Джоном Ридом; после смерти Джона Рида в 1920 году вновь вышла замуж и поселилась в Париже.

Брюс, Генри Джеймс (1880–1951) – глава британской «канцелярии»[2] в Петрограде; в 1915 году женился на русской приме-балерине Тамаре Карсавиной.

Сэр Бьюкенен, Джордж (1854–1924) – выдающийся британский дипломат, сын посла. Находился на дипломатической службе во многих странах, начиная со службы в Берлине в 1901 году; британский посол в России с 1910 года.

Леди Бьюкенен, Джорджина (1863–1922) – представительница влиятельной семьи Батерст, жена британского посла в Петрограде сэра Джорджа Бьюкенена и мать Мэриэл Бьюкенен; принимала активное участие в оказании гуманитарной помощи в Петрограде во время Первой мировой войны, руководила госпиталем британской колонии.

Бьюкенен, Мэриэл (1886–1959) – дочь британского посла в Петрограде сэра Джорджа Бьюкенена; работала сестрой милосердия в госпитале британской колонии в Петрограде, которым во время Первой мировой войны руководила ее мать леди Джорджина Бьюкенен. После отъезда из России написала множество книг и статей о периоде своего пребывания в России.

Вудхаус, Артур (1867–1961) – английский дипломат; британский консул в Петрограде в 1907–1918 годах.

Вудхаус, Элла (1896–1969) – дочь британского консула в Петрограде Артура Вудхауса.

Гарстин, Денис (1890–1918) – капитан разведывательной службы британской армии, прикомандированный в качестве офицера разведки к британскому отделу по пропаганде в Петрограде; убит во время интервенции союзников в Архангельске.

Гибсон, Уильям Дж. (даты жизни неизвестны) – родился в Канаде, вырос в Санкт-Петербурге, в 1914 году служил в русской армии; в 1917 году – корреспондент в Петрограде; покинул Россию в 1918 году.

Грант, Джулия – см. Кантакузина-Сперанская, Юлия Федоровна, княгиня.

Грант, Лилиас (1878–1975) – медсестра из шотландского города Инвернесс, работавшая по линии Шотландских женских госпиталей на Восточном фронте; находилась в Петрограде вместе со своей подругой санитаркой Этель Мойр.

(Леди) Грей, Сибил (1882–1966) – английская сестра милосердия, помогавшая леди Мюриэл Пэджет руководить Англо-русским госпиталем в Петрограде; дочь бывшего генерал-губернатора Канады и двоюродная сестра министра иностранных дел Великобритании сэра Эдварда Грея.

Джадсон, Уильям Дж. (1865–1923) – офицер инженерных войск ВС США; военный атташе при посольстве США в Петрограде в период с июня 1917 года по январь 1918 года, отвечал за безопасность граждан США в России.

Джефферсон, Джеффри (1886–1961) – английский хирург в Англо-русском госпитале; после закрытия госпиталя был переведен в одно из подразделений медицинской службы сухопутных войск Великобритании на Западном фронте. В дальнейшем стал выдающимся нейрохирургом и членом Королевского хирургического колледжа Великобритании.

Джонс, Джеймс Стинтон (1884–1979) – инженер-механик южноафриканского происхождения; в 1905–1917 годах представитель компании «Вестингауз» в России, занимался электрификацией петроградских трамваев; осуществлял контроль за установкой генератора в Александровском дворце в Царском Селе.

Джордан, Фил(ип) (1868–1941) – чернокожий камердинер, повар и шофер из американского города Джефферсон-Сити (штат Миссури), находившийся на службе у Дэвида Р. Фрэнсиса и его семьи с 1889 года; в 1916 году сопровождал Дэвида Р. Фрэнсиса в его поездке в Россию.

Диринг, Фред (1879–1963) – американский дипломат, служивший в дипломатической миссии в Пекине в 1908–1909 годах; в России в 1916–1917 годах был свидетелем передачи послом Джорджем Ф. Мари обязанностей руководителя дипмиссии Дэвиду Фрэнсису.

Дорр, Рета Чайльд (1868–1948) – американская журналистка, феминистка и политический активист; подруга Эммелин Панкхерст. Прибыла в Петроград в качестве корреспондента издания «Нью-Йорк ивнинг мэйл» (“New York Evening Mail”), одной из первых среди американских журналистов опубликовала статьи, освещавшие июльский кризис 1917 года в России. После возвращения в США попала в автомобильную катастрофу, которая серьезно отразилась на ее дальнейшей профессиональной деятельности.

Дош-Флеро, Арно (1879–1951) – американский журналист; после 1917 года остался в Европе в качестве иностранного корреспондента и стал специальным корреспондентом «Международной службы новостей» в Берлине. За откровенную критику нацизма был арестован и интернирован; в 1941 году поселился в Испании.

Кантакузина-Сперанская, Юлия Федоровна, княгиня (1876–1975) – урожденная Джулия Дент Грант, американская светская львица, внучка президента США Улисса Гранта. После революции в России бежала в США, возглавляла общину русских белоэмигрантов в Вашингтоне; в 1934 году развелась со своим русским мужем.

Кенни, Джесси (1887–1985) – работница текстильной фабрики, уроженка графства Йоркшир; присоединилась к движению суфражисток; активно сотрудничала с Эммелин Панкхерст в Женском социально-политическом союзе. После 1920 года отказалась от политической деятельности; в последующем пыталась построить писательскую карьеру, но так и не смогла что-либо опубликовать.

Клэр, (преподобный) Джозеф (1885—?) – английский священник конгрегационалистской церкви, бакалавр богословия; пастор Американской церкви в Петрограде с 1913 года. После отъезда из России поселился в США, в штате Иллинойс, и принял американское гражданство.

Коттон, Дороти (1886–1977) – прошедшая подготовку в Монреале медсестра канадских экспедиционных сил, работавшая в Англо-русском госпитале с ноября 1915 года по июнь 1916 года и с января по август 1917 года.

Кросли, Полин (1867–1955) – супруга военно-морского атташе США капитана 1-го ранга Вальтера Селвина Кросли; в Петрограде находилась в период с марта 1917 года по март 1918 года; супруги Кросли смогли с большим трудом вырваться из России во время гражданской войны в стране.

Линдли, Фрэнсис (1872–1950) – советник британского посольства в России в 1915–1917 годах; британский генеральный консул в Петрограде в 1919 году; впоследствии служил британским послом в Японии (1931–1934 гг.).

Локхарт, Роберт Брюс (1887–1970) – британский дипломат и разведчик, вице-консул в Москве в период с 1914 по 1917 год, при этом совершал частые поездки в Петроград. После Февральской революции в России исполнял обязанности британского генерального консула; покинул Россию до Октябрьской революции 1917 года.

Ломбард, Босфилд Сван, преподобный (1866–1951) – английский священник, прикомандированный с 1908 года к британскому посольству и англиканской церкви в Петрограде, весьма уважаемая личность в британской колонии. Был арестован и интернирован большевиками в 1918 году.

Лонг, Роберт Крозье (1872–1938) – англо-ирландский журналист и писатель; петроградский корреспондент издания «Ассошиэйтед Пресс» (“Associated Press”). С 1923 года и до момента своей смерти был корреспондентом издания «Нью-Йорк таймс» (“New York Times”) в Берлине.

Лэмпсон, Оливер Локер (1880–1954) – депутат британского парламента; в 1914 году назначен командиром Королевского военно-морского дивизиона бронированных автомобилей, который был направлен на Восточный фронт для оказания содействия русской армии; вернувшись после войны в Великобританию, продолжал исполнять обязанности депутата парламента.

Маркоссон, Исаак (1876–1961) – американский журналист и писатель из штата Кентукки; писал из Петрограда для издания «Сатердей ивнинг пост» (“Saturday Evening Post”).

Мойр, Этель (1884–1973) – санитарка, работавшая по линии Шотландских женских госпиталей на Восточном фронте; в Петрограде тесно общалась с медсестрой Лилиас Грант.

Моэм, Сомерсет (1874–1965) – британский писатель и новеллист; некоторое время в ходе Первой мировой войны сотрудничал с секретной службой Великобритании. Этот опыт лег в основу его сборника рассказов «Эшенден, или Британский агент», опубликованного в 1928 году.

Нери, Амели де (даты жизни неизвестны) – французская журналистка и эссеист, активно публиковалась в 1900—1920-х годах, писала под псевдонимом «Мэрили Маркович».

Нодо, Людовик (1872–1949) – французский военный корреспондент издания «Тан» (“Le Temps”); был арестован большевиками в 1918 году и пять месяцев провел в тюрьме в Москве.

Сэр Нокс, Альфред, генерал-майор (1870–1964) – офицер британской армии; британский военный атташе в Петрограде с 1911 года, наблюдатель на Восточном фронте; в 1924 году был избран депутатом британского парламента от Консервативной партии.

Графиня фон Ностиц (Лили Бутон де Фернандес-Асабаль) (1875–1967) – франко-американская авантюристка и светская львица из американского штата Айова; вначале являлась актрисой театральной труппы в Нью-Йорке и выступала под именем Мадлен Бутон. После революции переехала в Биарриц; после смерти графа фон Ностица в 1926 году в третий раз вышла замуж и поселилась в Испании.

Нуланс, Жозеф (1864–1944) – министр французского правительства, назначенный послом Франции в России для замены посла Мориса Палеолога. Находился в Петрограде с июля 1917 года. Вернувшись во Францию, продолжил антибольшевистскую деятельность в качестве руководителя «Общества французских интересов в России».

Пакс, Полетт (сценическое имя Полетт Менар) (1887–1942) – родившись в России, Полетт Пакс вернулась сюда в декабре 1916 года в качестве актрисы французской труппы Михайловского театра. Покинула Россию в сентябре 1918 года, в 1929 году стала содиректором театра “Théâtre de l’Oeuvre” в Париже.

Палеолог, Морис (1859–1944) – кадровый французский дипломат, современник сэра Джорджа Бьюкенена. Посол Франции в Петрограде в 1914–1917 годах; в 1928 году избран во Французскую академию.

Панкхерст, Эммелин (1858–1928) – лидер британского движения суфражисток, основатель Женского социально-политического союза (1903 год); всю жизнь вела активную политическую деятельность, боролась за права женщин.

Патуйе, Луиза (годы жизни неизвестны) – о жизни этой француженки, находившейся в Петрограде (Санкт-Петербурге) с 1912 года, ничего не известно, за исключением того, что она была замужем за доктором Жюлем Патуйе, директором Французского института в Петрограде; она оставила чрезвычайно ценный дневник, который сейчас хранится в Гуверовском институте войны, революции и мира при Стэнфордском университете (США, штат Калифорния).

Пул, Эрнест (1880–1950) – американский писатель, был направлен в Петроград для освещения революционных событий для изданий «Нью рипаблик» (“New Republic”) и «Сатердей ивнинг пост» (“Saturday Evening Post”). В 1918 году стал лауреатом Пулитцеровской премии.

Леди Пэджет, Мюриэл (1876–1938) – британская общественная деятельница, филантроп; в 1905 году организовала столовую для бедных в Сазерке, бедном районе Лондона; во время Первой мировой войны занималась оказанием в России гуманитарной медицинской помощи. Совместно с Сибил Грей основала Англо-русский госпиталь в Петрограде.

Райт, Дж[ошуа] Батлер (1877–1939) – американский дипломат; в октябре 1916 года сменил Фреда Диринга на посту советника посольства США в Петрограде. Впоследствии находился на дипломатической службе в качестве посла в Венгрии, Уругвае, Чехословакии и на Кубе.

Рид, Джон (1887–1920) – американский бунтарь, писатель и поэт, известный среди богемы Гринвич-Виллидж своей социальной агитацией и откровенно левыми взглядами. Прибыл в Петроград в сентябре 1917 года вместе со своей женой Луизой Брайант.

Рис Вильямс, Альберт (1883–1962) – проповедник конгрегационалистской церкви США, активист рабочего движения и пламенный коммунист. Близкий друг Джона Рида.

Робьен, Луи де (1888–1958) – французский граф, военный атташе при посольстве Франции в Петрограде с 1914 года по ноябрь 1918 года.

Роджерс, Лейтон (1893–1962) – в 1916–1918 годах служащий Петроградского филиала Государственного муниципального банка Нью-Йорка; в 1918 году добровольно поступил на службу в военную разведку. После возвращения в США работал в области авиации и воздухоплавания в интересах Министерства торговли США. Друг и коллега Фреда Сайкса и Честера Свиннертона.

Рэнсом, Артур (1884–1967) – британский журналист, корреспондент издания «Дейли ньюс» (“Daily News”). Кратковременно находился в России также в 1919 году в качестве корреспондента издания «Манчестер гардиан» (“Manchester Guardian”). Позже стал успешным писателем, известным своей книгой для детей «Ласточки и амазонки».

Сайкс, Фред (1893–1958) – выпускник Принстонского университета, работал в Петроградском филиале Государственного муниципального банка Нью-Йорка в 1916–1918 годах; ушел в отставку с должности помощника вице-президента банка в Нью-Йорке. Коллега Лейтона Роджерса и Честера Свиннертона.

Свиннертон, Честер (1894–1960) – уроженец Массачусетса, выпускник Гарвардского университета; стажер Петроградского филиала Государственного муниципального банка Нью-Йорка. После отъезда из России в течение многих лет работал в банке в Южной Америке. Друг и коллега Лейтона Роджерса и Фреда Сайкса.

Сеймур, Дороти (1882–1953) – английская сестра милосердия в Англо-русском госпитале; дочь генерала, внучка адмирала, при дворе занимала должность фрейлины принцессы Кристиан.

Стеббинг, Эдвард (1872–1960) – английский профессор лесного хозяйства; был направлен в командировку в Россию во время Первой мировой войны для оценки возможностей поставок древесины в интересах обеспечения строительства фортификационных сооружений британской армии и узкоколейных железных дорог.

Стокер, Энид (1893–1961) – английская сестра милосердия в Англо-русском госпитале; находясь в Петрограде, встретилась с Негли Фарсоном и в 1920 году в Лондоне вышла за него замуж. Их сын, Даниил Фарсон, стал писателем и телеведущим.

Стопфорд, Берти (Альберт) (1860–1939) – английский арт-дилер, специалист по Фаберже, светский лев и друг князя Феликса Юсупова.

Томпсон, Дональд (1885–1947) – американский военный фоторепортер и кинематографист из Канзаса, находился в Петрограде с января по июль 1917 года.

Уайтман, Оррин Сэйдж (1873–1965) – американский врач, во время Первой мировой войны служил в медицинском корпусе армии США; в 1917 году входил в состав медицинской миссии Американского Красного Креста в России.

Уилтон, Роберт (1868–1925) – британский журналист; в 1889–1903 годах был европейским корреспондентом издания «Нью-Йорк геральд» (“New York Herald”), впоследствии стал специальным корреспондентом издания «Таймс» (“Times”) в Петрограде. После отъезда из России стал журналистом в Париже.

Уильямс, Гарольд (1876–1928) – журналист новозеландского происхождения, языковед, ярый русофил. Петроградский корреспондент издания «Дейли кроникл» (“Daily Chronicle”) и сотрудник Англо-русского бюро пропаганды, где работал совместно с Хью Уолполом и Денисом Гарстином. Решительно выступая против большевистского режима, бежал из Петрограда вместе с русской женой и стал редактором внешнеполитического отдела издания «Таймс» (“The Times”).

Уиншип, Норт (1885–1968) – американский дипломат; генеральный консул в Петрограде, в последующем занимал консульские должности во многих других странах; в 1949 году ушел в отставку с должности посла США в Южной Африке.

Уолпол, Хью (1884–1941) – журналист и писатель новозеландского происхождения; когда началась война, стал сотрудником Красного Креста в России. Вернулся в Петроград в качестве главы Англо-русского бюро пропаганды, в этом качестве работал в 1916–1917 годах совместно с Гарольдом Уильямсом и Денисом Гарстином.

Фарсон, Негли (1890–1960) – уроженец Нью-Йорка, проживал в Великобритании. Во время Первой мировой войны находился в Петрограде в качестве доверенного лица англо-американских экспортных коммерческих структур, стремясь обеспечить заказы со стороны русского правительства на поставку мотоциклов. Впоследствии обратился к написанию путевых заметок и журналистике; некоторое время работал иностранным корреспондентом в издании «Чикаго дейли ньюс» (“Chicago Daily News”).

Фрэнсис, Дэвид Р. (1850–1927) – посол США в России в 1916–1918 годах; до этого – мэр города Сент-Луис (1885 г.) и губернатор штата Миссури (1889–1893 гг.).

Фуллер, Джон Луи (1894–1962) – бизнесмен и менеджер в системе страхования из американского города Индианаполиса; в 1917–1918 годах – стажер филиала Государственного муниципального банка Нью-Йорка в Петрограде. Коллега Лейтона Роджерса, Фреда Сайкса и Честера Свиннертона.

Харпер, Самуэль (1882–1943) – американский славист; совершал многочисленные поездки в Россию, сопровождая официальные делегации в качестве переводчика и гида, в том числе в 1917 году специальную дипломатическую миссию США в Петроград во главе с бывшим государственным секретарем Э. Рутом. Являлся неофициальным советником Дэвида Р. Фрэнсиса.

Харпер, Флоренс (1886—?) – канадка, собственный корреспондент американского журнала «Лесли’з уикли» (“Leslie’s Weekly”), работавшая в Петрограде вместе с военным фоторепортером Дональдом Томпсоном.

Хеган, Эдит (1881–1973) – канадская медсестра из города Сент-Джон (провинция Нью-Брансуик), работала в медицинской службе сухопутных войск Канады во Франции, затем в мае 1916 года была направлена в Англо-русский госпиталь в Петрограде.

Хилд, Эдвард (1885–1967) – член Международного комитета Юношеской христианской ассоциации, был направлен в Россию для обеспечения контроля за лечением немецких и австрийских военнопленных. Находился в Петрограде в 1916–1919 годах.

Хоктелинг, Джеймс (1883–1962) – дипломат и журналист; уроженец Чикаго; специальный атташе посольства США в Петрограде; в 1926–1931 годах – вице-президент издания «Чикаго дейли ньюз» (“Chicago Daily News”), впоследствии – специальный уполномоченный правительства США по делам иммиграции и натурализации.

Холл, Берт (1885–1948) – американский военный летчик, до вступления США в Первую мировую войну воевал в составе эскадрильи «Лафайет» ВВС Франции[3].

Чандлер Уиппл, Джордж (1866–1924) – американский инженер и эксперт в области санитарного контроля, находился в Петрограде в составе представительства Американского Красного Креста в качестве заместителя руководителя представительства в России.

Шадборн, Филип (писал свои отчеты из Петрограда под псевдонимом «Поль Вартон») (1889–1970) – сотрудник программы американской гуманитарной помощи во Франции и Бельгии во время Первой мировой войны; был направлен в Петроград для инспекции лагерей для интернированных в России и подготовки соответствующего доклада.

Шамбрюн, Шарль де (1875–1952) – французский дипломат и писатель; первый секретарь посольства Франции в Петрограде с 1914 года.

От автора

В России в 1917 году еще использовался юлианский календарь (старого стиля), который на тринадцать дней отставал от принятого в западных странах григорианского календаря, что создает в равной степени как для историка, так и для читателя бесконечную путаницу и бесчисленные проблемы. Многих иностранцев, проживавших в то время в Петрограде[4], это также приводило в немалое замешательство, и, хотя они какое-то время уже находились в России, они предпочитали игнорировать юлианский календарь и использовать в своих дневниках и письмах на родину, в Великобританию, США и другие страны, григорианский. Лишь немногие порой ставили даты в соответствии с обоими календарями. Тот, кто (как, например, Джесси Кенни) пытался отмечать в своих дневниках обе даты, в конечном итоге совершенно запутывался.

Чтобы избавить читателя от этой головной боли, а также учитывая тот факт, что в книге рассказывается о том, как происходили в России Февральская и Октябрьская революции (согласно календарю, существовавшему на тот момент в России, а не Мартовская и Ноябрьская, как их следовало бы называть, согласно календарю в западных странах), все даты в письмах, дневниках и отчетах, написанных в России во время тех событий и цитируемых в книге, приведены в соответствии со старым русским стилем (СС) – чтобы обеспечить хронологическую связность и внятную последовательность книги. Даты по григорианскому календарю (по новому стилю – НС) встречаются в первоисточниках, которые упоминаются в примечаниях. В некоторых случаях, чтобы избежать путаницы (особенно если какое-либо событие произошло за пределами России), приводятся даты по обоим календарям.

Многие очевидцы по-разному писали русские имена и названия мест. Кроме того, Филип Джордан придерживался весьма своеобразных правил пунктуации, орфографии и использования заглавных букв, что было намеренно сохранено для того, чтобы передать непосредственность и эмоциональность его текстов. Чтобы избавить читателя от бесконечных примечаний: «Так в исходном тексте», – эта орфография (как и в ряде случаев нестандартная орфография других героев книги) была сохранена без каких-либо пояснений, и примечания даны лишь там, где это было необходимо.

Пролог
«В воздухе сгущается предчувствие катастрофы»

Накануне революции Петроград попал в осаду и суровой зимы. Заснеженный город с замершими каналами и смутными очертаниями площадей, казалось, погрузился в тяжкие думы. Его изысканные широкие улицы и элегантные дворцы из розового гранита с рядами воздушных колонн и арок уже не создавали ощущения имперского величия, теперь они наводили на мысли об упадке. Где бы вы ни оказались в этом «городе для гигантов» с его грозной, неприветливой архитектурой, вы слышали «свист ветра и звон великого множества колоколов различных размеров и разного тона», завершавшийся «впечатляющим боем большого колокола Исаакиевского собора, который приходит ниоткуда и все обволакивает»{1}. Скованная зимой, открытая арктическому холоду со стороны Финского залива, столица России всегда стремилась приукраситься с особым, свойственным лишь ей размахом, и это была холодная, навязчивая красота. Однако теперь, спустя три года после начала войны, она был переполнена тысячами беженцев – поляками, латышами, литовцами, евреями, – которые спасались от боев на Восточном фронте. Столица была подавлена и деморализована, в воздухе «витала атмосфера враждебности и тревоги»{2}. Зима 1916/17 годов добавила новую зловещую деталь в городской пейзаж: длинные молчаливые очереди угрюмых женщин, ежившихся на холоде в бесконечно долгом ожидании хлеба, молока, мяса – хотя бы чего-нибудь. Петроград устал от войны. Петроград голодал.

Большинство русских сталкивалось с этими невзгодами и лишениями каждодневно. И все же, несмотря на очевидные тяжелые испытания военного времени, неизбежно отражавшиеся на его жителях, нашедшая приют в городе большая и пестрая община иностранцев все еще чувствовала себя не так уж и плохо. И пусть город был русским – вдоль Невы продолжала кипеть жизнь крупных иностранных предприятий. В рабочих районах Васильевского острова, на Выборгской стороне, в других промышленных кварталах крупные ткацкие и бумагопрядильные фабрики, судостроительные верфи, лесозаводы, лесопилки и металлургические заводы по-прежнему управлялись в основном британскими хозяевами и приказчиками[5], многие из которых жили в России уже несколько десятилетий. Большая, со зданиями из красного кирпича, фабрика шерстяных изделий Торнтона (одна из крупнейших в России, основанная в 1880-е годы), на которой было занято три тысячи рабочих, принадлежала трем братьям из Йоркшира. Можно упомянуть также Невскую ниточную мануфактуру (была основана шотландской фирмой «Дж. энд П. Коатс»), Невский стеариновый и мыловаренный завод, управляемый фирмой «Уильям Миллер энд компани оф Лейт» (Уильям Миллер владел также пивоварней в городе), ткацкие фабрики и типографии фирмы «Эджертон Губбард энд компани».

Множество специализированных магазинов в городе было призвано удовлетворить потребности различных привилегированных иностранцев, а также состоятельных русских аристократов. Даже в 1916 году на Невском проспекте еще можно было любоваться громадными сверкающими зеркальными витринами французских и английских роскошных магазинов, в этом плане Невский ничуть не уступал лондонской улице элитных бутиков Бонд-стрит.

Здесь услуги французских портних, закройщиков и перчаточных дел мастеров (таких, например, как Альбер Бризак, кутюрье императрицы, или Анри Брокар, французский парфюмер, который также поставлял свою продукцию царской семье) продолжали пользоваться спросом со стороны богатых клиентов. В «Английском магазине» (более известном под французским названием “Magasin Anglais”) можно было приобрести лучшие костюмы из твида Харрис и английское мыло и насладиться «чопорным английским провинциализмом» этого заведения, вообразив себя на Хай-стрит[6] в Честере, или в Портсмуте, или в Труро, или в Кентербери{3}. Компания “Druce’s” закупала английские товары и мебель из клена в магазинах на лондонской Тоттенхэм-Корт роуд; английская книготорговая фирма «Уоткинс энд компани» пользовалась покровительством многих из британской общины; эмигранты из других стран могли узнать новости о своей родине, зайдя в книжный магазин товарищества М. О. Вольф, где продавались журналы и газеты на семи разных языках.

В Петрограде все еще «не было какого-либо одного, основного для всех магазина, вместо этого на магазинах смело красовались вывески: “English spoken”[7], “Ici on parle Francais” и [до начала войны] “Man spricht Deutsch”»{4}. Французский все еще оставался языком общения русских аристократов и чиновников, а издававшаяся на французском языке российская газета “Journal de St-Petersbourg” являлась полуофициальным органом Министерства иностранных дел Российской империи и пользовалась во время войны большим спросом, поскольку в городе находилось много французских дипломатов и военных атташе. Наряду с этим английский язык считался еще более аристократичным как язык «высших кругов императорского двора» и императорской семьи{5}.

К осени 1916 года ведущие позиции в дипломатическом сообществе Петрограда военного времени занимали посольства союзнических государств: Великобритании, Франции и Италии, а также пока еще нейтральных США; крупные дипломатические миссии Германии и Австро-Венгрии покинули страну в 1914 году. Тон жизни и деятельности иностранной общины в городе всегда задавали британская диаспора (около двух тысяч граждан), британское посольство и его основной источник слухов и сплетен – англиканская церковь на Английской набережной, которую в народе называли «английской церковью».

Вспоминая годы своей жизни в Петрограде, священник этой церкви преподобный Босфилд Сван Ломбард (который с 1908 года служил также капелланом британского посольства) рассказывал, что британская община была «гостеприимной сверх всяких ожиданий», но ее взгляды на жизнь он находил «ультраконсервативными» и в этой связи испытывал чувство тревоги. «Не отличаясь широтой взглядов и раскованностью в своих суждениях», эта община была «ограничена условностями до такой степени, что мне потребовалось достаточно много времени, чтобы понять, что такой консерватизм был возможен». Это было крайне замкнутое сообщество, которое проявляло настороженность к каким-либо переменам или нововведениям. «На любое новое предложение реагировали не словами: «Это невозможно!» или «Это нереально!» – писал Ломбард, – а словами «Здесь такое никогда не было принято» или «Об этом вообще не может быть и речи»{6}. Он с сожалением признавался, что он был «поражен узостью и ограниченностью британской колонии; она напоминала небольшую полную сплетен английскую деревушку, или, скорее, дворик собора»{7}.

Жизнь в этом социально замкнутом анклаве, словно в романах цикла «Барчестерские хроники»[8], была, по выражению арт-дилера и светского льва Берти Стопфорда, ограничена «небольшими группками интимных друзей»{8}. Многие из британцев упорно цеплялись за свой привычный образ жизни, отказывались учить русский язык или говорить на нем и отправляли своих детей учиться в Англию. Большинство остальных настаивали на английских или шотландских гувернантках и репетиторах, или же, в случае отсутствия такой возможности, на французских. Британцы, как правило, предпочитали свои собственные мероприятия, концерты и спектакли, хотя всем им нравился русский балет. Они удивляли русских своей страстью к спорту, предпочитая, естественно, его национальные виды: крикет, футбол, теннис; совершали прогулки на яхтах и организовывали клубы любителей гребного спорта. У них был даже клуб спортивных голубей. Они играли в гольф в Мурино, в десяти милях к северо-востоку от Петрограда, оборудовав здесь поле «в упорном стремлении не позволить ничему встать на пути их самовыражения»{9}.[9]

Представители закрытого, кланового сообщества британской диаспоры посещали также свой Новый Английский клуб по адресу: улица Большая Морская, дом 36. Немногим британским дипломатам было позволено стать почетными членами элитного Императорского яхт-клуба, расположенного прямо напротив (там бывали аристократы, царедворцы и правительственные чиновники Российской империи), поэтому основная задача Нового Английского клуба, который являлся привилегированным заведением британской общины и который часто навещали «практически все британцы в городе, достойные быть членом этого клуба», заключалась в том, чтобы продвигать интересы британского бизнеса под руководством британского посла{10}. Лишь избранным американцам было позволено быть его членами. Негли Фарсон, американский предприниматель, который в течение некоторого времени находился в Петрограде, борясь с продажным бюрократическим аппаратом в своих попытках обеспечить поставки мотоциклов для русской армии, испытывал отвращение к этому узкому мирку и презирал его. Британские экспатрианты «жили, как феодалы…купаясь в роскоши, пользуясь абонементом в балете, задиристыми частными извозчиками, своим Новым Английским клубом на Морской, своим гольф-клубом, своим теннисным клубом, своим «Английским магазином» [“Magasin Anglais”]», который являлся «единственным местом в России, где можно было достать приличную обувь или изделия из кожи», и «целой оравой слуг». Он возмущался их социальным статусом, который позволял им открывать нужные двери гораздо легче, чем ему добраться до них, – имея в виду, в частности, российское Военное министерство. «Англичанин, любой англичанин в царской России, автоматически является милордом – и к нему относятся соответственно», – отмечал он{11}.

В Петрограде в годы войны, конечно же, не было человека, более соответствовавшего понятию «милорд» (причем с самых пеленок), чем британский посол сэр Джордж Бьюкенен, руководивший дипломатической миссией и британской «канцелярией», главное здание которых с видом на Неву располагалось по адресу: Дворцовая набережная, дом 4, в нескольких минутах ходьбы от Зимнего дворца. Посольство занимало часть большого особняка, арендуемую у семьи Салтыковых, которая сохранила за собой комнаты в тыльной части дома с видом на Марсово поле – крупный военный плац, расположенный недалеко от Зимнего дворца. Приехав в Санкт-Петербург в 1910 году после завершения службы в ранге посла в Софии (Болгария)[10], Бьюкенен и его жена леди Джорджина унаследовали здесь обстановку, которая воспроизводила мебель времен Людовика XVI, а также требуемые этикетом хрустальные люстры и красную парчовую драпировку, привычные для любого посольства. Наряду с этим они также привезли с собой собственную коллекцию прекрасной мебели, книг и картин, собранную во время длительной дипломатической жизни в Европе. Как вспоминала их дочь Мэриэл, эти личные вещи придавали комнатам «более домашний, уютный вид, так что порой, задернув гардины, можно было без труда вообразить себя на какой-то старой лондонской площади»{12}.

Сэр Джордж Бьюкенен какое-то время рассматривал возможность перенести посольство в более удобное здание, однако начавшаяся в 1914 году война поставила крест на этих амбициозных планах. Хотя посольство, возможно, казалось весьма фешенебельным и просторным, у него тем не менее был ряд изъянов. Так, система канализации устарела и нуждалась в существенной реконструкции и постоянном ремонте. Кроме того, требовался многочисленный персонал для поддержания в порядке его залов для приемов и церемоний в стиле барокко, помещений его «канцелярии», расположенных на первом этаже, а также (двумя витками винтовой лестницы выше) танцевального зала и большой столовой, которые использовались для крупных официальных мероприятий. Незаменимому на этом посту английскому дворецкому, Уильяму, оказывали помощь многочисленные лакеи, горничные и итальянский шеф-повар, а также множество русских, занятых в повседневных заботах по дому и обеспечивавших кухню{13}. Бьюкенены привезли с собой легковой автомобиль и своего собственного шофера-англичанина, наряду с этим они также содержали кареты и сани и русского извозчика для них.

Сэра Джорджа Бьюкенена, который являлся не только центральной фигурой в собственном посольстве, но и признанным дуайеном дипломатического корпуса в Петрограде, высоко оценивали как русские, так и иностранцы. Те, кто работал вместе с ним, испытывали к нему чувство преданности, если не поклонение. Он был для них почти героем. Сэр Джордж Бьюкенен являлся образцовым дипломатом-джентльменом: аскет, выпускник Итонского колледжа в монокле, сын сэра Эндрю Бьюкенена (также дипломата, служившего в британском посольстве в Санкт-Петербурге), человек чести в изначальном смысле этого слова. Высокий, худощавый, учтивый, Бьюкенен был настоящим исследователем и хорошим лингвистом (хотя он не говорил на русском), широко начитанным человеком, который втайне любил детективы и наслаждался неприхотливой игрой в бридж. Его «невозмутимая безмятежность» и педантизм иногда могли быть неверно истолкованы как чрезмерная строгость, и некоторых его сотрудников сбивали с толку его «обескураживающее простодушие» и немного декадентская рассеянность. «Он был вежлив как при игре в бридж, так и во всем остальном, но было такое впечатление, что он пребывал в мечтах и не осознавал, играл ли он в бридж или в игру “Счастливая семейка”[11]», – вспоминал один из его сотрудников{14}.

Но не было никаких сомнений относительно скромности Бьюкенена и (когда для проявления этого качества пришло время) его смелости, а также относительно его непоколебимой преданности своим коллегам по дипломатической службе. Всем, кто работал с ним в эти последние дни агонизировавшей царской России, было совершенно ясно, что сэр Джордж Бьюкенен к этому времени был болен. Его слабое здоровье, подорванное безграничной преданностью долгу и возросшей нагрузкой во время войны, еще больше ухудшилось в связи с его обеспокоенностью шатким положением царя и растущей угрозой революции[12]. Хотя сэру Джорджу Бьюкенену иногда удавалось съездить на рыбалку в Финляндию или поиграть в гольф в Мурино, к концу 1916 года он, по выражению британского дипломата Роберта Брюса Локхарта, производил впечатление «болезненного человека с усталым, грустным выражением на лице». Однако он стал узнаваемой и уважаемой фигурой на улицах столицы, и, «когда он совершал свой ежедневный визит в Министерство иностранных дел Российской империи, с шляпой чуть набекрень и высокой, худощавой фигурой, слегка поникшей от груза многочисленных забот, каждый англичанин осознавал, что территория его посольства, ни много ни мало, является частью территории Великобритании»{15}.

Если порой сэр Джордж Бьюкенен, казалось, сникал, его энергичная жена придавала ему новые силы. Леди Джорджина, урожденная Батерст, сама была из числа людей «королевских кровей». «Как знает каждый британец, – язвительно заметил в этой связи Негли Фарсон, – существуют только три семьи: Святое семейство, королевская семья – и Батерсты»{16}. Леди Джорджина являлась представительной женщиной, чье «сердце было пропорционально ее массе», а ее рвущаяся наружу энергия была сопоставима с ее мнением, которое являлось бесспорным и высказывалось громогласно. Она была «несдержанна и обидчива: щедрый друг, но опасный враг», как обнаружили некоторые из окружавших ее женщин в британской колонии. Она «руководила дюжиной комитетов и ссорилась со всеми». Она управляла внутренней жизнью посольства, «как по нотам», и «никогда не изменяла своей страсти к пунктуальности, которая у самого посла доходила до одержимости»{17}. С 1914 года леди Джорджина принялась за исполнение дел, связанных с начавшейся войной. Она реквизировала танцевальный зал посольства и заставила его длинными столами, загруженными ватой, пухом и тканями; здесь она дважды в неделю устраивала курсы кройки и шитья. Приходившие сюда дамы из британской колонии «сворачивали марлевые бинты, шили жилетки-«душегрейки» для больных воспалением легких, готовили всевозможные перевязочные материалы для оказания первой помощи, шили больничные пижамы, медицинские куртки и халаты» – некоторые для отправки раненым на фронт, остальные для использования в госпитале британской колонии в Петрограде для раненых русских солдат. Расположенный в крыле большой Покровской больницы на Васильевском острове, этот госпиталь стал вотчиной леди Бьюкенен, организовавшей его вскоре после начала войны. Ее дочь Мэриэл также работала там в качестве сестры милосердия{18}.

После того как Россия в 1914 году вступила в войну, уже сложившаяся в Петрограде к тому времени диаспора пополнилась новой, более дерзкой породой американцев: инженерами и предпринимателями, занимавшимися поставками военной техники, промышленной продукции и боеприпасов. Американцы из компаний «Интернэшнл харвестер» (производитель сельскохозяйственной техники), «Вестингауз» (в течение нескольких лет принимала участие в электрификации трамваев Петрограда) и «Зингер сьюинг машин компани» (начала поставлять в Россию первые швейные машинки в 1865 году) соседствовали на улицах города со своими земляками, прибывшими из Нью-Йорка, чтобы организовать в Петрограде филиалы Государственного муниципального банка Нью-Йорка и Нью-Йоркской компании по страхованию жизни, не говоря уже об американских сотрудниках Юношеской христианской ассоциации, которые создали здесь в 1900 году русский аналог этой структуры – общество «Маяк». В апреле 1916 года дипломатический корпус в Петрограде приветствовал нового американского посла после того, как прежний посол Джордж Мари неожиданно подал в отставку – якобы по причине плохого здоровья. По слухам, его негласно вынудил к этому шагу Государственный департамент, который считал его слишком пророссийски настроенным в то время, когда США все еще сохраняли нейтралитет в продолжавшейся войне.

Преемником Джорджа Мари оказался самый маловероятный из кандидатов. Общительный и добродушный демократ от штата Кентукки, Дэвид Роуленд Фрэнсис, сколотил себе миллионное состояние в Сент-Луисе за счет сделок с зерном и инвестиций в железнодорожные компании. Он был губернатором штата Миссури (1889–1993 гг.) и лоббировал проведение в 1904 году в Сент-Луисе весьма успешной Луизианской ярмарки (более известной как всемирная выставка в Сент-Луисе), а также в том же году – летних Олимпийских игр. Однако у него не было никакого опыта посольской работы, хотя в 1914 году его кандидатура была предложена на пост посла в Буэнос-Айресе – но отклонена. Однако выбор Дэвида Фрэнсиса в качестве посла в Петрограде казался логичным: его несомненная деловая хватка должна была помочь перезаключить договор о торговле и навигации между США и Россией, который в декабре 1912 года был денонсирован американской стороной в ответ на антисемитскую политику царской России[13]. Дэвиду Фрэнсису было хорошо известно, что Россия была готова закупать американское зерно, хлопок и вооружение.

21 апреля (по НС; 8 апреля – по СС) 1916 года Дэвид Фрэнсис отплыл из портового города Хобокен в штате Нью-Джерси на шведском пароходе «Оскар II» вместе со своим личным секретарем Артуром Дэйли и преданным чернокожим камердинером и шофером Филипом Джорданом. Его жена Джейн осталась дома в Сент-Луисе ухаживать за шестью сыновьями, поскольку у нее было плохое здоровье и страх перед легендарными суровыми российскими зимами. Дэвид Фрэнсис не настаивал на том, чтобы она сопровождала его, хорошо зная, что его жене в Петрограде «не понравится»{19}. В ее отсутствие и без того не слишком общительный и «социальный» (как и его коллега Бьюкенен, он не говорил на русском), Дэвид Фрэнсис весьма сильно полагался на защиту «Фила», как он любил называть того: он уважал этого человека как «верного, честного, умелого и к тому же умного»{20}.

Фил (Филип) Джордан, чьи афро-американские корни неизвестны, был небольшим жилистым человеком, выросшим в «Хог али», убогом бедном районе города Джефферсон (штат Миссури), печально известном (как и нью-йоркский район «Бавэри») как притон воров, проституток и пьяниц. В молодости он безоглядно пьянствовал, входил в бандитскую группировку и постоянно участвовал в уличных драках. Затем работал на речных судах, плававших по Миссури, и впоследствии, в 1889 году (с учетом того, что, предположительно, исправил свое поведение), был рекомендован Дэвиду Фрэнсису, вновь избранному губернатору штата Миссури. Проработав непродолжительное время у нового губернатора, Филип Джордан в 1902 году переехал в большой особняк семьи Фрэнсиса, расположенный в районе Сент-Луиса для состоятельных «Уэст энд», поступив на должность камердинера – или, как американцы тогда назвали это, «личного слуги». Здесь он имел возможность встречаться с четырьмя американскими президентами – Гровером Кливлендом, Теодором Рузвельтом, Уильямом Тафтом и Вудро Вильсоном, – которые появлялись в доме Дэвида Фрэнсиса в качестве гостей. В свою очередь, миссис Фрэнсис (которая была более склонна, чем ее муж, прощать Джордану эпизодические запои) научила его читать и писать. За все это Джордан был ей весьма признателен и крайне привязался к ней{21}.

Растерянность и культурный шок, испытанные Фрэнсисом и Джорданом после их прибытия с теплого американского Юга в промерзлый Петроград военного времени, трудно описать. Во время их поездки переводчик русского языка у Дэвида Фрэнсиса, молодой славист Самуэль Харпер, сделал все возможное, чтобы дать неопытному послу «ускоренный курс того, с чем тот мог встретиться в России». Самуэль Харпер пришел к выводу (став свидетелем разговора Дэвида Фрэнсиса с некоторыми американскими бизнесменами, следовавшими в Петроград на том же корабле), что это «весьма откровенный, прямолинейный американец, который считал необходимым высказать свое мнение независимо от норм дипломатического этикета»{22}. Контраст с застегнутым на все пуговицы и безукоризненно вышколенным сэром Джорджем Бьюкененом был слишком очевиден; у этих двух послов было мало общего.

После прибытия 15 апреля поезда «Стокгольм экспресс» на Финский вокзал Петрограда Дэвид Фрэнсис направился в посольство США. Только сейчас он болезненно осознал, что его ждет: «Я еще никогда не был в России. Я еще никогда не был послом. До того как я был назначен на этот пост, я знал о России лишь столько, сколько о ней знал обычный образованный американский гражданин: к сожалению, мало и расплывчато»{23}. С учетом такой обезоруживающей откровенности становится ясно, что его коллеги в дипломатическом корпусе неизбежно относились к нему пренебрежительно. Как выразился Роберт Брюс Локхарт, «старина Фрэнсис не отличит левого эсера от картошки», но, к его чести, «был простодушен и смел, как ребенок». Свойственные Дэвиду Фрэнсису мягкость, терпимость и добродушие, однако, не вызывали восхищения у некоторых более опытных сотрудников американского посольства, которым он казался «лохом» из Сент-Луиса, не понимавшим российской политики. Не имея за плечами привилегированной частной школы и долгих лет кропотливого постижения искусства европейской дипломатии (в отличие от своего коллеги Бьюкенена), Фрэнсис казался по меньшей мере простодушным. Артур Буллард, неофициальный эмиссар США в России, считал Дэвида Фрэнсиса «старым дураком», а по мнению американского врача Оррина Сэйджа Уайтмана, который прибыл в российскую столицу позже в составе медицинской миссии Американского Красного Креста, это был «заносчивый занудный тупица»{24}. Но для русских, которые рассматривали США в качестве залога прибыльных и столь необходимых торговых отношений, новый посол являлся, «безусловно, самым востребованным дипломатом в Петрограде»{25}. Кроме того, Дэвид Фрэнсис, вел себя в обществе таким образом, как не мог себе позволить его британский коллега. Он, не считая нужным делать из этого какой-либо секрет, наслаждался лучшим сортом бурбона «Кентукки» и толстыми сигарами, жевал табак и попадал в плевательницу с нескольких метров. В отличие от сдержанной манеры Бьюкенена при игре в бридж, дружеское простодушие Фрэнсиса не распространялось на карты. Как узнал на себе Локхарт, американский посол не был «ребенком в покере»: всякий раз, когда Локхарт во время игры присоединялся к Фрэнсису, тот обчищал его{26}.

Летом 1916 года, к радости Дэвида Фрэнсиса и его шофера Фила, наконец прибыл посольский автомобиль «Форд» модели «Т», специально доставленный из штата Миссури. Они с гордостью разъезжали на нем по городу с «трехфутовым звездно-полосатым флагом, развевавшимся на крышке радиатора», заставляя прохожих задаваться вопросом, «то ли это флаг развевается от движения автомобиля, то ли развевающийся флаг двигает «Форд» вперед»{27}. Посольство США было расположено очень удачно, по адресу: Фурштатская улица, дом 34, в центре города, в зажиточном районе, в котором проживали русские государственные служащие и другие дипломаты. Оно находилось в нескольких минутах ходьбы от Государственной думы, размещавшейся в Таврическом дворце на Шпалерной улице, и за Смольным институтом, в котором во время Октябрьской революции располагался штаб большевиков. Как и британское посольство, оно арендовало здание у русского аристократа, графа Михаила Николаевича Граббе; это строение имело такие же недостатки. Как вспоминал специальный атташе посольства США Джеймс Хоктелинг, это было «убогое двухэтажное строение без благородного фасада, втиснутое между многоэтажным жилым зданием, с одной стороны, и каким-то скромным жилищем, с другой»{28}. Внутри здание нуждалось в новой отделке; кроме того, оно было настолько плохо меблировано, что Дэвид Фрэнсис полагал, что оно походит «на пакгауз»{29}. Вскоре он начал искать более удобное помещение для посольства, но, как и у Бьюкенена, его усилия подобрать что-либо подходящее не имели успеха в связи с обстановкой военного времени.

Офис Дэвида Фрэнсиса, с балкона которого он мог наблюдать за улицей внизу, был расположен на втором этаже рядом со спальней и гостиной. Все помещения были очень тесными. Штаты посольства были укомплектованы не полностью, везде царил беспорядок. Гораздо хуже, по мнению Дэвида Фрэнсиса, было то, что кофе также был «не очень хорошего качества»{30}. Он любил принимать гостей и устраивать обеды с соотечественниками, поскольку скучал по своей большой семье, оставшейся в Сент-Луисе. Он часто приглашал американских предпринимателей (прежде всего руководителей филиала Государственного муниципального банка Нью-Йорка, недавно созданного в Петрограде) присоединиться к нему за обеденным столом. Кроме того, он подружился с американской светской львицей Джулией Грант, внучкой президента США Улисса Гранта, которая, выйдя замуж за русского аристократа, стала именоваться княгиней Кантакузиной-Сперанской (хотя ее приятели в американской общине несколько бестактно звали ее «княгиней Майк») и у которой был номер в гостинице «Европейская»[14]. Княгиня устраивала Дэвиду Фрэнсису пышные приемы, как и другие богатые аристократы, либо в своих городских особняках в Петрограде, либо в частных номерах своих любимых отелей.

С самого начала у Фила Джордана было сильно развито чувство ответственности за «губернатора», поскольку, как правило, очень многие привыкли обращаться к Дэвиду Фрэнсису со времени исполнения им должности в штате Миссури. Фил Джордан выступал в качестве телохранителя посла всякий раз, когда Франциск отваживался появляться на улицах Петрограда, и они совместными усилиями пытались ужиться с различными аспектами жизни русских – в частности, с русской кухней. Как сообщал Фрэнсис своему сыну Перри, «мы с Филом все еще стараемся найти общий язык с русской поварихой; Фил с огромным трудом объясняет ей, как следует готовить по-американски, так как она не понимает ни слова по-английски, а он не говорит по-русски»{31}. Помощь им вскоре подоспела в виде одной из знакомых Дэвида Фрэнсиса по путешествию на пароходе в Россию: мадам Матильды де Крам, русской, вернувшейся в Петроград и жившей неподалеку. Она стала постоянным гостем в посольстве, вызвавшись научить Дэвида Фрэнсиса французскому, а Джордана – русскому. Дружеские отношения Дэвида Фрэнсиса с мадам де Крам, которые предполагали, в частности, сопровождение ее на бегах в выходной день посла, изрядно напугали сотрудников посольства и контрразведки союзников, которые числили ее немецкой шпионкой, имевшей цель соблазнить нового недалекого и доверчивого посла{32} [15].

Как бы то ни было, благодаря мадам де Крам смышленый Джордан вскоре уже был способен до такой степени объясняться на русском, что самостоятельно ходил по магазинам, утверждая: «Я хорошо справляюсь с этим, так как выучил язык». Вскоре он подобрал для посольства кухонные принадлежности и мебель, в том числе приличного размера столовой стол, за которым могли поместиться двадцать человек{33}. Освоившись, Дэвид Фрэнсис мог уже обходиться без русской поварихи, и Джордан готовил ему завтраки, пока они не наняли «негритянского повара, очень черного негра из Западной Индии, которого звали Грин». Когда тот появился, Джордан был сильно удивлен тем, насколько «мало в Петрограде негров» и насколько «они не похожи на наших негров»{34}. Дэвид Фрэнсис также отмечал в переписке со своей женой, что Фил, у которого была «относительно светлая кожа», настолько «светлая, чтобы сойти за белого», не выходил на улицу с поваром из Тринидада, потому что тот был «слишком черным»{35}. Джордан и Грин, похоже, проводили бо́льшую часть своего времени, «пускаясь во все тяжкие, чтобы добыть еду», и так или иначе чудом обеспечивали блюда для посольского стола, несмотря на крайнюю нехватку продуктов, для чего Джордану, с его примитивным русским, приходилось «бесстрашно шататься по улицам и торговаться на рынках, смешиваясь с разношерстной многоязычной толпой»{36} [16]. Дэвид Фрэнсис, очевидно, сильно скучал по своим типично американским предметам роскоши: он месяцами ждал окороков и бекона, которые заказывал из Нью-Йорка, а два ящика шотландского виски, отправленные морским путем из Лондона, прибыли лишь в октябре{37}.

Сообразительный Фил Джордан быстро стал «бесценным» в решении всех вопросов, касавшихся повседневной жизни посольства{38}. Как отметил в своем дневнике сотрудник посольства Фред Диринг, «в данном случае становилось понятно, что Фил что-то из себя представлял. Никто не мог быть столь ненавязчивым и одновременно столь полезным»{39}. Он, например, активно помогал Дэвиду Фрэнсису отмечать 4 июля День независимости, когда тот отважился устроить прием на сотню с лишним гостей. «Я заказал первоклассный оркестр с девятью музыкантами, – писал Фрэнсис своей жене Джейн, – а благодаря Филу у нас был вкусный пунш к чаю, который наливался из недавно приобретенного нами самовара. У нас были бутерброды с икрой, томатные сэндвичи и (как оказалось, неизвестное для русских) вкусное мороженое»{40}. Представители американской колонии в Петрограде горячо одобрили такое мероприятие и его кулинарные изыски, но для нового посла было важно стать известным среди русских снобов и в дипломатическом корпусе совсем другим образом.

Фрэнсис признался Джейн в июле: «У меня относительно мало русских знакомых в своей среде»{41}. Он избегал светских «чайных приемов» и коктейлей в британском посольстве и тусовок дипломатического корпуса, предпочитая хороший покер. Те, кем он пренебрегал, в свою очередь, пренебрежительно относились к его дипломатическим обедам. Сэр Джордж Бьюкенен, со всем снобизмом и расовой предубежденностью своего поколения и своего класса, страшился приглашений от Дэвида Фрэнсиса. Получив очередное из американского посольства, он сетовал: «Ох, мы будем вынуждены опять пробовать плохой ужин…приготовленный негром»{42}. И в большинстве таких случаев не было никакого оркестра, там был лишь преданный Фил, который, как мастер на все руки, заводил граммофон за сценой – в паузах между обслуживанием гостей{43}.

По правде говоря, ни Дэвид Фрэнсис, ни Бьюкенен не испытывали особенного удовольствия от общения с петроградским обществом. Что касается их выдающегося французского коллеги, Мориса Палеолога, слывшего самым изысканным светским львом в дипломатическом корпусе, то это именно он (как считается) «проводил лучшие вечеринки для самых умных и самых легкомысленных особ»{44}. Действительно, обходительный, полный свежих сплетен и всегда готовый ими поделиться, Морис Палеолог, казалось, больше времени просто вращался в обществе, чем занимался собственно дипломатической работой. Он регулярно ходил на балет и оперу, которые во время войны пользовались большой популярностью. Когда он не бывал там, он «постоянно отирался в великокняжеских гостиных, сплетничая с княгинями», либо ужинал вне дома с петроградским бомондом{45}.

На жизни представителей дипломатического корпуса, таких как Палеолог, а также на жизни других иностранцев война пока еще практически никак не отразилась. По-прежнему большим спросом в городе пользовались билеты на вечерние представления балета на сцене Мариинского театра. Все петроградское общество (как русские, так и иностранцы) ходило смотреть (и показать себя) на представления этого театра в среду вечером и в воскресенье днем, и все одевались по этому случаю соответствующим образом. Большинство билетов распродавалось заранее по закрытой подписке; те немногие, что были в открытой продаже, обходились в 100 рублей. В то время как одни стояли в очередях за едой, другие толпами выстраивались в очередь за билетами на балет. Посол Дэвид Фрэнсис оценил осенний сезон Мариинского театра как «лучший в мире». Вместе с большинством других дипломатов он, «как зачарованный», смотрел трехчасовой балет «Дон Кихот», где в главной роли выступала прима-балерина Тамара Карсавина{46}. В периоде своего расцвета были и два других крупных петроградских театра: Александринский (классический) театр и Михайловский, в котором представляла французская труппа и который тяготел к французской культуре; русская интеллигенция ходила сюда практиковать свой французский язык.

Петроград, при всех своих лишениях военного времени и растущей социальной напряженности, все еще обеспечивал «превосходный беспутный образ жизни» для закоренелых сибаритов, которые привыкли жить эмоциями и потакать своим слабостям{47}. Император Николай II в 1914 году ввел запрет на продажу водки, чтобы обуздать ставшее легендарным пьянство среди русского крестьянства, которое составляло основу призывной армии; но, имея достаточно денег, в отдельных номерах лучших ресторанов и гостиниц города всегда можно было достать изысканные вина, шампанское, виски и другие крепкие спиртные напитки{48} [17]. В прежние годы гостиницы “Hotel de France” и «Англетер» были весьма популярны среди представителей французской и английской диаспор, но во время войны самой известной стала гостиница «Астория». Она была построена в 1912 году на восточной стороне Исаакиевской площади на пересечении улиц Большой Морской и Вознесенской, чтобы обеспечить поток туристов, приезжавших в Санкт-Петербург в 1913 году на трехсотлетие дома Романовых. Названа «Асторией» гостиница была шведским архитектором, Фредриком Лидвалем, в честь известных нью-йоркских отельеров братьев Астор.

Гостиница пользовалась такой популярностью среди британских посетителей, что создала специальное бюро для изучения их потребностей, а предметами ее гордости являлись «гигантская карта Лондонского метрополитена и большая библиотека английских книг от Джефри Чосера до Дейвида Герберта Лоренса»{49}. В гостинице было «десять лифтов, электрическая система звонков для вызова слуг, городские телефонные линии, автоматизированная система уборки пылесосом, паровое центральное отопление, а также 350 номеров с пробковой звукоизоляцией». Кроме того, в «Астории» был громадный ресторан, способный обслужить до двухсот человек, зимний сад и банкетный зал, выполненный в стиле “Art Nouveau”{50}. Ее французский ресторан стал местом радушного приема измученных войной русских офицеров, возвращавшихся домой с фронта, атташе союзников, сотрудников различных посольств и эмигрантов (а также местом притяжения не бросавшихся в глаза проституток высокого класса). Хотя ее конкурент гостиница «Европейская», которая также предлагала посетителям сад на крыше и роскошный ресторан со стеклянным куполом, весьма нравилась Дэвиду Фрэнсису, большинство вновь прибывших в город иностранцев предпочитали направляться в «Асторию». Военные настолько зачастили в «Асторию», что к концу 1916 года гостиница утратила значительную часть своего довоенного очарования и директор ресторана итальянец Йосеф Векки с горечью констатировал, что она стала напоминать «своего рода шикарную казарму»{51}.

Йосеф Векки сожалел о том, что из-за острой нехватки продуктов он уже не мог устраивать такие грандиозные обеды, которые он закатывал всего год назад. К концу 1916 года поставки продовольствия в Петроград сократились примерно на треть от необходимого. Острая нехватка рабочих рук в сельском хозяйстве сказывалась на уровне сельскохозяйственного производства, поскольку многие крестьяне были призваны на военную службу; но зачастую недостаток продовольствия вызывался спекуляцией и перебоями в работе национальной железнодорожной системы. На складах и в центрах снабжения в южных районах, обеспечивавших страну продуктами питания, мука и другая продовольственная продукция портилась и пропадала из-за отсутствия подвижного состава, необходимого, чтобы доставить ее по железной дороге в голодавшие города на севере Российской империи. Иностранцы являлись свидетелями того, что в провинции еще было много продуктов, и находившиеся в трудном положении домохозяйки часто были вынуждены совершать сюда из города изнурительные поездки, закупая у местного крестьянства сливочное масло, яйца, мясо и рыбу. В Петрограде ходили слухи о том, что спекулянты уже сделали огромные запасы муки, мяса и сахара, чтобы спровоцировать дальнейший рост цен. Даже обеспеченные классы больше не могли позволить себе белого хлеба, но они, конечно же, все еще были в состоянии достать приличные продукты, если хотели организовать какой-либо прием.

Служащий Петроградского филиала Государственного муниципального банка Нью-Йорка Лейтон Роджерс с удивлением отметил, когда его этой зимой пригласили к одному из русских знакомых «на небольшой семейный ужин»: «Огромный стол в гостиной выглядел так, словно распахнулся продовольственный склад: там были маринованная рыба, сардины, анчоусы, мойва, сельдь, копченый угорь, копченый лосось, вазы с икрой, целые окорока, язык, колбасы, курица, паштет из фуа-гра, красный сыр, желтый сыр, белый сыр, голубой сыр, бесчисленные салаты, корзины сельдерея, соленые огурцы и оливки, соусы – розовый, желтый, цвета лаванды. Все это и многое другое было выложено в три больших ряда с каскадом фруктов в центре и рядами графинов с водкой и тминным ликером «Кюммель» по бокам»{52}.

Как оказалось, это вакхическое пиршество являлось только закуской, предшествовавшей полноценному обеду с лососем и жарким из оленины и фазанов, за которым следовали мороженое и новые фрукты и сыры, подававшиеся с винами (от бордосского до бургундского) и шампанским. В конце ужина в качестве особого подарка русский хозяин, принимавший Лейтона Роджерса, презентовал своим американским гостям «два пакета жевательной резинки «Бименс пепсин»{53}.

За дверями этого и других уютных частных особняков, как писал Негли Фарсон, который продолжал вести в клубах и ресторанах города жизнь завзятого сибарита, «Россия лежала, как поверженный Марс, умирая от голодной смерти»{54}. Но даже ему вскоре надоело проводить ночи напролет в загулах со своими приятелями-иностранцами и ближайшими друзьями, наслаждаясь шампанским и раками в компании проституток в отдельных кабинетах загородного ресторана «Вилла Родэ» рядом со Строгановским мостом, в котором любил бывать Григорий Распутин, скандальный духовный гуру и советчик царя и царицы. Все модные рестораны испытывали проблемы, в том числе ресторан «Контантс», любимое место нидерландского посла Виллема Аудендейка (впоследствии Уильяма Аудендайка), и ресторан «Кафе Донон», в котором любил бывать сотрудник американского посольства Батлер Дж. Райт. Прежняя активность в Новом Английском клубе также «сошла на нет»: как вспоминал Негли Фарсон, к концу 1916 года «его ужины с говяжьим стейком навсегда исчезли»{55}.

Большинство основных продуктов питания, таких как молоко и картофель, с начала войны выросло в цене в четыре раза; другие немаловажные продукты, такие как хлеб, сыр, сливочное масло, мясо и рыба, стали в пять раз дороже. Элла Вудхаус, дочь британского консула, вспоминала: «Нам приходилось держать прислугу, чья единственная работа заключалась в том, чтобы стоять в очередях за молоком, хлебом или за тем, что там еще должно было быть»{56}. С наступлением зимы очереди стали только длиннее и рассерженнее, в них «все чаще обсуждались недееспособность правительства и коррупция в верхах». Потери в результате неэффективного управления при организации поставок продовольствия и топлива (достать можно было только дерево, но не уголь) были громадны, коррупция среди российских чиновников была обычным делом. Петроград походил на город в осаде: о развлечениях все позабыли. «Атмосфера «Римских каникул» в гостинице «Астория» исчезла. На ее место пришло чувство страха»{57}. Совершая свои ежедневные прогулки по набережной, сэр Джордж Бьюкенен ужасался длинными очередями за продовольствием. «Когда придет суровая зима, эти очереди станут горючим материалом», – писал он в ноябре 1916 года. В американском посольстве у Фреда Диринга было такое же ощущение; он писал в своем дневнике: «В воздухе сгущается предчувствие катастрофы»{58}.

У промышленных магнатов – владельцев текстильных фабрик, медеплавильных заводов, военных предприятий – прибыль продолжала расти, в то время как у рабочих призрак голода становился все более зримым. «К этому времени в столице царила глубокая подавленность, – вспоминал Виллем Аудендейк. – Было ясно, что война легла на экономическую жизнь страны слишком тяжелым бременем… Извозчики практически исчезли, и на улицах грохотали переполненные трамваи». У грязных улиц был убогий вид, в магазинах купить было нечего. Русские, с которыми он разговаривал, возлагали всю вину за это на прогнившую бюрократическую систему: «Разговаривали в основном шепотом, как будто боялись быть услышанными, хотя рядом никого не было; высказывали убеждение в том, что так не должно было быть, что приближается буря, хотя, похоже, никто точно не знал, откуда она придет или к чему она может привести»{59}.

«Все, от великих князей до извозчиков, решительно выступали против режима», – отмечал Денис Гарстин из британского отдела по пропаганде в Петрограде{60}. Везде, и в роскошных особняках, и в дрожащих от холода очередях за хлебом, была, как правило, одна любимая тема для разговора: отношения императрицы с Григорием Распутиным. Несмотря на все возражения близких, Николай и Александра упорно не желали отдалять его от себя и совершали одну ошибку за другой, назначая все более реакционных министров. Учитывая тот факт, что Николай находился в Ставке, Александра оставалась одна, чужая для российского двора и большинства своих родственников, она все более полагалась на их «друга». В своей глухой изоляции она всерьез воспринимала лишь советы Распутина. Николая неоднократно предупреждали о росте угрозы для престола; его дядя, великий князь Николай Николаевич, просил его повлиять на жену, чтобы та прекратила наносить ущерб репутации монархии, вмешиваясь в дела правительства. «Вы стоите на пороге новых неприятностей», – предостерегал он. Сэр Джордж Бьюкенен был того же мнения: «Если император продолжит защищать своих нынешних реакционных советников, боюсь, революция будет неизбежна»{61}.

В этой атмосфере «напряженной неопределенности» все открыто говорили о том, что необходимо совершить дворцовый переворот, а императрицу, от греха подальше, запереть в женском монастыре{62}. Бесконечные инсинуации и сплетни о «темных силах», которые олицетворяла она с Распутиным, служили единственной темой для разговоров в элитных клубах, где «великие князья играли в «квинз»[18] и говорили о «спасении» России»{63}. Убийство Распутина казалось единственным решением всех проблем, той панацеей, которая позволила бы предотвратить кризис и спасти монархию от катастрофы.

В ночь с 16 на 17 декабря 1916 года Распутин исчез. В тот вечер французский посол Морис Палеолог наслаждался в Мариинском театре бенефисом Смирновой в «Спящей красавице». Он вспоминал, что ее «прыжки, пируэты и «арабески» не смогли превзойти по своей фантастичности те истории, что передавались из уст в уста» о заговорах с целью отстранения императрицы и ее «друга» от власти. «Посол, мы вернулись во времена Борджиа», – доверительно сообщил ему итальянский дипломат{64}. Когда через несколько дней тело Распутина выловили из реки, императрица Александра была сурова, отправив импульсивных молодых убийц Распутина – князя Феликса Юсупова – в свое имение, и великого князя Дмитрия Павловича – под домашний арест (в то время как русское общество праздновало их «героический» поступок).

К концу года на российскую столицу опустилась атмосфера обреченности. «Все осознавали приближение катастрофы, у всех это было на устах», – вспоминал Роберт Брюс Локхарт{65}. Чувство обреченности усугублялось затемнением улиц в ночное время «из-за опасений перед дирижаблями»; темнота нарушалась лишь прожекторами, которые рассекали небо в их поисках. Россия не могла более выдерживать напор германских войск на Восточном фронте. С 1914 года было мобилизовано четырнадцать миллионов человек, потери к этому времени составляли более семи миллионов убитыми, ранеными или захваченными в плен. Тем не менее массовый призыв в армию продолжался. Везде в столице (на Марсовом поле, на Дворцовой площади, на набережных Невы) можно было постоянно видеть бесконечные колонны шагавших солдат или полевой артиллерии. Обычные россияне взирали на это со все возраставшим безразличием; «их занимала суровая, все более озлоблявшая их проблема: как добыть еды»{66}.

Для Лейтона Роджерса погода в зимнем Петрограде была «настоящим всемирным шлаком»; прибыв в российскую столицу в октябре, он почти не видел солнца, а если оно и показывалось, то где-то к трем часам дня. «Такое впечатление, что мы находимся далеко на вершине мира, за завесой белых туманов, которые пожирают его великолепие»{67}. Когда наступил сезон снежных метелей и сильных холодов, все стали задаваться вопросом, как долго продлится нынешняя взрывоопасная ситуация, сколько еще осталось времени, до того как «очереди из дрожащих от холода женщин, с онемевшими от стужи ногами, сжимавших оцепеневшими пальцами шали на головах», выплеснут свой гнев и начнут громить продовольственные магазины{68}. Эти очереди были повсюду, куда ни посмотри: «в них переминались с ноги на ногу, пихались, толкали друг друга; нетерпеливо, дрожащими руками тянулись за миской супа, жалобно просили добавки, выпрашивали бутылку молока для умиравшего дома ребенка, рассказывали длинные, беспорядочные, жалостливые истории о нужде, страданиях, холоде»{69}.

Оставаясь глухим к жалобам на улицах, полусвет по мере приближения Рождества пустился во все тяжкие, словно из последних сил предаваясь удовольствиям в театрах, кабаре и ночных клубах города: «Через вращающиеся двери гостиницы «Астория» текла нескончаемая вереница женщин в мехах и драгоценностях и мужчин в сверкающих мундирах. По мостам взад-вперед разъезжали лимузины, «тройки» создавали мелодию улиц, состоявшую из звуков бубенцов и скрипа стальных полозьев по снегу… Как и раньше, улицы были запружены толпами народа и трамваями, рестораны процветали. И везде все беспрестанно говорили, как говорят только в России, на земле нескончаемых разговоров»{70}.

На другом берегу Невы убогие, казарменного типа блочные многоквартирные дома в промышленной зоне Выборгской стороны 17 октября стали свидетелями крупной забастовки 20 тысяч рабочих металлургических и военных заводов. Измученные войной, болезнями, антисанитарными условиями жизни, низким уровнем заработной платы и голодом, они более решительно, чем когда-либо ранее, требовали улучшить оплату своего труда и условия работы. «Любого необычного звука, даже неожиданного заводского гудка, было достаточно, чтобы вывести их на улицы. Напряжение становилось мучительным. Все, осознанно или же бессознательно, ждали, что что-то должно произойти». В рабочих кварталах революционные настроения распространялись, «как огонь по стерне», а революционные агитаторы еще больше раздували пламя недовольства{71}. После второй крупной забастовки, организованной 26 октября, были уволены тысячи рабочих. К 29 октября сорок восемь заводов прекратили работу, забастовку объявили 57 тысяч рабочих. Ожесточенные столкновения с полицией продолжались до тех пор, пока уволенные рабочие не были восстановлены на работе{72}.

Для многих в дипломатическом корпусе крах России казался неизбежным, и британским подданным уже было рекомендовано возвращаться на родину. Однако, хотя сэр Джордж Бьюкенен решительно предсказывал революцию, Дэвид Фрэнсис придерживался того мнения, что она не произойдет «до окончания войны», или же что, скорее всего, она случится «сразу же после окончания военных действий»{73}. Он и его сотрудники праздновали Рождество в американском стиле (согласно российскому календарю, это было 12 декабря): с «индейкой и рождественским пудингом»{74}. Сэр Джордж Бьюкенен тем временем предпочел заняться более серьезными делами. Решив предпринять еще одну, последнюю попытку предостеречь царя об опасности неизбежной революции, он отправился в Александровский дворец, находившийся в пятнадцати милях к югу от столицы в Царском Селе. «Если император примет меня сидя, – сказал он перед уходом Роберту Брюсу Локхарту, – то все будет хорошо»{75}. Когда Бьюкенен появился во дворце 30 декабря, царь принял его стоя. Тем не менее Бьюкенен сделал все от него зависящее, чтобы попытаться убедить его в серьезности ситуации в столице, и призвал его, пока еще не поздно, приложить максимум усилий для восстановления доверия к трону путем социальных и политических уступок. «От него зависело, обеспечит ли Россия себе победу и постоянный мир, либо она скатится к революции и катастрофе», – напишет сэр Джордж Бьюкенен позже. Однако Николай не внял его доводам и заявил, что его опасения преувеличены{76}. Полчаса спустя мрачный Бьюкенен ушел. Он высказал свое мнение и теперь мог «выбросить все это из головы»{77}. Но, как он и ожидал, он пытался давать свои советы тому, кто не желал ничего слышать. Николай не так давно еще больше настроил против себя общественное мнение, назначив министром внутренних дел Александра Протопопова, человека, отличавшегося крайне реакционными взглядами, стремившегося любой ценой сохранить самодержавие и известного дружескими отношениями с Распутиным – этот шаг побудил других министров в знак протеста коллективно уйти в отставку.

С учетом наступающего Нового, 1917 года Филу Джордану в посольстве США удалось каким-то образом добыть для праздника контрабандного российского шампанского. Закатали ковры и до самого утра устраивали танцы{78}. Французский посол Палеолог провожал старый год на вечеринке в доме князя Гавриила Константиновича, где все обсуждали различные заговоры против трона, и «все это в присутствии слуг и гулящих женщин, слышавших все эти разговоры, в присутствии певших цыган; стоял устойчивый аромат шампанского «Moët & Chandon брют империал», которое лилось для всей компании рекой»{79}.

В гостинице «Астория» оркестр за ужином играл «Долог путь до Типперери»[19], в это же время английская медсестра, став свидетелем страданий польских беженцев на пункте бесплатного питания британской колонии, раздумывала о том, как бы покинуть российскую столицу: «Мы в гостинице «Астория», и между нами и непогодой на улице – лишь хрупкое стекло; лишь хрупкое стекло – между нами и польскими крестьянами; лишь хрупкое стекло отделяет нас от бедности и держит нас в ужасной атмосфере этого места, с его порочными женщинами и его визгливым оркестром!»{80}

Если уж даже царская тайная полиция предсказывала «самые ужасные последствия голодного бунта», становилось ясно, что это хрупкое стекло будет неминуемо разбито вдребезги{81}.

Часть I
Февральская революция

Глава 1
«Женщины в очередях за хлебом начинают бунт»

В ноябре 1916 года Арно Дош-Флеро[20], маститый журналист, работавший в известной американской газете «Нью-Йорк уорлд», прибыл в Петроград сразу же после выполнения тяжелого редакционного задания по освещению битвы при Вердене. Выходец из влиятельной семьи в Портленде, окончив юрфак Гарвардского университета, он решил обратиться к журналистике и освещал ход военных действий с августа 1914 года, когда его редактор в Нью-Йорке неожиданно предложил ему «счастливый билет»: «Как ты смотришь на то, чтобы поехать в Россию?»{82} Однако попасть туда через охваченную войной Европу было непросто; Флеро пришлось пересечь Ла-Манш, чтобы добраться до Англии, а потом сесть на судно, направлявшееся из Ньюкасла в Берген. Затем последовало длительное железнодорожное путешествие по Норвегии и Швеции на север Финляндии, где на контрольно-пропускном пункте в городе Торнио ему пришлось до хрипоты спорить с таможенниками о том, чтобы «[его] печатную машинку пропустили беспошлинно». Когда он сел на поезд[21], чтобы доехать до Финляндского вокзала Петрограда, таможенник попытался охладить его пыл: «Я знаю, как ваши газеты любят сенсации, но, боюсь, вы не найдете ничего такого в России». Флеро ожидал, что его командировка продлится около трех месяцев; в конечном итоге он пробудет в России более двух лет{83}.

Несмотря на то что он заблаговременно телеграфировал и забронировал себе номер в гостинице “Hotel de France”, по прибытии он обнаружил, что та была вся заселена. Ему предложили заночевать на бильярдном столе. Как он вспоминал, это оказалось достаточно трудно «и более способствовало различным размышлениям, нежели сну»{84}. С одной стороны, он был взволнован тем, что после двух лет на Западном фронте оказался в России, с другой стороны, он совершенно ничего не знал о ней и был полон классических предубеждений:

«Я спрашивал сам себя, какие же у меня представления о России, и обнаружил, что я воспринимаю ее как весьма мрачную страну (под впечатлением романа Достоевского «Преступление и наказание»), весьма трагичную страну (в результате прочтения романа Толстого «Воскресение»), внушающую ужас (после прочтения книги Джорджа Кеннана «Сибирь и ссылка»[22]). Я впервые за последние годы вспомнил, как няня-финка часто рассказывала нам, детям, о жестоких русских царях, которым подавали на стол отравленные яблоки, о боярах, бросавших своих крепостных на съедение волкам… У меня в голове была беспорядочная куча сведений о нигилистах с бомбами, продажных чиновниках, «Кровавом воскресенье», жестоких казаках»{85}.

Признавая, что он и его коллеги-американцы «очень мало» знали о ситуации в России и плохо понимали ее, Флеро вскоре получил короткий инструктаж о том, чего следует ожидать в России, от Людовика Нодо, корреспондента французского издания «Тан», чьи донесения с русского фронта ранее произвели на него очень сильное впечатление. Нодо привел Флеро в элитный ресторан «Контантс», где он заказал копченого лосося и икры и предупредил своего коллегу, что «Россия отправляет в нокдаун всех журналистов без исключения»: «Тебя словно околдовывают. Ты понимаешь, что находишься в другом мире, и осознаешь, что недостаточно только понять происходящее: надо еще суметь изложить это на бумаге… Ты не узна́ешь Россию достаточно хорошо, чтобы объяснить что-либо, пока не пробудешь здесь так долго, что станешь наполовину русским – но даже и тогда ты не сможешь никому ничего рассказать так, как следовало бы… У тебя возникнет соблазн сравнивать Россию с другими странами – не делай этого»{86}.

Арно Дош-Флеро и Людовик Нодо были отнюдь не единственными иностранными журналистами, оказавшимися в Петрограде накануне революции. Статьи корреспондента информационного агентства «Рейтер» Ги Берингера, а также журналистов Вальтера Уиффена и Роджера Льюиса из информационного агентства «Ассошиэйтед Пресс» публиковались на Западе сразу в нескольких изданиях. В Петрограде сложился кружок других (в основном британских) журналистов, в который входили, в частности, Гамильтон Файф (писал для издания «Дейли мейл»), Гарольд Уильямс (новозеландец, писавший для издания «Дейли кроникл»[23]), Артур Рэнсом (писавший для газет «Дейли ньюс» и «Обзервер»), Роберт Уилтон (из издания «Таймс») – все они достаточно регулярно публиковали свои материалы, правда, как правило, без подписи[24]. К Флеро вскоре присоединились его коллеги-американцы Флоренс Харпер, первая американская журналистка в Петрограде, и ее друг, фотограф Дональд Томпсон, – они оба работали для иллюстрированного журнала «Лесли’з уикли».

«Непотопляемый» Дональд Томпсон, родом из города Топика, штат Канзас, был щуплым, но решительным человеком ростом 160 сантиметров. Он был знаменит своими особыми галифе, кепкой, «кольтом» на поясе и камерой, которую носил с собой повсюду. Он восемь раз пытался попасть на Западный фронт в качестве военного фотокорреспондента – и каждый раз военная администрация возвращала его назад, конфискуя его пленки или камеры. В конце концов Дональд Томпсон все же попал на фронт и снимал боевые действия под Монсом, Верденом и на Сомме, а также на многих других направлениях – и нелегально отправлял свои пленки в Лондон или Нью-Йорк. Он приехал в Россию в декабре 1916 года вместе с Харпер (хотя его предупредили, что «их здесь ожидают большие неприятности»), имея дополнительное задание отснять материал для кинокомпании «Парамаунт»{87}.

Как и многие американцы, оказавшиеся в России впервые, Дональд Томпсон, Флоренс Харпер и Арно Дош-Флеро, а также другие, последовавшие за ними, «приезжали в Петроград с торжествующим видом, преисполненные всепобеждающим, всезнающим американским оптимизмом». Но «постепенно погода, русская хандра и серьезность происходившего подрывали их дух»{88}. Чтобы добраться до Петрограда, Харпер и Томпсон выбрали альтернативный маршрут в Россию: на судне через Тихий океан в Японию, а оттуда в Маньчжурию, откуда они добирались уже Транссибирской железной дорогой. С ними были громоздкие камеры и тренога Томпсона и весьма объемный (и в основном неподходящий) гардероб Харпер. Томпсон весело отмечал, что «Флоренс Харпер, с учетом размеров ее багажа, пришлось дополнительно купить шесть железнодорожных билетов»{89}. Прибыв в Петроград 13 февраля 1917 года в час ночи, они направились в гостиницу «Астория», служившую маяком для всех иностранцев, только чтобы услышать, что мест нет. После долгих уговоров Харпер предоставили «такой крошечный закуток, что там не помещалась даже ее ручная кладь»{90}. Томпсон же был вынужден провести свою первую ночь, скитаясь в пургу по промерзшим улицам, пока он не нашел дешевую третьеразрядную гостиницу.

Найти жилье в столице было теперь чрезвычайно сложно. Специальный атташе посольства США Джеймс Хоктелинг отмечал, что «все гостиницы переполнены, и какой-либо дом или квартира, появляющиеся на рынке, сдаются в аренду в течение двадцати четырех часов. Гости вынуждены спать в банкетных залах и в коридорах гостиниц, невозможно принять ванну до девяти часов утра или после девяти часов вечера, потому что какие-то несчастные ночуют во всех ванных комнатах». Приехав в столицу в январе 1917 года, он отметил, что в гостинице, в которой он поселился, стоял запах, «словно в третьеразрядной мебелирашке в Чикаго»{91}.

Острая нехватка жилья в столице была вызвана в основном тем, что Германия в середине января пригрозила, что ее подводные лодки будут торпедировать даже суда нейтральных государств. В результате основные пассажирские и грузовые морские терминалы переместились из Норвегии и Швеции в Россию, и многие иностранные граждане и путешественники невольно оказались в Петрограде. «Сотни людей дожидаются, чтобы вырваться отсюда, а еще сотни ждут в Швеции и Норвегии», – писала шотландская санитарка Этель Мойр{92}. Приехав в январе 1917 года с румынского фронта в Петроград вместе со своей коллегой, медсестрой Лилиас Грант, она обнаружила, что их выгрузили с поезда «прямо в большой сугроб». С вещмешками за спиной они с трудом нашли дрожки и затем смогли лишь на одну ночь приютиться в гостинице, подремав на голом полу{93}. Проведя следующий день в бесплодных поисках, они обратились к преподобному Босфилду Свану Ломбарду в англиканской церкви, которому удалось обеспечить им комнаты в Британском доме для престарелых. Для них было истинным удовольствием после сурового быта полевых госпиталей провести вечер с преподобным Ломбардом, наслаждаясь «настоящим английским камином, удобными креслами, горячими тостами с маслом». Это были «такие же восхитительные предметы роскоши», как и возможность вновь поспать «на настоящих кроватях на настоящих простынях». Однако они беспокоились о том, как им попасть домой. «Проще попасть в Россию, чем выбраться из нее! – писала Этель Мойр. – А судя по тому, что мы здесь слышим, через некоторое время это станет сделать еще сложнее: везде ходят слухи о революции, об этом говорят все»{94}.

В ожидании возможности покинуть российскую столицу и вернуться в Великобританию Этель Мойр и Лилиас Грант посетили леди Джорджину Бьюкенен и ее дочь Мэриэл и узнали о неустанной благотворительной работе, проводимой в Петрограде представителями британской колонии, в частности в отношении тысяч беженцев, укрывающихся здесь от ужасов войны. Они прибывали на Варшавский вокзал, проведя несколько дней в жуткой тесноте в грузовых вагонах, а затем направлялись в грязные временные деревянные бараки неподалеку. Эти строения с тремя или четырьмя рядами коек были чуть больше сараев, в каждом размещалось от двухсот до трехсот человек. Другие беженцы ютились на самой станции, которая представляла собой насквозь продуваемый открытый ангар, спали на холодных каменных полах или забирались в пустые грузовики и товарные вагоны. Некоторые теснились в сырых подвалах без окон. Болезни были обычным делом, особенно часто случались вспышки заболеваний корью и скарлатиной. Везде, где ни посмотри, «весь день вповалку лежали беженцы с потухшими глазами, оцепеневшие в душном зловонии»{95}.

Вид такого количества несчастных детей в нищенской одежде и зачастую без обуви, чьи тела и волосы кишели вшами, вызвал у англичан приступ благотворительной активности. Дважды в день к специально организованному раздаточному пункту выстраивались очереди беженцев, дрожавших в своих лохмотьях в ожидании медного жетона, подтверждавшего их право на кусок черного хлеба и миску овсянки. Эти порции «выдавались им суматошными дамами британской колонии», во главе которых – как всегда – была доблестная леди Бьюкенен{96}. Пожертвования в виде одежды и обуви для беженцев сортировались в британском посольстве другими группами добровольцев из числа дам, которых она привлекала к этой деятельности также в принудительном порядке. Как вспоминала ее дочь Мэриэл, комната, используемая для этой цели, «поразительно напоминала барахолку»{97}. Недовольная своей работой в посольстве и на раздаточном пункте для беженцев, леди Бьюкенен стала также курировать роддом для польских беженцев в Петрограде, который был открыт медсанчастью Миллисент Фосетт в России – при существенной помощи со стороны Комитета по делам беженцев великой княжны Татьяны (Комитет был так назван в честь второй дочери российского императора Николая, которая являлась его почетным председателем).

Назначив сама себя гранд-дамой по организации деятельности британской колонии в военное время, леди Бьюкенен была несколько обескуражена, когда на ее территорию посягнула соперница в облике хрупкой и болезненной, но склочной и решительной леди Мюриэл Пэджет. Страстная филантропка, девять лет руководившая работой столовых для бедных в нищих районах Лондона, леди Мюриэл принадлежала, как и супруга посла, к верхушке аристократии: она была дочерью графа Уинчилси и супругой баронета{98}. Услышав об ужасных потерях русской армии на Восточном фронте, леди Мюриэл провела и реализовала через группу своих сторонников в Великобритании (в числе которых была и Королева-Мать Александра) идею о создании в России под эгидой Красного Креста Англо-русского госпиталя{99}. Являясь его главным организатором, она возглавила медперсонал госпиталя, состоявший из хирургов, врачей, санитарок, двадцати дипломированных медицинских сестер[25] и десяти сестер милосердия. У нее были также планы создать в России еще три полевых госпиталя. Англо-русский госпиталь в Петрограде финансировался за счет пожертвований британской общественности и располагал койко-местами на 180 раненых (могло поместиться и двести человек, если сдвинуть койки вплотную). Уступив уговорам сэра Джорджа Бьюкенена, свой дворец в стиле необарокко предоставил госпиталю на время войны великий князь Дмитрий Павлович.

Расположенный под номером 41 на Невском проспекте, на углу Аничкова моста напротив дворца вдовствующей императрицы на Фонтанке, дворец представлял собой красивое темно-розовое здание с лепниной, с пилястрами и бордюром кремового цвета, но его пригодность в качестве госпиталя оставляла желать лучшего[26]. Его система канализации была крайне устаревшей, а водопровод отсутствовал{100}. Пришлось в срочном порядке обеспечивать здание ваннами и туалетами, одновременно перестраивая позолоченный концертный зал с высокими потолками и две смежные просторные гостиные в больничные палаты. В других разделенных перегородками помещениях оборудовали операционную, рентгенологическое отделение, лабораторию и стерилизационную комнату. Прекрасные паркетные полы во дворце накрыли линолеумом, а гобелены, стенную драпировку из дамасского шелка и лепнину с изображением херувимов зашили фанерой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гринвич-Виллидж – богемный район Нью-Йорка (прим. пер.).

Вернуться

2

«Канцелярия» – группа сотрудников посольства Великобритании в какой-либо стране, занимающихся политическими вопросами (прим. пер.).

Вернуться

3

Истребительная эскадрилья «Лафайет», официально числившаяся подразделением французских военно-воздушных сил во время Первой мировой войны, состояла из американских летчиков-добровольцев; в феврале 1918 года была полностью (вместе с самолетами и механиками) передана военно-воздушным силам США (прим. пер.).

Вернуться

4

В 1914 году после начала войны России с Германией Санкт-Петербург был переименован в Петроград (здесь и далее прим. авт., если не указано иное).

Вернуться

5

Среди владельцев предприятий были и немцы, однако после начала войны в 1914 году они все потеряли.

Вернуться

6

Буквальный перевод с английского – «Главная улица», такое название носили главные улицы многих английских провинциальных городов (прим. пер.).

Вернуться

7

«Говорим по-английски», далее, соответственно, «Здесь говорят по-французски», «Мы говорим по-немецки» (прим. пер.).

Вернуться

8

«Барчестерские хроники» – произведения английского писателя викторианской эпохи Энтони Троллопа (прим. пер.).

Вернуться

9

Согласно Негли Фарсону, британское посольство получало мячи для гольфа из Англии в вализах дипкурьеров, поскольку «в военное время мячи для гольфа представляли такую же ценность, как соколиные яйца».

Вернуться

10

До этого Джордж Бьюкенен находился на дипломатической службе в Вене (Австро-Венгрия) под началом своего отца, а также в Токио (Япония), Берне, Дармштадте, Берлине (Германская империя) и Гааге (Нидерланды).

Вернуться

11

Простая до примитивности карточная игра, в которой соперники должны угадать пары («семейные пары») карт на руках друг у друга (прим. ред.).

Вернуться

12

Джорджу Бьюкенену никогда не подходил климат Санкт-Петербурга, и его здоровье настолько ухудшилось, что, когда сэр Эдвард Грей выяснил, как часто тот болел, он предложил ему пост посла в Вене. Однако сэр Джордж Бьюкенен предпочел остаться в Петрограде.

Вернуться

13

По мнению США, Россия нарушила положения договора, гарантирующие права американских граждан иудейского вероисповедания на свободное перемещение по территории Российской империи (прим. пер.).

Вернуться

14

Джулия Грант и князь устроили пышную великосветскую свадьбу в 1899 году в одном из особняков сети «Астория» в городе Ньюпорт (штат Род-Айленд) с приглашением элиты Восточного побережья, которая одарила молодоженов алмазами, севрским фарфором, столовым серебром, украшенным монограммами, и драгоценностями от Рене Лалика. Джулия Грант была одной из американских «флибустьеров», вступивших в брак с русскими аристократами, и до революции являлась дуайеном Петроградского высшего общества.

Вернуться

15

При отсутствии убедительных доказательств таких утверждений, а также с учетом предложений, что брак посла не был счастливым, представляется более вероятным, что одинокий Дэвид Фрэнсис, который любил красоток, просто испытывал удовольствие от общения с мадам де Крам и ее компании.

Вернуться

16

Что еще более важно, при поддержке Дэвида Фрэнсиса Джордан стал одним из двух американцев, получивших разрешение начальника полиции Петрограда фотографировать в городе.

Вернуться

17

Простые российские граждане могли получить алкоголь только на черном рынке или же по рецепту врача.

Вернуться

18

«Квинз» (“quinze”) – карточная игра типа «очко» (прим. пер.).

Вернуться

19

Маршевая песня британской армии (прим. пер.).

Вернуться

20

Дош-Флеро был сыном немецкого иммигранта, поселившегося в штате Орегон. Во время войны он взял фамилию своей французской матери, Флеро, чтобы избежать возможных проблем при работе корреспондентом на Западном фронте.

Вернуться

21

В Торнио на железной дороге происходила смена колеи со шведской на финскую (российскую) железнодорожную систему (прим. пер.).

Вернуться

22

Джордж Кеннан (1845–1924) был известным американским путешественником и исследователем, автором многочисленных разоблачительных публикаций о российской уголовно-исполнительной системе в Сибири.

Вернуться

23

Статьи Гарольда Уильямса публиковались также в изданиях «Дейли телеграф» и «Нью-Йорк таймс».

Вернуться

24

Многие статьи обозначались просто: «От нашего корреспондента в Петрограде» – или как-то в этом роде, и сейчас уже трудно восстановить авторство и отдать должное тем британским и американским журналистам, которые писали с места событий во время революции.

Вернуться

25

Дипломированные медицинские сестры являлись сестрами Красного Креста, в основном из госпиталей Сент-Томас и Сент-Бартс в Лондоне.

Вернуться

26

Построенное в восемнадцатом веке и известное в качестве дворца Белосельских-Белозерских, это здание было реконструировано в девятнадцатом веке и в 1883 году куплено великим князем Сергеем Александровичем и его женой Эллой, сестрой императрицы. После того как великий князь в 1905 году был убит, его жена приняла постриг и подарила дворец великому князю Дмитрию Павловичу, который сохранил здесь для себя частные апартаменты на первом этаже. Именно здесь он с Феликсом Юсуповым укрылись, все в истерике и в крови, после того как убили Распутина.

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

Violetta Thurstan, Field Hospital and Flying Column, p. 94. Виолетта Терстан, как и многие другие, оказавшиеся в то время в Петрограде, была поражена масштабами города и его притягательной силой: «Это один из тех городов, чье очарование застает вас врасплох. Он громаден, привлекателен, неотступен, он просто поражает ваше воображение… В нем все настолько огромно, избыточно, безмерно… Его дворцы грандиозны; блоки, из которых они сложены, казалось, обтесывали титаны» (Rogers, Box 3: Folder 7, p. 12–13; в дальнейшем в таких случаях будет обозначено как 3:7, соответственно).

Вернуться

2

Fred Morris Dearing, unpublished MS memoirs, p. 88.

Вернуться

3

E. M. Almedingen, I Remember St Petersburg, pp. 120–122; см. также уникальные воспоминания о Петрограде 1916 года в произведениях: Huge Walpole, The Secret City, p. 98–99, 134, Leighton Rogers, Wine of Fury.

Вернуться

4

E. M. Almedingen, Tomorrow Will Come, p. 76.

Вернуться

5

William Barnes Steveni, Things Seen in Russia, London: Seeley, Service & Co., 1913, p. 80. В книге Уильяма Барнса Стэвени «Петроград прошлого и настоящего» (Steveni, Petrograd Past and Present), изданной в 1915 году, в главе XXXI превосходно описана история британской общины; см. также издания: Anthony Cross, A Corner of a Foreign Field, Forgotten British Places in Petrograd.

Вернуться

6

Bousfield Swan Lombard, untitled typescript memoirs, section ‘Things I Can’t Forget’, p. 64.

Вернуться

7

Там же, section VII, n.p.

Вернуться

8

Stopford, p. 18.

Вернуться

9

Negley Farson, The Way of a Transgressor, p. 150.

Вернуться

10

Nathaniel Newnham-Davis, The Gourmet’s Guide to Europe, Edinburgh: Ballantyne, Hanson & Co., 1908, ‘St Petersburg Clubs’, p. 303.

Вернуться

11

Negley Farson. Указ. соч., p. 95.

Вернуться

12

Dissolution, pp. 9.

Вернуться

13

Там же, p. 5–7.

Вернуться

14

Henry James Bruce, Silken Dalliance, pp. 174, 159; Bernard Pares, My Russian Memoirs, p. 424. Краткий биографический очерк сэра Джорджа Бьюкенена, изложенный его современником в Петрограде, представлен в издании: Bernard Pares, ‘Sir George Buchanan in Russia’, Slavonic Review, 3 (9), March 1925, p. 576–586.

Вернуться

15

Robert Bruce Lockhart, Memoirs of a British Agent, p. 121.

Вернуться

16

Negley Farson. Указ. соч., p. 95.

Вернуться

17

Wilfred Blunt, Lady Muriel Paget, p. 62; Robert Bruce Lockhart. Указ. соч., p. 118.

Вернуться

18

Meriel Buchanan, Ambassador’s Daughter, p. 130.

Вернуться

19

Barnes, pp. 182, 206.

Вернуться

20

Дэвид Фрэнсис сенатору Уильяму Дж. Стоуну, 13/26 февраля 1917 года, цит. по: Lyubov Ginzburg, ‘Confronting the Cold War Legacy’, p. 86.

Вернуться

21

См.: Barnes, pp. 406—7; ‘D. R. Francis Valet Dies in California’, St Louis Post Dispatch, 1941; Mrs Clinton A. Bliss, ‘Philip Jordan’s Letters from Russia’, pp. 140—1; Barnes, p. 69.

Вернуться

22

Barnes, p. 186; Samuel Harper, The Russia I Believe In, pp. 91—2; Harper, p. 188.

Вернуться

23

Francis, p. 3.

Вернуться

24

Neil V. Salzman, Reform and Revolution, p. 228.

Вернуться

25

Rheta Childe Dorr, Inside the Russian Revolution, p. 41.

Вернуться

26

Norman E. Saul, Life and Times of Charles Richard Crane, p. 134; Robert Bruce Lockhart. Указ соч., p. 281–282.

Вернуться

27

Rogers, 3:9, p. 153.

Вернуться

28

Houghteling, p. 5.

Вернуться

29

Barnes, p. 194.

Вернуться

30

Там же, p. 195.

Вернуться

31

Jamie H. Cockfield, Dollars and Diplomacy, 23.

Вернуться

32

Утверждения о том, что Матильда де Крам была шпионом, можно встретить, например, в издании: William Thomas Allison, American Diplomats in Russia, pp. 66–67; также в докладе генерала Уильяма В. Джадсона министру обороны США в издании: Neil V. Salzman, Russia in War and Revolution, pp. 267–270 (современная оценка ситуации с точки зрения человека, работающего в американском посольстве; Barnes (в разных местах) – также обсуждаются отношения между этими двумя людьми).

Вернуться

33

Barnes, pp. 199, 200–201.

Вернуться

34

‘Missouri Negro in Russia is “Jes a Honin” for Home’, Wabash Daily Plain Dealer, 29 September 1916.

Вернуться

35

Там же, p. 207.

Вернуться

36

Там же.

Вернуться

37

Jamie H. Cockfield. Указ. соч., p. 56.

Вернуться

38

Wright, p. 4.

Вернуться

39

Fred Morris Dearing, неизданные мемуары, p. 219.

Вернуться

40

Jamie H. Cockfield. Указ. соч., p. 32.

Вернуться

41

Там же, p. 31.

Вернуться

42

Цитируется по изданию: Joseph Noulens, Mon Ambassade en Russie Soviйtique, p. 243.

Вернуться

43

George Kennan, Russia Leaves the War, 38.

Вернуться

44

Francis Oswald Lindley, untitled memoirs, p. 5.

Вернуться

45

Fred Morris Dearing, неизданные мемуары, p. 144.

Вернуться

46

Heald, p. 25; Barnes, p. 207; Jamie H. Cockfield, указ. соч., p. 70; Wright, p. 10.

Вернуться

47

Negley Farson, указ. соч., p. 94; William Barnes Steveni, Petrograd Past and Present, Chapter XIII, ‘The Modern City and the People’.

Вернуться

48

По словам Луизы Патин (Louise Patin, Journal d’une institutrice francaise, 19), французские граждане пользовались специальным разрешением заказывать себе вина.

Вернуться

49

По словам Луизы Патин (Louise Patin, Journal d’une institutrice francaise, 19), французские граждане пользовались специальным разрешением заказывать себе вина.

Вернуться

50

Электронный адрес: http://thegaycourier.blogspot.co.uk/2013/06/legendaryhotel-celebrates-100-years.html

Вернуться

51

Joseph Vecchi, Tavern is My Drum, p. 96.

Вернуться

52

Rogers, 3:7, p. 21–22.

Вернуться

53

Там же, p. 23.

Вернуться

54

Negley Farson. Указ. соч., p. 180.

Вернуться

55

Там же, p. 181.

Вернуться

56

См. воспоминания Эллы Кордаско (в девичестве Вудхаус), которые доступны только по электронному адресу: https://web.archive.org/web/ 20120213165523/, http://www.zimdocs.btinternet.co.uk/fh/ella2.html

Вернуться

57

Negley Farson. Указ. соч., p. 180.

Вернуться

58

Fred Morris Dearing, неизданные мемуары, p. 87.

Вернуться

59

William Oudendyk [Willem Jacob Oudendijk],Ways and By-Ways in Diplomacy, p. 208.

Вернуться

60

Denis Garstin, ‘Denis Garstin and the Russian Revolution’, p. 589.

Вернуться

61

Великий князь Николай Николаевич цит. по: Richard Pipes, Russian Revolution, p. 256; Memorandum to Foreign Office 18 [5], August 1916, Mission, p. 19.

Вернуться

62

Petrograd, p. 78.

Вернуться

63

Harrison E. Salisbury, Black Night, White Snow, p. 311; Petrograd, p. 70.

Вернуться

64

Paleologue, p. 733.

Вернуться

65

Robert Bruce Lockhart. Указ. соч., p. 158.

Вернуться

66

Arthur Bullard, Russian Pendulum, London: Macmillan, 1919, p. 21; см. также: Houghteling, pp. 4–5.

Вернуться

67

Rogers 3:7, 17, p. 7–8.

Вернуться

68

Meriel Buchanan. Указ. соч., p. 138.

Вернуться

69

Petrograd, p. 50.

Вернуться

70

Alban Gordon, Russian Year: A Calendar of the Revolution, p. 35.

Вернуться

71

Там же, стр. 40.

Вернуться

72

Цифры во многих источниках различаются; см., например, данный источник: http://rkrp-rpk.ru/content/view/10145/1/

Вернуться

73

Jamie H. Cockfield. Указ. соч., p. 69.

Вернуться

74

Wright, p. 15.

Вернуться

75

Robert Bruce Lockhart. Указ. соч., p. 119.

Вернуться

76

Dissolution, p. 151; Meriel Buchanan, указ. соч., p. 141.

Вернуться

77

Stopford, p. 94.

Вернуться

78

Barnes, p. 213.

Вернуться

79

Paleologue, p. 755.

Вернуться

80

Ethel Mary Christie, ‘Experiences in Russia’, p. 2; Sarah MacNaughton, My Experiences in Two Continents, p. 194.

Вернуться

81

http://alphahistory.com/russianrevolution/police-conditionsin-petrograd-1916/

Вернуться

82

Fleurot, p. 96.

Вернуться

83

Там же, pp. 99, 100; Kenneth Hawkins, ‘Through War to Revolution with Dosch-Fleurot’, p. 20. В конце концов Арно Дош-Флеро вернулся домой в марте 1918 года.

Вернуться

84

Fleurot, pp. 99, 100.

Вернуться

85

Там же, стр. 101.

Вернуться

86

Kenneth Hawkins, ‘Through War to Revolution with Dosch-Fleurot’, p. 22; Fleurot, pp. 103—4.

Вернуться

87

Thompson, p. 30. О работе Дональда Томпсона в военное время до его прибытия в Петроград рассказывается в издании: David Mould, ‘Donald Thompson: Photographer at War’, а также в издании: Dr David H. Mould, ‘Russian Revolution’, p. 3.

Вернуться

88

Heald, p. 23.

Вернуться

89

Thompson, p. 17.

Вернуться

90

Harper, p. 19.

Вернуться

91

Houghteling, p. 14, p. 4.

Вернуться

92

Audrey Cahill, Between the Lines, p. 217, p. 221.

Вернуться

93

Там же, стр. 218.

Вернуться

94

Там же, стр. 219.

Вернуться

95

Gregory Mason, ‘Russia’s Refugees’, p. 142.

Вернуться

96

Там же.

Вернуться

97

Petrograd, p. 48.

Вернуться

98

Детали ее жизни и деятельности представлены в издании: Wilfred Blunt, Lady Muriel, а также в изданиях: Sybil Oldfield, Women Humanitarians, London: Continuum, 2001, p. 160—1633; Anne Powell, Women in the War Zone, pp. 296–297.

Вернуться

99

Wilfred Blunt, Lady Muriel, p. 59.

Вернуться

100

Geoffrey Jefferson, So This Was Life, 85.

Вернуться

Вернуться