И. А. Алебастрова
Конституционализм как правовое основание социальной солидарности
Монография

[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

Введение

В настоящее время в свет выходит множество научных публикаций о постиндустриальном обществе, о его характеристиках, проблемах и перспективах¹. Между тем его идеологию, которая учитывала бы громадные изменения, происходящие в жизни людей и организации их совместного существования, нельзя считать вполне разработанной². Представляется, что чрезвычайно важным элементом такой идеологии должно стать обоснование необходимости укрепления в обществе солидарности, которая в условиях глобализации и информатизации общества становится насущным императивом. Действительно, в условиях колоссально активизировавшихся миграции и информатизации, присущих глобализирующемуся миру, когда в постоянном контакте находятся люди совершенно разных культурных идентичностей, недостаток солидарности, как никогда ранее, чреват опасными социальными взрывами. Однако в связи с этими же обстоятельствами возможность и даже потребность понять и принять друг друга у людей, по-разному мыслящих и чувствующих, тоже многократно возросли. Поэтому можно утверждать, что современному глобализирующемуся обществу явно не хватает солидарности, в которой оно как никогда нуждается и которая вместе с тем как никогда возможна.

Следует отметить, что солидарность так или иначе всегда была свойственна человеческому обществу. «История цивилизации – это борьба социальных, коллективных инстинктов с эгоистическими человеческими побуждениями»³. Однако в прежних цивилизациях человечества доминировала солидарность людей по какому-либо отдельно взятому признаку их общности (этническому, религиозному, классовому и т. п.), которую выдающийся исследователь проблематики солидарности французский социолог и философ Э. Дюркгейм (1858–1917) назвал солидарностью механической⁴, сочетающейся со значительными элементами враждебности или изоляции по отношению к индивидам и их общностям, имеющим иные идентификационные признаки.

Действительно, одной из фундаментальных идей традиционного общества справедливо принято считать коллективизм, принимавший формы общинности, соборности. Организация жизни людей, выражающая в рамках традиционного общества данный принцип, менялась: это семейная община, род и племя, мини-государства, наиболее яркими примерами которых являются античные государства-полисы, средневековые государства-поместья. Правда, уже на данном этапе появлялись первые предвестники более крупных организаций с централизованной властью: государства-империи (древние Египет – в династический период его развития, Китай, Индия, империя Александра Македонского, Римская, а позже Священная Римская империи). В позднем традиционном обществе возникли крупные государства-нации. При этом все перечисленные сообщества постоянно друг с другом враждовали, борясь за различные ресурсы: землю, труд, капитал, власть, позже также – за торжество той или иной идеологии⁵.

Доминирующей идеей раннеиндустриального общества считается индивидуализм, направленный на обеспечение раскрепощения и самореализации личности (с обслуживающими его ценностями либеральной идеологии)⁶. Представляется, что это верно лишь отчасти. Как доминанта общественного сознания раннеиндустриального общества индивидуализм воспринимается потому, что по сравнению с коллективистским, общинным сознанием традиционного общества само его появление представляло собой яркий, даже кричащий контраст, бросающийся в глаза. На деле же развитие индустриального общества характеризуется не только ростом индивидуализма, но и приращением начал солидарности, причем не только механической, которая доминировала в традиционном обществе, но и того ее типа, который Э. Дюркгейм называл органической солидарностью – солидарностью, базирующейся на признании права на различия, важнейшим основанием которой является уважение каждой личности и осознание принадлежности всех людей к единому роду человеческому⁷. Действительно, усиление механической солидарности проявилось в индустриальном обществе прежде всего в утверждении крупного национального государства в качестве главной формы политической организации, что предполагало высокую степень единения и сплоченности людей вокруг национальных интересов и лидеров. Развитие же органической солидарности стимулировали провозглашенные буржуазными революциями принципы равноправия, свободы личности, демократии и народного суверенитета: они не только обслуживали интересы индивидуализма, но и выражали идеи солидарности различных социальных групп в рамках одного национального государства. Как видно, перечисленные принципы раннеиндустриального общества усиливали солидарность двух видов: механическую – основанную на сходстве (объединение в крупные государства), и органическую – основанную на плюрализме и признании права на различия.

Идеи механической солидарности в рамках индустриального общества прорастали, впрочем, не только как оборотная сторона индивидуализма, существующая в виде национального государства, но и в качестве контртенденций индивидуализму – в виде идеологий и соответствующих им государственных организаций, основанных на приоритете идеи механической солидарности и отрицающих или ограничивающих индивидуализм: социалистические (базирующиеся на идее классовой солидарности), фашистские (олицетворявшие расовую и национальную солидарность), позже – исламистские (основанные на активизации религиозной солидарности в противовес глобализации) и т. п. В то же время в рамках индустриального общества развивалась и органическая солидарность. Ее главным олицетворением явилось социальное государство.

Основной идеей постиндустриального общества, на мой взгляд, должна стать идея органической – общечеловеческой – социальной солидарности, при которой каждый должен стремиться понять и принять других людей и их ценности. Отказ от социальной солидарности – в некоторых случаях, впрочем, совершенно необходимый и неизбежный – должен стать исключением, а не правилом жизни. Только в условиях постиндустриального общества (глобализирующегося и информатизирующегося) это стало и необходимым, и возможным. Необходимым – потому, что с активизацией миграции физически стали жить рядом люди с разными ценностями и менталитетом (их солидарность стала вопросом их выживания, поскольку их тесные контакты без укоренения чувства взаимной солидарности весьма взрывоопасны), а информатизация обусловливает активное виртуальное общение таких людей. Эти же факторы солидарность делают возможной: они активизируют диалог и взаимопроникновение культур, постоянные контакты облегчают и стимулируют взаимопонимание. Поэтому в условиях постиндустриального общества утверждаются новые этические основания бытия – этика ненасилия, доверия и лояльности, а также связанные с ними механизмы самоорганизации и взаимодействия, технологии «мягкой власти» (soft power). Социальная солидарность становится «философским камнем», парадигмой новой эпохи. Ее необходимость уже в 1932 г. подчеркивал великий государственный деятель Франции Ш. де Голль (1890–1870): «Сегодня индивидуализм – это заблуждение. Повсюду видна необходимость объединения. Нет такого предприятия, которое не становилось бы корпорацией. <…> В спорте образуются федерации»⁸. Стимулирующую общечеловеческую солидарность роль современных процессов информатизации и глобализации подчеркивал автор одного из первых трудов, посвященных исследованию информационного общества, японский социолог и футуролог профессор Й. Масуда (1905–1995). Он полагал, что существенная трансформация человеческого сознания и ценностей под влиянием свободного глобального обмена информацией должна иметь результатом «общество согласия»⁹. В современном общественном сознании и поведении, как справедливо подчеркивает профессор В. Е. Чиркин, доминируют, в отличие индивидуалистической идеологии раннеиндустриального общества, социальные мотивы: социальная солидарность, справедливость, социальная функция собственности и т. п.¹⁰

Тем не менее идеология социальной солидарности не является ни структурированной, ни содержательно разработанной, ни проникшей глубоко в сознание общества. Доминирующими идеологиями современности по инерции принято считать консерватизм, либерализм и социализм. Между тем их установки сблизились настолько, что подчас их трудно друг от друга отличить, идеи же социальной солидарности, причем органической, проросли в них во всех. Об этом свидетельствуют, например, востребованность в рамках нового либерализма идей социального обеспечения, резкое снижение популярности революционных методов достижения социальной справедливости, а также отказ от классового подхода в рамках левой социалистической идеологии. С другой стороны, опять же нередко в рамках трех традиционных, а также ряда иных политических идеологий, идее общечеловеческой солидарности противостоят идеи механической солидарности: националистические, классовые, религиозные и т. п.

Разумеется, принцип социальной солидарности не следует абсолютизировать, как, впрочем, и любой принцип, в том числе социальный. Такая абсолютизация таит ряд опасностей самого разнообразного свойства. Это и использование его как предлога для свержения законных правительств, попыток установления мирового господства или господства более сильных государств над более слабыми; и насаждение тоталитарных режимов, прикрывающихся общими интересами; и угрозы выживанию титульных наций развитых государств; и ослабление борьбы с преступностью. Поэтому разработка содержания принципа социальной солидарности, соответствующей идеологии, механизмов реализации данного принципа, его пределов – важнейшая задача всех общественных наук, в том числе правовой, прежде всего – конституционного права.

Представляется, что в конституционном праве начала социальной солидарности присутствовали всегда, т. е. с самого момента его возникновения. Правда, принято считать, что на первом этапе развития мирового конституционализма в нем доминировал индивидуализм. Более того, на основе того непреложного факта, что исходным идейным началом конституционализма является идеология либерализма, может показаться, что конституционное право мало приспособлено для развития начал солидарности в обществе, поскольку либерализм с его лозунгом опоры на собственные силы культивирует индивидуализм и скорее разобщает, а не солидаризирует общество. Но данное мнение представляется ошибочным, на него можно возразить следующее.

Идеи социальной солидарности, хотя это менее очевидно, чем их приращение по мере развития конституционализма в мире, можно обнаружить уже в самых первых конституциях и иных актах конституционной значимости. Действительно, принципы свободы личности, естественного характера прав человека, равноправия, породившие дикий капитализм, вместе с тем означали акт неслыханной до того времени солидарности, прежде всего – с самым угнетенным и вместе с тем самым многочисленным классом позднего традиционного общества – крестьянством. Свобода и равноправие, как справедливо отмечалось в научной литературе, были прежде всего решением крестьянского вопроса¹¹ – точно так же, как социальное государство стало в будущем решением рабочего вопроса¹². Впрочем, и от того, и от другого много выиграли и иные слои населения. Поэтому представляется заблуждением односторонняя оценка принципов свободы личности, незыблемости прав человека и равноправия только как проявлений индивидуализма первых конституций.

Кроме того, в конституциях первой волны присутствовали и иные проявления социальной солидарности: в виде закрепления идей народного суверенитета (например, ст. 7 Конституции Франции 1793 г.) и государственного суверенитета (например, ст. 1 Конституции Франции 1848 г.), предполагающих высокую степень единства и согласия населения конкретной страны, т. е. солидарности ее граждан; возможности изъятия собственности для государственных нужд (поправка V к Конституции США 1787 г., ст. 17 Декларации прав человека и гражданина 1789 г.), что означало установление начал солидарности собственников с согражданами в лице государства как формы их объединения. Наконец, уже на первом этапе развития мирового конституционализма прорастали и идеи социального государства. Это отразилось в фабричном законодательстве Англии, во всех французских конституциях XIX в., в социальном законодательстве О. фон Бисмарка (1815–1898) и т. п. Данные идеи выводились из естественного права человека на достойную жизнь. Так что можно утверждать, что первый этап мирового конституционализма и ранний этап индустриального общества способствовали укоренению идеи достоинства личности, а вместе с ней – идеи социальной солидарности, которая на втором этапе развивается в направлении укоренения идеи социального государства.

Если же попытаться оценить наиболее крупные перемены, произошедшие в социальной действительности за все время существования мирового конституционализма, а также проанализировать их отражение в конституциях, то невозможно не заметить огромного постепенного, но неуклонного приращения идей солидарности в конституциях – причем как юридических, так и фактических. Более того, может даже возникнуть впечатление, что переход от индивидуализма как фундаментального принципа конституций первого, раннеиндустриального, поколения к социальной солидарности как главной идее конституций современной (третьей, постиндустриальной) волны выступает магистральным направлением эволюции мирового конституционализма – прежде всего через социализацию государства.

Второй этап мирового конституционализма характеризуется развитием идеи социальной солидарности преимущественно в рамках теории, законодательства и практики социального государства. Данный период, как и предыдущий, богат парадоксами и противоречиями. Путь утверждения социальной солидарности в форме социального государства (как и правового – на первом этапе) был тернист. Как на первом этапе стремление солидаризировать общество на равноправной демократической основе приводило к войнам, кровавым революциям, диктатурам и к дикому капитализму, так и на втором гипертрофированное стремление солидаризироваться на классовой, расовой или национальной основе опять вызвало те же самые последствия, выразившиеся в установлении социалистической диктатуры, фашизма, развязывании Второй мировой войны.

Ее ужасающие результаты впервые, пожалуй, привели к разработке в рамках общественной науки и практической политологии стратегии органической солидарности – стратегии, направленной на то, чтобы сделать поиски компромиссов и взаимопонимания, толерантность – как внутри стран, так и между ними – стилем жизни. Это положило начало третьему этапу в развитии мирового конституционализма, главной идеей которого выступает интернационализация. Она была усилена глобализацией и информатизацией общества. Интернационализация выражается не только в заимствовании государствами передового конституционно-правового опыта друг друга (что тоже облегчает взаимопонимание). Она проявляется также в признании все большим количеством стран международного права частью внутригосударственного, в миролюбивой внешней политике, активизации наднациональных и международных институтов и т. п.

Сочетание новой тенденции с сохранением социализации и демократизации позволяет говорить об активизации в конституционном праве начал органической социальной солидарности. Принцип солидарности вербально закреплен в ряде конституций (Польша, Португалия, Бразилия, Франция и т. д.), в международном и наднациональном праве. Он проявляется не только в действии названных тенденций развития конституционного права, но и в эволюции всех его крупных институтов на современном этапе (возрастание количества обязанностей, социальных и коллективных прав; сближение политических идеологий различных партий; разработка и внедрение в жизнь концепции «партисипаторной демократии», основанной на вовлечении в принятие управленческих решений всех заинтересованных сторон, их диалоге и сотрудничестве с целью выработки консенсуса, что требует временных затрат, но повышает моральную приемлемость принимаемых решений¹³; изменение стратегии профсоюзов; усиление взаимодействия государства с институтами гражданского общества, активизация некоммерческих организаций, децентрализация территориального устройства и т. д.).

В новых социальных условиях, сочетающих развитие как индивидуалистических начал в смысле утверждения в обществе представлений о безусловной ценности каждой личности (со всеми вытекающими отсюда положительными и отрицательными последствиями), так и органической солидарности, многие принципы и институты конституционного права, разработанные еще в раннеиндустриальном обществе, т. е. на заре конституционализма (неотчуждаемость прав человека, народный и государственный суверенитет, народное представительство, разделение властей, частная собственность), нуждаются в переосмыслении. Сохранятся ли они в новых условиях, и если сохранятся, то в каком направлении эволюционирует их содержание и насколько они совместимы с общесоциальным принципом солидарности, который развивается в направлении всемерной активизации, – поискам ответов на эти вопросы посвящена настоящая работа.

Задача укрепления социальной солидарности чрезвычайно актуальна для современной России, где недостаток солидарности, на мой взгляд, является системной социальной проблемой. С одной стороны, у нас наблюдается явный дефицит простейшей механической солидарности, причем на самых разных уровнях организации нашей жизни: от семейного – с учетом огромного количества распадающихся семей и оставленных родителями детей, до национального – проявляющегося в политической и социальной апатии и отчужденности значительной части населения от социально значимой деятельности по достижению своих собственных интересов, включая деятельность политическую. С другой стороны, нашему обществу очевидно не хватает солидарности, характерной для более высокого уровня общественного и личного развития – солидарности органической: опять же во многих, если не во всех сферах нашей жизни. Речь идет о дефиците солидарности, т. е. доминировании негативного отношения российского населения, по отношению к внешнему миру; о дефиците солидарности в рамках гражданского общества, выражающегося в неразвитости филантропических институтов (благотворительных, волонтерских, просветительских и т. п.); о неприемлемости солидарности в российской политической культуре (компромисс, предполагающий уступки, воспринимается как поражение и проявление слабости власти¹⁴); о пренебрежительном, а то и враждебном отношении к населению со стороны российской политической элиты, что выражается, в частности, в нередких случаях принятия репрессивных законов (об иностранных агентах, об экстремистской деятельности, об оскорблении чувств верующих, об ужесточении законодательства о массовых мероприятиях, об ограничении усыновления иностранцами и т. п.) или законов, неожиданных для населения и непонятных ему с точки зрения их смысла, т. е. принятых не только без сколько-нибудь широкого обсуждения соответствующих инициатив, но и без сколько-нибудь убедительного объяснения населению смысла предпринимаемых новелл (об объединении академий наук, о переименовании милиции в полицию, об упразднении Высшего Арбитражного Суда РФ и т. п.).

Задача настоящей монографии заключается в выявлении и исследовании потенциала конституционного права для обеспечения социальной солидарности, а также обосновании на основе анализа отечественного и зарубежного опыта направлений активизации использования данного потенциала в России.

Глава 1. Социальная солидарность в системе фундаментальных принципов конституционализма

1.1. Социальная солидарность: понятие, виды, значение

На всех этапах существования человечества социальная солидарность выступала важным социально-психологическим фактором его образования, сохранения и развития, продолжая оставаться таковым и в настоящее время. Это естественно: общество сформировалось, существует и эволюционирует прежде всего потому, что люди умеют находить общий язык и договариваться, сотрудничают и помогают друг другу¹⁵.

В литературе предложено множество определений социальной солидарности (от лат. solidus – плотный, твердый). Так, толковый словарь С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой определяет солидарность как деятельное сочувствие каким-нибудь мнениям или действиям, общность интересов, единодушие¹⁶. В толковом словаре крупного и авторитетного французского издательства «Робер» под социальной солидарностью понимается такой тип взаимоотношений между людьми, который является следствием осознания общности их интересов и влечет за собой моральное обязательство не вредить другим и оказывать им помощь¹⁷. Другой словарь французского языка, выпускаемый главным конкурентом «Робера» издательством «Ларусс», трактует социальную солидарность как взаимозависимость между людьми, проистекающую из осознания того факта, что одни люди не могут быть счастливыми, если другие не могут быть такими же¹⁸. В старейшей универсальной английской энциклопедии «Британника» социальная солидарность определяется как единство группы или класса, которое возникает на основе общности интересов, целей и представлений¹⁹. Как видно, несмотря на различия в некоторых нюансах в приведенных определениях много общего. Это прежде всего акцент на единении солидарных людей, основанном на осознании ими своей общности²⁰.

По нашему мнению, социальная солидарность – это образ мыслей, чувств, поведения, выражающих любую форму поддержки одних людей другими: толерантность, согласие, сочувствие, сотрудничество, помощь. Как видно, солидарность – это антипод враждебности, подавления и равнодушия. При этом солидарность – явление весьма многоплановое: существуют различные формы, степени, мотивы и идеологические обоснования солидарности.

Так, формы и степень солидарности включают богатую палитру внутренней и внешней деятельности: от пассивных терпимости к различиям, лояльности, сочувствия, согласия в мнениях, мыслях, целях, установках, осознанного воздержания от причинения вреда до самых активных, таких как совместная деятельность, помощь и даже самопожертвование. Весьма разнообразными могут быть и способы поддержки одних людей другими: материальная, идеологическая, психологическая, организационная, силовая, информационная и т. п. Наоборот, проявлениями отсутствия солидарности следует считать не только разобщенность и равнодушие, но и различного рода конфликты, а также любые формы жестокости, подавления и иного причинения вреда.

Весьма непростым является психологическое и идеологическое обоснование солидарности: ее мотивацию образует сложное переплетение эгоизма и альтруизма, в ее идеологическом основании присутствуют как индивидуализм, так и коллективизм, ее проявлениями выступают как сплоченность единомышленников, так и признание права «быть другим», сосуществующие в рамках солидарного общества в их различном сочетании и соотношении. Отмечая многоаспектность причин, мотивов и целей, побуждающих людей к солидарности, выдающийся русский философ и правовед И. А. Ильин (1883–1954) писал: «Мыслители самых различных эпох отмечали у человека тяготение к совместной жизни. Самые основные влечения и интересы, начиная от первичных инстинктивно-эгоистических побуждений и кончая утонченными духовными запросами, заставляют человека искать постоянного общения с другими людьми. Общежитие необходимо человеку потому, что оно может дать и действительно дает ему элементарную обеспеченность и духовную полноту жизни»²¹.

Представляется, что исторически первым мотивом социальной солидарности был эгоизм. Он всегда присутствует у человека, поскольку направлен на удовлетворение его собственных потребностей, реализацию собственных целей и интересов, во многом помогая каждому конкретному человеку обеспечить самосохранение, саморазвитие и самореализацию, поэтому никогда ни в каком коллективе или сообществе человек не может полностью раствориться, тем более – с этим согласиться и смириться. Эгоизм порождается стремлением человека к личной независимости, желанием и удовольствием сознавать себя человеком, самостоятельным и свободным в своем развитии. Это здоровое начало в человеке, которое в разумном сочетании с признанием за другими права на такую же долю эгоизма не позволяет подавить человека и превратить общество в безликую однородную массу. Парадоксально, но именно эгоизм изначально породил коллективизм в жизни предков человека: они стали объединяться, чтобы выжить перед постоянным натиском различных угроз окружающей природной среды. К таким угрозам различные животные виды приспосабливались неодинаково: некоторые из них научились летать, плавать и дышать под водой, менять цвет кожи, расставаться с частями тела, вырабатывать яд, у некоторых защитными механизмами стали острые зубы и когти и т. п. Предки же человека сделали главную ставку на объединение. Это позволило им не только приспосабливаться к опасностям природы, не только наиболее эффективно ее использовать, но и даже преобразовывать ее в своих интересах в процессе производительной трудовой деятельности. Благодаря такой деятельности, требующей некоторого элемента изобретательности, у предков человека развивалось абстрактное мышление, произошло осознание человеком своего собственного «я», самоопределение, выделение из среды себя как автономной единицы. Это, в свою очередь, не могло не усилить начала индивидуализма, а значит, и эгоизма в обществе. С учетом приведенных обстоятельств следует согласиться с известным историком и политическим деятелем Франции Ф. Гизо (1787–1874), который полагал, что эгоизм и солидарность, их взаимное дополнение и взаимосвязь – главные условия существования цивилизации, которая «существует при двух условиях и характеризуется двумя признаками: развитием общественной деятельности и развитием деятельности личной. <…> Оба эти факта состоят в такой тесной и необходимой связи между собой, что, даже появляясь не одновременно, они не могут быть отделены друг от друга и рано или поздно один из них повлечет за собой другой»²².

Разумеется, зачатки солидарности и коллективизма можно обнаружить у большинства видов животных. Известный русский ученый, революционер, теоретик анархизма князь П. А. Кропоткин (1842–1921) писал о своих многочисленных наблюдениях проявления солидарности среди животных. «Помимо закона Взаимной Борьбы, – утверждал П. А. Кропоткин, – в природе существует еще закон “Взаимной Помощи”, который для успешности борьбы за жизнь, и в особенности для прогрессивной эволюции видов, играет гораздо более важную роль, чем закон Взаимной Борьбы… Едва только мы начинаем изучать животных… как тотчас же мы замечаем, что хотя между различными видами, и в особенности между различными классами животных, ведется в чрезвычайно обширных размерах борьба и истребление, – в то же самое время, в таких же, или даже в еще больших размерах, наблюдается взаимная поддержка, взаимная помощь и взаимная защита среди животных, принадлежащих к одному и тому же виду, или, по крайней мере, к тому же сообществу. Общественность является таким же законом природы, как и взаимная борьба»²³. При этом «привычки взаимной поддержки дают животным лучшую охрану против их врагов, они облегчают им добывание пищи (зимние запасы, переселения, кормление под охраной сторожей и т. п.), увеличивают продолжительность жизни, и, вследствие этого, – облегчают развитие»²⁴.

Однако солидарность животных ограничивается масштабами стаи, в лучшем случае – вида, и имеет поверхностный, обусловленный в основном мотивами удовлетворения физиологических потребностей характер. У людей же объединение происходило параллельно с осуществлением трудовой деятельности и интеллектуальным развитием в процессе реализации такой деятельности. Это обусловило более глубокий, постоянный, активный и всесторонний характер их взаимодействия, объединения и, как следствие, солидарности.

Впоследствии эгоистические соображения как мотивы человеческой солидарности во многом сохранились в рамках возникшей социальной окружающей среды. «Индивиды кооперируются в организации только потому, что им это выгодно», – справедливо полагает известный современный американский философ Ф. Фукуяма²⁵. Люди объединяются с целью ее приспособления к своим интересам и отражения существующей в ней угроз, для повышения эффективности своей деятельности на основе специализации и использования результатов деятельности других людей. Человек, осознав многогранность и даже безграничность своих потребностей, а также то обстоятельство, что он не всесилен и самостоятельно не в состоянии их удовлетворить, стал стремиться использовать других людей в своих целях. Люди постепенно стали осознавать «ту силу, которую они приобретают, практикуя взаимную помощь и поддержку, а также сознавать удовольствия, которые можно найти в общественной жизни, – писал П. А. Кропоткин. – Общество… зиждется вовсе не на любви и даже не на симпатии. Оно зиждется на сознании – хотя бы инстинктивном, – человеческой солидарности, взаимной зависимости людей. Оно зиждется на бессознательном или полуосознанном признании силы, заимствуемой каждым человеком из общей практики взаимопомощи»²⁶.

С одними людьми человек стал для достижения своих собственных интересов объединяться, сотрудничать и обмениваться результатами своих усилий, других – стремиться подчинить: по учению выдающегося немецкого философа, автора идеи социального государства Л. фон Штайна (1815–1890) начало общественной организации кроется в ограниченности сил индивида, в невозможности удовлетворения его потребностей одними личными силами; отсюда стремление подчинить себе других лиц и приспособить их для своих эгоистических целей²⁷.

В свою очередь, люди, являющиеся объектами таких притязаний, тоже стали объединяться – для того, чтобы им противостоять или осуществить встречные притязания. Именно с целью приспособления к окружающей природной и социальной среде, а также ее преобразования в своих интересах появились роды, племена, а затем и государства. Для того чтобы защитить, отстоять свои собственные, конкретные, и непосредственные общие интересы во взаимоотношениях с другими людьми, в рамках защиты от природных и техногенных факторов – с тем, чтобы им эффективнее противостоять – в настоящее время тоже существует множество социальных организаций. Это государства и государствоподобные образования, профессиональные, национальные, религиозные, экологические и т. п. объединения.

На данное обстоятельство – объединение людей с целью расширения возможностей для удовлетворения своих потребностей – обращал внимание и один из основоположников классической политэкономии шотландский философ и экономист А. Смит (1723–1790). Он утверждал, что потребность в солидарности заложена Богом в природу человека. Сравнивая людей с животными, А. Смит подчеркивал, что животные обладают мало различающимися способностями, обеспечивают свои потребности самостоятельно и поэтому редко вступают в какую-либо кооперацию. Люди же весьма отличаются друг от друга по своим способностям и склонностям. Это обусловливает специализацию человеческой деятельности, которая, в свою очередь, создает у людей склонность к обмену и потребность объединяться с пользой для себя, поскольку только среди людей «самые несходные дарования полезны одно другому: различные их продукты благодаря склонности к торгу и обмену собираются как бы в одну общую массу, из которой каждый человек может купить себе любое количество произведений других людей, в которых он нуждается»²⁸.

На страх перед повторением или угрозой социальных катаклизмов и инстинкт самосохранения как на важные эгоистические факторы социальной солидарности обращает внимание современный венгерский конституционалист А. Шайо, весьма убедительно доказывая, что на определенном этапе развития общество приходит к идее объединения на основе конституционных ценностей, предполагающих охрану прав «маленького» человека и слабозащищенных слоев населения и ограничение с этой целью государственной власти. Конституция – это «инструмент обеспечения минимального спокойствия, гарантия защиты меньшинств, без которой и большинство чувствовало бы угрозу в свой адрес», – справедливо полагает А. Шайо²⁹. Российский профессор М. А. Краснов утверждает, что тот же страх обусловил движение конституционализма по пути социализации на втором этапе его развития: «не этические представления, а нейтрализация опасности социальных потрясений явились основным мотивом стремления к институциализации классового мира». Важнейшим из таких институтов стало социальное государство³⁰, явившееся новым закономерным шагом в развитии не только конституционализма, но и социальной солидарности.

Разумеется, эгоизм в значительной степени продолжает воспроизводить коллективизм до настоящего времени. Это имело место и происходит потому, что коллективность способна повысить эффективность усилий человека по реализации своих интересов, одновременно, правда, заставляя человека поступаться менее значимыми для него интересами и порождая его некоторую зависимость от общества. Однако человек соглашается на такую зависимость, если он полагает, что ее издержки меньше, чем выигрыш от сотрудничества.

С развитием образованности и интеллекта человека эгоизм отчасти обусловил появление солидарности принципиально иного характера: как деятельности, осуществляемой не в рамках противостояния одних групп другим с целью подавить или защититься, а в виде уступок и компромиссов между отдельными людьми и социальными группами и даже в виде деятельности в пользу других, в том числе – в пользу противников. На это людей сподвигли как стремление сделать свою жизнь комфортнее благодаря расширению начал кооперации, так и страх перед жестокостью и завистью конкурентов, оппонентов, а также тех членов общества, которым преуспеть в жизни не удалось, т. е. вполне рациональное осознание того, что жить благополучно в неблагополучном окружении невозможно. Как видно, повышение интеллектуального потенциала человечества гуманизировало его, породив, в частности, благотворительность, меценатство, просветительскую деятельность, волонтерство и появление соответствующих организаций, а в политике – к ограничению элитой своей власти. Тем самым в обществе появилась социальная солидарность принципиально иного качества: ее масштабы существенно расширились, а содержание заметно обогатилось – солидарность стала использоваться не только как средство противостояния различных социальных общностей, но и как механизм налаживания их мирного сосуществования.

В результате помимо эгоизма как вполне рационального мотива коллективизма и солидарности возник другой фактор ее формирования – альтруизм. «Общество не смогло бы существовать долго, если бы единственным мотивом человеческих поступков был эгоистический интерес», – справедливо утверждал А. Смит³¹. Действительно, привычка к постоянному взаимодействию друг с другом и осознание пользы, которую приносит такое взаимодействие, приводит к возникновению между людьми симпатии. Ее исходный мотив постепенно вытесняется из сознания, подсознания и исторической памяти, и она приобретает самостоятельное значение, порождая принципиально иной, противоположный эгоизму мотив во взаимоотношениях людей – альтруизм. По словам Л. И. Петражицкого, при постоянной конкуренции любви и эгоизма с течением времени спорная область постепенно сокращается за счет второй силы в пользу любви, мотивация деятельности людей постепенно облагораживается³². Крупный российский специалист по римскому праву профессор И. А. Покровский, отмечая данное направление исторической эволюции общественного сознания и социальной действительности, писал, что в развитом обществе его культура и атмосфера «является продолжением солидарной работы всех»³³.

Люди идут на компромисс, оказывают друг другу помощь на основе сложного сочетания эгоистических и альтруистических мотивов, которые подчас перетекают друг в друга и становятся трудноотличимыми. Например, люди объединяются в семью или государство³⁴, исходя из потребности в психологической, материальной и силовой защищенности, т. е. соображений вполне эгоистических, но подчас жертвуют многими благами и даже жизнью ради своих близких, а также сохранения и процветания своей страны.

На данное обстоятельство обращал внимание Э. Дюркгейм. Он отмечал, что мало-помалу люди стали привыкать к взаимодействию и сотрудничеству: этому во многом способствовало общественное разделение труда³⁵. Ощущение того, что друг без друга им не обойтись, постепенно породило чувство симпатии людей друг к другу, желание понять другого, несмотря на различия, помочь терпящему лишения, не преследуя (во всяком случае, сознательно) при этом никаких собственных конкретных интересов³⁶. Возникновение в обществе альтруизма свидетельствовало о наращивании его гуманистического потенциала и привело к утверждению социальной солидарности как самостоятельной социально-психологической ценности – не вытекающей из эгоистических устремлений человека. Об этом факторе формирования социальной солидарности писал и А. Смит: коль скоро люди привыкают воспринимать других людей полезными себе, в человеческом обществе укореняется чувство симпатии и основанное на нем чувство единения, т. е. солидарности³⁷.

Как видно, произошел парадокс: эгоизм как изначальный фактор социальной солидарности, сформировавший у людей привычку жить в обществе, породил и постепенно укоренил в человеческом сознании потребность в общении, оцененное знаменитым немецким юристом основателем реалистической школы права профессором Р. Йерингом (1818–1992) как «высший закон истории»³⁸, а также чувство симпатии и основанные на нем сострадание, эмпатию, желание помочь по отношению к большему или меньшему кругу себе подобных независимо от того, способны ли они быть чем-либо полезны для данного конкретного человека. Развиваются с эволюцией общества и духовные потребности, одной из которых является потребность в социальной справедливости, также подпитывающая социальную солидарность как образ чувств, мыслей и поведения. То есть, возникнув из эгоизма, социальная солидарность породила альтруизм, а он в свою очередь – солидарность нового качества: основанную на альтруизме. Вышеназванные виды деятельности и соответствующие социальные объединения: меценатские, просветительские, благотворительные, волонтерские и т. п. – в настоящее время имеют в большинстве случаев в качестве мотивов не страх или иное рациональное обоснование, а желание помочь ближнему, и такая помощь приносит чувство психологического комфорта сама по себе.

Итак, субъективно социальная солидарность обосновывается как рациональным эгоистическим мотивом повышения эффективности деятельности людей для достижения своих собственных интересов, так и кажущимся на первый взгляд иррациональным чувством психологического комфорта от ощущения своей полезности другим людям – подчас даже в ущерб себе. Поэтому можно утверждать, что мотивацию социальной солидарности в настоящее время образует сложное переплетение эгоизма как его исторически первого и рационального психологического начала и альтруизма как фактора вторичного. При этом альтруистическое начало солидарности с развитием образованности и общей культуры, а также с повышением уровня жизни и облегчением ее условий усиливается. Современная практика дает множество тому подтверждений.

Так, в ХХ в. огромный размах в странах Западной Европы и Северной Америки, а также в международных масштабах приобрело волонтерство. В США, по информации Бюро по трудовой статистике, волонтерской активностью в последние годы регулярно (не менее трех часов в неделю) занимается около 60 % трудоспособного населения (по данным на конец 2011 г.)³⁹. В Германии данная цифра в течение нескольких последних десятилетий стабильно составляет около 80 %⁴⁰. Наиболее распространенными направлениями волонтерской деятельности являются фандрайзинг (около 27 %), приготовление и раздача пищи (23 %), уход за больными и одинокими нетрудоспособными людьми (20 %) и добровольчество в сфере образования (19 %). В России же, по опросу центра Superjob.ru, только 8 % россиян хотели бы заниматься волонтерством и благотворительностью, если бы не были вынуждены заботиться о средствах к существованию. Реально же ею на более или менее регулярной основе в нашей стране, по данным Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора (ГРАНС-Центр) НИУВШЭ, занимаются менее 4 % населения, большинство из которых – более ⅔ (что выглядит весьма обнадеживающе) – составляет молодежь⁴¹. Еще меньшие масштабы имеет волонтерская деятельность в большинстве развивающихся стран, являющихся в основном потребителями добровольческой активности жителей развитых стран.

Значительный размах в развитых странах получили также продиктованные альтруистическими соображениями усыновление детей, финансирование институтов благотворительности, здравоохранения, программ развития гражданского общества, завещание имущества на благотворительные цели, меценатство (а не только спонсорство) и т. п. Так, среди наиболее состоятельных людей, завещавших или объявивших о своем намерении завещать значительную часть своего имущества на благотворительные цели, фигурируют глава компании Hilton Hotels Corporation Уильям Баррон Хилтон, владелец информационных гигантов CNN и TBS Тед Тернер, медиамагнат и мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг, крупнейший в мире инвестор Уоррен Эдвард Баффетт, один из создателей и крупнейший акционер компании Microsoft Билл Гейтс. При этом У. Баффетт и Б. Гейтс основали филантропическую кампанию «Клятва дарения», цель которой заключается в том, чтобы «сподвигнуть самых богатых людей и их семьи пожертвовать большую часть их состояний на филантропию». В настоящее время о своей поддержке кампании и соответствующих моральных обязательствах заявили около 70 миллиардеров.

Чрезвычайно важным проявлением социальной солидарности выступает также усыновление и удочерение, становящиеся все более и более распространенным явлением в западных странах. Так, шесть из десяти граждан США имеют опыт усыновления: они или были усыновлены, или/и усыновили детей⁴². При этом, поскольку в данной стране нет детских домов и практика отказа от детей почти отсутствует, американские граждане зачастую усыновляют иностранных детей-сирот, в том числе инвалидов. Особенно активно во всем мире усыновлением занимаются состоятельные люди. В России в настоящее время лишь 1 % взрослого населения являются усыновителями, причем количество россиян, усыновивших детей, с 2007 г. ежегодно падает⁴³.

Представляется, что альтруизм, кажущийся на первый взгляд иррациональным мотивом солидарности, в конечном счете является высшей формой рациональной целесообразности, поскольку на пути насилия и бескомпромиссности общество обречено на деградацию. Доброжелательность же, готовность к компромиссам, смягчение резкого расслоения в обществе, помощь отдельных членов общества в развитии его культуры, медицины как проявления солидарности выступают важными гарантиями прогресса и преуспевания как общества в целом, так и в большинстве случаев – его отдельных членов (несмотря на то, что в каждом конкретном случае солидарность почти неизбежно оборачивается материальными, интеллектуальными, духовными, временными затратами, а возможно, и иными проявлениями отказа человека от каких-то своих интересов во имя реализации более важных для него и общих с другими людьми, а то и вообще в пользу иных людей). Поэтому объективно солидарность, какой бы из двух мотивов она ни имела в своей основе, следует рассматривать как механизм социальной саморегуляции, самосохранения и саморазвития любого коллективного организма, а в конечном счете – человечества в целом.

Следует, однако, иметь в виду, что данную роль солидарность может успешно выполнять только при сохранении у людей определенного эгоистического начала, способного как воспроизводить социальную солидарность, так и удерживать ее в разумных формах и масштабах. Роль эгоистического начала в человеческой деятельности и в существовании социума ни в коем случае нельзя недооценивать. Представляется, что значительный перевес альтруизма над эгоизмом реально возможен лишь в критических, экстраординарных для той или иной общности обстоятельствах, угрожающих физическому существованию или достоинству входящих в ее состав людей. На протяжении же длительной временной перспективы без эгоизма солидарность, основанная лишь на альтруизме, неосуществима: требуя от человека чрезмерной преданности той или иной общности, она истощает его силы, по этой причине озлобляет людей или (и) лишает их индивидуальности, неизбежно превращая человека в вещь, орудие реализации амбиций и иных интересов элиты, которая, злоупотребляя лучшими качествами человека, постепенно или даже быстро их сокращает⁴⁴. В результате, подвергаясь таким испытаниям, подавлению и подчинению отдельного активного человека коллективной или псевдоколлективной воле⁴⁵, альтруизм и солидарность в обществе идут на убыль.

Идеи социальной солидарности так или иначе получили обоснование в самых разнообразных идеологиях. При этом любая из них в качестве механизмов, позволяющих воплотить в жизнь идею социальной солидарности, делает акцент на коллективизме или индивидуализме. Так, идеология индивидуализма и основанного на ней либерализма исходит из приоритета интересов личности над общими интересами, коллективизм же и базирующиеся на нем социалистическая и отчасти исламская идеологии, наоборот, ставят общественную сферу жизнедеятельности человека выше, чем личную. Их влияние на степень солидарности общества неоднозначно. На первый взгляд может показаться, что коллективизм значительно больше приспособлен для обеспечения социальной солидарности. Однако, не уделяя пристального внимания личности, он способен мифологизировать общие интересы, принижая тем самым совершенно конкретные потребности и интересы конкретных людей, а то и манипулировать категорией общих интересов с целью подчинения одних людей интересам и амбициям других, что с социальной солидарностью ничего общего не имеет. Индивидуализм же, исповедуя принцип личной свободы и призывая каждого полагаться в основном на собственные силы и вроде бы разобщая тем самым людей⁴⁶, в то же время делает акцент на безусловной ценности каждой личности и ее самоопределения, тем самым постепенно приучает людей не только не стеснять свободы друг друга, но и уважать друг друга, выбор друг друга (в том числе противоположный)⁴⁷, считаться друг с другом как с равными себе личностями: порождаемое идеей свободы личности равноправие «вынуждает личность рассматривать права каждого другого, как равные его собственным правам», – писал П. А. Кропоткин⁴⁸. На данную огромную позитивную роль либеральной идеологии в формировании социальной солидарности обращал внимание и П. И. Новгородцев, по справедливому замечанию которого именно признание всех людей свободными личностями на основе взаимности «с необходимостью приводит к идее всечеловеческой, вселенской солидарности»⁴⁹. Иными словами, солидарность, основанная на индивидуализме, не привнесена искусственно извне, она добровольна и выражает «стремление индивидов, не жертвуя своей автономией, преодолеть взаимную отчужденность на основе поиска общих ценностей и стремлений»⁵⁰.

Поэтому, несмотря на то что индивидуализм несколько сдерживает интенсивность объединения и общения людей, а тем самым – и солидарности, он представляется значительно более надежной ее идеологической основой, не допуская подавления личности коллективом и (или) лидером, которое по сути является лишь имитацией солидарности. Подчеркивая данное обстоятельство и широкие гуманистические перспективы либерализма и индивидуализма, видный испанский философ и социолог, первый исследователь проблем «массового общества» ХХ в. Х. Ортега-и-Гассет (1883–1955) писал, что «либерализм – и сегодня стоит об этом помнить – предел великодушия… это самый благородный клич, когда-либо прозвучавший на земле»⁵¹. В современных политологических исследованиях также высказывается мысль о том, что либеральная модель демократии, несмотря на ее недостатки, «все-таки самая гуманная из ныне существующих»⁵², поскольку базовой идеей либерализма является «признание того, что человек от рождения свободен и равен по своим естественным правам любому другому человеку»⁵³. На роль индивидуализма в формировании гражданского общества и социальной солидарности обращал внимание в своих выступлениях и Председатель Конституционного Суда РФ В. Д. Зорькин, – «индивидуализма, который на Западе стимулировал свободу, независимость гражданских корпораций, гражданского общества». Общинное же мышление российского общества «предрасполагало к более сильной власти и перевесу… этой власти»⁵⁴.

Как видно, индивидуализм выступает сложной идеологической и психологической конструкцией, объединяющей в себе начала не только эгоизма, но также гуманизма и альтруизма, образующих, как это было показано ранее, мотивацию социальной солидарности. Коллективизм же ценен, в том числе для обеспечения социальной солидарности, лишь как продукт индивидуализма, т. е. результат взаимодействия самоопределившихся личностей. О том, что солидарность постепенно, но неизбежно возникает на основе индивидуализма, красноречиво свидетельствует то обстоятельство, что в странах старой демократии, которая начиналась с утверждения в них индивидуалистических ценностей, различные слои общества и отдельные люди в настоящее время демонстрируют значительно большую терпимость, доброжелательность и деятельность по взаимопомощи, чем в тех странах, где ставка в обеспечении жизнедеятельности общества традиционно делается на коллективизм. Так, политическая элита и чиновничество проявляют заметно большую степень солидарности со своими согражданами именно в западных государствах, значительно реже допуская произвол, подавление личности и коррупцию, чем в различных коллективистских государствах, нередко являющихся на деле диктаторскими, при которых бездушие и злоупотребления властей – отнюдь не редкость. Об этом свидетельствует, например, то обстоятельство, что, по данным ежегодных докладов международной неправительственной организации по борьбе с коррупцией и исследованию уровня коррупции по всему миру Transparency International, страны с самым высоким уровнем коррупции – это страны с сильными коллективистскими (религиозными, клановыми, социалистическими), а на деле – тоталитарными – традициями. К их числу относятся Северная Корея, Мьянма, Афганистан, Узбекистан, Туркменистан, Судан, Ирак, Гаити, Венесуэла⁵⁵. Россия в списке стран, наиболее эффективно борющихся с коррупцией, в 2010 г. заняла 154-е место из 178 возможных, а в 2011 г. – 143-е из 182. Первые же места разделили Дания, Новая Зеландия, Сингапур, Финляндия⁵⁶. Данная статистика подтверждает, что в тех государствах, где идеи коллективизма чрезмерно доминируют над индивидуализмом и не выработана культура уважения человека независимо от его социального статуса, чиновники чаще не склонны проявлять солидарность с зависящими от них согражданами, активно занимаясь мздоимством, допуская волокиту, грубость, иные формы бездушия и злоупотреблений.

Кроме того, результаты целого ряда социологических исследований показывают, что мотивация на проявление социальной солидарности в повседневной жизни значительно выше в странах, прошедших школу индивидуализма, чем в тех, где личность подавляется или долгое время подавлялась под предлогом коллективизма. Так, главным мотивом участия граждан в деятельности волонтерских и иных некоммерческих организаций на общественных началах в свободное от работы время в западных странах, которая, как уже отмечалось, приобрела в них весьма широкий размах, является именно чувство социальной солидарности. Более низкие позиции среди таких мотивов занимают стремление к самореализации, обогащение жизненного опыта, общение⁵⁷. Представляется, что активизация социальной солидарности в индивидуалистических странах стала возможной не только благодаря государственной политике по корректировке индивидуализма в рамках социализации, но и по причине того, что сама эта корректировка была проведена эффективно благодаря тому, что она наложилась на индивидуализм, признающий ценность каждой личности.

Иными словами, западная цивилизация, как это ни парадоксально, пришла к социальной солидарности именно через эгоизм и индивидуализм, и этот путь представляется самым верным, так как социальная польза индивидуализма состоит не только в том, что он способствует экономическому росту, формирует у человека веру в себя, свои силы, а соответственно – предприимчивость и трудолюбие, но и содержит огромный психологический и воспитательный заряд, сообщающий общественному мнению уважение к каждой человеческой личности. В том, что именно индивидуализм ведет к солидарности, а подлинный коллективизм вырастает только из индивидуализма, был уверен французский экономист-либерал Ф. Бастиа (1801–1850), писавший, что «принцип коллективного – причина его существования, его законность – основана на индивидуальном. <…> Общая сила дана для защиты индивидуальных прав»⁵⁸.

В порождении общественной жизни «личной автономией» был уверен и выдающийся немецкий обществовед М. Вебер (1864–1920), категорически не принимавший торжества общественной жизни ради самой себя⁵⁹. По справедливому выражению Премьер-министра Соединенного Королевства М. Тэтчер, «источник вдохновения, прогресса, служения и солидарности следует искать в индивидуальном, а не в коллективном»⁶⁰. Акцент на группе, а не на индивидууме затмевает ответственность и гражданское сознание, – обоснованно полагает современный британский политолог Р. Саква, – без которых движение к подлинной солидарности невозможно, поскольку без осознания каждым своей значимости, ценности и ответственности гражданское общество саморазрушительно. Иначе говоря, для того чтобы захотелось стать гражданином, нужны права⁶¹. Это означает, что социальную солидарность можно сделать реальностью, а не предлогом для проведения интересов отдельных лиц, и при этом смягчить ее угрозы свободе личности лишь в том случае, если она замешана на индивидуализме и опирается на него; всходы реальной социальной солидарности, т. е. такой, при которой коллектив, а точнее его лидер или бюрократические структуры, не подминают личность, а способствуют самореализации и развитию все большего количества людей, могут дать только семена индивидуализма – точно так же, как экономический рост, обеспечиваемый в первую очередь индивидуализмом, предшествует социальному государству.

Данный тезис наглядно подтверждается и историческим опытом, и современной действительностью. В качестве исторических примеров в этой связи можно сослаться на социалистические и фашистские государства. Действительно, «реальный социализм» с его ГУЛАГом, единогласным безальтернативным голосованием, отсутствием критики властей, командной экономикой, обусловившей в конце концов экономический застой, по нашему глубочайшему убеждению, не укоренился бы в нашей стране, приживись у нас попрочнее на более раннем историческом этапе идеология индивидуализма. Представляется, что аналогичный вывод можно сделать и относительно Германии, где в известный исторический период была установлена наиболее одиозная модель фашизма – национал-социализм: одной из причин этого послужило то, что конституционный строй с его главной идеей признания ценности каждого человека как личности в этой стране утвердился позже, чем во многих других европейских государствах⁶². Разумеется, и в нашей стране, и в Германии существовали и иные факторы укоренения тоталитаризма, но они тесно переплелись с недостатком уважения к человеческой личности, что создало благоприятную почву для такого укоренения.

Одна из сложностей и трудно разрешимых в настоящее время проблем современных «догоняющих цивилизаций» в деле создания такого общества, в котором имелись бы условия для развития творческого потенциала и самореализации каждой личности, заключается, по нашему мнению, именно в том, что они не прошли школу индивидуализма, прививающего уважение и к себе, и к другим как к свободным и обладающим достоинством личностям. «Устойчиво-соборная» ментальность отказывает отдельному человеку в статусе «социальной единицы», не признавая, в отличие от западной культуры, индивидуальных интересов и прав⁶³. Индивидуализм сегодня не только отторгается общественным сознанием незападных цивилизаций, но воспринимается в настоящее время во всем мире как устаревший идеологический постулат. Идея же социальной солидарности в таких странах нередко используется для подавления личности любой властью, воспринимаемой как олицетворение общих интересов. Это почти всеобщее правило. Исключение составляет, пожалуй, лишь ряд преуспевших в экономическом и социальном отношениях восточных государств (Япония, Сингапур, Южная Корея, ОАЭ), где социальная солидарность, не имея в основе индивидуализма и предшествуя ему, не только не явилась препятствием устойчивого экономического роста, но и в определенной степени способствовала ему. Как видно, в основном соответствующие государства являются небольшими или совсем маленькими по размеру территории, что способствует формированию чувства взаимной социальной ответственности людей без утверждения индивидуализма как ее основы.

Однако индивидуализм, как уже отмечалось, на первых порах своего утверждения в качестве доминирующего начала общественной идеологии и психологии, может быть очень жестоким, плата за его утверждение, даже несмотря на его роль плацдарма для активизации социальной солидарности и выведения ее на новый уровень, как показала история, может быть высока: жизнь и здоровье множества людей, не способных по каким-либо причинам (физического, интеллектуального, морального свойства) воспользоваться «благами свободы». В условиях современной цивилизации такие жертвы вряд ли следует признать допустимыми. 90-е гг. ХХ в. в нашей стране этот тезис вполне подтверждают. Практика утверждения такого индивидуализма едва ли заслуживает повторения, тем более что гарантий того, что свобода в ходе развития событий по тому сценарию укоренилась бы при ее недостаточной востребованности общественным мнением, не было никаких. Поэтому то, что дал в других странах людям в прошлые века индивидуализм (повторимся, огромными жертвами): постепенное повышение материального уровня жизни всего населения, сегодня в государствах менее развитых, в том числе и в нашей стране, приходится терпеливо и постепенно добиваться и дожидаться в условиях существующего в таких странах политического режима, тяготеющего к авторитаризму. Для таких режимов повышение уровня жизни населения (в отличие от повышения его политической активности) само по себе не представляет непосредственной угрозы, более того, они сами вынуждены понемногу этому содействовать, опасаясь свержения. Но повышение уровня жизни, как правило, ведет к облегчению ее условий, появлению досуга, увеличению уверенности в себе, возникновению потребности в самореализации, а значит, и в свободе. А это и есть индивидуалистические ценности, которые являются верной угрозой авторитаризму и прокладывают дорогу демократии, свободе и возникающей на их основе подлинной и осмысленной социальной ответственности и солидарности.

Итак, солидарность в обществе необходима. При этом факторами, ее обеспечивающими, являются не только гуманизм, альтруизм, коллективизм и определенная степень единства взглядов и действий людей, но и эгоизм, индивидуализм и порождаемые ими многообразие и конкуренция. Обеспечение разумного баланса между названными факторами, каждый из которых, взятый сам по себе или имея перевес над прочими, способен при различных условиях как укрепить солидарность между людьми, так и ослабить или даже разрушить ее, является важной задачей общественных наук и социальной практики. В поисках такого баланса необходимо учитывать существование различных типов социальной солидарности. В социологической литературе предложено несколько классификаций, выделяющих такие типы.

Так, Э. Дюркгейм различал два главных типа солидарности. Это механическая и органическая солидарность. Механическая основана на сходстве или идентичности. Это примитивная солидарность, наблюдаемая не только у людей, но и у животных (солидарность стаи или стада). Органическая же солидарность – солидарность более высокого уровня, основанная на различиях и имеющая место почти исключительно в человеческом обществе. Дюркгейм писал, что по мере развития общества, повышения уровня его экономического и культурного состояния, углубления разделения труда и увеличения у людей количества идентичностей нарастают начала органической солидарности и индивидуализма и уменьшаются чувства солидарности механистической (исходя из этого, Дюркгейм предсказал кризис семьи, национального государства и т. п.)⁶⁴. Современные исследователи также констатируют, что в результате множества причин, одна из которых – увеличение в нашем сложном обществе числа социальных групп и идентичностей, к которым тяготеет индивид, семейные, родственные, дружеские связи, выражающие механическую солидарность, ослабевают⁶⁵, а различие между неформальными и формальными отношениями, публичным и приватным пространствами в постиндустриальных западных государствах постепенно нивелируется⁶⁶, что является показателем распространения органической солидарности. Она основана на безусловном признании всеми членами общества определенного минимума объединяющих людей ценностей, образующих то, что Э. Дюркгейм называл коллективным сознанием, и вытекающих из осознания факта принадлежности всех людей к человеческому сообществу⁶⁷.

При этом органическая солидарность с неизбежностью предполагает плюрализм и конкуренцию, поскольку не допускает уничтожения противников. То есть конкуренция, соответствующая солидарности, подобна спортивному соревнованиям, а не войне. Она предполагает не уничтожение противника, а поражение с вероятностью его победы (опять же временной) в будущем.

Современный польский социолог С. Зoледовский предлагает иную типологию социальной солидарности. Он заявляет, что солидарность не может быть основана на различиях. Она вытекает только из осознания единства. Различается же она по степени интенсивности, масштабам и формам проявления в зависимости от того, насколько тесно интегрирован человек в ту или иную социальную группу. Так, если представить различные социальные группы и общности в виде колец, расположенных вокруг человека, что самыми близкими к нему окажутся неформальные малые группы – семья, родственники, дружеская компания и т. п. Далее следуют профессиональные группы, группы по увлечениям, государство. Самым же большим кольцом выступает человечество в целом. В рамках малых неформальных групп солидарность их членов имеет наиболее ярко выраженный, индивидуальный, личный (непосредственный) характер и охватывает самые разнообразные и многочисленные сферы жизни. Чем дальше кольца от человека и чем они соответственно больше, тем более слабой, опосредованной и менее масштабной выступает солидарность членов соответствующих социальных групп. При этом высокая степень солидарности малых и средних групп может создавать опасность для солидарности общностей более крупных: объединение и активная солидарность членов одной группы может преследовать эгоистические (причем как подлинные, так и мнимые) интересы, порождать ксенофобию и быть использована для борьбы против иных ценностей и интересов и их приверженцев⁶⁸.

Представляется, что классификации типов социальной солидарности, предложенные Э. Дюркгеймом и С. Зoледовским, противоречат друг другу лишь на первый взгляд. При более же внимательном их сопоставлении можно сделать вывод о том, что различаются они во многом лишь терминологически. Действительно, с одной стороны, классификация С. Золедовского кажется более убедительной потому, что в конечном счете все люди принадлежат к одной биосоциальной общности – человечеству, в рамках которого образуются менее масштабные социальные группы, и именно это обстоятельство, а не их различия побуждают людей к солидарности. Но с другой стороны, чем более обширна общность, тем больше различий имеется между ее членами – в самых же крупных общностях различия над чертами сходства, пожалуй, доминируют. Видимо, именно это подчеркивал Э. Дюркгейм, разграничивая типы социальной солидарности. Так что его терминология представляется вполне логичной и уместной и будет использована в тексте настоящего монографического исследования.

Наконец, в зависимости от механизмов и социальных технологий обеспечения социальной солидарности ее можно подразделить на три типа: естественный (либеральный, свободный) – реализуемый в рамках институтов гражданского общества (фонды и иные гуманитарные НКО, акции солидарности, спонсорство, донорство, волонтерство, благотворительность, усыновление и т. п.), государственно-организованный (государственный) – олицетворяемый социальным государством и иными публично-правовыми объединениями, и, наконец, занимающий между первыми двумя промежуточное положение побуждаемый государством тип социальной солидарности – осуществляемый институтами гражданского общества, обязываемыми к тому государством (отчисления работодателей в пенсионные фонды, прием на работу и учебу по квотам представителей социально уязвимых слоев населения, предоставление обязательных оплачиваемых и неоплачиваемых отпусков работникам и т. п.).

Представляется, что каждый из перечисленных в рамках последней классификации типов социальной солидарности имеет достоинства и недостатки. Так, естественный плох своей бессистемностью и отсутствием гарантий: как справедливо отметил профессор О. В. Мартышин, «не все состоятельные люди склонны к благотворительности и далеко не все нуждающиеся могут ею воспользоваться»⁶⁹. Однако естественным путем идеи солидарности и альтруизма укореняются глубже в сознание благополучных людей, побуждая их к совершению искренних, осознанных положительных действий, проявления солидарности имеют адресный и персонифицированный характер. Организуемая же государством социальная солидарность делает ее проявления гарантированными и системными, но способствует разбуханию государственного аппарата и усилению государства (что ставит под сомнение сохранение принципа ограниченного правления как главной идеи конституционализма), усредняет социальную помощь, культивирует иждивенчество («эффект паразитирующей личности») и иные проявления социального эгоизма и инфантилизма, превращает проявления солидарности в «обязаловку» для «доноров» и само собой разумеющееся явление для «реципиентов», социальная ценность которых не осознается ни теми, ни другими. Иждивенчество проявляется в нередких случаях продолжительного существования на достойные социальные пособия. Эгоистическими подчас выступают требования бастующих и митингующих, предъявляемые к работодателям и государству: о повышении зарплаты, улучшении условий труда и т. п. При этом имеются случаи, когда государство, а по сути – политическая элита, предоставляет преимущества тем, кто громче и активнее себя ведет, кто опаснее или полезнее для нее, а не тем, кто в этом больше нуждается. В связи с этим, как ни парадоксально, социальное государство подчас обвиняют в том, что оно подрывает чувство социальной солидарности в обществе⁷⁰.

Полемика о соотношении достоинств и недостатков солидарного общества и социального государства началась в ХIХ в., продолжаясь поныне.

Так, из трех великих социалистов-утопистов ХIХ в. двое – Оуэн и Фурье – связывали преобразование общества на началах справедливости с просвещением и деятельностью энтузиастов – частных лиц по созданию трудовых коммун, которые примером блестящих результатов совместного труда увлекут общество. Сен-Симон же строил планы движения общества к справедливости и солидарности, возлагая важнейшую роль в их осуществлении на государство, которое должно централизованно регулировать производство в целях общего блага.

Сторонниками социального государства (расходившимися в видении способов его утверждения и масштабов его деятельности) были коммунисты (К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин), социал-реформисты (Л. Блан, Ф. Лассаль, фабианцы), солидаристы (О. Конт, Э. Дюркгейм, Л. Дюги). Весьма интересной иллюстрацией данной полемики являются рассуждения выдающегося французского юриста, разработчика теории юридического солидаризма Л. Дюги (1859–1928) о том, должно ли государство содержать бесполезных для общества людей, прежде всего – безнадежно и тяжело больных. Сам Дюги склонялся к мысли, что должно, и вел дискуссию с теми, кто полагал, что это сфера частной благотворительности, как и социальное вспомоществование вообще⁷¹.

Развитие солидарности естественным путем, т. е. в рамках гражданского общества, считали возможным и предпочтительным французский экономист-либерал Ф. Бастиа (1801–1850), близкий к либеральным воззрениям один из основоположников социологии англичанин Г. Спенсер (1820–1903), русский консерватор и гегельянец Б. Н. Чичерин (1828–1904). Так, Ф. Бастиа писал: «Мы не отрицаем естественного единства человечества под рукою Провидения». «Но мы отказываемся признавать принудительную организацию. <…> Мы отвергаем те формы объединения, которые созданы принудительно, а не свободно. Мы отвергаем принудительное братство, а не подлинное. Мы отвергаем искусственное единство, избавляющее людей от индивидуальной ответственности». Свободные люди отнюдь не тянутся без присмотра государства к фатальному саморазрушению: «к невежеству вместо знания, к бедности, а не к производству и обмену». Лишь на первых порах «свобода всегда сопровождается злом, проистекающим от неопытности распоряжения ею». Но с опытом свободные люди учатся считаться и уживаться друг с другом. Данному обстоятельству особенно способствует накопление капитала, наиболее успешно осуществляемое в свободном обществе, где жива предприимчивость. Именно благодаря ему материальные, культурные и психологические основания солидарности укрепляются естественным путем. Поэтому «решение проблемы человеческих взаимоотношений следует искать в свободном обществе», – уверен Ф. Бастиа⁷².

Г. Спенсер полагал, что существующий в обществе естественный отбор по мере социальной эволюции становится менее жестоким ввиду неизбежного возрастания в обществе солидарности и гуманизма, однако их искусственное форсирование государством приведет к снижению физиологического, материального, морального и интеллектуального уровня человечества. Б. Н. Чичерин считал, что государство должно безусловно заботиться только о малолетних, которые за себя постоять не могут. Помощь же прочим слоям населения должна быть в основном делом частной благотворительности⁷³.

В истории человечества и в различных цивилизациях разные виды социальной солидарности сочетались неодинаково. В традиционном обществе имеет место доминирование общинного сознания и соответствующей ему механической солидарности: на ранних этапах развития человечества организациями, в рамках которых осуществлялось единение людей, были семья, община, род и племя. Видоизменявшаяся крестьянская община сохранилась вплоть до индустриального этапа развития общества. Со временем механическая солидарность стала олицетворяться также религиозными общностями, государством и правом. По выражению И. А. Ильина, «государство по своей основной идее есть духовный союз людей, обладающих зрелым правосознанием и властно утверждающих естественное право в братском солидарном союзе»⁷⁴. Право тоже вносит свой вклад в формирование социальной солидарности, поскольку, как отмечал тот же И. А. Ильин, право «есть могучее средство воспитания людей к общественной жизни. Правовые нормы и повиновение им должны научить человека считаться с существованием других людей и их интересами… ограничивать свои притязания, принимая во внимание, что другие также имеют право жить и осуществлять свои интересы»⁷⁵.

В позднем традиционном обществе факторами сплочения людей и связанности их узами хитросплетенных механической и органической солидарности явились нации, крупные национальные государства и абсолютные монархии. «Около середины XVII в. королевская власть, поборов феодальную раздробленность, повела за собой французское общество во всеобщем стремлении к единству», – писал о позднефеодальном французском обществе Ш. де Голль. Дух того времени «соединял противоположные желания людей, скрепляя их узами общей страсти… служения королю»⁷⁶.

Органическая солидарность формировалась в традиционном обществе не только вокруг монархов, особенно – обладавших абсолютной властью монархов ранних государств-наций. Ее ростки прорастали в виде благотворительности и иных проявлений милосердия, зарождения международного права, интереса к чужим культурам, возбуждаемого путешествиями и рассказами о них. Формирование и развитие органической солидарности в традиционном обществе выражалось также в склонности всех сфер европейской духовной жизни, начиная с XI в., ко всевозможным компромиссам и балансам, что подчеркивал немецкий юрист, философ и политолог консервативного направления К. Шмитт (1888–1985), отмечая установление торгового баланса в экономике, европейского равновесия во внешней политике, открытия сил притяжения и отталкивания, «равновесие страстей у Мальбранша и Шефстбери, равновесие питания у Мозера»⁷⁷.

В раннем индустриальном обществе чувство социальной солидарности сохранило преимущественно механический характер и развивалось вокруг национально-государственных, религиозных, а также ряда мессианских идей и их проповедников, предполагавших кардинальное усовершенствование человечества и являвшихся знаменами, под которыми их сторонники сплачивались весьма активно. Такими идеями – носителями механической солидарности явились демократия (насильственное насаждение которой в странах, не пришедших к ней самостоятельно, начал Наполеон); коммунизм с его призывами к классовой солидарности в общемировом масштабе; национал-социализм и фашизм с идеей расового превосходства и единения.

Все перечисленные примеры демонстрируют то обстоятельство, что механическая солидарность в большей или меньшей степени имеет в качестве оборотной стороны ксенофобию и вытекающую из нее агрессивность. Как правильно отмечалось в литературе, во многих случаях она представляет собой средство не только сплочения единомышленников, но и борьбы против тех, кто к ним не относится⁷⁸. Ясно, что в силу этого механическая солидарность таит большие или меньшие угрозы социальных конфликтов.

Как видно, на индустриальном этапе развития общества механическая солидарность, продолжая до определенного времени доминировать в обществе, приобрела разветвленный характер, развиваясь вокруг множества идеологических и организационных носителей. Примечательным является и то, что в начале данного периода она стала сочетаться с резким усилением индивидуализма, а также с первыми ростками солидарности органической. Так, на раннеиндустриальном этапе общинное сознание резко сменилось индивидуализмом, в котором нуждалась буржуазия и который олицетворялся идеей нерушимых прав человека и обслуживающими ее ценностями демократии и либеральной идеологии, направленными на обеспечение раскрепощения и самореализации личности. Органическая же солидарность продолжала существовать в форме благотворительности, а также начала прорастать в рамках трудовых, колониальных, межрелигиозных отношений. Так, в сфере труда солидарность государства и работодателей с наемными работниками постепенно утверждалась в направлениях ограничения свободы договора в пользу защиты работников от сверхэксплуатации, позже – признания за рабочими права на социальное обеспечение, на защиту своих интересов и, наконец, на участие в управлении предприятиями (экономическая демократия). В колониях же стремление к обогащению посредством освоения новых ресурсов и рынков, эксплуатации местного населения причудливым образом сочеталось у колонизаторов-европейцев с идеями христианского мессианства и помощи (медицинской, образовательной, технической и т. п.) «нецивилизованным» народам. Но, разумеется, главным проявлением и скачком в развитии социальной солидарности в рамках индустриального общества явилось переустройство общества на демократических началах, выражающее солидарность политической элиты и населения.

К развитию социальной солидарности в недрах индивидуалистического индустриального общества привело постепенное изменение идеологии и практики индивидуализма: его акцент на то, что каждый должен опираться на собственные силы, был уравновешен и такой его составляющей как ценность и достоинство каждой личности. На развитие солидарности это оказало неоднозначное влияние: механическая солидарность с ближайшим неформальным окружением (семья, друзья) у человека ослабла; солидарность же с более дальним окружением, причем обоих видов, усилилась. Данное различие в психологии и поведении людей традиционного и нового времени было подмечено еще выдающимся французским юристом, политологом и политическим деятелем А. де Токвилем (1805–1859): «…в аристократические века… общее понятие человека как такового не имеет определенного содержания и люди едва ли думают о том, чтобы посвятить свою жизнь всему человечеству, однако они часто жертвуют собой ради конкретных людей. В демократические века, напротив, обязанности каждого индивидуума перед всем человечеством осознаются значительно яснее, но служение конкретному человеку встречается много реже: чувства, влекущие людей друг к другу, становятся более всеобъемлющими и узы, связующие их, не столь крепки»⁷⁹.

Усиление механической солидарности проявилось в повсеместном возникновении политических партий и иных влиятельных организаций, создаваемых в защиту интересов тех или иных слоев населения (например, профсоюзов), а также целых государств, абсолютизировавших те или иные идеи механистической солидарности: классовой, национальной, расовой. С другой стороны, осознание людьми невозможности сохранить свою собственную свободу, обретенную в условиях индустриального общества, реализовать свои интересы, обеспечить свою безопасность, пренебрегая интересами других людей, привело к активизации органической солидарности. Как верно заметил профессор М. А. Краснов, равноправие, естественный неотчуждаемый характер прав человека, личная автономия, человеческое достоинство – идеи, владевшие ранее умами лишь узкого круга лиц – после буржуазных революций стали достоянием массового сознания. При этом исторический феномен и парадокс состоял в том, что, добиваясь своих эгоистических целей, буржуазия продвигала в общественное сознание и социальную практику принципы, оказавшиеся полезными для всего общества⁸⁰, активизировавшие его развитие и укрепившие его солидарность.

К сожалению, значимость индивидуализма и отмеченное историческое смещение акцентов в его содержании остались незамеченными значительной частью представителей современной российской общественной мысли. Индивидуализм у нас по-прежнему зачастую оценивается как эгоизм и противопоставляется российским традициям коллективизма и соборности⁸¹ – в то время как, например, в германской правовой традиции борьба личности за свои права понимается как шаг на пути к «справедливому обществу», когда «один борется за всех»⁸².

Разумеется, эволюцию понимания свободы западной правовой мыслью и практикой во многом обусловили исторические обстоятельства, а именно опасности пренебрежения ею со всей очевидностью показал гипертрофированный индивидуализм раннеиндустриального «дикого» рынка, а также войны, активизировавшиеся очередной раз и усилившие свои разрушительные последствия именно с наступлением капитализма с его технической мощью, повлекшей появление оружия массового уничтожения: особенно чудовищные последствия отрицания органической солидарности продемонстрировала Вторая мировая война; впоследствии же активизации социальной солидарности потребовала глобализация.

Действительно, гипертрофированное понимание свободы, т. е. ее трактовка без учета всех возможных последствий как неразумного пользования ею теми, кто в силах это делать, так и невозможности обретения такой свободы некоторыми слоями населения ввиду различных причин – все это создало новые опасности самому существованию свободы, более того, поставило под угрозу выживание общества, члены которого из эгоистических устремлений могли истребить друг друга. Такими угрозами свободе и обществу стали различные социальные конфликты, вызванные разделением населения на сильных и слабых: в зависимости от имущественного и социального положения, религиозных и иных убеждений, национальной принадлежности, способностей, темперамента, интеллекта, иных факторов, влияющих на социальную адаптацию. В этих условиях наблюдается тенденция как к механической солидарности (классовой, национальной, что проявилось в возникновении социалистических и фашистских государств), так и к солидарности органической (социальное государство, межгосударственное сотрудничество).

Тенденция к росту органической социальной солидарности заметно усилилась после Второй мировой войны, которая со всей очевидностью показала, как опасны не только отсутствие социальной солидарности в разобщенном обществе, но и увлечение солидарностью идентичности, в ущерб солидарности, основанной на различиях, т. е. как опасно дружить «против кого-либо».

Наконец, огромное приращение идей и проявлений социальной солидарности, равно как и опасностей, исходящих из ее отсутствия или недостатка, а также конституционных и законодательных норм, направленных на содействие ее достижению юридическими средствами, наблюдается по мере продвижения общества к постиндустриальному периоду своего развития. Это объясняется тем, что в постиндустриальном обществе под воздействием различных причин (информатизация, активизация миграции населения, углубление международного разделения труда и т. д.) колоссально возросли и возможности, и необходимость взаимодействий (как реальных, так и виртуальных) людей, поэтому такие взаимодействия стали значительно более масштабными и многообразными (хотя, возможно, более поверхностными и менее стабильными в каждом конкретном случае). Причем взаимодействовать и сосуществовать рядом приходится нередко людям разной культурной идентичности, что создает новую опасность социальных конфликтов. Это один из важнейших факторов, делающий социальную солидарность объективной необходимостью, поскольку без нее общество обречено на самоистребление. Есть и другие факторы. Это, например, глобальные проблемы современности, которые невозможно решить без объединения усилий всего мирового сообщества. Как видно, к альтруизму человека толкает стремление обеспечить свою безопасность и сохранить возможно большую часть своей свободы. Насущная необходимость социальной солидарности позволяет утверждать, что она представляет собой ключ к выживанию современного общества⁸³.

Вместе с необходимостью в современном обществе возрастают и объективные возможности усиления социальной солидарности. Они выражаются в увеличении в развитых обществах удельного веса среднего класса, в уменьшении накала классовой борьбы, в возрастании числа смешанных браков, в унификации быта и традиций различных народов, доминировании в мировом пространстве (прежде всего – киберпространстве) одного языка, распространении и повышении уровня образования, которое по общему правилу гуманизирует сознание.

Указанные объективные и субъективные факторы обусловливают то, что в постиндустриальном обществе впервые появились возможности и необходимость выхода социальной солидарности за пределы лишь отдельных общностей (государств, классов, национальных и религиозных общностей) и приобретения ею всеобщего характера и общемировых масштабов. Основной идеей постиндустриального общества, на наш взгляд, должна стать именно идея органической социальной солидарности, при которой каждый должен стремиться понять и принять других людей и их ценности, а отказ от социальной солидарности должен стать исключением, а не правилом. Социальная солидарность становится «философским камнем», парадигмой новой эпохи.

Что же касается развития и соотношения государственно-организованной и естественной социальной солидарности, то в принципе они имели место на всех этапах развития человечества: проявления того и другого типа социальной солидарности можно найти и в Древнем мире, и в Средние века, и в Новое, а также Новейшее время.

В новой и новейшей истории Европы и большинства стран мира в развитии идеи социальной солидарности наметилось тяготение к социальному (а в ряде стран к его крайнему проявлению – социалистическому) государству. В США же несколько доминирует естественный либеральный тип социальной солидарности, что проявляется в концептуальном отсутствии у населения социальных прав, более скромных размерах социальных программ государства, зато в большей степени развития частной благотворительности.

Однако в целом в настоящее время в большинстве государств доминирует третий, промежуточный тип социальной солидарности. При этом большинство современных стран, в том числе европейские, явно (в большей или меньшей степени) имеют склонность к доминированию социального государства, а США, Соединенное Королевство – солидарного общества. Для социалистических же стран характерна чисто этатистская модель солидарности.

Представляется, что «государственно-побуждаемый» тип социальной солидарности – это важная находка на пути развития данного принципа. Причем это не только вынужденная мера современных государств, которым по различным причинам стало затруднительно справляться с нагрузкой на бюджет, создаваемой социальными расходами, но и в целом вполне оправданный ход, позволяющий сочетать лучшие черты социального государства и либеральной модели социальной солидарности. Нашей стране следует присмотреться к современному зарубежному опыту «государственно-побуждаемой» социальной солидарности. Вместе с тем следует усилить пропаганду естественной солидарности и, разумеется, не отказываться от идеи социального государства. Иными словами, все три модели должны разумно сочетаться. Следует отметить, что конституционные основания для такого сочетания имеются. Так, в соответствии со ст. 39 Конституции РФ 1993 г. не только гарантируются государственные пенсии и социальные пособия, но и поощряются добровольное социальное страхование, создание дополнительных форм социального обеспечения и благотворительность. Согласно ст. 41 Конституции в РФ должны приниматься меры не только по развитию государственной и муниципальной, но и частной систем здравоохранения, а также поощряться деятельность, способствующая укреплению здоровья человека, развитию физической культуры и спорта, экологическому и санитарно-эпидемиологическому благополучию.

Исследование различных типов социальной солидарности, их соотношения друг с другом и с индивидуализмом неизбежно ставит вопросы о разумных масштабах такого соотношения в современном обществе, а также о сущем их соотношении в различных странах. Ответ на него должен быть найден с учетом того, что и индивидуализм, и солидарность – как механистическая, так и органическая – имеют ценность для обеспечения целостности, равновесия, стабильности и прогресса общества. Все они по-разному способствуют эффективности социума в смысле создания условий для наиболее гармоничного развития в нем личности. Представляется, что в западной цивилизации, где в настоящее время доминирует органический тип социальной солидарности при признании очень высокой значимости интересов, свободы, достоинства отдельной личности, солидарность имеет более глубокий, осмысленный и разносторонний характер. Она тем и важна и надежна, что в основе своей имеет взаимоуважение членов общества, признание за каждым из них права на индивидуальность, а значит, психологические и идеологические гарантии того, что более сильный субъект из чувства социальной солидарности не станет подавлять более слабого, в частности обеспечивает преграды подавлению личности государством или иными властными структурами и превращение солидарности в ту ширму, под прикрытием которой та или иная социальная структура проводит свои, а отнюдь не общие интересы.

Однако определенные опасения вызывает некоторый недостаток в западном обществе механической солидарности – прежде всего национальной. Национальная и религиозная толерантность, основанная на органической солидарности, создает в настоящее время некоторую угрозу самому существованию западной цивилизации под напором экспансии исламских и иных ценностей восточной цивилизации, осуществляемой их активными приверженцами-иммигрантами в западные страны и обусловленной их острым чувством механической солидарности друг с другом в стремлении к самоутверждению и сохранению культурной идентичности. Такое стремление вызвано, в свою очередь, множеством факторов, в частности сильным религиозным чувством; укорененностью чувства механической национальной и религиозной солидарности, сформировавшегося у них в рамках традиционного общества, выходцами из которого они являются; психологическими потребностями компенсировать осознание своего низкого социального статуса в новом обществе и смягчить комплекс вины перед родиной, которую они покинули. Угрозы недостатка механической национальной солидарности титульных наций в сочетании с ее весьма высоким уровнем среди иммигрантов – выходцев из менее благополучных стран осознаются в западном мире. Именно в этом заключается суть высказываний ряда западных лидеров о провале попытки построения мультикультурного обшества, а также принятия законодательных мер против яркой демонстрации в европейских христианских странах символов иной религиозной идентичности, играющих значительную роль в сплочении своих приверженцев (запрет строительства минаретов в Швейцарии, установленный референдумом в 2009 г., а также ношения хиджабов в общественных местах в Бельгии в 2010 г. и во Франции в 2011 г.).

При этом в недемократических странах, в которых свобода, личность и достоинство человека высоко не ценятся, коллективизм и солидарность имеют во многом поверхностный характер, являясь нередко прикрытием для проведения идей и интересов политической элиты и бюрократии. В политической сфере это проявляется, в частности, в высоком уровне коррупции в соответствующих государствах, фальсификациях выборов, отсутствии гласности, уничтожении политической и идеологической оппозиции. Это свидетельствует о пренебрежительном отношении элиты к своим согражданам и недоверии к ним, что несовместимо с подлинной солидарностью. Граждане, впрочем, отвечают элите тем же: нередко уклоняются от уплаты налогов, не интересуются выборами и политической жизнью страны. На уровне же горизонтальных связей между согражданами отсутствие глубокой солидарности во многих странах с неукоренившимися демократическими традициями проявляется в нередких случаях обмана в бизнесе, в высоком уровне преступности, скромных масштабах волонтерских, благотворительных и иных некоммерческих организаций, действующих как в интересах своих членов, так и в интересах других.

Сплоченность же в таких обществах заметно повышается перед лицом врага, что весьма активно эксплуатируется политической элитой, создающей образ врага в лице окружающего внешнего мира (прежде всего – благополучного западного) и предлагающей сплотиться для противостояния ему вокруг этой самой элиты, чтобы эффективно враждебному миру противостоять. Нередко это служит опять же благовидным предлогом для усиления диктаторской власти. Яркий пример тому дают времена сталинской диктатуры, когда требования классовой сплоченности вуалировали расправы с оппозицией и создание режима беспрекословного подчинения власти. В соответствующих государствах действует, как правило, репрессивное и жесткое законодательство, тоже малосовместимое с социальной солидарностью.

Как видно, в современных западной и восточной цивилизациях принцип социальной солидарности имеет различные основания и проявления. Если в западных странах солидарность социально-психологически базируется на уважении человеческого достоинства и безусловной ценности каждой личности, а потому – толерантности и плюралистичности, то в восточных такую базу образуют мотивы выживания и образ врага. Представляется, что основания западной модели социальной солидарности делают ее более прочной, глубокой и богатой по содержанию, чем солидарность восточной модели, – вопреки укоренившемуся мнению о том, что западное общество является индивидуалистичным, а восточное коллективистским.

При этом замешанная на индивидуализме солидарность способствует не только более мирному, свободному и стабильному существованию социума, но и в наибольшей степени обеспечивает его прогресс. Весьма убедительно по данному поводу высказывался Ф. Гизо. Анализируя историю древних цивилизаций, он видел главную причину их застоя и гибели в их единстве вокруг одной силы или идеи. Источник же жизнеспособности и прогресса европейской цивилизации, как полагал Гизо, заключается в признании и постоянной конкуренции различных сил и идей, которые «вынуждены волей-неволей существовать совместно и примиряться путем компромисса. <…> В этом именно бесконечном разнообразии форм, идей, начал, в их соперничестве, в их стремлении к известному единству, к идеалу… в этом и состоит мировой процесс»⁸⁴.

Что же касается России, то ни солидарное общество, ни солидарное государство в нашей стране построить пока не удалось. О причинах и проявлениях дефицита солидарности в российском обществе и государстве речь уже шла. Возможно, еще раз стоит подчеркнуть, что ее катастрофически не хватает на всех уровнях нашей жизни. Даже в рамках самой малой социальной группы – семьи – солидарность существенно ослаблена, о чем свидетельствует прежде всего значительное количество детей, которых оставили родители, а также системный кризис семьи, наблюдаемый в нашей стране в последние десятилетия. По данным Общественного совета Федерального центрального округа, Россия занимает первое место в мире по количеству брошенных детей. В нашей стране каждый 38-й ребенок живет в государственных учреждениях, в патронатных семьях или у опекунов. В России в детских домах находятся более 750 000 детей-сирот, большая часть – при живых родителях. Количество ежегодных отказов от детей составляет в России 10–11 тыс.⁸⁵

Низкой степенью солидарности характеризуются и горизонтальные отношения среднего уровня. Это проявляется в слабой влиятельности и весьма скромных масштабах функционирования некоммерческих организаций и мирных организованных общественных акций, создаваемых как для защиты своих собственных интересов, так и для оказания помощи другим: гражданское общество в России слабо из-за недостаточно высокого уровня жизни и ее обустроенности, а также отсутствия традиции самоорганизации и инициативности населения, привыкшего к тому, что им управляют сверху носители мифических общих интересов. При этом многовековая историческая традиция державного солидаризма, резко усилившаяся при советской власти, при которой групповые корпоративные интересы считались «шкурными», а их отстаивание господствующей моралью воспринималось как «низость», привело к парадоксальному эффекту: не только к вытеснению инициативности, но и к тому, что среди населения России доля «жестких» эгоистов значительно выше, чем в Европе. Согласно European Social Survey 2006/2007 гг., среди населения России почти каждый второй – «жесткий» эгоист, тогда как в Европе таких лишь около четверти. Такой эгоизм проявляется в экономике – в том, что ради материального успеха некоторые сограждане с внедрением в нашей стране рыночных начал пренебрегли солидарностью⁸⁶. Из жесткого эгоизма проистекает и несклонность россиян к кооперации с другими людьми в решении своих проблем и оказания помощи другим. Иначе говоря, наша психология в основном мечется между крайностями: «только я» и «вся страна», а промежуточной умеренности – «мы – коллеги, партнеры» – и проистекающей из нее корпоративной солидарности почти нет⁸⁷. Еще меньше для российского общества характерна солидарность, основанная на различиях и толерантности. Все это создает неблагоприятный фон для развития различных мирных инициатив «снизу», формирующих реальное гражданское общество и подлинную социальную солидарность в нашей стране.

Наконец, вертикальные связи в России, т. е. отношения между политической элитой и бюрократией, с одной стороны, и гражданами – с другой, тоже нельзя назвать солидарными. Об этом, как уже отмечалось, свидетельствуют недоверие большинства избирателей институту выборов власти вообще, широкий размах коррупции, а также бездушие российского чиновничества (волокита, грубость, формализм), нередко фигурирующее в социологических опросах в качестве одного из важнейших факторов, из-за которого Россия в мире выглядит малопривлекательной для проживания и пребывания страной⁸⁸. Представляется, что одной из главных причин низкого уровня социальной солидарности является, на что уже было обращено внимание выше, историческое отсутствие школы индивидуализма. По справедливому замечанию профессора Б. А. Страшуна, «мы как общество… не выработали психологию не вольных, а именно свободных людей, которые рассчитывают в достижении жизненных благ, прежде всего, не на государство, начальников, работодателей, а на себя, умеют уважать других и не допускают неуважительного отношения к себе, стремятся к справедливому порядку»⁸⁹.

Итак, общество развивается по пути нарастания социальной солидарности. Разумеется, данный принцип, как, впрочем, и любой другой принцип, не следует абсолютизировать, тем более искусственно и чрезмерно ускорять его укоренение в обществе. Необоснованное преувеличение масштабов солидарности таит ряд опасностей. Это порождаемая механической солидарностью ксенофобия, питающая различные социальные конфликты; использование международной (органической) солидарности как предлога для свержения законных правительств и установления господства более сильных государств над более слабыми; укрепление тоталитарных режимов, прикрывающихся общими интересами; угрозы выживанию титульных наций развитых государств в результате проявления односторонней солидарности мультикультурализма по отношению к иммигрантам; иждивенчество населения, злоупотребляющего социальным вспомоществованием как проявлением солидарности общества.

Поэтому разработка теории социальной солидарности, соответствующей идеологии, механизмов реализации данного принципа, его пределов – важнейшая задача всех общественных наук и социальной практики, в том числе – права, появление которого в качестве социального регулятора явилось очень важной вехой на пути развития в обществе солидарности. При этом в принципе в обеспечении и эволюции принципа солидарности определенную роль играют все правовые отрасли. Однако особую значимость для реализации сущности и обогащения содержания солидарности имеет конституционное право.

1.2. Роль конституционного права в реализации социальной солидарности

Солидарность и концепции конституционализма

Чрезвычайно важным элементом содержания социальной солидарности и, пожалуй, наиболее трудно разрешаемой проблемой ее укоренения в обществе является обеспечение солидарности сильных со слабыми, создание механизмов ограничений силы. Эту колоссальную по сложности и важности задачу правовыми и идеологическими средствами исторически стала призвана решить конституция. Именно данным обстоятельством прежде всего определяется огромная роль конституционализма в обеспечении и развитии в обществе солидарности. Решение данной проблемы осуществляется в рамках конституционализма путем создания юридических механизмов против злоупотребления властью.

Праву как социальному регулятору вообще принадлежит видная роль в обеспечении социальной солидарности. На это обращал внимание целый ряд теоретиков права. Так, дореволюционный российский ученый-правовед В. И. Сергеевич (1832–1911) подчеркивал, что только «древнейшее право» существовало как право сильного и бесправие слабого⁹⁰. Постепенно и медленно с гуманизацией общественного сознания и развитием цивилизации данное начало права преодолевается. По мнению выдающегося голландского юриста, социолога и государственного деятеля Г. Гроция (1583–1645), право, как и государство, возникает из «общежительной природы человека». В самой природе человека, как существа общежительного, полагал Гроций, лежит зародыш нравственных стремлений⁹¹.

Комментируя мысль Г. Гроция, П. И. Новгородцев писал: «…общежительная склонность человека влечет его неудержимо, помимо всяких других потребностей и выгод, к общению с себе подобными; а в этом общении и заключается основание права. Нельзя говорить, будто бы все живые существа, в том числе и человек, стремятся только к своей пользе; напротив, не только в человеке, но и в животных можно открыть прирожденный инстинкт, воздерживающий их от вреда животным одной с ними породы. Переводя эти утверждения на язык современной этики, мы можем сказать, что, по мнению Гроция, человеку прирождены альтруистические инстинкты, которые являются основой естественной справедливости. В этом именно смысле он называет человеческую природу матерью естественного права. Но он обозначает и точнее то специальное свойство человеческой природы, тот особый нравственный задаток, который является основой естественного права. Этот задаток есть стремление к общежитию (appetitus societatis), и притом не к какому бы то ни было общежитию, а к спокойному и разумному»⁹². Охрана общежития, соответствующего человеческому разуму, – таковы истинный источник и задача права.

Еще более определенно роль права в обеспечении социальной солидарности подчеркивал известный русский историк, юрист, социолог и общественный деятель М. М. Ковалевский (1851–1916). По его мнению, право и государство вытекают из одного источника, преследуют одну задачу и отвечают одной и той же потребности – человеческой солидарности⁹³: человечество изобрело право, чтобы обеспечить совместное существование людей путем усиления солидарности в их взаимоотношениях.

Правда, в развитии права наблюдались и контртенденции. Это его использование в интересах экономически господствующих классов и иных группировок (партийных, чиновничьих, олигархических и т. п.), овладевающих механизмами власти. Однако во все времена право и государство вынуждены заниматься и решением «общих дел». В настоящее время тенденция к использованию права в общих интересах нарастает, что имеет множество проявлений, главными из которых являются широкое использование консенсуса в правовом регулировании и стремление избежать принуждения в правовом регулировании большинства сфер общественных отношений. «В доказательство… достаточно привести лишь несколько показательных примеров, таких как гуманизация уголовного наказания, защита прав меньшинств, создание саморегулирующихся институтов. Системный характер данной тенденции в равной степени затрагивает как материальное, так и процессуальное право в целом, так и отдельные механизмы и институты принятия решений. Редкий правовой институт современности может позволить себе «роскошь» самостоятельного разрешения проблемы без участия и учета мнения всего многообразия заинтересованных сторон. Учет различных интересов, консультации, переговоры, сближение позиций давно стали нормой. В такой системе идеальным результатом работы становится консенсус»⁹⁴.

Представляется, что колоссальное приращение солидарности в обществе знаменовало собой появление такого правового явления, как конституция. Обоснование данного тезиса требует обращения к анализу социальной сущности конституций, а также такого более объемного явления, как конституционализм. Иными словами, для того чтобы уяснить роль конституций в объединении людей, налаживании взаимопонимания и сотрудничества между ними, необходимо выявить основные подходы к пониманию сущности конституций, существующие в доктрине и в мировой практике, установив, какой из них в наибольшей степени способствует реализации и развитию социальной солидарности.

Следует отметить, что термины «конституция» и «конституционализм» не имеют однозначной трактовки в отечественной и зарубежной юридической литературе. Так, при всем многообразии подходов к функционально-предметному пониманию юридической конституции наиболее распространенными, как представляется, являются два из них. Согласно первому конституция – это система правовых принципов и норм, находящихся в основе существования и развития конкретного общества и государства и обеспечивающих их функционирование как единой целостной системы посредством организации управления обществом⁹⁵, «цементирующих» их, создающих программу (генеральный план) их развития, воплощающих доминирующие в обществе этические ценности, социальные ожидания и представления о «хорошей жизни»⁹⁶. Второй подход признает конституцией такую систему правовых принципов и норм, которая соответствует ценностям либерализма, в первую очередь – утверждению свободы личности, незыблемости прав человека как главной из них, и с этой целью регламентирует и ограничивает государственную власть. Коротко сторонники данного подхода характеризуют конституцию как систему ограничений государственной власти⁹⁷. Как видно, конституция, согласно данному подходу, имеет двойственную природу, гарантируя государственную власть и ограничивая ее одновременно⁹⁸.

Причем следует отметить, что если на ранних этапах истории развития мирового конституционного развития в конституционно-правовой науке, как и в конституционном законодательстве, безусловно доминировал второй из названных подходов, то в настоящее время признание завоевал первый (пустивший корни даже на родине конституционализма – в английской правовой доктрине). Действительно, как верно отмечает российская исследовательница Л. А. Шарнина, предмет регулирования конституции давно вышел за рамки исторически первых, исходных задач конституционализма⁹⁹.

Интересно, что в нашей стране два названных подхода к пониманию конституции получили косвенное отражение в многолетней дискуссии о предмете советского государственного права¹⁰⁰. Ряд конституционалистов при определении конституции, конституционного права и его предмета делает некоторый акцент на том, что суть предмета составляют отношения, связанные с осуществлением государственной власти¹⁰¹. Другие же определения конституционного права и конституции традиционно акцентируют внимание на том, что это нормы, регулирующие важнейшие отношения во всех сферах жизнедеятельности общества: политической, экономической, социальной, духовной и т. д., и обеспечивающие единство общества и государства¹⁰².

Представляется, что первый из указанных подходов к пониманию конституции – как к системе правовых норм, обеспечивающих единство общества и государства, уместно охарактеризовать как широкий или реальный, а второй – как узкий, являющийся исторически первым, изначальным (классическим, либеральным, западным)¹⁰³.

Широкий подход предполагает существование в его рамках значительного многообразия моделей конституций, включая, в частности, наиболее заметные из существующих сегодня или в недавней истории: западную, которая имеет главной целью ограничение власти; социалистическую, которая устанавливает правовую основу для обобществления экономики; мусульманскую, провозглашающую в качестве основной цели обеспечение торжества идей ислама. Как видно, каждая из всех крупных существующих моделей конституций так или иначе преследует цель налаживания взаимоотношений между людьми, т. е. усиления солидарности между ними, но на различной идеологической основе, т. е. вокруг разных ценностей. При этом широкий подход допускает существование различных идеологий, мотивов, способов обеспечения солидарности в масштабах конкретной страны.

Узкий же подход к пониманию конституции, конституционного права и их предмета исходит из того, что подлинное единение людей возможно лишь в том случае, если обеспечить им гарантии их свободы, т. е. свести к минимуму угрозы ее подавления, исходящие от власти. Только те правовые акты, которые стремятся юридическими средствами минимизировать такие угрозы, могут считаться конституциями. Такой подход отрицает признание за документами, официально именуемыми конституциями, но не обеспечивающими механизмов ограничения власти, сущности таковых, считая их лишь имитацией конституций.

Представляется, что в понимании конституции следует руководствоваться узким подходом как в наибольшей степени оправдавшим себя с точки зрения гуманистического потенциала. Только он способен дать представление о специфике конституции как правового и культурного феномена, делает ставку на органическую солидарность и предлагает наиболее эффективные пути решения самой сложной и важной проблемы солидарности – солидарности сильных со слабыми. Неприемлемость широкого подхода к пониманию конституции заключается в том, что он включает ее концепции, предлагающие значительно менее эффективные пути к обеспечению социальной солидарности: делающие ставку на механическую (классовую, религиозную) солидарность со всеми ее недостатками и к тому же не дающие гарантий против злоупотреблений самой мощной и организованной силы, т. е. государства, что не решает главной проблемы обеспечения социальной солидарности (солидарности сильных со слабыми) и тем самым подрывает ее основы.

Слабая методологическая пригодность широкого подхода к пониманию конституции для ее исследования и обеспечения ее эффективности как правового средства продвижения общественного прогресса отмечалась в юридической литературе: трактовка конституции в качестве системы правовых норм, регулирующих основы устройства государства и общества как единого целостного организма, неприемлема, поскольку она «не позволяет выработать никакого учения о конституционализме, ибо с ним отождествляется любая по форме и содержанию политическая организация»¹⁰⁴, – справедливо полагает известная российская исследовательница, теоретик права Н. В. Варламова. Потенциал понимаемой таким образом конституции для обеспечения социальной солидарности весьма ограничен, поскольку адаптированная к конституционному праву идея солидарности означает не только такую сплоченность на какой бы то ни было идейной основе, но и прежде всего ограничение неоправданного применения силы¹⁰⁵, переход от правления к управлению¹⁰⁶. Классический же конституционализм – это, по точному выражению В. Пастухова, тот метод, «при помощи которого человек Нового времени, т. е. человек, уже обладающий самосознанием и достоинством, решает переустроить окружающий его политический мир… Через конституционализм человек рационально воссоздает то единство с обществом, которое раньше было дано ему иррационально и безусловно»¹⁰⁷, это тот путь, по которому человек на основе индивидуализма осознанно приходит к социальной солидарности.

Очевидно, однако, что в настоящее время и западная концепция конституции претерпела ощутимые изменения, развившие и обогатившие данную концепцию, а также предназначение и содержание феномена конституции, что позволило ряду теоретиков-конституционалистов ввести понятие неоконституционализма¹⁰⁸. Если в момент своего возникновения западный подход к пониманию конституции ограничивался только созданием механизмов против злоупотреблений со стороны лишь государственной власти¹⁰⁹ как власти самой мощной, а потому опасной, то в настоящее время он усовершенствовался и обогатился. Под конституцией в его рамках стала пониматься совокупность ограничений власти, причем не только государственной, но и всякой власти и силы вообще, т. е. средств защиты «маленького человека» от всяких злоупотреблений, в том числе со стороны институтов гражданского общества, а также система позитивных действий государства и институтов гражданского общества по оказанию помощи слабозащищенным членам общества, если это не противоречит первому из аспектов предназначения конституции, до сих пор признаваемому приоритетным.

Действительно, поскольку всякая власть имеет «склонность к подавлению и беспощадности» с целью своего укрепления и получения наслаждения от обладания ею¹¹⁰, она должна быть ограничена. Причем сферы и виды власти, подпадающие под такие ограничения, с развитием конституционализма разрастаются: речь идет не только о государственной власти (ограничение которой было единственной задачей первых конституций и сейчас остается важнейшей из ее задач), но и о власти собственников, работодателей, религиозных организаций и их иерархов, любых доминирующих лиц и общностей¹¹¹. Иными словами, современный конституционализм предполагает возложение определенных ограничений не только на государство, но и на частных лиц, в том числе в сферах охраны окружающей среды, производства и продажи вооружений, а также гражданского оборота вообще, распространения массовой информации, трудовых и семейных отношений и т. п. При этом вполне логично, что, сделав первые шаги к обеспечению солидарности силы с более слабыми сегментами общества в виде запрета злоупотреблять ресурсами (властными, финансовыми и т. п.), конституции на этом не остановились и в качестве второго шага обязали государство и обладающие ресурсами институты гражданского общества к позитивным действиям по оказанию помощи представителям уязвимых слоев населения. В связи с этим с учетом современных реалий конституцию следует понимать как систему правовых гарантий слабозащищенных слоев населения против угнетения их более сильными, а также позитивных обязательств государства и иных обладателей ресурсов по отношению к членам общества, такими ресурсами не обладающим. Такую социальную сущность конституция в рамках ее западной интерпретации приобрела с учетом действия в обществе и в конституционном праве тенденций социализации и интернационализации. Социализация создала гарантии против злоупотреблений, а также механизмы взаимопомощи во взаимоотношениях между трудом и капиталом, между религиозными, этническими и иными общностями. В рамках же интернационализации конституционные ценности проросли на межгосударственный уровень, создавая гарантии против угнетения и гарантии позитивных действий одних народов в пользу других.

В соответствии с изложенными выше соображениями под конституцией в настоящем монографическом исследовании понимается система правовых принципов и норм повышенной значимости, представляющих собой механизм важнейших ограничений и позитивных действий государственной и всякой иной существующей в обществе власти с целью создания условий для самореализации личности и общественного прогресса.

Соответственно, конституционализм представляет собой научную концепцию, а также воплощающие ее законодательную модель и практику такой организации общества, которые соответствуют требованиям обеспечения свободы личности, а также ограничений и обязательств, налагаемых с этой целью на всякую силу как обладателя ресурсов, в частности – власть.

Следует отметить, что понимание конституционализма как сплава философских и научных идей, а также соответствующих им нормативного регулирования и практики, выражающих представления о справедливом устройстве государства, в настоящее время получило весьма широкое распространение в юридической литературе¹¹². При таком подходе к пониманию конституционализма конституцию и конституционный строй следует считать элементами конституционализма, а именно его нормативной и практической составляющими соответственно.

Впрочем, в отечественной и зарубежной юридической литературе представлена и более ограниченная трактовка понятия конституционализма¹¹³. Так, член-корреспондент Российской академии наук В. С. Нерсесянц рассматривал конституционализм как идеологию уважения, соблюдения и защиты конституции, общегосударственную, надпартийную идеологию любого правового государства¹¹⁴. Сходной позиции придерживается российский исследователь В. В. Кочетков, полагающий, что конституционализм – это философско-юридическая доктрина, определяющая дух конституции¹¹⁵. Согласно же точке зрения современной российской исследовательницы Л. В. Сониной, конституционализм представляет собой, наоборот, сугубо практическое явление, а именно политико-правовой режим, заключающийся в конституировании индустриального (постиндустриального) общества и установления в нем начал конституционности (гармонии, справедливости) с целью обеспечения его равновесного существования¹¹⁶. Аналогичной позиции придерживается и венгерский профессор А. Шайо, полагающий, что конституционализм представляет собой сформировавшуюся вокруг конституции практику¹¹⁷. Английские конституционалисты склонны трактовать конституционализм как комплекс возлагаемых на политических игроков обязательств, связанных с соблюдением ограничительных принципов в форме гражданских прав, а также разделения властей¹¹⁸.

Идеи о самоценности и свободе личности, а также о необходимости защиты слабых от силы и помощи им, выражающие гуманизм и солидарность, существовали во все времена человеческой истории. При этом то рост, то спад гуманистической составляющей общества наблюдались опять же на протяжении всего времени его существования. Периодами возрастания гуманистического потенциала общества были такие эпохи развития одной из его цивилизаций – западной, как христианизация, а в дальнейшем и в особенности – Возрождение, Реформация и Просвещение¹¹⁹. Именно они подготовили почву для возникновения конституционализма как самостоятельного и значимого явления социальной действительности. Заслуга конституционализма заключается в том, что он окончательно распространил вышеназванные принципы на всех членов общества и создал для этого юридические гарантии.

Действительно, сформулированные в рамках Возрождения, Реформации и Просвещения идеи, спроецированные на потребности и возможности, появившиеся с началом промышленной революции, породили западный индивидуализм и прагматизм, что и привело в конечном счете к появлению конституций и означало резкое приращение тех идей, законов, практических решений, которые именно в это время получили название конституционных. Все они были обусловлены резко возросшими в условиях зарождающегося индустриального общества возможностями и соответственно желанием низших слоев населения добиться жизненного успеха своими собственными усилиями – посредством предпринимательства, причем на протяжении своей жизни, а не благодаря рождению в аристократическом семействе, т. е. предшествующим поколениям.

При этом сначала главную помеху предпринимателям составляли личная зависимость крестьян от феодалов, а также феодальная раздробленность, проявлявшаяся в существовании маленьких государств-поместий, препятствовавших расширению рынков сырья, рабочей силы и сбыта, в котором нуждались народившееся «третье сословие» и новая экономическая система вообще. Поэтому буржуазия выступила союзником монархии против феодалов (а также императоров и Папы) при образовании крупных государств, объединение в которые происходило преимущественно на национальной основе, явившейся мощным идейным обоснованием и стимулом объединения. Новые крупные государства стали государствами-нациями и одновременно абсолютными монархиями.

Затем препятствием для достижения экономических интересов буржуазии стала и абсолютная монархия, так как рынок требовал гарантий личной свободы. Кроме того, окрепшая экономически буржуазия рвалась к политической власти. В этой борьбе она со временем стала опираться уже не на монарха, а на поддержку большинства населения, т. е. его низших слоев, вдохновленных примером жизненного успеха выходцев из их среды, а также идеями уважения человеческой личности, свободы, равноправия, прав человека, участия в управлении. Эти идеи выступали подчас морально-правовым камуфляжем индивидуализма, прагматизма и даже эгоизма, обусловленных экономическими обстоятельствами и потребностями раннеиндустриального буржуазного общества. Однако в то же время, послужив идейным обоснованием уважения всех людей как личностей, нерушимости личной свободы, допустимости управления только с согласия управляемых, они сыграли огромную роль в гуманизации общества.

Итак, стремление нового класса буржуазии (предпринимателей), а также людей, надеявшихся этот класс пополнить, к созданию новой экономической организации общества, соответствовавшей их интересам, потребовало коренного обновления политического устройства: обеспечение свободного движения рабочей силы, капитала, товаров и услуг сделало необходимым, во-первых, укрупнение государств (произошло это на национальной основе и выразилось в образовании государств-наций), во-вторых, возведение принципа личной свободы при недопустимости произвольного ее ограничения в ранг главного принципа функционирования государства, в-третьих, ослабление власти монарха и переход от единоличного руководства обществом к коллективному и основанному на выборности, что рассматривалось как гарантия обеспечения личной свободы.

Для достижения указанных целей принимались правовые акты, устанавливающие пределы государственной власти (первоначально – в лице монарха) и гарантирующие свободу личности от произвола со стороны государства и других лиц. Концептуально они основывались на идеях естественного права, народного суверенитета, общественного договора, противостоявших теории божественного происхождения власти монарха. Такие документы и получили наименование конституционных: сначала в доктрине и в политической практике, а затем и официально. Как видно, появление конституций означало, что нарождающаяся экономическая сила в своих претензиях стать элитой сделала ставку на союз не со старой элитой, а с неэлитарными слоями общества. Именно таким образом – когда «наиболее могущественные общественные силы считают, что могут преследовать свои личные интересы наиболее эффективно, если одновременно будут содействовать интересам менее могущественных, но не совсем-таки бессильных слоев населения и делить с ними политическое влияние», т. е. исходя из сугубо рациональных соображений, ведущих, однако к солидарности, – появляются, по мнению американского профессора С. Холмса, конституции¹²⁰.

Таким образом, первые конституции появились как правовые акты, ограничивающие государственную власть с целью обеспечения личной свободы. Именно основанное на данном принципе устройство общества и государства казалось во времена раннеиндустриальной цивилизации наиболее гуманным и справедливым. И оно действительно означало огромный шаг на пути развития гуманизма. Поэтому вклад конституционализма в развитие гуманистической составляющей человеческого бытия трудно переоценить, в данном отношении он находится в одном ряду с такими явлениями, как христианизация, Возрождение, Реформация и Просвещение, не уступая им по значимости и явившись их порождением и венцом. В связи с этим трудно не согласиться с профессором Н. А. Богдановой в том, что гуманизм является основным вектором в развитии конституционного права¹²¹.

Следует, впрочем, отметить, что у такой однозначно положительной с точки зрения содействия гуманизации общества оценки конституционализма имеются противники. Их позиция основана на том общеизвестном обстоятельстве, что раннеиндустриальный период общественного развития явился одновременно периодом «дикого капитализма», характеризовавшегося безудержной эксплуатацией капиталистами наемных работников, а также обострением военных и внутриполитических революционных конфликтов в Европе¹²². Как справедливо заметил известный французский философ конца XIX – начала XX в. А. Мишель (1857–1904), цели освобождения индивида, признания каждой личности ценностью как превосходные цели явно контрастировали на данном этапе с недостойными средствами¹²³. Определенную роль в этом, очевидно, сыграл конституционализм, послуживший юридическим оформлением, а значит – оправданием, даже поощрением и красивой маскировкой индивидуализма, прагматизма и хищнических устремлений буржуазии¹²⁴, а также мессианских амбиций лидеров национальных государств-первопроходцев на пути демократии и конституционализма¹²⁵.

Отчасти с данной точкой зрения невозможно не согласиться. Действительно, высокая степень эксплуатации на раннем этапе индустриального общества не только сохранилась, но и, возможно, в какой-то мере по сравнению с традиционным обществом даже усилилась. Это объяснялось целым рядом обстоятельств, среди которых первостепенными представляются следующие. Во-первых, традиционная экономика, имевшая в качестве главного фактора производства землю, содержала значительно больше сдерживающих эксплуатацию начал (уровень плодородности, размеры угодий, сезонность), чем рыночная, в условиях которой уровень благосостояния производителя в первую очередь стал зависеть от количества и качества произведенной наемными работниками продукции, что создавало мощный импульс их жестокой сверхэксплуатации. Во-вторых, в рамках традиционного общества ввиду низкой степени мобильности населения у феодалов, безусловно, в большей или меньшей степени существовало чувство социальной ответственности за своих крестьян ввиду их не только пожизненной, но и, как правило, наследственной экономической, социальной и даже личной взаимосвязи; в индустриальном же обществе такая связь, а вслед за ней и ответственность, оказались разрушенными, устранив психологические и экономические препятствия для сверхэксплуатации. В-третьих, каждый конкретный представитель высшего класса традиционного общества изначально владел капиталом и был, как правило, весьма образован, что во многих случаях гуманизировало нравы и не содержало импульсов к быстрому и резкому повышению уровня благосостояния; капиталисты же, особенно на этапе первоначального накопления капитала, нередко начинают с весьма низких экономических и социальных позиций, что создает мощное искушение, подкрепленное гипотетическими возможностями, быстро добиться экономического процветания, прибегая для этого к усилению эксплуатации наемных работников. Впрочем, однозначных свидетельств того, что в период «дикого» капитализма жизнь низших слоев населения ухудшилась, нет. Так, Ф. Гизо в своей знаменитой книге «История цивилизации в Европе», написанной в 40-е гг. XIX в., отмечал, «до какой степени положение человека до нашего времени было тягостно, не обеспечено, сурово. <…> положение человека в сравнении с прежним спокойно и удовлетворяет требованиям справедливости»¹²⁶.

Обострение же как внешних, так и внутренних военных и иных агрессивных конфликтов с участием западных стран объяснялось, среди прочих факторов, национальным и (в меньшей степени) демократическим фанатизмом, который пришел на смену начавшему в середине XVII в. затухать фанатизму религиозному¹²⁷. Новый фанатизм и вызванная им воинственность были обусловлены образованием национальных государств и обострением в связи с этим национального патриотизма, желанием скорейшей реализации демократических идеалов, а также жаждой личного возвышения лидеров обновления общества, которая, как заметил французский президент Ш. де Голль, во времена раннеиндустриального общества чрезвычайно возросла «из-за… разрушения классов и устоев общества»¹²⁸.

Итак, издержки классического конституционализма, как и породившего его раннеиндустриального общества в целом, безусловно, заслуживают внимания и критического анализа, и конституционализм, утвердившийся на начальном этапе как юридическое (а также идейное и психологическое) оформление индивидуализма, в какой-то мере их обусловил (хотя во многом высокая степень эксплуатации, а также использования войн и иных форм агрессии как главного способа разрешения конфликтов имели и инерционный по отношению к традиционному обществу характер). Поэтому утверждение об огромной роли конституционализма в укоренении и развитии солидарности и гуманизма в обществе на первый взгляд кажется парадоксальным и даже провокативным.

И все-таки гуманистический потенциал конституционализма и его способность к саморазвитию и самосовершенствованию оказались намного большими, чем его имевшие место отмеченные первородные грехи. Заслуга конституционализма состоит в том, что именно он сделал сверхэксплуатацию и сверхвласть заметными, вызвал их отторжение общественным сознанием, высветил ненормальность, недопустимость и уродливость такого положения вещей, противоречащего осознанию людьми себя свободными и равными в правах и достоинстве личностями, придав тем самым мощный импульс борьбе наемных работников, а затем и иных слабозащищенных слоев населения за свои права и постепенному осознанию всеми слоями общества необходимости социальной солидарности, выразившейся на более поздних этапах развития конституционализма в концепциях социальных прав, социального государства, солидарного общества, социального партнерства, устойчивого развития и т. д¹²⁹, развивавшихся в рамках социализации конституций.

По выражению Ш. де Голля, раннебуржуазный период человеческой истории «стал свидетелем рождения и роста волны идей и чувств, которые дали начало современным институтам… Это был долгий и трудный переходный период, в течение которого… общество оставалось морально расшатанным». Более того, первоначально данные идеи, «возможно, были притворством, но притворством благородным»¹³⁰.

Огромную значимость конституционализма как системы ограничений государственной власти для развития социума и солидарности в нем подчеркивал Ф. Бастиа: «Горе народам, не умеющим ограничить надлежащим образом сферу деятельности государства! У них мало-помалу исчезает предприимчивость, а вместе с ней и богатство, благосостояние, независимость, сознание собственного достоинства». Индивидуализм же и порожденная им свобода, по мнению Бастиа, неизбежно ведут к солидарности, появляющейся только с опытом свободного существования, в условиях которого люди постепенно становятся более предусмотрительными и благоразумными, а значит, и приобретают основания доверять друг другу¹³¹.

Способность конституционализма к саморазвитию в направлении обеспечения и расширения социальной солидарности проявилась в процессе его эволюции, в частности – в отторжении конституционализмом и демократией на более поздних этапах их развития войн и иной агрессии как способов разрешения социальных конфликтов. Первые крупные попытки разрешения данной ставшей глобальной проблемы были предприняты путем объединения усилий множества государств после Первой мировой войны в рамках Лиги Наций. Поиски путей совместного решения государствами отмеченной проблемы продолжаются и в настоящее время посредством использования целого ряда конституционных, международных и наднациональных институтов.

Таким образом, представляется, что наиболее общим и универсальным принципом конституционализма следует считать свободу личности как главное выражение гуманизма общества. На первом этапе развития конституционализма данный принцип принял форму ярко выраженного крайнего индивидуализма, а именно такого элемента его идейного содержания, как опора на собственные силы. Постепенно, по мере развития индустриального общества и конституционализма как его правовой составляющей, данная дисфункция была преодолена: сама концепция индивидуализма приобрела второй элемент содержания, который стал доминирующим. Это признание «абсолютной моральной ценности каждого отдельного человека»¹³² с присущими ему достоинством и свободой. Тем самым внутренний потенциал конституционализма с его основной идеей признания человека высшей ценностью раскрылся более полно.

Роль свободы личности как главного принципа конституционализма в обеспечении социальной солидарности заключается в том, что он обязывает и побуждает любую силу считаться с более слабыми и менее защищенными членами общества как носителями неотчуждаемых прав, в том числе – на жизнь и достоинство. Данное предназначение либерализма и основанного на нем конституционализма раскрывалось постепенно. На первом этапе своего развития конституции лишь защищали «маленького человека», причем только от государства. В последующие периоды сфера конституционной защиты личности, ее свободы и достоинства расширилась. На втором этапе развития мирового конституционализма в рамках тенденции социализации такая защита стала распространяться на институты гражданского общества, от которых исходит опасность подавления силой, и, более того, на бедственные обстоятельства, создающие препятствия самореализации и достойной жизни человека. Последний фактор обусловил некоторое концептуальное изменение конституции, которая стала предполагать не только защиту, но и помощь общества и государства своим членам, оказавшимся в бедственном положении. Наконец, на третьем, современном, этапе идея ценности, свободы и достоинства личности как главная ценность конституционализма проросла на международный уровень и стала использоваться для расширения масштабов социальной солидарности с целью защиты прав народов и помощи им, а также международной защиты прав человека.

Значительный потенциал для обеспечения социальной солидарности заложен и в Конституции Российской Федерации 1993 г. Хотя принять ее в условиях общественного согласия не удалось, в ее положениях идеи солидарности присутствуют – с тем, чтобы солидарность стимулировать. Как отмечает один из авторов проекта Конституции С. М. Шахрай, это те принципы, которые воспринимали как приемлемые различные социально-политические силы. Речь идет прежде всего о принципах демократического, правового, социального государства, территориальной целостности, сохранении культурной идентичности народов России¹³³. Кроме того, результатом компромисса явился и целый ряд конституционных положений, противоречащих подчас именно из-за своего компромиссного характера требованиям формальной логики. Так, принцип равноправия субъектов Федерации (ч. 1 ст. 5) явно не стыкуется логически с выделением одного их вида (республик) как государств и вхождением ряда других (автономных округов) в состав краев или областей.

Настрой Конституции на обеспечение солидарности проявляется и в том, что много внимания в ней уделяется процедурам, которые, опять же по выражению одного из авторов ее проекта, представляют собой алгоритмы поиска согласия¹³⁴. Правда, такой настрой авторам Конституции выдерживать удается не всегда. Так, компромисса парламента и Президента РФ по кандидатуре Председателя Правительства в случае их разногласий Государственной Думе вряд ли можно добиться, а Президенту, исходя из заложенной в Конституции процедуры назначения данного должностного лица, нет особого смысла этот компромисс искать, поскольку необходимости согласия Государственной Думы на назначение Председателя Правительства РФ Президентом РФ Конституция не предусматривает, давая Президенту возможность без труда обойтись без такого согласия, поскольку Дума за свою строптивость может поплатиться роспуском. Роспуск же по сути означает отстранение парламента от участия в процедуре назначения Председателя Правительства РФ: Президент в данном случае это делает единолично (ст. 111 Конституции РФ). Неравноправие парламента и Президента в процедуре назначения Председателя Правительства было усугублено Конституционным Судом РФ, признавшим в Постановлении от 11 декабря 1998 г. № 28-П за Президентом право предлагать Государственной Думе все три раза, предусмотренные Конституцией, одну кандидатуру¹³⁵.

Таким образом, общее предназначение конституции как совокупности юридических механизмов солидарности сильных мира сего со слабозащищенными слоями населения, устанавливающих как минимум заслон злоупотреблениям силой, а в качестве дополнения – использование ресурсов во благо не только себе, но и обществу, выявилось не сразу, оно раскрывалось постепенно по мере созревания для этого исторических – экономических, культурных, политических и иных – условий.

Социальная солидарность в системе принципов конституционализма

Концепция конституционализма наиболее ярко и емко проявляется в системе его принципов. В юридической литературе высказывается даже мнение о том, что не только важнейшим, но и единственным неизменным элементом любой конституции являются и должны быть только ее фундаментальные принципы, образующие ее «сердцевину»; все прочие ее элементы подвижны, что предполагает как видимую, так и невидимую, т. е. осуществляемую главным образом посредством судебного толкования, их эволюцию, поскольку принятие конституции означает не остановку в развитии, а мощный импульс к дальнейшему развитию и социальной активности¹³⁶. Поэтому роль социальной солидарности как одного из важнейших принципов человеческого общежития в зарождении и развитии конституционализма и роль конституционализма в дальнейшем приращении начал данного принципа невозможно понять, не обратившись к общей характеристики содержания и системы конституционных принципов. Свобода личности как главная идея конституционализма, значимость которой, как это было показано в предыдущем параграфе настоящей главы, в обеспечении социальной солидарности огромна, тем не менее не исчерпывает всего многообразия конституционных принципов. Между тем все они так или иначе являются элементами механизма обеспечения социальной солидарности в конституционном праве.

Под конституционными принципами (принципами конституционализма) понимаются базовые руководящие идеи, находящиеся в основе содержания конституции¹³⁷ в ее понимании как системы ограничений власти (общие конституционные фундаментальные принципы) либо в основе содержания ее отдельных институтов (частные, или институциональные, конституционные принципы). Конституционные принципы в отличие от классических правовых норм обладают наивысшей степенью нормативной обобщенности, позволяющей обществу всесторонне развиваться вместе с развитием представлений об их содержании¹³⁸. Они весьма разнообразны¹³⁹. Среди них, как явствует из приведенного только что определения, следует выделить общие, или фундаментальные, принципы конституционализма, а также частные, или институциональные, конституционные принципы.

При этом среди фундаментальных принципов конституционализма, в свою очередь, явно просматриваются три их подгруппы. Во-первых, это общие принципы человеческого общежития (общечеловеческие ценности) – базовые постулаты сосуществования людей, так или иначе проявляющиеся во всех сферах жизнедеятельности общества, в том числе в его правовой системе; во-вторых, важнейшие общеправовые принципы – идейные ориентиры не только конституции как таковой, но и права в целом, векторы правотворчества и реализации правовых норм любой отрасли права; в-третьих, специфические принципы конституции – те, которые преимущественно имеют значение идейного фундамента содержания самой конституции.

Безусловными общечеловеческими ценностями можно считать гуманизм, справедливость, солидарность, свободу и достоинство личности¹⁴⁰. В качестве общеправовых принципов в странах с прочно укоренившимся духом конституционализма выступают высшая юридическая сила конституции и верховенство закона; их прямое действие; принцип доверия, необходимыми элементами которого, в свою очередь, являются: стабильность законодательства; недопустимость произвольного, непредсказуемого поведения как законодателя, так и правоприменителя, включая недопустимость обратной силы правовых актов, существенно и непосредственно ухудшающих положение каких бы то ни было частных лиц, – причем как прямой, так и косвенной (ретроактивности и ретроспективности), подразумеваемое отсутствие обратной силы у иных актов, за исключением прямого указания закона о наличии у них таковой; не только неотчуждаемость основных общепризнанных прав человека, но и недопустимость отмены или ограничения однажды признанных прав, за исключением случаев и меры крайней и явной необходимости; справедливый и независимый суд; связанность органов публичной власти законом; принцип пропорциональности, означающий соразмерность целей и средств всех актов и действий органов публичной власти; неотвратимость ответственности за нарушение закона; приоритет изданного позднее закона над законом, принятым по такому же вопросу ранее; перевес специальной нормы по отношению к норме общей и некоторые другие.

К числу специфических принципов, лежащих в основе всего содержания конституции, во многих странах относятся государственный суверенитет; демократизм, включающий принципы народного суверенитета, представительного и ответственного правления, разделения властей, а также признаваемый в последние годы все чаще принцип субсидиарности, предполагающий, что в ведении публичных властей каждого более высокого уровня должны находиться лишь те вопросы управления, которые не могут быть эффективно решены на более низких уровнях; светский характер государства.

Частные, или институциональные, конституционные принципы так же, как и общие, включают те, которые охватывают своим действием отдельные институты и при этом имеют преимущественно конституционно-правовую значимость (свободное, всеобщее и равное избирательное право, парламентский иммунитет, свободный мандат парламентария, парламентская ответственность исполнительной власти и т. д.) либо одновременно выступают межотраслевыми, отраслевыми или институциональными принципами иных отраслей права (социальный характер государства, свобода труда, признание и равная правовая защита всех форм собственности, единство экономического пространства, несменяемость судей, состязательность судопроизводства, презумпция невиновности и т. д.).

Принцип социальной солидарности как один из основополагающих принципов человеческого общежития, во многом обусловивший появление феномена конституции и ставший поэтому одним из фундаментальных принципов конституционализма, имеет интегративный характер и отражается во всех его фундаментальных, т. е. имеющих особо важное значение в качестве ориентиров содержания конституций, принципах общеправового и специфического конституционно-правового характера.

Система и содержание фундаментальных принципов конституционализма не оставались неизменными на протяжении его истории. За это время они подверглись определенной эволюции. Представляется, что основным вектором такой эволюции является постепенное расширение масштабов и обогащение содержания всех четырех фундаментальных принципов человеческого общежития: гуманизма, справедливости, солидарности и свободы.

При этом эволюция фундаментальных принципов конституционализма вместе с эволюцией самого мирового конституционализма прошла три этапа. Первый период охватывает время с конца XVIII по начало XX в., второй – первую половину ХХ в., третий период начался после Второй мировой войны, продолжаясь до настоящего времени¹⁴¹. Представляется, что основной идеей первого этапа можно считать утверждение ценностей демократии и правового государства. Главную черту второго этапа составила социализация государств и, соответственно, конституций. Наконец, на третьем этапе развития мирового конституционализма наблюдается в качестве главной тенденции развития конституционного права его интернационализация¹⁴². Следует, конечно, иметь в виду, что на каждом следующем этапе ранее заложенные тенденции не отбрасывались, а продолжали действовать, видоизменяясь и обогащаясь новым содержанием. В полной мере это относится к настоящему времени. Поэтому демократизацию, социализацию и интернационализацию справедливо принято считать главными современными тенденциями развития мирового конституционализма¹⁴³. Соответственно конституционным государством следует считать государство правовое, демократическое, социальное и светское.

Большинство фундаментальных принципов было сформулировано на заре конституционализма, так или иначе получив отражение уже в первых актах конституционной значимости. Такие принципы в настоящем монографическом исследовании именуются классическими фундаментальными принципами конституционализма – в отличие от тех его принципов, которые появились в конституциях лишь с развитием мирового конституционализма, на двух более поздних его этапах под влиянием тенденций социализации и интернационализации и которые в дальнейшем будут именоваться нами его новыми фундаментальными принципами.

К числу классических фундаментальных принципов конституционализма относятся частная собственность; неотчуждаемость прав человека; правление права; государственный суверенитет; разделение властей; народный суверенитет и представительное правление; светский характер государства.

Классические принципы конституционализма были сформулированы авторами первых конституций, исходя из потребностей раннеиндустриального периода общественного развития, будучи ориентированными прежде всего на утверждение индивидуализма и либеральной идеологии как наиболее адекватного отражения требований гуманизма в соответствующий период, на что обращалось внимание в конституционно-правовой литературе¹⁴⁴. Отражали они и чрезвычайно важный аспект социальной солидарности: это солидарность политической элиты с населением, выражавшаяся в заключении между ними общественного договора по созданию механизмов защиты «маленького человека» от самой могущественной силы, существующей в обществе, т. е. от государственной власти. Данная задача сохраняет актуальность до сих пор, о чем красноречиво свидетельствуют массовые рецидивы диктатур в Европе в течение ХХ в., а также немалое количество стран с авторитарными и тоталитарными режимами, существующих в настоящее время. Поэтому, несмотря на преклонный возраст и изменение вызовов времени, классические принципы конституционализма не утратили значимости, получая отражение в качестве важнейших руководящих идей и в конституционно-правовой доктрине, и в большинстве действующих конституций.

Следует отметить, что видение каталога классических принципов конституционализма в доктрине и законодательстве не является одинаковым. Так, выдающийся английский теоретик конституционализма профессор Оксфордского университета А. Дайси (1835–1922) включал в число важнейших конституционных принципов господство (правление) права (Rule of Law)¹⁴⁵, разделение властей и верховенство парламента (парламентский суверенитет)¹⁴⁶. До сих пор в британской конституционной доктрине данные принципы считаются классическими: в соответствии с ними выстраивается структура учебников по конституционному праву¹⁴⁷. В современной российской конституционно-правовой доктрине при наличии некоторых расхождений в точках зрения различных авторов к числу важнейших принципов конституционализма (именуемых иногда требованиями, идеями конституционализма и т. п.) чаще всего относят признание прав и свобод высшей ценностью, суверенитет (народный и государственный), парламентаризм, верховенство права и закона, разделение властей, децентрализацию власти, признание и равную правовую защиту всех форм собственности, идеологический и политический плюрализм¹⁴⁸. Юридически же классические принципы конституционализма, перечисляемые практически всеми исследователями, во многих современных конституциях укладываются в такие характеристики государства, как правовое, демократическое, светское, в которых данные принципы получили наиболее емкое выражение¹⁴⁹, выступая в качестве их субпринципов¹⁵⁰.

Представляется, однако, что по сути указанные перечни принципов конституционализма аналогичны друг другу, не имея расхождений по существу. Действительно, господство или правление права¹⁵¹, по Дайси, имеет в качестве основы и важнейшего элемента естественный характер прав человека, а верховенство парламента рассматривается им в контексте государственного суверенитета, а также во взаимосвязи и в соотношении с народным суверенитетом. Провозглашенные конституциями три упомянутые характеристики государства тоже охватывают все классические принципы конституционализма. Так, правовое государство имеет главным принципом господство права предполагающего прежде всего неотъемлемость прав человека, включая право частной собственности, и разделение властей. Государство демократическое характеризуется в качестве своих важнейших элементов народным суверенитетом и представительным правлением. Светское государство делает акцент на обеспечении такого важнейшего права человека, как свобода совести, и равноправия людей независимо от религиозных взглядов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.