А. И. Чучаев, А. П. Фирсова
Уголовно-правовое воздействие:
понятие, объект, механизм, классификация
Монография

ВВЕДЕНИЕ

Сознавая высокую значимость уголовно-правовых средств в обеспечении законности и правопорядка, каждое государство стремится к созданию адекватного механизма предупреждения девиантного поведения и максимальной эффективности его реализации.

В 2006 г. УК РФ был дополнен разделом VI «Иные меры уголовно-правового характера», который закрепил в новом статусе конфискацию имущества. Это обозначило легальную тенденцию к дифференцированному реагированию на общественно опасное деяние и обусловило большой научно-практический интерес к проблеме уголовно-правового воздействия.

Все чаще в юридической литературе можно встретить термины «уголовно-правовое воздействие», «система мер уголовно-правового воздействия», что свидетельствует о стремлении к комплексному познанию и отражению правовых явлений. Ученые-юристы задаются вопросами о факторах, объединяющих наказание и иные меры, об их природе, различии, правовом регулировании и правоприменении. Основаниями научного анализа выступают направленность и пределы непосредственного влияния мер уголовно-правового характера, механизм их реализации и классификация.

В современной доктрине уголовного права не сложилось общепринятого подхода к пониманию обозначенных проблем. Более того, в ряде случаев оспаривается обоснованность самого использования системного исследования применительно к уголовно-правовому воздействию в целом.

Теории воздействия зачастую строятся при игнорировании философского обоснования и не отражают природы правового ограничения. Статусом уголовно-правовых мер наделяются феномены, сущностно и содержательно разобщенные, не отвечающие качеству единого целого. В связи с этим нарушается последовательность и стройность предлагаемых научных моделей и нивелируется прикладное значение имеющихся работ. Однако в той или иной степени авторы обращают внимание на то, что реализация уголовно-правовых норм приводит к изменению прав и свобод личности, ее правового статуса.

Все это свидетельствует о необходимости углубленного теоретического анализа проблем, связанных с понятием уголовно-правового воздействия, сферой его целенаправленного влияния, определением пределов, механизма и классификации мер принуждения для разработки соответствующих научно обоснованных рекомендаций по совершенствованию регламентации и практики применения наказания и иных мер уголовно-правового характера.

Проблема уголовно-правового воздействия неоднократно становилась объектом научных исследований. В дореволюционный период весьма активно рассматривались содержание, пределы и механизм реализации наказания. Оригинальные теории созданы И. Я. Фойницким и А. А. Жижиленко. Большой интерес представляют работы Л. С. Белогриц-Котляревского, С. В. Будзинского, Д. А. Дриля, В. В. Есипова, П. Д. Калмыкова, Ф. Листа, А. В. Лохвицкого, С. В. Познышева, Н. Д. Сергеевского, Н. С. Таганцева, М. П. Чубинского и др.

Отдельным аспектам понимания и правового закрепления уголовно-правового воздействия посвящены труды советского периода З. А. Астемирова, М. И. Бажанова, Б. Т. Базылева, Н. А. Беляева, Я. М. Брайнина, И. М. Гальперина, А. С. Емелина, Н. И. Загородникова, И. А. Исаева, И. И. Карпеца, М. П. Карпушина, Н. М. Кропачева, В. И. Курляндского, Н. С. Лейкиной, В. А. Ломако, И. С. Ноя, А. П. Овчинниковой, Б. А. Протченко, В. С. Прохорова, А. И. Санталова, Н. А. Стручкова, А. Н. Тарбагаева, Ю. П. Титова, В. М. Хомича, М. Д. Шаргородского и др.

В современный период содержание и направленность мер уголовно-правового характера рассматриваются в работах Е. Р. Абдрахмановой, Ю. М. Антоняна, А. Н. Батанова, С. А. Велиева, Д. И. Вороненкова, Ф. Б. Гребенкина, В. Н. Дерендяева, В. К. Дуюнова, В. С. Егорова, А. В. Ендольцевой, А. Э. Жалинского, И. Э. Звечаровского, В. И. Зубковой, С. Г. Келиной, С. Э. Коваленко, А. Н. Кондалова, А. И. Коробеева, П. В. Коробова, Т. О. Кошаевой, Н. Ф. Кузнецовой, С. И. Курганова, Е. В. Курочки, Д. А. Липинского, Н. А. Лопашенко, В. В. Мальцева, В. Г. Павлова, О. Г. Перминова, Е. В. Поводовой, А. Ж. Рамазанова, А. И. Рарога, Ф. Р. Сундурова, К. А. Сыча, И. А. Тарханова, Ю. М. Ткачевского, А. А. Чистякова, В. Ф. Ширяева и др.

Несмотря на значительный интерес, проявляемый в последнее время отечественными учеными к рассматриваемой теме, проблемы уголовно-правового воздействия до сих пор не получили должного освещения и однозначной оценки. Настоящая работа является первой попыткой системного изучения комплекса проблем, связанных с уголовно-правовым ограничением (лишением) прав, а также вопросов его закрепления в действующем законодательстве.

Глава I
ПОНЯТИЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. СУЩНОСТЬ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Человек – существо общественное; лишь в обществе, совместном проживании с себе подобными, возможно его развитие и совершенствование. Социум, являясь хранилищем научных и культурных ценностей, формирует наше сознание, язык, мышление. Только через призму общества и ролевой функции конкретного индивида можно говорить о нем как о личности – самодостаточном, самоценном, реализовавшем себя человеке¹. При этом совместное проживание «дарует» не только права и возможности, но и накладывает определенные обременения: свобода одной личности заканчивается там, где начинается свобода другой.

Поведение человека урегулировано множеством норм различного характера, среди которых не последняя роль принадлежит праву. Посредством этих норм общество и государство ограничивают свободу индивидов, определяя ее меру с учетом разнообразных факторов: социально-экономических, политических, религиозных, духовных, уровня развития правосознания и правовой культуры². Однако нередки случаи, когда человек в силу тех или иных причин нарушает установленные запреты, вызывая тем самым негативную реакцию со стороны общества и государства. И если социум может ограничиться молчаливым осуждением деяния и его деятеля, то государственная реакция должна быть совершенно иной.

Самые строгие способы реагирования на противоправное поведение (вплоть до лишения преступника жизни) применяются в рамках уголовного права и служат ответом государства на наиболее грубое и опасное нарушение установленного правопорядка – преступное деяние. Соответственно разнообразию возникающих уголовно-правовых конфликтов столь же вариативны должны быть и ответные действия государства, получившие легальное наименование принудительных мер уголовно-правового характера.

Согласно ст. 2 УК РФ для осуществления охраны прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя РФ, обеспечения мира и безопасности человечества, а также предупреждения преступлений устанавливаются виды наказаний и иные меры уголовно-правового характера. Однако ни общей дефиниции, раскрывающей сущностные и другие отличительные признаки, ни конкретного перечня таких мер законодателем не приводится.

В науке уголовного права вопрос о понятии, признаках и видах мер уголовно-правового характера относится к числу дискуссионных. Возрастающий к нему интерес объясняется современной уголовно-правовой политикой, имеющей тенденцию к дифференциации и комплексности государственного принуждения. В последнее время в специальной литературе в таком контексте все чаще используются словосочетания «уголовно-правовое воздействие»³, «меры уголовно-правового воздействия»⁴, «система мер уголовно-правового воздействия»⁵. Они являются относительно новыми терминами доктрины уголовного права, их содержание еще не устоялось, а проблематика точно не определена.

В ряде норм отечественного уголовного и уголовно-исполнительного законодательств говорится об оказании исправительного (ст. 68 УК РФ, ст. 8 УИК РФ), общественного (ст. 9 УИК РФ) и воспитательного (глава 15 УИК РФ) воздействия на осужденных. Более того, одни из принудительных мер уголовно-правового характера легально именуются принудительными мерами воспитательного воздействия.

Показательным в этом отношении является и зарубежный опыт юридической техники. Уголовное законодательство многих государств предоставляет правоприменителю возможность выбора не только из множества традиционных для уголовного права наказаний, но и из числа иных мер принуждения. Так, в Общей части Уголовного закона Латвии предусматриваются иные принудительные меры воздействия, о мерах исправления и безопасности говорится в специальной главе УК ФРГ, средствам уголовного воздействия посвящена одна из глав УК Литовской Республики⁶.

Думается, что потребность и целесообразность «обогащения» понятийного аппарата науки уголовного права вызваны «ограниченными» гносеологическими возможностями словосочетания «меры уголовно-правового характера».

По справедливому замечанию А. С. Пунигова, термин «меры уголовно-правового характера» слишком широкий по объему, не отображает специфики обозначаемых им средств уголовного закона. Его неопределенность, на взгляд автора, «вносит путаницу в уяснение содержания исследуемого понятия и не добавляет строгости в употребление терминологии»⁷.

Недостаток легального наименования проявляется и в том, что оно не позволяет перейти на новый уровень исследования, усматривая в совокупности качества, не свойственные отдельным составляющим. Определение понятия мер уголовно-правового характера зачастую дается посредством перечисления разнообразных признаков. Выделяют две группы таких признаков: свойства, общие для всех уголовно-правовых мер, включая наказание, и свойства, отличающие наказание и «иные меры» друг от друга.

Сложившаяся тенденция методики изучения мер уголовно-правового характера свидетельствует о совокупном, но не системном исследовании таких мер. Более емкое терминологическое сочетание «уголовно-правовое воздействие», напротив, ориентирует на проведение системного научного анализа, чего ранее, как правило, не осуществлялось.

Системный подход является общенаучным инструментом получения нового знания и заключает в себе комплексное видение сложных явлений в многообразии составляющих их связей, как внутренних, так и внешних (от греч. systema – «составленное из частей», «соединенное»). В философии данная категория обозначает объект, организованный в качестве целостности, где энергия связей между элементами системы превышает энергию их связей с элементами других систем. Семантическое поле такого понятия включает термины «связь», «элемент», «целое», «единство», «структура» – как схема связей между элементами⁸.

Основу уникальности и в то же время цельности любого явления, в том числе и системного, составляет его сущность – внутреннее содержание, выражающееся в единстве всех многообразных и противоречивых форм его бытия⁹. Сущностью обусловлены функциональное значение, отличительные признаки и свойства явления. В истории философии сущность определялась как начало понимания вещей, их вечный принцип бытия, внутренняя структура, первичное, устойчивое и необходимое качество (в противовес качествам вторичным, изменчивым и второстепенным)¹⁰.

Исходя из обозначенной тенденции научного анализа мер уголовно-правового характера, вопрос об их сущности в науке уголовного права относится к числу наименее исследованных. Следует отметить, что отнюдь не все черты, присущие явлению и характеризующие уголовно-правовые меры, являются первичными и определяющими. В связи с этим представляется необходимым провести обстоятельное изучение свойств системы мер уголовно-правового характера, обозначить качество этих свойств, выявив в итоге сущность уголовно-правового воздействия.

Пожалуй, единственной неоспоримой чертой мер уголовно-правового характера выступает их нормативная определенность¹¹. Закрепление в уголовном законе свидетельствует о принадлежности данных мер к средствам государственного регулирования общественных отношений и указывает на их особое предназначение, выраженное задачами УК РФ. По столь явному внешнему признаку, вытекающему из самого названия явления, не представляет трудности провести разграничение воздействия уголовно-правового, к примеру, гражданско- и административно-правовых мер.

В то же время уголовный закон определяет множество институтов, имеющих отличные цели, основания применения и содержание. Поскольку сам источник нормативного закрепления не конкретизирует сущность и объем рассматриваемого понятия, то, руководствуясь признаком формального выражения, логично предположить, что все средства, регламентированные УК РФ, выступают мерами уголовно-правового характера и образуют уголовно-правовое воздействие. Однако основывать научную теорию на внешнем формальном критерии и, более того, относить его к сущностным признакам правового явления не представляется обоснованным. Нормативную определенность следует рассматривать как вторичный признак уголовно-правового воздействия, обусловленный социально-правовой значимостью этого явления.

Не столь однозначно решается вопрос об отнесении мер уголовно-правового характера к мерам государственного принуждения. Большинство отечественных и зарубежных криминалистов отвечают на него положительно. Так, У. Я. Крастиньш пишет, что общим для уголовно-правовых мер воздействия и наказаний является то, что они «реализуются в принудительном порядке: их назначают и исполняют соответствующие, уполномоченные на то государственные институции»¹². Иной точки зрения придерживается С. Курганов. На его взгляд, принуждение свойственно лишь наказанию, в то время как альтернативные меры – любой вид освобождения от наказания или от его отбывания – не являются мерами принуждения, поскольку не влекут за собой наступления неблагоприятных правовых последствий для виновного лица¹³. С последним утверждением сложно согласиться.

Во-первых, усматривается несколько некорректное отождествление содержания уголовно-правовой меры и государственного обеспечения ее реализации.

Способ обеспечения отличает право от иных форм социального регулирования. Отглагольное существительное «принуждение» образовано от слова «принудить», означающего приневолить, силовать, заставить сделать что-либо¹⁴. Отсюда под государственным принуждением понимается возможность государства обязать субъекта помимо его воли и желания совершить определенные действия либо воздержаться от их совершения.

Принудительность выступает неотъемлемым признаком как права в целом, так и отдельных его норм. Обеспеченность реализации права государственным принуждением обоснованно определяется как необходимый внешний фактор функционирования правовых положений. Лишь имея под собой потенциальное силовое вмешательство уполномоченных на то властных органов, право может называться общеобязательной системой формально определенных правил поведения и выступать действенным и эффективным средством урегулирования общественных отношений.

Нередко принуждение возводится в ранг основного, первичного свойства права и государства. К примеру, Ж. И. Овсепян пишет о том, что без принуждения не может быть ни государства, ни права, поскольку принуждение лежит в основе определения всех важнейших признаков и атрибутов, их составляющих¹⁵. Не умаляя особой значимости категории «принуждение» в праве, думается, что в приведенной точке зрения имеет место явное преувеличение ее роли в обусловленности понятий «право» и «государство».

Первичность (сущностность) признака принудительности относительно государства и права является весьма спорной, в то время как необходимость такого их признака не вызывает сомнений.

Во-вторых, исходя из лексического толкования, освобождение от уголовной ответственности и (или) от наказания (от его отбывания) допустимо относить к специальным уголовно-правовым мероприятиям. Слово «мера» в русском языке имеет три значения: единица измерения; граница проявления чего-нибудь и средство для осуществления чего-нибудь, мероприятие¹⁶. Думается, что именно в последнем из контекстов слово «мера» употребляется для обозначения мер уголовно-правового характера.

Однако отнюдь не каждый факт легального освобождения виновного от уголовной ответственности, наказания или его отбывания является безусловным и исключает возложение на лицо, совершившее преступление, других, пусть и менее ощутимых, но все же неблагоприятных правовых последствий (например, ст. 73, 90, 92 УК РФ). Более того, нормы уголовного права, носящие поощрительный характер, могут сохранять возможности по усилению остроты влияния в случае поведения, недостойного примененного поощрения (ч. 2 и 3 ст. 74, ч. 4 ст. 90 УК РФ).

Исходя из вышеизложенного, об уголовно-правовом воздействии справедливо говорить как о виде государственного принуждения. При этом последнее является одним из способов исполнения мер уголовно-правового характера, в использовании которого не всегда возникает необходимость. К тому же принудительность не позволяет отграничить уголовно-правовое воздействие от близких ему мер процессуального принуждения, административно- и гражданско-правового характера. Отсюда данный признак не принадлежит к категории исключительных качеств рассматриваемого явления.

Принудительность следует рассматривать как формальный критерий, указывающий на внешние атрибуты уголовно-правовых мер, а именно обеспеченность их реализации. Способ обеспечения не является определяющим для прочих параметров изучаемого феномена и может дать лишь общее о нем представление. Таким образом, принадлежность к видам государственного принуждения недопустимо отождествлять с сущностным свойством уголовно-правового воздействия.

Более дискуссионным является вопрос о характере мер уголовно-правового воздействия. На взгляд большинства ученых, кара является одним из отличий наказания от иных мер. Другие криминалисты, напротив, полагают, что все меры уголовно-правового характера являются карательными, поскольку ограничивают (лишают) лицо в его правах, свободах и интересах, различаясь между собой строгостью проявления этого свойства¹⁷.

Именно кару как негативную, соответствующую представлениям о справедливости и неотвратимую оценку содеянного и лица, виновного в его совершении, их осуждение и порицание В. К. Дуюнов предлагает считать внутренним смыслом уголовно-правового воздействия¹⁸. Логично предположить, что, выражая сущность воздействия в целом, кара необходимо должна характеризовать и все возможные его проявления.

По В. К. Дуюнову, к их числу принадлежат:

– превентивное влияние уголовно-правовых норм;

– случаи освобождения лица от уголовной ответственности по нереабилитирующим основаниям;

– привлечение виновного к уголовной ответственности с применением в необходимых случаях наказания или иных мер уголовно-правового воздействия;

– придание осужденному особого правового статуса в течение срока отбытия наказания и сверх этого срока – судимости¹⁹.

Можно выделить ряд противоречий в предлагаемой автором концепции. Во-первых, карательный характер приобретает ответ государства не только на совершение правонарушения, но и на склонность к его совершению. Представляется, что необходимость и законность уголовно-правового воздействия обусловливается противоправными действиями лица, но отнюдь не его мыслями, взглядами, убеждениями и проч. (ст. 8 УК РФ).

Во-вторых, весьма спорно наличие карательного воздействия в факте освобождения лица от уголовной ответственности по нереабилитирующим основаниям. Обозначенная позиция не соответствует юридической природе данного института как выражения прощения, безусловного отказа (воздержания) государства от официального признания лица виновным в совершении преступления в расчете на его законопослушное поведение в будущем²⁰. Правовым результатом освобождения является полное прекращение всех отрицательных последствий, которые могли бы наступить за совершение общественно опасного деяния.

В-третьих, отождествление кары с осуждением и порицанием представляется необоснованным. В русском языке слово «кара» исконно употребляется в значении (сурового) наказания, возмездия, казни, строгого взыскания²¹. «Упрек», «укор», «порицание» и «осуждение» являются синонимами и толкуются как выражения неудовольствия, неодобрения, обвинения в худом и проч.²² Несмотря на схожий вокализм слов «кара» и «корить» (от корня «кор»), их этимология, равно как и содержание, различны²³.

Утверждение, что кара «носит характер упрека, осуждения, порицания» лица и совершенного им проступка²⁴, вполне оправданно, однако недопустимо ставить равенство в предложении: упрек, осуждение, порицание есть кара. Кара предполагает отрицательную «нравственную, социально-политическую и условно-юридическую оценку преступления и личности преступника»²⁵, основывается на ее наличии, но не тождественна ей.

Наиболее справедливо связывать кару с сущностью уголовного наказания²⁶. В таком качестве данный термин заключает в себе основное отличие наказания от иных мер уголовно-правового воздействия, выражая большую степень интенсивности, силы и продолжительности оказываемого влияния. Остальные меры не столь ограничительны; опосредуемые ими обременения служат либо средством контроля и воспитания (условное осуждение, судимость, принудительные меры воспитательного воздействия), либо средством обеспечения безопасности (личной, общественной) и психиатрического лечения (принудительные меры медицинского характера).

Исходя из сказанного, кара не может выступать сущностью уголовно-правового воздействия.

Иная концепция сущности уголовно-правового воздействия предлагается В. Ф. Ширяевым. Он применяет системное исследование, полагая, что, как «качественно определенная совокупность», система мер уголовно-правового воздействия обладает наличием «интегральных свойств, которые могут отсутствовать у частей, взятых порознь»²⁷.

Интегративным свойством такой системы, на взгляд В. Ф. Ширяева, выступает единый результат, на который направлены все ее элементы, выраженный целями уголовного наказания, а именно восстановлением социальной справедливости, исправлением осужденного, предупреждением совершения новых преступлений. Отсюда систему мер уголовно-правового воздействия автор определяет как совокупность ограниченного количества элементов, носящих основной или вспомогательный характер, объединенных результатом ее направленности, выраженным в целях наказаний, регламентированных УК РФ²⁸.

Думается, что сам выбор системообразующего (сущностного) свойства является не совсем удачным. Цель представляет собой идеальный или реальный предмет сознательного или бессознательного стремления субъекта, финальный результат, на который преднамеренно направлен процесс. В корреляции категорий «цель» и «средство» доминирующей является первая, поскольку в праксеологическом отношении цель корректирует инструментальное соответствие и рациональную эффективность избираемых средств²⁹. Несмотря на это, цель выступает внешним по отношению к явлению признаком.

Система, образованная по столь пространному критерию (даже с соблюдением его соответствия для каждого из элементов), может включать различные феномены, отмечая их назначение, но не природу. При этом одним из требований, обеспечивающих стабильность и жизнеспособность системного целого, в литературе называют однотипность и качественную взаимообусловленность его составляющих. «К негативным последствиям может привести смешение элементов одной системы с элементами другой, равно как и подмена одних элементов другими»³⁰.

Ю. В. Голик отмечает, что «изъятие или добавление какого-то элемента в структуру множества может привести к утрате существующего качества этого множества. Таким образом, нечто, существовавшее именно как нечто особенное, перестает таковым быть и превращается в нечто новое, с новым качеством, либо прекращает свое существование»³¹.

Элементный состав системы, предлагаемой В. Ф. Ширяевым, напротив, достаточно неоднороден и образует две самостоятельные подсистемы – основную и вспомогательную. Роль доминанты и основной системы выполняет наказание, а единым критерием отбора «вспомогательных» элементов является возможность определять, ограничивать, усиливать или смягчать его применение³². Однако принятое основание отбора соблюдено не было. В системе уголовно-правового воздействия наряду с положениями, касающимися назначения, замены и освобождения от наказаний, оказались принудительные меры медицинского характера, принудительные меры воспитательного воздействия и досудебные меры уголовно-процессуального принуждения³³. Рассмотрение последних в качестве отдельных составляющих уголовно-правового воздействия вызывает более всего вопросов. Достаточно сложно усмотреть влияние ареста, подписки о невыезде, залога и проч. на применение наказания.

Кроме этого, описываемое автором единство образовавшейся совокупности мер и выраженное целями наказания также представляется мнимым. Анализ норм отечественного уголовно-правового и уголовно-процессуального законодательств не позволяет заключить, что цели восстановления социальной справедливости, исправления осужденного и предупреждения совершения преступлений другими лицами (общее предупреждение) присущи каждому из элементов системы, предлагаемой В. Ф. Ширяевым.

Так, цели применения принудительных мер медицинского характера законодательно закреплены. Ими являются излечение (улучшение психического состояния) лиц, совершивших общественно опасное деяние и страдающих психическим заболеванием, исключающим их вменяемость, а также предупреждение совершения ими новых деяний, предусмотренных УК РФ (ст. 98 УК РФ). Целей восстановления социальной справедливости, исправления лица и общей превенции перед принудительными мерами медицинского характера не ставится.

Назначение принудительных мер воспитательного воздействия регламентировано не столь четко. Исходя из содержания ч. 1 ст. 90, ч. 2 ст. 92 УК РФ, можно заключить, что их целями выступают исправление несовершеннолетнего и специальная превенция. Относительно реализации прочих предполагаемых результатов воздействия ответить с полной степенью уверенности, основываясь лишь на толковании уголовно-правовых норм, не представляется возможным. Думается, что решение этого вопроса определяется не единством системы мер уголовно-правового характера, а особенностями принудительных мер воспитательного воздействия как одного из элементов, ее составляющих.

Постановка целей, аналогичных целям наказания, является более чем спорной применительно к мерам процессуального принуждения. В отличие от наказания такие меры обладают иной правовой природой. Анализ ст. 97, ч. 1 ст. 111 УПК РФ позволяет сделать вывод, что они служат реализации задач уголовного судопроизводства (обеспечению безопасности участников уголовного судопроизводства, сохранности доказательств, исполнения приговора) и предупреждению совершения правонарушений. Во время назначения мер процессуального принуждения лицо не выступает носителем правового статуса осужденного, нет юридического факта признания его виновным в совершении преступления, следовательно, нет и оснований предполагать, что он нуждается в исправлении, а уголовно-правовое воздействие в отношении его может восстановить справедливость.

Пожалуй, единственной общей целью перечисленных В. Ф. Ширяевым правовых явлений служит предупреждение совершения новых общественно опасных деяний со стороны лиц, к которым они применены. Именно цель специальной превенции указывается многими криминалистами в числе основных признаков, объединяющих меры уголовно-правового характера (Ф. Б. Гребенкин³⁴, С. Г. Келина³⁵).

Итак, можно сделать вывод, что концепция В. Ф. Ширяева носит искусственный, а не онтологический характер. Автор не исходит из сущности уголовно-правового воздействия как системного явления. Отсюда взятые в совокупности элементы не обладают признаками устойчивости, целостности и качественного единообразия.

Представляется, что сущностное определение уголовно-правового воздействия необходимо основывать на его терминологическом толковании. Слово «воздействие» является отглагольным существительным. Воздействовать означает оказывать влияние, добиться (-иваться) необходимого результата³⁶. Глагол образован посредством добавления к слову «действовать» соответствующей приставки. В этимологическом словаре значение приставки «воз» (древнерусское «въз») определяется как «за кого (что), вместо кого (чего)»³⁷. Отсюда термин «воздействие» отражает не просто деятельную активность, а подчеркивает отношение производности такой деятельности, ее возвратность (кому-то за что-то). Следовательно, уголовно-правовое воздействие есть ответная целенаправленная активная деятельность, имеющая уголовно-правовую основу.

Думается, что сущностной чертой, объединяющей все меры уголовно-правового воздействия, является то, что предусмотренное уголовным законом принуждение выступает ответом государства на определенные действия субъекта. Исходя из этого, сущностью уголовно-правового воздействия наиболее обоснованным представляется считать ответ, реакцию государства на такие действия. Под «реакцией» понимается «противодействие», «отпор», «сопротивление». Реагировать – значит отзываться каким-либо образом на раздражение, воздействие извне, проявлять свое отношение к чему-либо³⁸.

Анализ научной литературы показывает, что из числа признаков мер уголовно-правового характера «основание» их применения вызывает у криминалистов более всего вопросов. Кроме того, именно этот критерий зачастую относится к категории сущностного и порождает значительные расхождения в интерпретациях прочих (вторичных) качеств.

Пятидесяти ученым-юристам, имеющим ученую степень доктора или кандидата юридических наук, был задан вопрос о том, что следует называть термином «уголовно-правовое воздействие». Результаты экспертной оценки представлены в табл. 1.

Таблица 1

Сущность уголовно-правового воздействия по экспертной оценке

Наименьшее количество экспертов (8 %) определили уголовно-правовое воздействие как реакцию государства на общественно опасное деяние, не связанную с привлечением лица к уголовной ответственности. Фактически отождествили рассматриваемое явление и уголовную ответственность 16 %. Значительное количество опрошенных (34 %) полагают, что это синоним уголовно-правового регулирования. Наиболее популярным ответом (42 %) является характеристика уголовно-правового воздействия в качестве негативной реакции государства на общественно опасное деяние, что более содержательно, чем понятие «уголовная ответственность» и менее широко в сравнении с «уголовно-правовым регулированием».

Таким образом, проведенная экспертная оценка не дала однозначного ответа на вопрос о сущности уголовно-правового воздействия. Однако во всех предлагаемых учеными вариантах ограничителем объема понятия выступало именно основание ответной государственной деятельности. Следовательно, вопрос об основании рассматриваемого явления требует более обстоятельного изучения.

В специальной литературе можно встретить «сложные» конструкции уголовно-правового воздействия, в которых обозначаемое этим термином понятие оценивается широко за счет включения явлений, имеющих различные, нередко не связанные между собой основания.

Такая ситуация является следствием теорий, обосновывающих первичность иных признаков правового феномена. Например, упоминаемой ранее концепции карательной сущности уголовно-правового воздействия В. К. Дуюнова. «В основании процесса уголовно-правового воздействия, – пишет он, – лежит объективная социальная потребность эффективного противодействия преступлениям, проявляющаяся в необходимости гибко реагировать на каждый случай нарушения уголовно-правовой нормы»³⁹.

Автор полагает, что основание воздействия должно рассматриваться в двух аспектах: как основание криминализации общественно опасных деяний и как основание практической реализации кары в отношении лиц, виновных в их совершении. Соответственно, по В. К. Дуюнову, имеет место два вида оснований уголовно-правового воздействия. Объективное существование общественно опасных деяний и преступности как таковых выступают основанием создания уголовного законодательства и объяснением его общепредупредительного влияния. Конкретное общественно опасное деяние, содержащее все признаки состава преступления, порождает реализацию воздействия в отношении определенного лица⁴⁰.

Близких взглядов придерживается Ф. К. Набиуллин. Автор не уточняет основания воздействия. Однако из данного им определения четко просматривается сложный неоднородный состав.

Воздействие, по нему, включает:

во-первых, реализацию уголовной ответственности путем применения наказания или некарательных мер уголовно-правового характера в отношении лиц, совершивших преступление;

во-вторых, применение некарательных мер и осуществление государственного порицания вне рамок уголовной ответственности в случаях освобождения от нее;

в-третьих, применение некарательных мер вне рамок уголовной ответственности за совершение общественно опасного деяния в состоянии невменяемости;

в-четвертых, предупредительное воздействие уголовного закона на других лиц, на общественные отношения в целом и сознание их участников⁴¹.

Таким образом, по Ф. К. Набиуллину основаниями уголовно-правового воздействия выступают:

– преступление;

– поощряемое государством посткриминальное поведение (добровольная явка с повинной, способствование раскрытию преступления, возмещение причиненного ущерба, примирение с потерпевшим) и истечение сроков давности как основания освобождения от уголовной ответственности;

– невиновно совершенное общественно опасное деяние.

В четвертом случае предупредительного влияния уголовного закона возвратность уголовно-правовой деятельности утрачивает свою основу. Ее основание в аспекте поведения и мыслительной активности субъекта трудноопределимо. Думается, целесообразней применять термины «действие» или «влияние» уголовного закона.

Обозначенные выводы свидетельствуют об искусственном объединении в рамках одного термина нескольких правовых феноменов: реакции государства на общественно опасное поведение, государственного реагирования на желательные постпреступные действия и действия уголовного закона. Эти феномены имеют не только нетождественные основания, но и различное предназначение.

По мнению ряда криминалистов, меры уголовно-правового характера (воздействия) могут применяться в ответ на разнообразное правовое поведение. По И. Э. Звечаровскому «изменение уголовно-правового статуса субъекта может быть следствием не только преступного, но и любого поведения, имеющего уголовно-правовое значение», которое «как разновидность правового поведения включает в себя и противоправное, и правомерное уголовно-правовое поведение»⁴².

В общей теории права к правовому поведению, помимо правомерного и правонарушающего, относят также злоупотребление правом и объективно противоправное деяние⁴³. Думается, что, понимая под основанием воздействия любое уголовно-правовое поведение, более последовательным было бы включать все его виды, в том числе злоупотребление правом и объективно противоправное деяние.

Однако И. Э. Звечаровский особо подчеркивает то, что объективно противоправное деяние лица, не обладающего способностью осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) и (или) руководить ими в силу психического заболевания, не имеет уголовно-правового значения. Как следствие, автор не наделяет принудительные меры медицинского характера статусом уголовно-правовых мер⁴⁴.

Несмотря на обозначенные рамки, данная точка зрения фактически означает отождествление уголовно-правового воздействия со всеми средствами регулирования уголовных правоотношений. На это С. И. Курганов вполне справедливо задается вопросом: насколько методологически корректно объединять в одном понятии разные по сущности, характеру и целевой направленности институты. Сам С. И. Курганов в качестве основания применения мер уголовно-правового характера рассматривает только правонарушающее поведение, полагая, что это соответствует и интуитивному представлению о мере уголовно-правового характера как мере, соотносимой с наказанием (принуждением)⁴⁵.

С указанным также сложно согласиться. Правонарушение является родовым юридическим понятием, охватывающим гражданско-правовые деликты, административные правонарушения, дисциплинарные проступки и преступления. Заметим, что в мышлении и науке философская категория «сущность» характеризует устойчивое, инвариантное свойство, выражающее переход от многообразия изменчивых форм явления к его внутреннему содержанию и единству⁴⁶. Руководствуясь изложенным, можно заключить, что предлагаемая С. И. Кургановым интерпретация сущности уголовно-правового воздействия является, по меньшей мере, некорректной и требует значительного уточнения.

Природа уголовного права проявляется в борьбе с правонарушающим деянием, признаки которого определены ст. 14 УК РФ. Иное поведение (как поощряемое уголовным законом, так и пресекаемое им) имеет вторичный характер и именуется «посткриминальным». В связи с этим представляется недопустимым унифицировать несовпадающие по времени возникновения и степени вредоносности действия (бездействие), а также объединять в единое системное целое порождаемые столь отличными фактическими основаниями акты государственного реагирования.

Широкий подход к основаниям уголовно-правового воздействия размывает рамки правового явления. При этом утрачивается его исключительность и возникает весьма негативная перспектива ассоциирования самых ограничительных из арсенала государственного принуждения мер с фактически любым правовым поступком.

Многие ученые основанием применения мер уголовно-правового воздействия считают совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления (ст. 14 УК РФ). Основным аргументом в поддержку данной точки зрения является ч. 2 ст. 2 УК РФ, указывающая на назначение наказаний и иных мер уголовно-правового характера «за совершение преступлений».

Так, А. С. Пунигов полагает, что под мерами уголовно-правового воздействия следует понимать установленные уголовным законом принудительные меры воздействия, применяемые к лицам за совершение преступлений, в целях охраны общественных отношений и предупреждения преступной деятельности⁴⁷.

По мнению С. Г. Келиной, правовым последствием совершения преступления помимо наказания могут выступать «иные меры», назначаемые наряду с наказанием или вместо него. Смысл и содержание таких мер, по автору, состоит в том, «чтобы усилить исправительное и превентивное воздействие уголовного закона за счет дополнительных мер, применяемых к некоторым лицам, совершившим преступления»⁴⁸.

Необходимо отметить, что в уголовно-правовой доктрине реакция государства на преступление наиболее часто ассоциируется с другим термином – «уголовная ответственность», отсутствие легального определения которого восполняет множество различных концепций. Уже в рамках исследования общеправовой категории юридической ответственности сформировалось проблемное поле, которое впоследствии перешло в уголовно-правовую науку. Теоретики права, признавая многоаспектность данного социально-правового явления, под его сущностью понимают либо обязанность правонарушителя претерпеть неблагоприятные последствия и дать отчет в содеянном⁴⁹, либо негативную реакцию общества и государства на правонарушение, своеобразную форму их защиты⁵⁰.

Аналогичная ситуация сложилась и в уголовном праве. В большинстве случаев ответственность рассматривается то с точки зрения лица, нарушившего уголовно-правовой запрет (как обязанность виновного)⁵¹, то с точки зрения государства, этот запрет установившего (в качестве оценки деяния и его деятеля, их осуждения и порицания)⁵². Встречаются попытки объединения двух названных концепций и рассмотрения уголовной ответственности в качестве правоотношения, в содержании которого одновременно выделяются два аспекта: «активный» (право и обязанность государства требовать с виновного ответа за нарушение установленного запрета) и «пассивный» (обязанность лица дать отчет в содеянном)⁵³. Однако желание раскрыть многогранность ответственности в попытке обогатить теорию может привести к противоположному результату: отождествлению правовых явлений и, как следствие, стиранию четких граней понятийного аппарата. В то же время выделение главного, сущностного свойства вовсе не означает упрощения сложной конструкции. «Явление богаче сущности, ибо оно включает в себя не только обнаружение внутреннего содержания, существенных связей объекта, но и всевозможные случайные отношения, особенные черты последнего. Явления динамичны, изменчивы, в то время как сущность образует нечто сохраняющееся во всех изменениях»⁵⁴.

Так, А. И. Рарог характеризует уголовную ответственность как сложное социально-правовое последствие совершения преступления, содержание которого включает четыре элемента: обязанность лица дать отчет в содеянном; выраженную в судебном приговоре отрицательную оценку деяния и порицание лица, его совершившего; назначенное виновному наказание или иную меру уголовно-правового характера; судимость как специфическое правовое последствие осуждения с отбыванием назначенного наказания⁵⁵. Говоря же о сущности, автор подчеркивает, что она «выражается именно в обязанности лица, совершившего преступление, дать отчет перед государством в содеянном, подвергнуться осуждению, наказанию и иным неблагоприятным юридическим последствиям, предусмотренным уголовным законом»⁵⁶.

Данная точка зрения представляется наиболее справедливой. Подтверждением ее состоятельности служат философское, социологическое и в большей степени лингвистическое толкования термина «ответственность» через обязанность, обязательство, сознательное осуществление требований, долг. Так, философский энциклопедический словарь определяет ответственность как объективный, исторически конкретный характер взаимоотношений между личностью, коллективом, обществом с точки зрения сознательного осуществления предъявляемых к ним требований⁵⁷. В социологии под ответственностью понимается: обязанность что-либо сделать; последствие нарушения обязанности; принятие или возложение определенных обязательств с последующим применением санкций в случае их неисполнения; ожидания окружающей социальной среды по отношению к отдельному лицу, с одной стороны, и осознание этим индивидом своего долга перед обществом – с другой⁵⁸. Словарь русского языка дает это слово в двух значениях: как возлагаемое на кого-либо или взятое кем-либо обязательство отчитываться в своих действиях и принять на себя вину за возможные их последствия и как серьезность, важность чего-либо⁵⁹.

Более того, нормы об уголовно-правовом принципе вины (ст. 5 УК РФ), общих условиях уголовной ответственности (ст. 19 УК РФ), определении интеллектуально-волевого критерия невменяемости (ст. 21 УК РФ) выражают единый тезис: нет вины – нет ответственности, в то время как отсутствие вины вовсе не означает отсутствия уголовно-правового воздействия.

Справедливо замечено, что «из того, что в ч. 2 ст. 2 УК РФ говорится о мерах уголовно-правового характера за совершение преступлений, еще не следует, что все меры уголовно-правового характера применяются только за их совершение»⁶⁰. Анализ иных норм уголовного закона дает существенное тому подтверждение.

В соответствии с нормами УК РФ меры уголовно-правового характера (воздействия) могут применяться не только к виновным в совершении преступления, но и к лицам, совершившим общественно опасное деяние, не содержащее всех признаков состава преступления. По п. «а» ч. 1 и 2 ст. 97 УК РФ, основаниями применения принудительных мер медицинского характера выступают общественно опасное деяние, предусмотренное Особенной частью УК РФ, совершенное в состоянии невменяемости, и психическое расстройство, связанное с возможностью причинения лицом иного существенного вреда либо с опасностью для себя или других лиц.

Признак общественной опасности является полностью самодостаточным и не зависит от иных свойств правонарушающего деяния, обозначенных в законе. Г. П. Новоселов пишет: «Закрепив виновность в качестве самостоятельного признака понятия преступления, ныне действующий УК РФ тем самым дал основание полагать, что объективный характер общественной опасности нужно усматривать в ее независимости от воли и сознания как законодателя, так и лица, совершившего общественно опасное деяние»⁶¹.

Ранее общественная опасность признавалась признаком только преступного деяния. В настоящее время способность причинять вред либо создавать опасность его причинения характеризует любое правонарушающее поведение. Видовое различие последнего обнаруживается в степени проявления такого свойства. «Не только само наличие этого свойства, но и его величина (мера, уровень и т. п.) обусловливаются обстоятельствами, касающимися специфики объекта и внешней стороны посягательства, включая место, время, способ, обстановку совершения деяния»⁶².

Вызывает недоумение сложившаяся в уголовно-правовой науке «практика игнорирования» иных мер уголовно-правового характера. В то время как для уяснения смысла ч. 2 ст. 2 УК РФ применяется буквальное толкование, целому институту уголовно-правовых норм не придается соответствующего значения.

Отсутствие виновности совершенного деяния не умаляет его общественной опасности и не говорит о том, что поведение невменяемого находится вне сферы действия уголовного закона.

В. А. Пимонов полагает, что укоренившийся в науке и законодательстве подход к определению задач и принципов уголовного права, основанный на теориях личной виновной ответственности субъекта, является неперспективным и методологически неверным. Автор подчеркивает, что ответственность – не единственная форма реализации правового запрета: «Нельзя не учитывать, что в действительности потерпевший сталкивается не с преступником, а с тем деятелем, вина которого еще не доказана либо вины у него просто нет (малолетний, невменяемый и проч.)»⁶³.

Исходя из этого, наиболее справедливо под основанием уголовно-правового воздействия понимать общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом.

А. А. Ашин и Е. В. Лошенкова справедливо замечают, что «понятие есть единица мышления, способная выполнять свои функции лишь при условии относительной целостности и автономности и не должная включать разнородные компоненты, которые сами легко становятся самостоятельными единицами»⁶⁴. Однако неполнота научного понятия столь же нефункциональна, как и его «размытость». Содержательная ущербность является локальным недостатком и менее заметна в текущем периоде, ее отрицательный эффект более всего отражается на перспективах развития доктрины и практики, снижая эвристическую ценность научных категорий.

Принимая во внимание все изложенное выше, можно сделать следующие выводы.

Термин «уголовно-правовое воздействие» является относительно новым для доктрины уголовного права. В специальной литературе он справедливо используется в качестве синонима легального наименования «меры уголовно-правового характера». В научно-практическом отношении первый из терминов имеет ряд преимуществ. Он конкретен, отражает целостность обозначаемого явления, значительно полнее определяет его правовую природу и прочие признаки. В связи с этим легальный термин «меры уголовно-правового характера» следует заменить на более подходящее терминологическое сочетание «уголовно-правовое воздействие».

Фактическим основанием применения мер уголовно-правового воздействия выступает как содержащее все признаки состава преступления деяние, так и объективно противоправное действие (бездействие), совершенное лицом в состоянии невменяемости. Отсюда под сущностью уголовно-правового воздействия следует понимать ответные действия государства, применяемые к лицу, совершившему общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом.

Уголовно-правовое воздействие и уголовная ответственность – сущностно различные понятия. Первое представляет собой совокупность способов уголовно-правового выражения государственного принуждения в ответ на общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом. Второе – сложное социально-правовое последствие преступления, основанное на обязанности лица, обусловленной виновностью совершенного деяния, подвергнуться государственному принуждению.

Исходя из выявленных признаков уголовно-правового воздействия, последнее можно определить как основанное на уголовном законе принуждающее влияние, применяемое государством в ответ на совершение запрещенных УК РФ общественно опасных деяний в целях их специального предупреждения.

§ 2. СОДЕРЖАНИЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Выражением сущности правового понятия выступает его содержание. Сущность не просто составляет внутреннюю черту явления, но и определенным образом проявляется вовне, определяя способ своей объективации. Следовательно, уголовно-правовое воздействие должно быть адекватным общественно опасному деянию как основанию своей реализации.

Эффективность уголовно-правовой реакции на нарушение нормы права в значительной степени обусловлена ее соразмерностью и вариативностью. Поскольку основание воздействия является неоднородным, заключая в себе различные посягательства на охраняемые уголовным законом общественные отношения, ответная государственная деятельность также должна соответствовать данному требованию.

В контексте содержания уголовно-правового воздействия традиционно используется термин «мера», понимаемый как относительно самостоятельное средство (способ) выражения уголовно-правового реагирования. Лишь обладая разнообразием уголовно-правовых мер, действия государства могут быть названы справедливыми. Необходимой предпосылкой реализации принципа справедливости выступает наличие у правоприменителя разумного выбора из числа элементов системы воздействия конкретной меры, которая более прочих соответствует характеру и степени общественной опасности деяния, обстоятельствам его совершения и личности субъекта (ст. 6 УК РФ).

Вопрос о перечне мер уголовно-правового воздействия в науке уголовного права остается открытым. Переименование раздела VI УК РФ на «Иные меры уголовно-правового характера» и включение в него новой главы 15¹ «Конфискация имущества» не внесло ясность в решение данной проблемы. Отмеченные изменения оцениваются криминалистами неоднозначно. Большинство ученых полагает, что законодателем предпринят лишь первый шаг на пути к систематизации названных мер и обозначен неполный перечень⁶⁵. Другие оспаривают принадлежность регламентированных разделом VI принудительных мер медицинского характера и конфискации имущества к иным мерам уголовно-правового воздействия⁶⁶.

Анализируя изменения уголовного закона в этой части, можно свидетельствовать о нарушении сложившегося «привилегированного» статуса наказания. Упомянутый раздел выбивается из общей концепции современного понимания уголовно-правового воздействия и его законодательного определения. Прежняя относительно стабильная система «виновной ответственности», в которой наименование и реализация практически всех институтов уголовного закона определяется через наказание, соотношение с ним, утратила свою легальную основу однако новой системы еще не создано. Оставлены без внимания общие признаки, основание, цели и понятие мер уголовно-правового характера.

В научной литературе к числу мер уголовно-правового характера относятся различные институты. Дискуссионность данного вопроса объясняется несовпадением критериев определения перечня таких мер. В ряде случаев их роль выполняется признаками воздействия, реже – подчеркивается особо.

С. И. Курганов достаточным для придания уголовно-правовым институтам статуса мер уголовно-правового характера признает основание реализации таковых – правонарушающее поведение. Как следствие, совокупный перечень мер воздействия, по автору, весьма внушителен. Он рассматривает в данном качестве наказание, принудительные меры воспитательного воздействия и медицинского характера, конфискацию имущества, продление испытательного срока при условном осуждении, отмену условного освобождения от уголовной ответственности несовершеннолетнего, отмену условного осуждения, отмену условно-досрочного освобождения от отбывания наказания и отсрочки отбывания от наказания, а также замену наказания на более строгое⁶⁷.

Можно отметить, что некоторые из перечисленных С. И. Кургановым средств находятся в весьма тесном взаимодействии. К примеру, продление испытательного срока при условном осуждении и отмена условного осуждения выступают способами уточнения и конкретизации испытания. Представляется нелогичным, что автор, аргументированно исключив из перечня мер уголовно-правового характера условное осуждение, внес в него производные правовые средства. Аналогичная связь имеется у наказания и замены наказания. При этом С. И. Кургановым принимается во внимание лишь факт замены более строгой мерой, что формально отвечает критерию правонарушающего поведения, но фактически приводит к парадоксальной ситуации. Наблюдается дробление единых уголовно-правовых институтов, которое нарушает системность уголовного права как отрасли в целом.

Думается, сущностного признака, несмотря на его первичность среди прочих свойств реагирования на общественно опасное деяние, недостаточно для определения содержания этого феномена.

И. Э. Звечаровским при определении мер уголовно-правового характера применяются два критерия: сущностный и содержательный. По нему, такие меры, во-первых, применяются к лицу, совершившему преступление, независимо от юридической природы его посткриминального поведения, во-вторых, влекут изменение уголовно-правового статуса виновного.

Ученый не дает определения термину «уголовно-правовой статус личности». Им раскрываются лишь два обстоятельства возникновения и формирования такого статуса, а именно появление обязанности соблюдать требования уголовно-правовых запретов в результате вступления уголовного закона в действие и появление обязанности отвечать за содеянное при нарушении указанных требований⁶⁸. Следовательно, приобретение уголовно-правового статуса И. Э. Звечаровский связывает с реализацией уголовной ответственности.

Зачастую под уголовно-правовым статусом лица понимается специальный отраслевой правовой статус как совокупность специфических прав и обязанностей, закрепленных соответствующей отраслью права. Большинство правообязанностей уголовного права выступают ограничениями по отношению к правам и обязанностям иных отраслей (общего правового статуса личности).

Принимая во внимание то, что, по автору, основанием воздействия выступает как правонарушающее, так и правомерное уголовно-правовое поведение, изменение уголовно-правового статуса допускается как в сторону его ограничения, так и в сторону расширения.

Рассматривая систему мер уголовно-правового характера И. Э. Звечаровского⁶⁹, можно отметить, что содержательный критерий в ее формировании не был определяющим. Так, вызывает сомнения отнесение к такой системе всех видов освобождения от уголовной ответственности, большинство из которых (ст. 75, 76, 78, ч. 2 ст. 84 УК РФ) не несут в себе ни дополнительных ограничений, ни новых правовых возможностей. Правовой статус виновного не подвергается в данном случае каким-либо изменениям, несмотря на нереабилитирующие основания освобождения.

Предложенная систематизация вызывает также значительную рассогласованность институционального содержания. Допускается смешение мер воздействия и средств конкретизации их содержания. В частности, в подсистему видов наказаний ученый помимо самих наказаний включает смягчение или усиление наказания вследствие обстоятельств, предусмотренных ст. 61–63 УК РФ, и назначение более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление при применении ст. 64 УК РФ. Другой пример: систему мер уголовно-правового характера образуют погашение или снятие судимости, в то время как сама судимость в качестве элемента данной системы не фигурирует.

Чаще содержательным признаком уголовно-правового воздействия называется только правоограничительная способность, что более соответствует самой сути и назначению уголовного права. Однако среди специальных критериев определения мер воздействия это замечание не столь распространено, а в качестве свойства таких мер соблюдается, как правило, непоследовательно.

Так, Ф. К. Набиуллин неоднократно указывает, что мерам воздействия присущ признак правоограничительности. При этом многие институты, включенные им в перечень мер, в частности непривлечение к уголовной ответственности при добровольном отказе от преступления, освобождение от уголовной ответственности, освобождение от наказания при вынесении обвинительного приговора, отсрочка отбывания наказания беременным женщинам, не несут в себе лишений (ограничений) прав⁷⁰.

Думается, эффективность определения содержания уголовно-правового воздействия зависит от углубленного изучения конкретизированного содержания уголовно-правового воздействия как совокупности составных элементов отдельных мер. В уголовно-правовой доктрине неоднократно предпринимались такие попытки. Однако собственно правовое содержание воздействия изучено слабо. Большинством работ освещаются криминологические аспекты, а именно плоскость социально-психологического восприятия и значимости принуждения. В таком случае скорее подчеркиваются различия иных мер между собой и, более всего, с наказанием, чем их системность и родство.

Подтверждением тому может служить описание содержания уголовно-правового воздействия через категорию «кара». Как правило, виды наказания именуются карательными, а иные меры воздействия относят к числу некарательных средств⁷¹. Под первыми Ф. К. Набиуллин понимает материальное выражение государственного осуждения преступления и лица, его совершившего, в виде лишений и существенных ограничений наиболее значимых для личности прав и свобод, претерпевание которых объективно может вызывать страдания. Вторая группа мер, по автору, применяется к лицам, совершившим как преступление, так и общественно опасное деяние, предусмотренное статьями Особенной части УК РФ, и заключает в себе менее существенные правоограничения, реализация которых не сопряжена со страданием⁷².

Такой подход можно признать весьма интересным, однако в условиях преимущественно «разграничительного» исследования уголовно-правового воздействия он представляется не столь актуальным.

Помимо явно выраженного противопоставления воздействия в виде двух полярных подсистем (наказания и иных мер), Ф. К. Набиуллиным допускается необоснованное смешение объективного и субъективного аспектов в их содержании. Мера воздействия определяется через степень выраженности «объективного свойства» вызывать страдания, устойчивые психические состояния неудовлетворенности, подавленности и озлобленности, которые трансформируются затем в положительные психические образования – раскаяние, оптимизм и др.⁷³ Логически неоправданно включать в содержание наказания субъективную оценку и восприятие меры принуждения лицом, ее претерпевающим. Некорректно утверждение о том, что страдание является неотъемлемым «объективным» признаком уголовно-правового воздействия.

Можно встретить и более дробное описание содержания мер уголовно-правового воздействия. К примеру, А. С. Пунигов выделяет меры уголовно-правового воздействия, состоящие: в карательном воздействии на лиц, уже совершивших преступные деяния, превентивном (корректирующем) – на неустойчивых лиц, воспитательном – на несовершеннолетних и медицинском – на лиц, страдающих психическим расстройством и совершивших общественно опасное деяние⁷⁴.

Не умаляя научно-практической ценности подобных исследований, необходимо заметить, что в данных случаях имеет место описание не содержания уголовно-правового воздействия, а его социально-психологической интерпретации. Социальный аспект не является специальным предметом исследования юридических наук. В рамках права он не может быть познан достаточно глубоко и должен выступать лишь средством объяснения и оценки правовых проблем.

Думается, что первостепенное значение имеет формальный аспект уголовно-правового воздействия – правовое содержание ответных государственных действий на совершение общественно опасного деяния. Лишь четко представляя правовое выражение государственной деятельности, можно определить процесс функционирования данного института, причины его неэффективности, обозначить пути совершенствования.

Неотъемлемой чертой правового воздействия выступает лишение или ограничение прав и свобод личности. Именно степень различия правового содержания позволяет констатировать несовпадения мер в социальной плоскости.

Весьма удачным представляется подход к определению содержательного критерия уголовно-правового воздействия А. С. Пунигова. По замечанию автора, такие меры должны отражать индивидуальность уголовно-правового значения. Под этим он понимает независимость уголовно-правовых мер в применении друг от друга, их отличительность друг от друга по характеру и содержанию, а также различие правовых последствий их применения⁷⁵.

Не все составляющие выделенного критерия характеризуют содержательную сторону воздействия. Представляется излишним подчеркивать самостоятельность и независимость применения мер воздействия друг от друга. Это процессуальный критерий, не влияющий на сущностную и содержательную стороны правового явления.

При этом нельзя не согласиться с автором в прочих аспектах «индивидуальности». Думается, под индивидуальностью мер следует понимать содержательную исключительность набора составляющих правоограничений. Такая исключительность может быть вызвана особенными условиями или дополнительным основанием их назначения, спецификой субъекта, совершившего деяние, целями воздействия и проч. При этом процессуально меры уголовно-правового воздействия могут находиться в определенной зависимости друг от друга (чаще наказания).

Степень правовых ограничений может быть определена через количественный и качественный аспекты, которые как нельзя точно поясняют содержательную сторону уголовно-правовых мер, отражая продолжительность (количество) и характер (качество) выраженных в них ограничений (лишений) прав.

Принимая во внимание изложенное выше, можно выделить два объективных критерия отнесения тех или иных уголовно-правовых средств и институтов к мерам уголовно-правового воздействия. Роль данных критериев выполняют наиболее узнаваемые и легко определяемые признаки явления, характеризующие его сущность и содержание. Во-первых, основанием назначения (применения) мер выступает совершение общественно опасного деяния, запрещенного уголовным законом. Во-вторых, такие меры обладают индивидуальным, оригинальным набором ограничений прав и свобод.

Рассматривая проблему содержания уголовно-правового воздействия, нельзя не упомянуть термин «форма». Зачастую о формах и мерах воздействия говорится как о равнозначных понятиях⁷⁶. Встречаются и весьма оригинальные интерпретации соотношения данных понятий.

Например, А. С. Пунигов полагает, что слова «форма» и «мера» неравнозначны. В контексте уголовной ответственности и уголовно-правового воздействия они соотносятся как «средство реализации» и «форма реализации». Первое представляется в качестве конкретных правоограничений, устанавливаемых в отношении лиц, совершивших деяния, в то время как вторая – более широким по значению способом осуществления уголовной ответственности, включающим помимо инструментов воздействия и другие элементы механизма реализации ответственности. Форма, по автору, «олицетворяет собой систему средств и действий, посредством которых реализуется уголовная ответственность, отражая не только материальную, но и процессуальную стороны рассматриваемого правового феномена, который выступает здесь единым целым»⁷⁷.

В близком контексте, но применительно к уголовной ответственности, употребляет термин «форма» А. Н. Игнатов. На его взгляд, формы уголовной ответственности представляют собой последовательно меняющиеся стадии, включающие уголовно-процессуальные, уголовно-правовые и уголовно-исполнительные процедуры⁷⁸.

В обозначенных случаях происходит отождествление формы реализации воздействия и процесса реализации (механизма), что видится сомнительным. Этимология указанных терминов не дает оснований для подобного утверждения.

Ф. К. Набиуллин выделяет три формы уголовно-правового воздействия: 1) реализацию предупредительной задачи уголовного законодательства; 2) применение карательных средств в рамках реализации уголовной ответственности; 3) применение некарательных мер, которые входят в содержание уголовной ответственности либо реализуются вне ее⁷⁹.

Обозначенные аспекты не позволяют говорить о единстве явления. Думается, что предлагаемый вариант объясняет отношения групп, нетождественных в своих содержательных характеристиках и основаниях реализации.

«Форма» и «содержание» или «форма» и «материя» выступают философскими категориями, используемыми для обозначения отношений между способом организации вещи и материалом, из которого данная вещь состоит. Они соотносительны акту и потенции, где материя – это потенция формы, а форма – актуализация материи. Форма есть воплощенное, определенным образом организованное содержание, но не сам процесс организации и воплощения материи.

Категориями «форма» и «содержание» объясняется целостность и видовое различие явления. Содержание, будучи определяющей стороной целого, представляет единство всех составных элементов объекта, а форма есть разнообразные способы существования и выражения содержания⁸⁰.

Исходя из этого, можно заключить, что форма уголовно-правового воздействия представляет собой способ организации государственного принуждения, выступающего реакцией на совершение лицом общественно опасного деяния. Заметим, что реализация уголовно-правового воздействия не исчерпывается назначением и исполнением одной из мер, регламентированных законом, а существует в правоприменительной практике в различном их сочетании. При этом мера уголовно-правового воздействия не обязательно образует содержание одной из его форм.

Исходя из этого, представляется целесообразным вести речь о формах реализации уголовно-правового воздействия, представляющих более сложную организацию правового реагирования, включающую ряд мер уголовно-правового характера. Каждая из форм воздействия отличается интенсивностью и содержанием оказываемого государственного принуждения, спецификой количественного (продолжительности) и качественного (характера) проявления ограничений.

Можно выделить пять таких форм.

Наиболее строгая форма воздействия сопряжена с реализацией наказания и сопутствующих ему мер.

Согласно ч. 1 ст. 43 УК РФ наказание применяется к лицу, признанному виновным в совершении преступления, и заключается в предусмотренных УК РФ лишении или ограничении прав и свобод этого лица. Совокупность таких правоограничений составляет наиболее значительные поражения осужденного, что выражается как в максимальной продолжительности воздействия (пожизненное лишение свободы), так и в наиболее значимом качественном правоограничении (смертная казнь). Качественные и количественные аспекты содержания наказания определяются конкретным видом и размером данной меры. Материализованная в наказании кара может состоять в лишении и ограничении принадлежащих осужденному прав и свобод в сфере действия конституционного, гражданского, трудового и других отраслей права.

Весьма тесную связь с наказанием имеет институт судимости. Содержание и правовая природа последнего выступают одним из предметов научных дискуссий, что объясняется неточностью уголовно-правовых и уголовно-исполнительных норм. Если ее функциональное значение регламентировано относительно определенно, то сущность законом не уточняется. Более того, принимая во внимание наименование Раздела IV «Освобождение от уголовной ответственности и от наказания» УК РФ, включающего ст. 86 «Судимость», можно засвидетельствовать нелогичность изложения нормативного правового материала.

Согласно ч. 2 ст. 86 лицо, освобожденное от наказания, считается несудимым. Отсюда большинство ученых справедливо отмечают, что судимость выступает правовым последствием наказания⁸¹. На обозначении данного факта определение уголовно-правовой природы судимости, как правило, ограничивается. Думается, что отмеченная связь с наказанием вовсе не является ни сущностной, ни содержательной чертой. Представляется неоправданным связывать правовые последствия судимости с процедурным аспектом ее назначения, а не фактическим основанием реализации.

Непосредственным основанием судимости является совершение общественно опасного деяния. Данное обстоятельство было бы не столь четко прослеживаемо, если бы судимость могла иметь место только после освобождения от наказания. Однако она распространяет свое действие на весь период отбывания наказания и время до момента его реализации (условное осуждение и отсрочка отбывания наказания беременным женщинам). Судимость выступает не столько последствием наказания, сколько последствием его назначения, что важно для определения функциональной и содержательной составляющих рассматриваемого института.

Судимость обладает собственным индивидуально определенным содержанием, которое не входит в состав наказания и не охватывается последним. Количественное содержание судимости не вызывает сомнений. Судимость – длящееся, продолжаемое мероприятие. Срок ее окончания определяется рядом условий: степенью тяжести общественно опасного деяния, видом основной меры воздействия (наказание, условное осуждение), характером посткриминального поведения виновного.

«Качественное» содержание судимости носит комплексный, сложный характер. Из контекста ч. 6 ст. 86 УК РФ можно заключить, что оно состоит в определенных правовых последствиях для осужденного. Качество таких последствий уточняется ст. 179 УИК РФ, согласно которой «лица, отбывшие наказание, несут обязанности и пользуются правами, которые установлены для граждан Российской Федерации, с ограничениями, предусмотренными федеральным законом для лиц, имеющих судимость». Иными словами, судимость несет в себе определенные правовые ограничения, ей свойственна правоограничительность.

До недавнего времени в специальной литературе, как правило, отмечалось, что последствия судимости имеют три значения: уголовно-правовое, влияя на квалификацию и назначение наказания; уголовно-исполнительное, определяя выбор места отбывания наказания и условий содержания; общеправовое, состоящее в запрете на выполнение определенных трудовых функций (судьи, нотариуса, прокурора) и совершение юридически значимых действий (получение лицензии на приобретение оружия, разрешение на усыновление и проч.)⁸².

В связи с изменениями уголовного закона, затронувшими институт судимости, ряд авторов оспаривают уголовно-правовое значение судимости. Так, А. А. Ашин и Е. В. Лошенкова полагают, что судимость после отбытия и вне связи с наказанием не несет осужденному каких-либо дополнительных лишений или негативных последствий уголовно-правового характера. На их взгляд, общеправовые ограничения судимости предусмотрены нормами других отраслей права и не входят в содержание уголовно-правового института⁸³.

Для уяснения элементарного конкретизированного содержания судимости необходимо рассмотреть ст. 183 УИК РФ, посвященную контролю за лицами, освобожденными от отбывания наказания. Это общая норма, имеющая отношение к лицам, освобожденным от любого из наказаний по любому основанию, указанному в ст. 172 УИК РФ. Обозначенные ею правоограничения не подпадают ни под одно из выделенных правовых аспектов судимости. Однозначно такие ограничения не носят общеправовой характер. Речь также не идет о квалификации деяния, назначении наказания либо дифференциации условий отбывания последнего. Более того, смысл и целесообразность такого контроля не вполне понятны, если освобождение носит окончательный, а не условный характер.

Можно предположить, что судимость является институтом со сложным правовым статусом, выполняющим ряд функций.

Во-первых, она выступает правовым средством (юридическим фактом) конкретизации содержания иных мер воздействия (наказания), что традиционно рассматривается в контексте уголовно-правового и уголовно-исполнительного значений.

Судимость утратила способность влиять на квалификацию содеянного, однако продолжает приниматься в расчет при назначении наказания (ст. 18, п. «а» ч. 1 ст. 68 УК РФ).

Во-вторых, судимость является средством обеспечения безопасности, выполняя общеправовое значение.

В-третьих, судимость есть мера уголовно-правового воздействия, выражающая исключительно определенное содержание реагирования на совершение общественно опасного деяния. Ее составляют особые правоограничения лица в свободе передвижения, основанные на факте совершения общественно опасного деяния. Процедурные особенности данной меры заключаются в автоматическом назначении при выборе наказания. Однако судимости вполне свойственна относительная самостоятельность, поскольку она может иметь место и без фактического отбывания наказания.

Несмотря на «зависимое» положение и недостаточную четкость правового определения сущности и содержания, судимость может быть названа одной из мер уголовно-правового воздействия.

Воздействие по первой форме на этом не ограничивается. Помимо перечисленного выше, нуждающемуся в лечении психических расстройств, не исключающих вменяемости, наряду с наказанием могут быть назначены принудительные меры медицинского характера в виде амбулаторного принудительного наблюдения и лечения у психиатра (ст. 99 УК РФ).

В юридической литературе обращается внимание на необходимость восстановления принудительной меры медицинского характера в виде принудительного лечения алкоголиков и наркоманов, необоснованно исключенной из отечественного уголовного законодательства и широко практикуемой в зарубежных странах⁸⁴.

Вторая форма – без назначения наказания – имеет место в случаях освобождения от наказания либо от отбывания назначенного наказания до момента фактической реализации кары с применением иной меры уголовно-правового воздействия. Уголовный закон предоставляет несколько вариантов освобождения лица от наказания:

– ст. 80¹ УК РФ (безусловное освобождение от наказания в связи с изменением обстановки);

– ст. 81 УК РФ (условное освобождение от наказания в связи с болезнью), кроме случаев, указанных в ч. 4 данной статьи;

– ст. 82 УК РФ (отсрочка отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей, носящая условный характер);

– ст. 83 УК РФ (безусловное освобождение от отбывания наказания в связи с истечением срока давности обвинительного приговора суда);

– ст. 92 УК РФ (безусловное освобождение от наказания несовершеннолетних).

Не во всех перечисленных случаях справедливо говорить об оказании уголовно-правового воздействия. Таковое имеет место лишь при наличии каких-либо правовых ограничений, которые составляют содержание иных мер и накладываются на лицо, совершившее общественно опасное деяние. В частности, воздействие реализуется при назначении принудительных мер медицинского характера лицу, освобожденному от наказания в связи с болезнью, по ч. 1 ст. 81 УК РФ, а также при применении принудительных мер воспитательного воздействия к освобожденным от наказания несовершеннолетним по ч. 1, 2 ст. 92 УК РФ.

Весьма неоднозначно в уголовно-правовой литературе решается вопрос об отсрочке отбывания наказания беременным женщинам или женщинам, имеющим малолетних детей. Данный институт уголовного права весьма часто рассматривается как одна из мер уголовно-правового воздействия⁸⁵. Для решения этой проблемы необходимо определиться с сущностным признаком отсрочки отбывания наказания и ее правовым содержанием.

Отсрочка применения наказания предполагает, что исполнение меры воздействия откладывается на определенный срок в связи с невозможностью или нецелесообразностью немедленного исполнения приговора. Справедливо замечено, что назначение отсрочки отбывания наказания беременным женщинам или женщинам, имеющим малолетних детей, состоит в том, чтобы женщина могла нормально родить, вскормить, вырастить и воспитать ребенка. Основанием применения института является наличие у осужденной беременности или малолетнего ребенка⁸⁶. Совершение общественно опасного деяния и назначение наказания служат предпосылками, значимыми юридическими фактами реализации нормы об отсрочке. Непосредственным же основанием отсрочки выступает факт наличия беременности или малолетнего ребенка.

Правовое содержание данного института не позволяет говорить о наложении на осужденную дополнительных правоограничений, обусловленных совершением общественно опасного деяния. Забота и воспитание ребенка – общая конституционная правообязанность каждого из родителей. По своей юридической природе отсрочка, предоставляемая беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей, является условным освобождением от реального отбывания назначенного судом наказания.

В то же время женщина, получившая отсрочку отбывания наказания, считается судимой в течение всего периода отсрочки⁸⁷, испытывая правоограничения в свободе передвижения, подчиняясь контролю со стороны специализированного государственного органа за своим поведением и соблюдением условий предоставления отсрочки. Судимость является следствием назначения наказания и предоставления отсрочки от его отбывания под определенным условием. Во всех остальных случаях освобождения от наказания судимость не входит в содержание второй формы уголовно-правового воздействия, поскольку в соответствии с ч. 2 ст. 86 УК РФ лицо, освобожденное от наказания, считается несудимым.

По истечении срока давности исполнения обвинительного приговора суда уголовно-правовое воздействие в отношении женщины, получившей отсрочку, прекращается. При отмене (ч. 2 ст. 82 УК РФ) либо окончании срока отсрочки (если не истекли сроки давности) – может продолжать реализовываться по первой форме уголовно-правового принуждения.

Таким образом, вторая форма воздействия имеет место в случаях исполнения принудительных мер воспитательного воздействия и медицинского характера при освобождении лица от наказания либо при реализации судимости в период отсрочки от отбывания наказания.

Основу третьей формы уголовно-правового воздействия образует условное осуждение, сочетаемое с содержанием судимости и дополнительными наказаниями.

Относительно правовой природы условного осуждения не сформировано единого мнения. УК РФ не дает ответа на данный вопрос. Законодатель не совсем удачно раскрывает понятие условного осуждения через процедурные особенности его назначения (ст. 73). Нелогичным является и расположение данного института в главе 10 Кодекса «Назначение наказания». По замечанию Т.В. Кленовой, место расположения нормы об условном осуждении в УК РФ говорит об официально воспринятой концепции определения его как особого порядка назначения наказания⁸⁸.

Большинство авторов признают сущностью условного осуждения условное освобождение от отбывания назначенного наказания. В этом случае условное осуждение соотносится с совершенным деянием через посредство наказания. Так, С. И. Курганов полагает, что условное осуждение представляет собой один из видов освобождения от наказания, основанием которого является не преступное деяние, а установленные судом обстоятельства нецелесообразности реального отбывания кары⁸⁹.

Утверждается не только приоритетность названного «сущностного» свойства условного осуждения, но и невозможность его сочетания с иными функциональными признаками.

Э. А. Казарян в категоричной форме заявляет, что «условное осуждение не может быть «уголовно-правовой мерой общественной безопасности» по определению… при условном осуждении назначается наказание, а не иная мера уголовно-правового характера»⁹⁰.

Сложившаяся тенденция понимания условного осуждения представляется односторонней.

Во-первых, не соответствующим закону является определение фактического основания условного осуждения. Часть 2 ст. 73 УК РФ к таким обстоятельствам в числе прочих относит характер и степень общественной опасности деяния. Совершение преступления выступает первичным юридическим фактом, допускающим возможность прочих необходимых условий.

Во-вторых, признание условного осуждения одним из видов освобождения от назначенного наказания вовсе не исключает возможности рассматривать его в качестве одной из мер, выражающих реакцию государства на совершение общественно опасного деяния. Более того, узкая интерпретация института условного осуждения и постановка его в столь жесткую зависимость от назначенного судом наказания серьезно упрощает функциональное значение института.

Условное осуждение выступает мерой воздействия, альтернативной наказанию, связанной с назначением последнего, но относительно самостоятельной от него.

В-третьих, освобождение – разовая акция, в то время как условное осуждение представляет собой процесс, продолжающийся в течение испытательного срока, выступающего количественным параметром правового содержания воздействия. Испытательный срок по условному осуждению выполняет две функции. Сам по себе он не несет правовых ограничений, однако служит пределом накладываемых на условно осужденного ограничений в связи с его испытанием и определяет продолжительность действия правоограничений, обусловленных судимостью.

Само терминологическое сочетание «испытательный срок» предполагает оказание определенного влияния. Продолжительность такого срока – важная составляющая определения правоограничительности этой меры. Думается, что законодательные критерии его установления регламентированы не совсем удачно. Длительность испытания зависит от срока назначенного наказания. Имеет место опосредованная связь с основанием уголовно-правового воздействия – общественно опасным деянием – через наказание, не применяемое под условием. Уместным было бы устранить такую зависимость.

В-четвертых, рассматривая условное осуждение лишь как вид освобождения от назначенного наказания, не представляется возможным обосновать целесообразность наложения составляющих его правоограничений, поскольку не все правовые последствия условного осуждения охватываются освобождением от наказания. Наличие открытого перечня правоограничений (ч. 5 ст. 73 УК РФ), предъявляемых к виновному, позволяет рассматривать условное осуждение как самостоятельную меру государственного принуждения и уголовно-правового воздействия, обладающую индивидуально-определенным качественным содержанием.

Перечень таких правоограничений в законе является открытым. Отсюда в научной литературе круг возможных к наложению обязанностей принято подразделять на две группы: определенные в законе и назначаемые по усмотрению суда⁹¹.

К первой группе принадлежат обязанности не менять постоянного места жительства, работы, учебы без уведомления специализированного государственного органа, осуществляющего исправление осужденного, не посещать определенные места, пройти курс лечения от алкоголизма, наркомании, токсикомании или венерического заболевания, оказывать материальную поддержку семье.

Деление обязанностей на две обозначенные группы весьма условно и отражает степень нормативно-правового закрепления. По своему правовому качеству накладываемые ограничения не должны каким-либо образом различаться. По справедливому замечанию И. А. Тарханова, «любой примерный перечень допускает использование и других мер, однако норма функционально ориентирует правоприменителя на допустимость назначения судом иных (прямо не предусмотренных законом), но однородных по характеру, сходных по направленности обязанностей»⁹².

Контраргументами противников признания условного осуждения мерой уголовно-правового характера являются указания на необязательность таких ограничений и отсутствие в них уголовно-правового характера, охватываемого содержанием уголовной ответственности (Э. А. Казарян)⁹³.

С первым нельзя не согласиться. Действительно, согласно ч. 5 ст. 73 УК РФ возложение на виновного исполнения определенных обязанностей является правом суда. При этом научно-практический комментарий отмечает целесообразность установления хотя бы одного условия испытания в отношении каждого условно осужденного⁹⁴. Ученые же предлагают внести изменения в уголовный закон, устанавливающие испытание условно осужденного как обязательное либо как полномочия суда по последующему их назначению⁹⁵. Сам Э. А. Казарян пишет, что ситуация, когда на осужденного вообще не будет возложено каких-либо обязанностей, фактически лишает орган, осуществляющий контроль за его поведением, реальных критериев оценки исправления субъекта⁹⁶.

Заметим, что уголовно-исполнительное законодательство предусматривает обязательное во всех случаях ограничение условно осужденного в правах на свободу передвижения, организацию своего времени. Согласно ст. 188 УИК РФ осужденный обязан отчитываться перед уголовно-исполнительными инспекциями и командованием воинских частей о своем поведении и являться по вызову в уголовно-исполнительную инспекцию. Однако представляется ошибочным относить такие ограничения к содержанию условного осуждения. Думается, в этом случае имеет место конкретизация содержания судимости. Согласно п. «а» ч. 2 ст. 86 УК РФ на время испытательного срока на осужденного накладываются ограничения, обусловленные судимостью.

Второй контраргумент, что перечисленные в ст. 73 УК РФ обязанности не носят уголовно-правового характера, представляется необоснованным. Автор не поясняет, из чего следует этот вывод. В своей совокупности налагаемые на условно осужденного ограничения отвечают как первичному (сущностному), так и вторичным (формальным) качествам уголовно-правового воздействия. Они применяются к лицу, совершившему общественно опасное деяние, закреплены уголовным законом, обеспечены силой государственного принуждения, в той или иной степени ограничивают права и свободы лица.

Весьма оригинально понимание условного осуждения А. С. Пунигова. Он представляет данный институт в качестве сложной правовой конструкции, выражающей взаимодействие наказания и альтернативного ему средства – испытания. Наиболее оптимальной модернизацией института условного осуждения, на взгляд автора, является разделение условно назначенного наказания и испытания⁹⁷.

Думается, что в этом нет необходимости. Данное предложение обусловлено процедурным аспектом, который не является исключительным предметом уголовно-правового регулирования. Нет оснований усматривать в условном осуждении сочетания двух мер воздействия. С правовой точки зрения его содержание образуют лишь правоограничения, составляющие альтернативу наказанию. Фактически карательное воздействие не имеет места. Лишь в случае отмены условного осуждения воздействие может продолжать реализовываться по первой форме. Думается, что наложение наказания, не подлежащего применению под условием, в правовом аспекте может быть оценено как превентивное действие уголовного закона, не более того.

Исходя из анализа основания и правового содержания условного осуждения, можно заключить, что оно выступает индивидуальной, исключительно определенной мерой выражения реакции на совершение общественно опасного деяния.

Специфика третьей формы воздействия состоит в возможности, наряду с условным осуждением к одному из основных видов наказания, реального исполнения дополнительного наказания. «В подобных случаях имеет место одно осуждение, порождающее два вида уголовной ответственности»⁹⁸ или две формы уголовно-правового воздействия. Относительно необходимости в уголовном законе нормы (ч. 4 ст. 73), допускающей такую практику, высказываются противоположные точки зрения.

В. А. Ломако отмечает ряд положительных последствий реализации такого воздействия: дополнительное наказание устранит условия, способствующие совершению преступлений, повысит эффективность самого условного осуждения, заставит виновного и окружающих с большим уважением относиться к данной мере⁹⁹. Весьма схожую мотивировку дает Э. В. Лядов¹⁰⁰.

А. Э. Казарян, напротив, полагает, что при условном осуждении дополнительное, как и основное, наказание не может быть исполнено реально. На его взгляд, это нарушает соотношение основного и дополнительного видов наказания, возникает «противоречие между необходимостью реального исполнения дополнительного наказания, которое по определению не может быть строже основного, и признанной судом возможностью достижения целей наказания без реального отбывания основного наказания»¹⁰¹.

Наиболее обоснованной видится точка зрения первой группы авторов. Думается, что описываемое противоречие в соотношении дополнительного и основного наказаний преувеличено. Напротив, имеет место дифференцированный подход к определению содержания воздействия, отвечающий уголовно-правовому принципу справедливости.

Четвертая форма выражения государственной реакции на совершение общественно опасного деяния имеет место при освобождении несовершеннолетнего (а в исключительных случаях и лица в возрасте от восемнадцати до двадцати лет) от уголовной ответственности с назначением ему принудительных мер воспитательного воздействия (ч. 1 ст. 90, ст. 96 УК РФ).

Законодатель относит к таковым предупреждение, передачу под надзор родителей, лиц, их заменяющих, либо специализированного государственного органа, возложение обязанности загладить причиненный вред, ограничение досуга и установление особых требований к поведению несовершеннолетнего, а также помещение в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа органа управления образованием (ч. 2 ст. 90, ч. 2 ст. 92 УК РФ).

В научной литературе сложились две противоположные тенденции по вопросу о природе названных правовых средств.

Ряд криминалистов не склонны усматривать в их содержании наличие государственного принуждения.

По И. Э. Звечаровскому уголовно-правовой статус несовершеннолетнего изменяется вследствие применения не принудительных мер воспитательного воздействия, а предшествующих актов освобождения от уголовной ответственности или от наказания¹⁰².

Несмотря на спорную мотивировку, необходимо признать, что в своей сути подобные высказывания справедливы. Не все из предлагаемых в ч. 2 ст. 90 УК РФ варианты воздействия обладают правоограничивающими возможностями.

Е. В. Поводова справедливо отмечает, что принудительным содержанием не наполнены предупреждение и передача под надзор родителей (лиц, их заменяющих). Суть предупреждения сводится к разъяснению последствий совершенного преступления, лицо не несет никаких дополнительных обязанностей и убеждается в том, что может безнаказанно уклоняться от исполнения имеющихся. И если первая мера, на ее взгляд, при изменении законодательного определения посредством придания принуждению условного статуса и значения усиления последующего воздействия способна стать выражением государственного принуждения, то вторая не имеет под собой правового основания и не может обеспечиваться правовыми средствами. Воспитание и забота о детях – равное право и обязанность родителей, которые в случае совершения общественно опасного деяния явно выполнялись неэффективно¹⁰³.

Представляется, что в остальных случаях принудительные меры воспитательного воздействия сопряжены с определенными правовыми ограничениями и возложением дополнительных обязанностей. При их исполнении несовершеннолетний может ограничиваться в свободе передвижения, общения, праве определения места пребывания, рода занятий, организации досуга, труда и проч.

На взгляд А. С. Пунигова, правовые способы воздействия в отношении несовершеннолетних не отличаются особым разнообразием и сводятся к аналогичным по характеру обременениям. В связи с этим автор предлагает объединить их в рамках одной меры – передачи под надзор специализированного государственного органа, возложив на последний полномочия по избранию ограничений в каждом конкретном случае¹⁰⁴.

Подобные рекомендации не могут быть оценены положительно. Во-первых, их реализация приведет к дублированию условного осуждения. При этом за счет широких полномочий несудебных органов общая мера будет являться менее строгой в сравнении с реформированным специальным средством. Во-вторых, они не отвечают задачам создания ювенальной юстиции, которая, напротив, предполагает развитие видового разнообразия специальных мер воздействия и усиление их различий в характере и продолжительности элементарного содержания.

Другая тенденция связана с разграничением карательных и некарательных правоограничений. А. С. Пунигов отмечает, что помещение несовершеннолетнего в специальное учебно-воспитательное учреждение по своему содержанию имеет больше сходства с наказанием, чем с иными мерами в силу остроты своего ограничительного проявления. На его взгляд, уместно исключить данное средство из перечня принудительных мер воспитательного воздействия и дополнить систему наказаний специальным видом лишения свободы¹⁰⁵.

Оценивая это предложение, можно заметить, что даже при неизменности содержания данной меры пострадают интересы несовершеннолетнего преступника. Учитывая, что наказание во всех случаях сопровождается судимостью, совокупное правоограничение будет значительно строже вследствие формального изменения статуса данной меры.

Наиболее обоснованным представляется противоположный вариант: сужение режимных требований деятельности специальных учреждений, а также корректировка целей и условий применения этой меры. Думается, она может быть реформирована из наиболее строгой в меру особого влияния в отношении несовершеннолетнего, находящегося в неблагоприятной социальной обстановке, выступающей криминогенным фактором его поведения.

Последняя, пятая форма состоит в применении уголовно-правового воздействия к «страдающим психическими расстройствами лицам, совершившим общественно опасное деяние, и заключающееся в психиатрическом лечении этих лиц»¹⁰⁶.

На взгляд многих авторов, принудительные меры медицинского характера не являются иными мерами уголовно-правового воздействия в силу специфики своего субъекта, оснований применения и содержания. Так, по С. Г. Келиной, отнесение законодателем их к иным мерам не совсем обоснованно. Автор считает, что из них таковыми могут быть признаны только меры, применяемые наряду с наказанием к лицам, виновным в совершении преступления и страдающим психическими расстройствами, не исключающими вменяемости¹⁰⁷.

Данная точка зрения не только сужает предмет уголовно-правового регулирования, но и искусственно разделяет меры медицинского характера на две группы, которым приписываются не просто формальные, а существенные отличия – разность правовой природы.

Особенностью данных мер воздействия следует признать фактические обстоятельства, обуславливающие их применение. Объединяет принудительное лечение с другими уголовно-правовыми мерами инициирующее их общественно опасное деяние. Исключительность проявляется во втором необходимом для оказания такого рода воздействия основании – наличии психического заболевания, исключающего (снижающего) возможность лица осознавать общественную опасность своих действий и (или) руководить ими.

Следует заметить, что время возникновения первого и второго оснований реализации воздействия имеет большое значение для правовых последствий реализации принудительных мер медицинского характера. Излечение лица, у которого психическое расстройство наступило после совершения преступления, в пределах сроков давности может привести к существенному изменению содержания уголовно-правового воздействия. Согласно ч. 4 ст. 81 УК РФ такие лица подлежат уголовной ответственности и наказанию, т. е. могут претерпевать правоограничения, составляющие первую из вышеперечисленных форм.

Аналогично сущностному критерию воздействия содержательный критерий принудительного лечения носит сложный состав. В нем необходимо выделять медицинский и правовой аспекты. Одна из основных причин отрицания уголовно-правовой природы принудительных мер медицинского характера заключается в преимущественном рассмотрении медицинского и слабой изученности правового аспектов. В специальной литературе либо вообще не указывается на то, что они влекут ограничение лица в правах и свободах, либо данное обстоятельство замечается вскользь¹⁰⁸.

Познание медицинского содержания принудительного лечения в рамках уголовного права необходимо для уяснения конкретизированного содержания принуждения, способного обеспечить реализацию определенных медицинских мероприятий. Данное обстоятельство должно определять глубину и достаточность такого познания.

Право при реализации воздействия по пятой форме выполняет прикладную роль. Государственное принуждение направлено в данном случае на обеспечение излечения лиц (улучшение их психического состояния) и предупреждение совершения новых общественно опасных деяний. Соблюдение врачебных рекомендаций, режима, лечебных, диагностических и реабилитационных мероприятий является обязательным.

Обеспечение их выполнения осуществляется как медицинским персоналом, так и сотрудниками органов внутренних дел. Специальная превенция достигается, помимо указанных средств, изоляцией лица в психиатрическом стационаре. Как следствие, исполнение принудительных мер медицинского характера неизбежно ограничивает свободу лица и его личную неприкосновенность¹⁰⁹.

Следует согласиться с мнением ряда авторов, высказывающихся о необходимости возвращения в УК РФ принудительного лечения алкоголиков и наркоманов. Принуждение к лечению от алкоголизма и наркомании в настоящее время возможно при наложении судом соответствующей обязанности на условно осужденного по ч. 5 ст. 73 УК РФ¹¹⁰. Прохождение обследования у нарколога, а при необходимости курс лечения от наркомании либо алкоголизма рекомендуется назначать в рамках принудительной меры воспитательного воздействия в виде ограничения досуга и установления особых требований к несовершеннолетнему при совершении преступления в связи с употреблением наркотических средств либо спиртных напитков¹¹¹. Сложившаяся ситуация не вызывает поддержки.

Думается, статус самостоятельной меры, способной выступать дополнением всех форм принуждения, будет иметь большую практическую значимость. Кроме того, возложение контроля за исполнением данной обязанности на уголовно-исполнительные инспекции нецелесообразно. Последние не обладают необходимыми ресурсами для оценки динамики заболевания и эффективной реализации лечения, чему способствует созданный законом порядок его продления, изменения и прекращения (ст. 102 УК РФ).

Особый статус конфискации позволяет дополнять содержание первых трех обозначенных выше форм принудительным безвозмездным обращением по решению суда в собственность государства указанного законом имущества. Законодатель разрешил первоначальную дискуссию по вопросу о правоприменительном акте, выступающем основой применения данного средства, указанием на реализующий его обвинительный приговор суда (ч. 1 ст. 104¹ УК РФ).

Вызывает поддержку новое определение правового статуса этого института. Анализ фактических и юридических оснований конфискации позволяет усматривать тождество с мерами уголовно-правового воздействия и массу различий с мерами уголовно-процессуального принуждения. Цели последних, а именно обеспечение установленного порядка уголовного судопроизводства, надлежащего исполнения приговора (ч. 1 ст. 111 УПК РФ), не соответствуют назначению рассматриваемого средства.

Качественное преобразование содержания данной меры исключает интерпретацию воздействия как карательного, так как изымается не все (часть) имущество виновного, а только незаконно приобретенное или незаконно используемое.

Неоднородный характер подлежащего конфискации имущества позволяет выделить три варианта правового воздействия, различающегося по содержанию лишений (ограничений).

Во-первых, лишение лица имущества, полученного в результате совершения преступлений, и доходов от его использования, включая то, во что это имущество и доходы были превращены или преобразованы (п. «а», «б» ч. 1 ст. 104¹ УК РФ). В данном случае производится изъятие из незаконного владения, что фактически означает приведение виновного в прежнее имущественное положение, которое у него было до совершения преступления. Имеет место так называемое обратное восстановление, или реституция¹¹².

Некоторые авторы отмечают, что при конфискации имущества, полученного в результате преступления, не могут быть реализованы какие-либо правоограничения, поскольку у лица отсутствует право на него¹¹³. Отчасти с таким утверждением можно согласиться. Действительно, в этом случае в социально-правовом отношении изъятие имущества естественно, однако оно зачастую нежелательно для недобросовестного приобретателя, фактически осуществляющего права владения, пользования и распоряжения.

Во-вторых, изъятие полученного законным путем имущества, используемого в качестве орудия, оборудования или иных средств совершения преступления (п. «г» ч. 1 ст. 104¹ УК РФ). Содержание государственного принуждения составляет невосстановимое и невознаградимое лишение лица возможности владеть, пользоваться и распоряжаться частью своего имущества, что серьезно ограничивает права и интересы «прежнего собственника» и исключает повторное использование предмета в противоправных целях¹¹⁴.

В-третьих, конфискация имущества, используемого или предназначенного для финансирования терроризма, организованной группы, незаконного вооруженного формирования, преступного сообщества (п. «в» ч. 1 ст. 104¹ УК РФ). В зависимости от того, какое имущество направлено на финансирование преступной деятельности (собственное либо незаконно приобретенное), этот вариант воздействия конфискации имущества может заключаться в лишении права собственности либо реституции (соответственно).

Можно выделить и особый аспект воздействия конфискации при изъятии имущества, добытого преступным путем и находящегося у недобросовестного приобретателя, лица, принявшего имущество и знавшего (должного знать), что оно получено в результате преступных действий (ч. 3 ст. 104¹ УК РФ). По правовому содержанию это средство весьма близко к первому варианту воздействия конфискации. Происходит изъятие имущества из чужого незаконного владения. Как отмечает А. Беляев, «то, что лицо должно было знать о преступном происхождении имущества, предполагает его обязанность выяснять в определенных рамках вопрос о происхождении принимаемого имущества, а также невыполнение или ненадлежащее выполнение им этой обязанности»¹¹⁵.

В. Егоров обращает внимание, что слово «переданное» означает любое предоставление имущества в распоряжение иному лицу, в том числе и безвозмездно, и на время. Резонным является предложение автора о расширении рамок применения конфискации имущества, включая изъятие у лиц, добросовестно заблуждавшихся об источнике происхождения имущества, но получивших его безвозмездно на время (хранение, использование) или окончательно (в дар)¹¹⁶.

По фактическому основанию данная норма выбивается из концепции уголовно-правового воздействия, поскольку оказание государственного принуждения происходит в отношении лица, не совершавшего общественно опасного деяния. Несмотря на это, она имеет непосредственное отношение к уголовному праву и вполне обоснованно включена в УК РФ, свидетельствуя о развитии институтов воздействия прикосновенных к преступлению лиц (физических и юридических).

Таким образом, объединяющим фактором различных способов выражения принуждающего влияния государства в ответ на совершение лицом общественно опасного деяния является их элементарное правовое содержание. Уголовно-правовое воздействие состоит из совокупности индивидуально определенных правовых лишений (ограничений). Представляется обоснованным рассматривать данную характеристику в качестве интегративного свойства как отдельных мер уголовно-правового воздействия, так и их системного целого.

Обобщая изложенное, уголовно-правовое воздействие можно определить как целенаправленную активную деятельность государства, заключающуюся в основанном на уголовном законе принуждающем влиянии посредством лишения либо ограничения прав и свобод лица, совершившего общественно опасное деяние.

Мерой уголовно-правового воздействия предлагается считать относительно самостоятельное средство выражения уголовно-правового реагирования на совершение общественно опасного деяния, обладающее индивидуально определенной совокупностью ограничений прав и свобод личности.

Более сложные способы организации государственного принуждения, состоящие из определенного сочетания мер уголовно-правового воздействия, целесообразно именовать формами реализации воздействия.

Для единообразного понимания природы правовых институтов представляется необходимым закрепление в УК РФ дефиниции мер уголовно-правового воздействия, раскрывающей сущностный и содержательный аспекты данного явления. В качестве легального определения можно предложить следующую формулировку: «Мера уголовно-правового воздействия (характера) есть мера государственного принуждения, назначаемая судом лицу, совершившему общественно опасное деяние, и заключающаяся в предусмотренных настоящим Кодексом лишении или ограничении прав и свобод этого лица».

Уголовно-правовая регламентация не всегда отвечает действительной природе правового института. Зачастую место последних в УК РФ определяется процедурными особенностями их назначения и формальной связью с наказанием. Перечень иных мер уголовно-правового воздействия значительно шире, чем представлен в разделе VI УК РФ. Поскольку кардинальное реформирование уголовно-правовых норм, направленное на систематизацию правового материала, вследствие несфор-мированности целостной научной теории уголовно-правового воздействия представляется преждевременным, видится необходимым внести ряд изменений, устраняющих явные логические недостатки расположения институтов судимости и условного осуждения. Из УК РФ должны быть исключены ст. 73, 74, 86, в то время как раздел VI следует дополнить главами 14¹ и 14², посвященными судимости и условному осуждению соответственно.

§ 3. ВРЕМЕННЫЕ РАМКИ РЕАЛИЗАЦИИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Одним из ключевых моментов, доказывающих качественное своеобразие уголовно-правового воздействия, является определение временных границ его существования. Материализованное выражение реакции на совершение общественно опасного деяния характеризуют как качественный, так и количественный аспекты. При этом продолжительность правоограничений играет не последнюю роль в определении исключительности и степени строгости той или иной меры. Отсюда уголовно-правовому воздействию объективно присуща временная протяженность, разрывающая моменты возникновения и окончания реализации данного явления.

В уголовно-правовой литературе собственно вопрос о временных рамках воздействия не имеет широкого распространения. За редким исключением криминалисты ограничиваются констатацией личной точки зрения, не приводя достаточной аргументации в ее поддержку.

К примеру, В. В. Мальцев считает, что уголовно-правовое воздействие начинает осуществляться сразу с момента введения в действие уголовного закона, поскольку норма содержит в себе не только правило поведения, но и санкцию за нарушение этого правила. По автору, определяя отношение к установленному законом правилу, адресат нормы берет в расчет негативные последствия, которые могут наступить при нарушении им такового¹¹⁷.

Аналогичной точки зрения придерживается Ф. К. Набиуллин. Он отмечает, что уголовно-правовое воздействие в широком смысле охватывает влияние (воздействие) уголовного закона на общественные отношения и сознание их участников¹¹⁸.

Относительно завершенное представление о временных границах реализации уголовно-правового воздействия предлагается В. К. Дуюновым. Автор полагает, что уголовно-правовое воздействие может иметь место до и вне правоотношений и ответственности, начинаясь с вступления в силу уголовно-правовой нормы и заканчиваясь реализацией уголовно-правовых последствий, связанных с ее нарушением. В развитии стадий воздействия он выделяет следующие аспекты: процессуальный (обнаружение и фиксация следов деяния, избрание мер процессуального принуждения); материальный (окончательная квалификация и оценка содеянного) и исполнительный (исполнение назначенного наказания или иной меры)¹¹⁹.

Несомненным достоинством этого исследования выступает описание соотношения уголовно-правового воздействия с иными ключевыми понятиями, имеющими протяженность во времени. Однако детальное рассмотрение предложенных В. К. Дуюновым стадий позволяет отметить ряд спорных положений.

Период с вступления уголовно-правовой нормы в силу до обнаружения и фиксации следов деяния не имеет своего отражения в стадийности обозначенного процесса. Образуется временной разрыв между моментами начала и окончания реализации, где первая часть явления имеет место вне правоотношений, вторая – действует последовательно в трех видах правоотношений: уголовно-правовых, уголовно-процессуальных, уголовно-исполнительных.

Правовая природа воздействия определена недостаточно четко. Автор объединяет материальные, процессуальные и исполнительные процедуры. Более того, процессуальный аспект понятия предшествует его материальной составляющей, что представляется не совсем логичным.

Думается, что материально-правовые явления возникают ранее, чем «обслуживающие» их процедуры. Материальное право порождает саму необходимость в строго установленной процессуальной форме, обуславливая этим вторичность процессуальных норм.

Так, В. Д. Сорокин замечает, что «в отличие от материальных правовых норм, которые регулируют соответствующие общественные отношения, процессуальные нормы регулируют не фактические, а юридические связи, сложившиеся в социально-правовой среде… предметом той или иной процессуальной отрасли права являются правовые отношения, уже сложившиеся под действием соответствующей материальной нормы»¹²⁰.

Возникновению и прекращению близкого по содержанию понятия уголовной ответственности доктрина отводит значительно больше внимания и трактует их весьма противоречиво. Мнения приверженцев разных концепций нередко совпадают, что можно рассматривать в качестве некой непоследовательности суждений.

Моментом возникновения данного явления называют:

– вступление в силу (принятие) уголовно-правовой нормы, порождающее реализацию так называемой позитивной уголовной ответственности¹²¹;

– совершение преступления, где зачастую различают возникновение уголовной ответственности, совпадающее с возникновением уголовного правоотношения, и ее фактическую реализацию (статику и динамику), при этом последняя связывается с вступлением в силу (вынесением) приговора суда¹²², привлечением лица в качестве обвиняемого¹²³, с задержанием этого лица или его явкой с повинной¹²⁴;

– обнаружение преступления¹²⁵;

– привлечение лица в качестве обвиняемого, когда органами, производящими расследование по делу, установлен конкретный человек, которого они обвиняют в совершении преступления¹²⁶;

– вынесение обвинительного приговора¹²⁷ или вступление приговора в законную силу¹²⁸ как момент фактической реализации обязанности виновного, которая сама по себе выступает лишь необходимой предпосылкой ответственности в силу того, что по различным обстоятельствам может быть и не реализована, – преступление не раскрыто, преступник не установлен.

Относительно прекращения уголовной ответственности большинство криминалистов единодушны и понимают под ним время полной реализации взаимных прав и обязанностей сторон. Определяется такой момент погашением или снятием судимости, если ответственность не прекратилась по иным основаниям (смерть лица, совершившего преступление, истечение сроков давности уголовного преследования, амнистия, изменение уголовного законодательства и т. п.)¹²⁹.

Таким образом, юридический состав, очерчивающий рамки уголовной ответственности, весьма неоднороден и отчасти совпадает. Обстоятельствами, инициирующими развитие уголовной ответственности, выступают либо действия должностных лиц (реже лица, совершившего общественно опасное деяние), либо предусмотренные правом объективные последствие таких действий (вступление законодательного или правоприменительного акта в силу). Многие из перечисленных обстоятельств одновременно имеют значение и материально-, и процессуально-правовых фактов, другие характеризуют деятельность субъектов, осуществляющих уголовное преследование, и подчеркивают процессуальный аспект привлечения к ответственности. К последним однозначно относятся факты обнаружения преступления, задержания лица, привлечение в качестве обвиняемого.

Как и в теориях о реализации воздействия, соотношение границ уголовной ответственности и пределов правоотношений является неоднозначным. Криминалисты связывают ответственность с совокупными рамками тех или иных уголовных правоотношений (материальных¹³⁰, процессуальных и (или) исполнительных¹³¹). Следовательно, решение вопроса о моментах начала и окончания реализации уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности предполагает разграничение смежных отраслей права и соответствующих им правоотношений. Данная проблема обусловлена общностью социального назначения и терминологии отраслей криминального цикла.

В специальной литературе можно встретить такое понятие, как «комплексный институт права». Этот термин подчеркивает тесную связь, существующую между базовой материальной и служебными по отношению к ней процессуальными отраслями права.

Так, Л. В. Лобанова пишет, что, «говоря о «комплексных» институтах уголовного и уголовно-процессуального права, мы имеем в виду те правовые образования, уголовно-материальные и уголовно-процессуальные нормы которых, будучи направленными на регулирование неразрывно связанных уголовных и уголовно-процессуальных отношений, вне связи друг с другом не могут обеспечить цельного, относительно законченного регулирования соответствующего участка общественных отношений»¹³².

Думается, что таких «комплексных» институтов множество, однако это не является свидетельством смешения правовых норм и понятий. Представляется необходимым с большей осторожностью подходить к вопросу об их разграничении¹³³. Имея общие институты, уголовная, уголовно-процессуальная и уголовно-исполнительная отрасли права обладают специфическими задачами: уголовное определяет их материальное содержание, а исполнительное и процессуальное – процедурное.

Справедливо замечание Л. В. Лобановой о том, что каждая норма, входящая в комплексный институт, может быть отнесена только к одной отрасли права и участвует в регулировании либо только материальных, либо только процессуальных отношений¹³⁴.

Исходя из задач уголовного законодательства, а также выявленных ранее терминологической обусловленности и содержательного объема уголовно-правовых понятий воздействия и ответственности, можно однозначно заключить, что последние имеют материально-правовое происхождение. Нормы иных отраслей права носят вторичный характер, создавая условия для успешной реализации материально-правовых явлений. Следовательно, уголовно-правовое воздействие и уголовную ответственность как материально-правовые явления необходимо рассматривать лишь в рамках уголовно-правовых отношений. Придание процессуальным действиям представителей государственных органов уголовно-правового значения вносит некий субъективизм в данные категории, создавая широкий простор для злоупотреблений.

Уголовное правоотношение является центральной проблемой науки уголовного права, носящей сквозной характер для всех специальных институтов. Под правоотношением понимается правовая форма фактически сложившихся в обществе отношений. Последние определяют особенности отдельных отраслей права и традиционно рассматриваются в качестве предмета соответствующего регулирования. В отрыве от описания основных теорий предмета уголовно-правового регулирования представление об уголовно-правовых отношениях было бы неполным¹³⁵.

Проблема предмета уголовно-правового регулирования, а также определение характера и временных рамок существования самих уголовно-правовых отношений носят остро дискуссионный характер. Можно выделить ряд однородных подходов к видению их соотношения.

В последнее время широкое распространение получает теория, разделяющая предмет уголовно-правового регулирования на два блока общественных отношений. Первую группу образуют наиболее значимые для общества отношения, закрепляемые и охраняемые уголовным правом.

Так, П. А. Фефелов полагает, что «для общественных отношений, охраняемых уголовным правом, признак их однородности нехарактерен. Характерна их важность для существующей системы общественных отношений»¹³⁶.

По мнению Ю. В. Грачевой, «специфика уголовного права состоит в том, что оно регулирует не все общественные отношения, а лишь их сравнительно узкий круг – отношения, наиболее ценные для общества, очерчивают сферу борьбы с общественно опасными посягательствами»¹³⁷.

Второй блок общественных отношений является результатом совершения общественно опасного деяния (чаще преступления) и связан с разрешением порожденного социального конфликта.

Соответственно двуединому предмету выделяют два вида уголовных правоотношений (регулятивные и охранительные), которые четко разграничиваются по содержанию и выполняемой роли.

Большинство сторонников функционального деления правоотношений полагают, что возникновение регулятивных уголовно-правовых отношений связано с вступлением в силу уголовно-правовой нормы и предупреждением правонарушений. Установление государством правового запрета означает наложение юридических обязанностей на участников регулируемых общественных отношений. С момента вступления закона в силу каждый, к кому обращена соответствующая норма, должен удерживаться от запрещенного поведения вплоть до изменения законодательства¹³⁸.

Ю. В. Грачева предлагает более сложный юридический состав. На ее взгляд, вступление в силу нормы права является лишь первой из необходимых предпосылок (условий), инициирующих возникновение регулятивных правоотношений. К числу дополнительных условий она относит вменяемость и достижение физическим лицом возраста уголовной ответственности, а также наличие указанных в гипотезе уголовно-правовой нормы обстоятельств места, времени и обстановки совершения волевых осознанных действий¹³⁹. Автор конкретизирует пространственно-временные пределы нормы уголовного права, что не меняет в корне основного подхода ко времени возникновения регулятивных правоотношений.

Считается, что регулятивные уголовно-правовые отношения продолжаются постоянно, кроме случаев совершения лицом общественно опасного деяния и замены их охранительными правоотношениями. Таким образом, реализация двух видов уголовных правоотношений происходит последовательно, не перекрывая друг друга; момент окончания одних выступает временем наступления других. Границы окончания таких правоотношений определяются неоднозначно. К примеру, Н. А. Лопашенко связывает их с применением мер уголовно-правового характера либо прекращением уголовного дела. Исполнение назначенных мер остается за рамками предмета уголовного права, поскольку составляет предмет уголовно-исполнительного права¹⁴⁰.

Весьма предсказуемо четкое разграничение и содержания обозначенных правоотношений. Происходит некое дублирование уголовно-правовых понятий. Наиболее ярким подтверждением этого является понимание уголовной ответственности. Сторонниками данного подхода выделяются два аспекта уголовной ответственности: перспективный и ретроспективный; добровольное следование социально-полезному поведению и реализация этого поведения с опорой на принудительный аппарат государства.

Регулятивные правоотношения связываются с позитивной (перспективной, проспективной) уголовной ответственностью. Позитивный аспект предполагает ответственность, лежащую в основе правомерного поведения и выражающуюся в осознании индивидом своей обязанности не совершать запрещенного законом деяния. Ответственность понимается широко, как фактическое соблюдение лицом требований и предписаний правовых норм, основанное на его собственной воле и реализующееся в рамках регулятивных уголовно-правовых отношений¹⁴¹.

Так, С. А. Велиев считает, что в области борьбы с преступностью позитивная ответственность «выражается в принимаемой личностью на себя обязанности активно участвовать в тех или иных формах в охране и укреплении правопорядка»¹⁴².

На взгляд Ю. В. Грачевой, как и любая другая предписывающая норма права, диспозиция уголовно-правовой нормы содержит модель правомерного поведения. Такая регламентация, по автору, связана с удержанием лица от совершения преступления и определением его поведения в состоянии необходимой обороны, крайней необходимости и других обстоятельств, исключающих преступность деяния¹⁴³.

Формой выражения ретроспективной уголовной ответственности являются охранительные правоотношения. Последние предполагают реализацию социально-полезного поведения с опорой на принудительный аппарат государства, где ответственность представляет собой негативное правовое последствие уже выразившегося вовне общественно опасного деяния (традиционное понимание)¹⁴⁴.

В рамках данной теории неоднородное содержание часто приобретает и понятие уголовно-правового воздействия. Регулятивные отношения связываются с предупредительным действием уголовно-правовых норм, удержанием лица от совершения преступления. Фактически на этом уровне части понятий уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности (позитивный аспект) полностью совпадают. Можно говорить, что одно явление имеет три терминологических обозначения: действие норм права, уголовная ответственность и уголовно-правовое воздействие.

Концепция двусоставного предмета уголовного права и перспективной уголовной ответственности поддерживается отнюдь не всеми криминалистами и довольно часто подвергается справедливой и аргументированной критике¹⁴⁵.

Во-первых, исключительность каждой отрасли права заключается в специфике предмета правового регулирования. Рассматриваемая точка зрения ставит под сомнение своеобразие уголовно-правового регулирования и размывает границы большинства отраслей права.

Критерий выявления предмета воздействия является более чем неопределенным. Возникает резонный вопрос: как установить характер «особой значимости» урегулированных уголовным правом общественных отношений? Не вызывает сомнений итоговая неоднородность предполагаемой совокупности. Структура Особенной части УК РФ свидетельствует, что «наиболее важные общественные отношения» принадлежат к административной, гражданской, семейной, экологической, трудовой и проч. сферам общественной жизни.

Н. И. Пикуров называет характер межотраслевых связей такого рода горизонтальными. Он пишет: «Соединяясь в динамичные системы с нормами практически всех отраслей права, оно (уголовное право), с одной стороны, имплантирует их предписания в свою ткань для детализации признаков общественно опасных деяний, определения границ между преступным и непреступным, с другой – и само передает им часть своей юридической силы, присутствуя в качестве потенциальной угрозы применения уголовного наказания»¹⁴⁶.

Анализируя приведенное высказывание, можно засвидетельствовать не столько описание взаимосвязи правовых отраслей, сколько единство их предмета и законодательной базы. Происходит смещение внимания с собственно уголовно-правовых проблем борьбы с общественно опасным поведением на неперспективное и поверхностное описание в уголовном праве множества различных общественных отношений. Обозначенные обстоятельства очерчивают ряд доктринальных негативных последствий данной теории, образующих весьма непредсказуемые практические сложности. При опоре на данную доктрину на практике могут возникнуть проблемы с установлением приоритетности действия коллизионных норм и с определением природы уголовно-правовых норм с бланкетной диспозицией.

Сам автор, затрудняясь провести разграничение предмета «отраслей горизонтальной связи», отмечает, что они еще находятся в стадии формирования¹⁴⁷. Однако усмотреть взаимодействия такого рода можно, начиная с генезиса уголовного права. Процесс формирования отраслей носит непрерывный характер и связан с развитием общественных отношений. Уголовное законодательство не только социально-, но и правообусловлено. Лишь сложившееся понимание о должном, урегулированность общественных отношений какими-либо социальными нормами (в частности, правовыми) могут инициировать установление уголовно-правового запрета. Круг преступных деяний определяется с учетом уже сложившихся отраслевых особенностей, где задача уголовного права состоит в четком формулировании преступного.

Во-вторых, производится подмена и смешение различных способов правового регулирования, а именно запрета и обязанности. Имеет место придание содержанию уголовно-правовой нормы двойственного значения. Диспозиция воспринимается не только в качестве описания противоправного деяния, но и деяния со знаком «плюс». Однако запрещающие нормы закрепляют лишь негативную модель поведения субъекта, связанную с нарушением правового запрета.

По справедливому замечанию В. К. Дуюнова, «нормы уголовного права, устанавливающие санкции за совершение различных преступлений, запрещают совершать указанные в законе деяния, но не «обязывают не совершать» их»¹⁴⁸. Запрещающие уголовно-правовые нормы определяют конкретные признаки деяния, порождающие особые отношения, связанные с наказанием виновного или применением в отношении лица, совершившего общественно опасное деяние, иных мер воздействия.

В-третьих, уголовно-правовая норма не устанавливает «необходимость (обязанность) осознанного и добровольного выполнения правовых предписаний субъектами правоотношений»¹⁴⁹ и ее вступление в силу тем более не приводит к возникновению этих самых отношений. Правоотношение должно быть инициировано как минимум двумя его субъектами, сознающими факт его возникновения, свои права, обязанности и роль в реализации этого отношения. Признав обратное, мы должны были бы отметить, что всякий раз с принятием новой нормы закона, регулирующей ту или иную сферу общественной жизни, каждый вступает в новое правоотношение с государством и обязуется соблюдать эту норму независимо от того, известно о ее существовании или же нет.

Теория позитивной уголовной ответственности, позиционирующая активное поведение индивида и его правовую сознательность, в итоге имеет обратное действие. Определяя момент возникновения регулятивных уголовно-правовых отношений как время вступления закона в силу, криминалисты неосознанно отвергают свободу воли субъекта и исключают его право на вступление в правоотношения (уклонение от них).

Как обоснованно полагает Б. В. Яцеленко, лишь социальный конфликт, имеющий внешнее проявление, может приобретать форму правового отношения. Внутренний конфликт, называемый автором «социальным конфликтом в форме различия и несоответствия», не материализуется вовне в виде поведенческого акта и, как следствие, не порождает уголовных правоотношений¹⁵⁰.

В-четвертых, сторонники данной концепции необоснованно преувеличивают значение правового регулирования, когда нормальное, правомерное поведение граждан рассматривается исключительно как результат воздействия механизмов права. Воздержание от общественно опасных деяний оценивается как результат устрашающего влияния уголовно-правовой нормы и выработанной на основе этого привычкой позитивного поведения. Однако такое поведение является общепринятым в цивилизованном обществе, соответствует внутренним убеждениям большинства его членов и не идет в разрез с их личной совестью¹⁵¹.

По справедливому замечанию А.А. Ашина и Е.В. Лошенковой, «задача социальной ответственности – обеспечение должного, а не «сверхдолжного» поведения, необходимого минимума, а не желательного максимума. Более того, деяния, в которых общество заинтересовано, которые становятся насущной и осуществимой потребностью, превращаются в норму, даже если раньше относились к разряду “подвигов”»¹⁵².

В-пятых, обращает на себя внимание некорректность сложившейся в рамках теории двухсоставного предмета терминологии. Весьма спорно называть уголовно-правовые отношения, вызванные общественно опасным деянием, охранительными, поскольку они не в силах сохранить уже нарушенные общественные связи, предотвратить угрозу или наступление общественно опасного вреда и проч. негативные последствия. Отсюда логичнее обратное употребление терминов: уголовно-правовые отношения, реализующие позитивную ответственность, справедливее именовать охранительными, а правоотношения по применению мер уголовно-правового характера – регулятивными.

В-шестых, критикуемая концепция создает запутанность и без того многоаспектных уголовно-правовых проблем, повышает «уровень идеологической насыщенности»¹⁵³ рассматриваемых понятий и вносит в юридическую доктрину категории не правового порядка.

«Позитивная ответственность – это главным образом ответственность моральная. Ее можно определить и как ответственность перед самим собой. Во многом она выступает предметом исследования психологии. Хотя своим возникновением позитивная ответственность обязана обществу, как социальную ее рассматривают лишь постольку, поскольку она проявляется в социально значимых действиях»¹⁵⁴.

Анализ позитивного аспекта приводит к дублированию базовых уголовно-правовых понятий. Отождествляется воспитательное влияние (действие) уголовного закона, с одной стороны, и уголовная ответственность либо уголовно-правовое воздействие – с другой. Производится попытка ограничить общими рамками правовые феномены, в корне отличающиеся друг от друга, и дать им единое наименование. В конечном итоге это может отрицательно сказаться не только на доктрине уголовного права, но и на правоприменительной практике.

Исходя из вышеизложенного, теория, разделяющая предмет уголовно-правового регулирования на два блока общественных отношений, представляется неубедительной.

Крайней степенью выражения соотношения предмета уголовного права и правоотношений выступают концепции их множественности. Практически каждый способ правового влияния соотносится со специальным правовым отношением. Ю. Г. Ткаченко полагает, что понятие правового отношения как отражения социальной связи в норме права в отличие от последней является индивидуальной моделью поведения, раскрывающей индивидуальную возможность (субъективное право) или индивидуальную необходимость поведения (юридическая обязанность). Значение такой модели состоит в оценочной деятельности юристов, решающих вопрос о правомерности действий сторон в фактическом отношении¹⁵⁵. Отсюда следует вывод, что реальность общего понятия отраслевого правового отношения сомнительна, имеет место множество различных по содержанию уголовно-правовых отношений – моделей.

Сторонником таких взглядов в уголовно-правовой теории выступает, к примеру, С. Боронбеков. Он выделяет охранительные, предупредительные, принудительные и регулятивные уголовно-правовые отношения. Реализация правоотношений может совпадать во времени либо сменять друг друга. По автору, охранительные уголовно-правовые отношения включают правоотношения предупредительные и принудительные. Предупредительные уголовно-правовые отношения берут свое начало с вступления уголовного закона в силу и продолжают существовать до утраты таковой. Границы принудительных правоотношений определены С. Боронбековым не столь однозначно. Автор пишет, что принудительные уголовно-правовые отношения возникают при привлечении лица к уголовной ответственности и оканчиваются вступлением в силу вынесенного судом обвинительного приговора¹⁵⁶.

Принимая во внимание обстоятельства, с которыми криминалисты связывают возникновение уголовной ответственности, можно отметить неоднозначность предложенной формулировки. При этом сам С. Боронбеков не уточняет личного мнения по вопросу о моменте возникновения уголовной ответственности. Неясными остаются также границы и оригинальное содержание охранительных правоотношений. Во взглядах автора можно усмотреть лишь интеграционное значение данной категории.

В рассматриваемой классификации обособленное положение занимают регулятивные правоотношения. С. Боронбеков не отмечает пределов их реализации, определяя лишь содержание, связанное с предоставлением гражданам права на противодействие общественно опасному поведению¹⁵⁷. Заметим, что данный критерий не позволяет признать исключительность и целесообразность выделения последнего вида правоотношений.

Таким образом, в работе С. Боронбекова наблюдается четкое противопоставление лишь двух способов уголовно-правового воздействия (предупреждения и принуждения) и соответствующих им двух видов правоотношений (предупредительных и принудительных).

Весьма оригинальная концепция множественности предмета уголовно-правового регулирования предлагается В. В. Мальцевым. Он полагает, что предмет уголовного права шире, чем понятие уголовно-правовых отношений.

Первый, на взгляд автора, составляют:

– общественные отношения базисного характера, так называемый предмет уголовно-правовой охраны;

– наиболее опасные формы антисоциального поведения людей;

– уголовное законодательство;

– регулятивные и охранительные отношения;

– отношения ответственности;

– отдельные формы необщественно опасного (правомерного) поведения;

– принудительные меры медицинского характера в отношении невменяемых¹⁵⁸.

По В. В. Мальцеву, уголовная ответственность является особым видом правоотношений. Отношение ответственности определяется как «возникающая на основе совершенного преступления связь между государством и лицом, его совершившим, по поводу применения к виновному меры уголовной ответственности»¹⁵⁹.

Предложенная концепция вызывает ряд вопросов.

Допущено дублирование предмета правового регулирования за счет объединения базисных общественных отношений (фактическое содержание) и возникающих на их основе правоотношений (правовая форма). Так, по В. В. Мальцеву отношения уголовно-правовой охраны «обусловлены социально-экономическими причинами и потому не зависят от уголовного права», регулятивные и охранительные отношения имеют служебное, подчиненное значение и возникают на основе уголовного законодательства для наиболее эффективной охраны базисных общественных отношений¹⁶⁰.

Представляется, что включать правоотношения в предмет уголовно-правового регулирования является не совсем корректным, в то время как замечание, что базисные отношения от уголовного права не зависят, позволяет исключить их из предмета регулирования уголовного права.

Можно заметить, что не поддерживаемый автором позитивный аспект ответственности заменяется регулятивным и охранительным уголовными правоотношениями, носящими тот же «перспективный характер». По автору, регулятивные и охранительные уголовно-правовые отношения возникают со дня вступления в силу уголовного закона. Они устремлены в будущее, поскольку «их основное предназначение состоит в том, чтобы направлять поступки людей в сторону общественно полезного либо нейтрального поведения, не допустить совершения ими преступлений»¹⁶¹.

Рассмотрение предлагаемой конструкции предмета говорит о том, что ряд правовых явлений выходит за рамки реализации правоотношений. С одной стороны, некорректным представляется признавать предметом уголовно-правового регулирования само уголовное законодательство, противоправную деятельность и причиняющую вред правомерную деятельность субъектов. С другой стороны, представляется, что явления, имеющие институциональное правовое содержание, каковыми являются принудительные меры медицинского характера, действуют только в рамках каких-либо правовых отношений.

Исходя из разнохарактерного содержания элементов предмета, думается, что теория В. В. Мальцева раскрывает скорее предмет науки, а не предмет уголовно-правового регулирования. Однако и такое уточнение не снимает всех отмеченных противоречий.

Теории множественности уголовно-правовых отношений и предмета регулирования нивелируют синтезирующее, прикладное значение правоотношений, снижают возможности разграничения уголовно-правовых явлений и отраслей права в целом. Понятие правового отношения является более объемным, нежели понимание отдельных средств (способов) регулирования. Правовое отношение выступает не только (и не столько) правоприменительной формулой для разрешения конкретных ситуаций, но и научным методом познания.

Классическая теория предмета уголовного права и уголовно-правовых отношений связана с пониманием общественных отношений, порождаемых совершением преступления (общественно опасного деяния)¹⁶². На взгляд ее представителей, уголовно-правовое отношение представляет собой вытекающее из факта совершения преступления и регулируемое нормами уголовного права общественное отношение между лицом, совершившим преступление, и государством, направленное на реализацию взаимных прав и обязанностей этих субъектов¹⁶³.

Авторы, придерживающиеся данной точки зрения, вполне справедливо полагают, что уголовное право не устанавливает субъективных прав и обязанностей субъектов имущественных, трудовых и иных видов отношений. Последние не регулируются, а охраняются и обеспечиваются уголовно-правовыми нормами.

Классическая теория весьма часто подвергается критике за отрицание самостоятельного предмета уголовно-правового регулирования и сведение структуры уголовно-правовой нормы к ее санкции¹⁶⁴. Основание для подобных замечаний нередко предоставляется самими сторонниками данной теории.

К примеру, Г. П. Новоселов, подвергая критике расширительное толкование предмета уголовно-правового регулирования, предлагает крайнюю позицию полного отрицания охранительной функции уголовно-правовых норм. На его взгляд, запрет формулируется не уголовно-правовой нормой, а нормами иных специальных отраслей права. Охрана не функция, а цель уголовно-правового регулирования, последнее только направлено на охрану определенного рода ценностей, но само по себе ею не является. В свою очередь, охрана предполагает регулирование, но признаваться им не может, заключает автор¹⁶⁵.

Приведенные рассуждения представляются излишне категоричными и не вполне обоснованными. Цели и задачи уголовно-правового регулирования сформулированы ст. 2 УК РФ, которая весьма четко относит к ним и установление перечня опасных для личности, общества или государства преступных деяний.

Слово «регулирование» является отглагольным существительным латинского происхождения (лат. regulare – «приводить в порядок»). В русском языке глагол имеет ряд значений: упорядочивать, налаживать; направлять развитие, движение чего-нибудь с целью привести в порядок, в систему; приводить механизмы в состояние, обеспечивающее их нормальную и правильную работу¹⁶⁶. В свою очередь, слово «охранять» толкуется как оберегать, относиться бережно; стеречь, следить за сохранностью¹⁶⁷.

Отсюда содержание терминов «уголовно-правовое регулирование» и «уголовно-правовая охрана» следует признать различными. Первый предполагает изменение объекта (предмета) регулирования, второй означает статичность и неизменность, исключая осуществление каких-либо действий с самим объектом охраны. Следовательно, охрана объекта не допускает осуществления его регулирования. Однако регулирование одного объекта может выступать охранным мероприятием в отношении иного объекта.

Поддержка более узкой трактовки предмета уголовно-правового регулирования не означает отрицания регулятивной функции уголовного права как таковой. По справедливому замечанию Д. Е. Петрова, «регулятивная функция права – главная функция, определяющая смысл его существования как особой нормативной системы, с ней связана необходимость в самом праве как особом социальном явлении»¹⁶⁸.

Весьма интересными представляются теории уголовно-правовых отношений Б. В. Яцеленко и А. В. Сумачева. На первый взгляд авторы выступают в поддержку множественного предмета уголовно-правового регулирования и разграничивают функциональность правоотношений. Однако рассмотрение выделяемых ими групп позволяет заключить, что имеет место классификация единого однородного общественного отношения, родственного по фактическому составу, совпадающего по временным пределам и близкого по содержанию и субъектам.

Различия урегулированных уголовно-правовых отношений в структуре и содержании обусловлены спецификой инициирующего их юридического факта.

Так, по Б. В. Яцеленко, имеют место три группы относительно самостоятельных правоотношений:

– охранительные уголовно-правовые отношения, возникающие в результате совершения преступления;

– регулятивные уголовно-правовые отношения, возникающие в связи с причинением вреда при реализации права на необходимую оборону, крайнюю необходимость, задержание лица, совершившего преступление, поскольку для констатации правомерности такого поведения требуется время;

– регулятивные уголовно-правовые отношения, возникающие из совершения общественно опасного деяния невменяемым¹⁶⁹.

А. В. Сумачев в свою очередь полагает, что действие уголовного закона конкретный гражданин испытывает на себе, лишь попадая непосредственно в сферу уголовно-правового регулирования в связи с причинением уголовно значимого вреда либо претерпев последствия уголовно значимой деятельности вредопричинителя. В качестве юридических фактов, влекущих возникновение уголовных правоотношений, автор называет преступление, общественно опасное деяние невменяемого, невиновное причинение вреда (случай), деяние, совершенное в состоянии необходимой обороны, крайней необходимости, при задержании лица, совершившего преступление, и проч.¹⁷⁰

Пожалуй, единственным «упреком» к создателям данных моделей может служить деление правоотношений по функциональной роли (регулятивные и охранительные), а также игнорирование общего, родового понятия уголовного правоотношения и преимущественное видовое исследование явления. При этом как индуктивный, так и дедуктивный метод познания предполагают проведение двухуровнего анализа.

Основываясь на вышеизложенном, можно заключить следующее.

Классификация правоотношений по преобладающей функциональной роли не может быть принята даже с высокой степенью условности, о чем пишут многие авторы. Наиболее обоснованно рассматривать правовую форму общественных отношений, вызванных совершением общественно опасного деяния, имеющего уголовно-правовое значение, как единое регулятивно-охранительное уголовное правоотношение.

Уголовно-правовые отношения призваны в первую очередь упорядочивать (регулировать) общественные отношения, возникающие в связи с решением вопроса о наличии (отсутствии) необходимости применения правоограничений в отношении лица, причинившего уголовно значимый вред либо создавшего угрозу его причинения. К примеру, А. В. Сумачев поясняет процесс регулирования уголовно-правовых отношений, возникших вследствие реализации права на необходимую оборону или действий в условиях крайней необходимости, решением вопросов относительно реакции государства на общественно полезную деятельность вредопричинителя, возможностей нейтрализации последствий таковой и удовлетворения интересов пострадавших¹⁷¹.

В то же время охранительная функция уголовного права подчеркивает производность уголовно-правовых норм, их особую социальную значимость, отражая отраслевые связи в системе права. По справедливому замечанию А. И. Рарога, «взаимодействие уголовного и других отраслей российского законодательства осуществляется прежде всего посредством постановки под защиту уголовного закона общественных отношений, регулируемых законами иной отраслевой принадлежности… а также путем использования бланкетных диспозиций»¹⁷².

Возникая по поводу защиты нарушенного правопорядка, прав и свобод человека, законных интересов общества и государства, каждым конкретным фактом своей реализации уголовные правоотношения оказывают превентивное воздействие на неустойчивых граждан, склонных к демонстрированию асоциального поведения, и свидетельствуют о неотвратимости уголовно-правового воздействия. Реализованные в рамках таких правоотношений меры предупреждают совершение противоправных действий со стороны лица, уже вступившего в конфликт с обществом, ограничивая его физические возможности по продолжению противоправной деятельности.

Предупредительная функция уголовно-правовых отношений выражается также и в реализации правоустанавливающих норм, побуждающих лицо активно противодействовать преступлению и преступнику (необходимая оборона, крайняя необходимость), а также отказаться от доведения до конца начатого преступления или восстановить нарушенные блага¹⁷³.

Юридическим фактом, инициирующим возникновение уголовных правоотношений, выступает совершение общественно опасного деяния, обладающего признаками преступления либо не являющегося таковым. В зависимости от особенностей фактического основания правоотношения реализуют уголовно-правовое воздействие, производят освобождение или устанавливают исключение такового.

Признав моментом возникновения уголовно-правового отношения юридический факт, возникший после совершения общественно опасного деяния, за рамками такого отношения будет оставлена реализация ряда институтов уголовного права. Представляется, что институт, не образующий части содержания специального правоотношения, не является предметом уголовно-правового регулирования и должен быть исключен из уголовного закона. Чем удаленнее юридический факт, связываемый с началом уголовного правоотношения, тем большее количество институтов «теряет» свою уголовно-правовую природу.

При этом в рамках действия уголовно-правовых отношений следует рассматривать и процесс реализации уголовно-правовых мер. Иначе приходится констатировать отсутствие уголовно-правовой природы институтов, имеющих свою действенность на стадии исполнения приговора (ст. 79, 80, 81, 93, 102 УК РФ).

Следовательно, временными рамками существования уголовно-правовых отношений целесообразно считать период с момента совершения общественно опасного посягательства на охраняемые законом права, свободы и интересы¹⁷⁴ вплоть до полной реализации сторонами взаимных прав и обязанностей, инициированных таким деянием.

Более сложное понимание юридического факта, выступающего основанием возникновения уголовно-правового отношения, определяет и разнообразие содержания установленной правовой связи. Не вызывает сомнений тот факт, что по объему уголовно-правовое отношение включает в себя как содержание уголовной ответственности, так и содержание уголовно-правового воздействия.

В свою очередь сущностные определения уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности позволяют заключить, что границы реализации данных явлений в рамках уголовного правоотношения не являются тождественными.

Рассматривая уголовную ответственность в качестве сложного последствия преступления, сущность которого состоит в обязанности лица подвергнуться государственному принуждению, можно отметить, что момент возникновения такой обязанности совпадает с совершением преступления. По справедливому замечанию А. И. Рарога, «неразрывная связь уголовной ответственности и уголовно-правового отношения проявляется в том, что они порождаются одним и тем же юридическим фактом (совершением преступления), возникают в одно и то же время (с момента совершения преступления) и прекращаются одновременно (с момента полной реализации уголовной ответственности или с момента освобождения виновного от уголовной ответственности)»¹⁷⁵.

Уголовно-правовое воздействие предполагает осуществление основанных на уголовном законе действий уполномоченных на то государственных органов по применению государственного принуждения в отношении лица, совершившего общественно опасное деяние, в целях охраны прав и свобод личности, а также законных интересов общества и государства. Осуществление такого воздействия допустимо лишь после вступления приговора суда в законную силу. Указанный правоприменительный акт является юридическим основанием уголовно-правовых ограничений в отношении конкретного лица. Факт принятия уголовно-правовой нормы содержит лишь абстрактную возможность (право и обязанность) органов власти на ответные действия к правонарушителю. В последнем случае речь может идти лишь о предупредительной силе действия уголовного закона, но не об уголовно-правовом воздействии как явлении, имеющем институциональное содержание, способное реализоваться исключительно в рамках правоотношений.

Окончание данного явления определяется совокупной продолжительностью правовых ограничений (лишений), накладываемых на лицо, совершившее общественно опасное деяние. В случае применения наказания и условного осуждения границы воздействия законодательно установлены достаточно четко и связываются с моментом погашения или снятия судимости.

При назначении принудительных мер воспитательного воздействия срок правоограничений определяется исходя из двух критериев – тяжести совершенного преступления и возраста лица, его совершившего (ч. 3 ст. 90, ч. 2 ст. 92 УК РФ). В этом проявляется специфика таких мер.

Продолжительность правоограничений несовершеннолетнего при помещении его в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа установлена лишь как максимальные временные пределы – три года, если в течение этого времени лицо не достигло восемнадцатилетнего возраста.

В случае принудительных мер медицинского характера окончание ограничений имеет неопределенное значение, поскольку зависит от установленной судом объективной необходимости продолжения принудительного лечения (ч. 3 ст. 102 УК РФ).

Максимальных границ принудительные меры медицинского характера вовсе не имеют. П. Колмаков пишет, что «сроки применения принудительных мер медицинского характера не указываются. Принудительное лечение как особая мера социальной защиты продлевается, изменяется и прекращается лишь по выздоровлении или изменении психического состояния больного, устраняющего его общественную опасность или изменяющего степень этой опасности»¹⁷⁶.

Продолжительность такого воздействия объективно не может быть определена как законодателем в правовой норме, так и правоприменителем в судебном решении. В связи с этим регламентируется особый порядок продления, изменения и прекращения принудительного лечения.

Думается, что реализация уголовно-правового воздействия по всем из его форм допустима лишь в пределах сроков исковой давности (ст. 78, 83 УК РФ). Отсюда при наличии медицинских показаний продолжение лечения свыше сроков исковой давности должно осуществляться в общем порядке.

Исследование временных рамок уголовно-правового воздействия имеет не только научный, но и прикладной аспект. Анализ вопросов о моментах начала и окончания реализации меры воздействия в комплексном сочетании позволяет устранить коллизионность уголовно-правовых норм и выявить пробелы в законодательном материале.

В большей части такие проблемы могут возникнуть при сочетании наказания и иных мер уголовно-правового характера, поскольку иная мера носит, как правило, дополняющее, несамостоятельное значение и ее исполнение вне наказания может быть недостаточно проработанным.

К примеру, М. Н. Голоднюк обращает внимание на неурегулированность порядка продолжения амбулаторного принудительного наблюдения и лечения у психиатра в случае окончания исполнения наказания¹⁷⁷. Л. В. Иногамова-Хегай ставит вопрос о конкуренции уголовно-правовых норм о погашении судимости при замене наказания и условно-досрочном освобождении от него¹⁷⁸. К. Михайлов отмечает, что законодателем не установлен предельный срок осуществления контроля в отношении условно-досрочного освобождения от отбывания пожизненного лишения свободы¹⁷⁹.

Таким образом, проблема временных границ реализации уголовно-правовых явлений раскрывает соотношение ключевых понятий, отмечая их взаимопроникновение и полярность. Одной из причин дискуссионности данного вопроса выступает неоднозначное понимание предмета уголовно-правового регулирования и смешение материальных и процессуальных правоотношений.

Как материально-правовые явления, уголовно-правовое воздействие и уголовную ответственность необходимо рассматривать лишь в рамках уголовно-правовых отношений.

Понятие правового отношения является более объемным, нежели понимание отдельных средств (способов) регулирования. Правовое отношение выступает не только (и не столько) правоприменительной формулой для разрешения конкретных ситуаций, но и научным методом познания.

Под уголовно-правовым отношением следует понимать регулятивно-охранительное правовое отношение, возникающее в момент совершения общественно опасного деяния в связи с установлением необходимости реализации уголовно-правового воздействия, освобождением или исключением такового, и оканчивающееся полной реализацией взаимных прав и обязанностей сторон.

Сущностные определения уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности позволяют заключить, что границы реализации данных явлений в рамках уголовного правоотношения не являются тождественными. Рассматривая уголовную ответственность в качестве сложного последствия преступления, сущность которого состоит в обязанности лица подвергнуться государственному принуждению, можно отметить, что временные рамки уголовной ответственности полностью совпадают с продолжительностью реализации уголовного правоотношения.

Моментом возникновения уголовно-правового воздействия как правоограничивающей государственной деятельности справедливо считать постановление судебного решения. Окончание данного явления определяется совокупной продолжительностью правовых ограничений (лишений), накладываемых на лицо, совершившее общественно опасное деяние, аналогично времени прекращения уголовного правоотношения и соответствует полной реализации взаимных прав и обязанностей сторон.

Комплексный анализ вопросов о временных границах реализации уголовно-правового воздействия позволяет устранить коллизионность и выявить пробелы в законодательном регулировании исполнения сопутствующей или дополнительной меры по окончании основной.

Глава II
ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ: ПОНЯТИЕ, ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ

§ 1. ТЕОРИИ ОБЪЕКТА УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Развитие юридической науки, совершенствование уголовного и уголовно-исполнительного законодательств стимулируют применение новых подходов к анализу мер уголовно-правового характера, раскрывающих иные стороны названных социально-правовых явлений. Основываясь на том, что уголовно-правовое воздействие представляет собой целенаправленную активную деятельность государства, заключающуюся в принуждающем влиянии, применяемом к лицу, совершившему общественно опасное деяние, следует предположить, что определенный познавательный потенциал заложен в характеристике структуры такой деятельности. В данном случае – изучении объекта, т. е. направленности и механизма ее реализации.

На первый взгляд может показаться неприемлемым использование категории «объект» к институтам ответственности и наказания. На протяжении длительного времени в уголовном праве этот термин ассоциируется с преступлением и рассматривается как один из элементов его состава. Этим объясняется наличие критических замечаний о нецелесообразности подобного нововведения, якобы дублирующего положения теории и не обладающего самостоятельной практической значимостью¹⁸⁰.

Такие высказывания представляются необоснованными, поскольку указанный термин в данном случае наполняется новым содержанием, отличным от представлений об объекте преступления, традиционно понимаемом как совокупность охраняемых уголовным законом общественных отношений, которым противоправное деяние причиняет вред либо создает угрозу причинения такого вреда¹⁸¹.

Кроме того, «объект» не является не только узко уголовно-правовой, но даже и специально-юридической категорией. Юридическая наука выступает одной из многих отраслей знаний, заимствующих концепции, разработанные в рамках философии, а именно общей теории познания. Следовательно, безосновательно говорить о том, что данный термин может применяться лишь относительно элементного состава преступления.

Отсутствие в отечественной уголовно-правовой доктрине комплексного исследования объекта уголовно-правового воздействия и отдельных его составляющих свидетельствует скорее о ее пробельности, чем о бесполезных попытках продублировать уже имеющиеся концепции.

Овладение философскими категориями, фиксирующими главные закономерности бытия и мышления, – важнейшее условие дальнейшего развития юриспруденции, ее методологической вооруженности и эффективности¹⁸². Более того, как справедливо отмечает И. С. Сыч, «использование устоявшихся понятий имеет для науки первостепенное значение, так как этим обеспечивается единство терминологии, являющейся специфическим языком теоретического мышления»¹⁸³.

Объект выступает одной из фундаментальных философских категорий. В гносеологии под ним понимают то, на что направлена познавательная субъектная активность. Он не отождествляет в себе всю объективную реальность, а определяется как часть последней, которая вступила во взаимодействие с субъектом. Следовательно, объект и субъект являются парными категориями: выделение одной необходимо предполагает вторую, раздельное их существование исключается. Так, любая субъектная деятельность целесообразна и имеет объект приложения своих сил. В свою очередь наличие объекта возможно только при помощи форм практической и познавательной активности, выработанных обществом и отражающих свойства бытия¹⁸⁴.

Выделяют объекты сенсибельные, доступные чувственному познанию, и интеллигибельные, умопостигаемые в условиях невозможности восприятия с помощью чувств¹⁸⁵. Речь идет о различии материального и идеального. Признание идеальных явлений объектами гносеологической и праксеологической деятельности вызывает в философской науке массу вопросов относительно источника их создания, автономности, природы (отношение, идеальное качество, умственное или эмоциональное состояния), способа существования и проч. Они не поддаются опытному исследованию по причине невозможности или бессилия такого опыта. В условиях отсутствия чувственного опыта знание об объекте может иметь только априорный характер. При бессилии такого опыта – как априорный, так и апостериорный, поскольку определенный опыт имеется, однако его результаты противоречивы и не являются достаточными для серьезных выводов¹⁸⁶.

Представляется, что специфика социальной деятельности заключается в значительно более частой, в сравнении с иными ее видами, объективации нематериальных социокультурных явлений. Таким идеальным объектом выступает и право. Однако необоснованно сводить его к эмпирическим официально-властным установлениям нормативного характера¹⁸⁷. Подразумевается не материальная форма воплощения содержания норм – законодательный акт, а нормирующая идеальная ценность, определяющая должное и возможное в обществе.

Достаточно близко к смысловому контексту «объекта» стоит термин «предмет». От лат. objicio – «бросаю вперед», «противопоставляю», а позднелат. objektum означает «предмет», отсюда понятие предмета часто употребляется в менее строгом смысле, отождествляемом с объектом или вещью. В гносеологическом плане их противопоставление также является относительным. «Предмет» рассматривается как аспект, сторона объекта, находящаяся в области интересов конкретного исследования; то, что выделено из объекта в процессе его преобразования при выполнении внутреннего и внешнего действия¹⁸⁸. Иными словами, предмет представляет собой составную часть объекта, непосредственно вступившую во взаимодействие с субъектом и изменяющуюся под влиянием его активной целенаправленной деятельности.

В русском языке термины «объект» и «предмет» толкуются соответственно их философскому значению либо предмет сводится к материальной вещи вне гносеологической связи¹⁸⁹.

Взаимодействие объекта (предмета) и субъекта в философии принято рассматривать через субъект-объектные отношения. Их содержание, исходя из широкого спектра форм и видов деятельности, может быть весьма разнообразным, в то же время каждой из сторон неизменно присуще свойство относительной самостоятельности.

Применительно к субъекту таковым выступает активная или пассивная деятельность, определяющая объект или определяемая объектом¹⁹⁰. Следует подчеркнуть, что действием принято считать не только специально предпринимаемые для достижения цели усилия, но и простое «невмешательство или терпеливое приятие»¹⁹¹.

В качестве свойств объекта, напротив, часто указывается отсутствие сущностной константы и производность от спроецированных на него онтологических, гносеологических или праксеологических характеристик субъекта¹⁹². Однако подчиненное положение объекта представляется некоторым преувеличением. Он также оказывает специфическое влияние, хотя и несоизмеримое по интенсивности.

По обоснованному замечанию В. М. Петрова, объект, во-первых, отражает активность субъекта, будучи оживотворен деятельностью; во-вторых, распредмечиваясь, воздействует посредством собственной структуры, формируя способ деятельной активности¹⁹³. Иными словами, по особенным чертам и содержанию деятельности можно определить ее объект, в то время как характер последнего позволяет смоделировать средства адекватного целенаправленного воздействия.

Отсюда неоспоримыми чертами любой деятельности выступают ее изменчивый характер, а также отсутствие постоянно заданных объектов и субъектов¹⁹⁴. Любая деятельность динамична и социально обусловлена. Закономерности развития общества, материальные и культурные составляющие выступают главными факторами практической и познавательной активности. «Единство субъективного и объективного в деятельности – диалектическое, исторически развивающееся противоречивое единство, которое обязательно предполагает изменение самой деятельности, ее субъекта и объекта»¹⁹⁵.

По утверждению Р. Ю. Соколова, результатом любой деятельности выступает преобразование – такое изменение объекта, которое вместе с внешним обликом затрагивает и изменяет внутренний образ (сущность) явления¹⁹⁶. Признав справедливость этого, необходимо было бы отметить, что научное (культурное, социальное и проч.) развитие носит преимущественно революционный, скачкообразный характер. Исторический опыт свидетельствует об обратном. Доминирующее положение занимает эволюционный, поступательный процесс. Отсюда не многое по данному критерию можно было бы отнести к деятельности как таковой.

Само слово «преобразование» толкуется в русском языке как крупное изменение, перемена. Глагол «преобразовать» имеет два значения: либо изменение к лучшему; либо превращение из одного вида в другой, из одной формы в другую¹⁹⁷. Вид и форма свидетельствуют об изменении внешнего воплощения – содержания объекта, но не его сущности. Таким образом, наиболее обоснованно под деятельным преобразованием бытия понимать процесс поступательного изменения.

Иная ситуация складывается в случае «превращения», при котором исходный и конечный объекты оказываются недостаточно тождественными, чтобы их рассматривать как одно и то же, либо они настолько нетождественны, что представляют различные вещи¹⁹⁸.

Корреляцию понятий «преобразование» и «превращение» раскрывает диалектический закон перехода количественных изменений в качественные. Основываясь на нем, следует заключить, что превращение объектов может иметь место в двух случаях: во-первых, при изначальных сущностных изменениях его качественных свойств; во-вторых, при изменении содержания объекта в количестве, необходимом и достаточном для опосредованного приобретения нового качества. Таким образом, изменчивость деятельности, ее субъекта и объекта следует понимать как их переход в нетождественное (превращение), либо преимущественно в тождественное (преобразование) состояния.

В философской науке по вопросу субъект-объектной схемы сложилась проблемная ситуация. Начиная с ХХв. данная теория подвергается активной критике. С точки зрения постмодернистов, она исчерпала свой познавательный потенциал и не отвечает потребностям практики. По Р. Рорти, гносеологическое отношение имеет вид социального диспута: «субъект-субъект»¹⁹⁹. Аналогичной точки зрения придерживается В. Е. Лепский²⁰⁰. Ж. Делез рассматривает процесс познания как взаимодействие предмета (объекта) и целого²⁰¹. Сказанное представляется весьма спорным. Данные исследования имеют узкоспециализированный и контрастный друг другу характер. Они ограничены отражением познавательной деятельности, сводимой либо к коммуникативному, либо к предметному взаимодействию соответственно.

Однако сторонники традиционного подхода также не единогласны во мнениях. В одних случаях отмечается универсальный характер классической схемы при перспективности изучения единства и взаимосвязи категорий «объект» и «субъект»; в других указывается на необходимость ее существенного дополнения. Основу дискуссии, как правило, составляет неоднозначное понимание роли человека в познавательной (практической) деятельности.

По мнению первой группы авторов, объектом может стать все, что существует, включая собственное тело субъекта, его сознание, «Я» в целом, а также другие люди. При этом отстаивается универсальность субъект-объектной схемы. Личность предлагается считать объектом исторического процесса, общественных отношений, общения, экономической, политической, правовой и моральной деятельности²⁰².

Логично предположить, что основной целью любого рода активности, построенной на таких воззрениях, выступает деятельность (познание) ради деятельности, поскольку сам процесс эмоционально нейтрален, свободен от аксиологических установок и ограничений. Уместно привести высказывание одного из его сторонников – В. В. Соколова, полагающего, что наука о бытие имеет множество этико-социальных компонентов, где задача профессионального философа – прояснить, «очистить» ее предмет на путях гносеологического анализа²⁰³. Положительная значимость таковых исследований весьма сомнительна, в то время как социальная опасность предсказуема.

Последние тенденции неклассической теории познания, как и большинства других областей современной науки, напротив, связаны с социализацией и аксиологизацией гносеологии²⁰⁴. Отсюда более обоснованными представляются взгляды второй группы философов. По их справедливому утверждению, системно и аксиологически недопустимо рассматривать человека (личность) в качестве объекта какой-либо деятельности.

Ранее личностью называли не каждого, а лишь социально либо иным образом выделенного индивида, способного к творческой деятельности и приобщенного к высшим культурным ценностям. В настоящее время происходит отождествление объема терминов «личность» и «человек», а прежние взгляды признаются недемократичными²⁰⁵. В истории философии накоплен колоссальный материал о ценностном значении и системной организации данных понятий.

М. Б. Хомяков отмечает, что личность не является вещью среди других вещей, она вообще не принадлежит к части объективного мира, а, напротив, стягивает в себя весь мир, наполняя его своей деятельностью. Личность не может выступать объектом действия или познания, поскольку ей нельзя обладать, она неопределима и «принципиально необъективируема». Это единственная ценность, обладающая реальным существованием, – заключает философ²⁰⁶.

Наиболее образно аналогичная точка зрения высказывалась представителями русской религиозной философии. К примеру, по Н. А. Бердяеву, человек – «образ и подобие абсолютного бытия», «малая вселенная», «микрокосм», поскольку он есть сосредоточение всего состава, качеств и сил вселенной. Автор полагал, что человек не может выступать объектом научного познания и природным объектом, поскольку он представляет субъект высшего самосознания – сверхприродный субъект²⁰⁷.

Изложенными обстоятельствами ряд философов обосновывают необходимость дополнения субъект-объектной схемы субъект-субъектной формой взаимодействия²⁰⁸. А. А. Тихонов идет еще дальше и наряду с ними предлагает рассматривать внутрисубъектное (рефлексивное) отношение. Он подчеркивает, что в онтологическом плане все три схемы обладают качественной разнородностью, однако в гносеологическом аспекте они достаточно однородны, поскольку направлены на получение знаний и неизбежно превращают в предмет познания любую – объективную или субъективную – реальность²⁰⁹.

Следует отметить, что альтернативы классической теории, раскрывающей не только гносеологические, но и иные формы взаимодействия сознания и внесубъектного бытия, на настоящий момент не создано. Представляется, что каждая из дополнительно предлагаемых форм при конкретизации содержания и направления деятельности может быть сведена к субъект-объектному типу, поскольку во всех случаях сознательной и (или) деятельной активности имеют место субъект и объект ее приложения.

«В мире сущего люди отдают себе отчет в своем отличии от других предметов и существ и вступают с ними в активное взаимодействие, исходя «из себя» как естественного спонтанного центра»²¹⁰. При этом объектом (изучения, внимания и проч.) может стать что угодно, вплоть до части нашего собственного «Я». Однако в этом случае появляется внутреннее расщепление «Я – наблюдающего» от наблюдаемой части этого Я, принимающей характер объекта²¹¹.

Личность (человек) как биосоциальный феномен в целом, носитель исключительной способности к сознательной деятельности, не может рассматриваться в качестве объекта какого-либо воздействия. «Как только мы станем относиться к ней как к средству, мы утратим ее: превратившись в объект использования, личность исчезает – и вместо этого возникает социальная роль, профессиональная квалификация, половая, национальная, партийная и прочая принадлежность»²¹².

Абстрагируясь от ценностного подхода в интерпретации субъект-объектных отношений, отметим следующее. Личность (человек) – «интегральное, бесконечно богатое конкретным содержанием понятие»²¹³. Определение в качестве объекта личности в целом методологически необоснованно в силу смысловой неопределенности данного термина. Прав Т. Д. Суходуб, говоря, что «философия при всей своей апелляции к абстракциям весьма конкретная дисциплина, ибо она, как никакая другая сфера знания, дает полную панораму мира. И язык философии, как это ни парадоксально, тем более универсален, чем более индивидуален»²¹⁴.

Исходя из сказанного, к основным характеристикам объекта вообще и уголовно-правового воздействия в частности можно отнести следующее:

1. Он представляет собой часть бытия (материального, идеального), на которую направлена познавательная и (или) практическая активность субъекта.

2. Личность (человек) как биосоциальный системно-организованный феномен, носитель исключительной способности к сознательной деятельности, не может рассматриваться в качестве объекта какого-либо воздействия.

3. Объект определяет содержание деятельности посредством выбора средств адекватного своей сущности и структуре влияния.

4. Конкретно заданный объект не является постоянным в силу общественно-исторических и деятельно-субъективных причин.

5. Гносеологически понятия «объект» и «предмет» соотносятся как целое и часть соответственно, где предмет есть сторона объекта, непосредственно подвергаемая преобразованию.

В современной юридической доктрине и смежных с ней науках (философии права, социологии) вопрос об объекте вызывает неподдельный интерес. В их рамках разрабатываются теории объекта права, правоотношения, ответственности, наказания. Следует отметить, что ни один из этих терминов не имеет на настоящий момент общепризнанного толкования. В силу определенного содержательного родства обозначаемых ими явлений, представляется целесообразным использовать данные концепции при изучении объекта уголовно-правового воздействия.

Например, в литературе объектом уголовного правоотношения называются общественные отношения, охраняемые законом и нарушаемые (поставленные под угрозу нарушения) совершением деяния²¹⁵; общественно опасное деяние²¹⁶, уголовная ответственность²¹⁷; наказание, а равно воспитание и перевоспитание лиц, совершивших преступление²¹⁸; фактическое поведение его участников само по себе либо направленное на удовлетворение жизненных благ²¹⁹; само благо, находящееся в распоряжении управомоченной стороны и охраняемое государством²²⁰.

Исходя из философского обоснования, а также предлагаемой концепции сущности и содержания уголовно-правового воздействия, следует заключить, что его объектом не могут выступать ни уголовная ответственность, ни наказание. Подобные утверждения противоречат первому методологическому критерию философской категории «объект» как ее противостоянию «субъекту» и познавательно-практической активности.

Любая деятельность (а социально обусловленная тем более) не может быть направлена на саму себя, имея объектом приложения своих сил именно эти силы. Названные правовые явления (уголовное правоотношение, уголовно-правовое воздействие, ответственность и наказание), как отмечалось ранее, содержательно близки. Они соотносятся либо как часть и целое (наказание и уголовно-правовое воздействие), либо как части одного целого (уголовно-правовое воздействие и ответственность в содержании правоотношения).

Не выдерживает критики и понимание под объектом нарушенного общественно опасным деянием отношения. Во-первых, для признания восстановления отношений интегративным свойством системы уголовно-правового воздействия необходимо наличие данной способности у каждого из составляющих ее элементов. Однако из мер уголовно-правового характера реституционными возможностями обладает лишь конфискация. Согласно ст. 104³ УК РФ при решении вопроса об изъятии имущества в первую очередь возмещается ущерб, причиненный законному владельцу²²¹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.