Иван АВРАМОВ
ЛОВУШКА ДЛЯ ЛЕВШИ

Глава первая
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СЕЛЕВКА I

Бычий рог, похожий на изготовленную к броску змею, и не лишенное изящества, опять-таки бычье ухо отливали древней золотой темью и украшали шлем лишь справа. У человека в шлеме был тяжелый подбородок – классический признак железной воли и упорства, граничащего с упрямством. Античная прямизна носа, прерываемая еле заметной горбинкой, непреклонный взгляд властелина – царь? А кто же еще! Для сведущего человека достаточно этих бычьих рога да уха на шлеме, чтобы убедиться, – это не кто иной, как Селевк I, чья держава, основанная им же самим, простиралась от Сирии до Индии.

Чья-то рука бережно вынула монету с изображением Селевка из черного бархатистого углубления и опустила ее в портмоне. Остальные несколько десятков монет скопом перекочевали в серый кейс из натуральной кожи. Проворные пальцы тут же набрали на кодовом замке привычную комбинацию цифр…

* * *

То, что подсматривать нехорошо, Боре Оржеховскому, как мальчику из интеллигентной семьи, было известно. Но он ничего не мог поделать с собой. Раньше, случалось, брал подаренный отцом сильный морской бинокль на пляж. Интересно понаблюдать, как будто рядом – рукой подать, плывет прогулочный теплоход с безмятежными пассажирами, лица которых отчетливо видны; как неотрывно смотрит на поплавки рыбак с «резинки»; как резвятся на противоположном берегу Днепра купающиеся люди. Но так было раньше. А теперь…

Однако, все по порядку. Весной в их большом, на несколько шестнадцатиэтажных муравейников, дворе появилась девочка Лариса с айвово-желтыми волосами и темно-карими, почти черными, глазами. Не только Борис – все окрестные мальчишки поняли, что отныне это местная королева красоты.

Борькин папа, между прочим, тоже обратил на нее внимание. Как-то раз Лариска с подружкой выгуливала свою необыкновенно симпатичную собачку Джесси, маленькую, рыжую и…черноглазую – просто-таки копия хозяйки, а Борис с отцом торопились на рынок за мясом для шашлыка. Выходить на шашлык дважды в месяц по выходным стало в их семье чем-то вроде незыблемого ритуала. Тут вот родитель, едва они разминулись с подружками, и произнес, совсем не заметив, как после его первых же слов сын густо и мучительно покраснел:

– Какая красавица – с ума сойти! Про нее, кажется, и пел когда-то Валерий Ободзинский, который вполне мог соперничать славой с Муслимом Магомаевым: «Эти глаза напротив чайного цвета…» – Строчку из песни Ростислав Захарович даже пропел.

– Года через два, когда этой девчонке исполнится восемнадцать-девятнадцать, не один парень потеряет от нее голову. Надо ж – майский одуванчик с карими глазами… Кстати, Борис, а не к шапочному ли разбору мы поспеем? Для шашлыка, сыне мой, годится не всякое мясо. Собственно, ты это знаешь не хуже меня…

Борьку всегда умиляли эти отцовы «перепады» – от лирики к голому рационализму, причем без всяких пауз, без перебрасывания каких-либо «мостиков». А еще это странное пристрастие вплетать в свою речь старославянизмы или же придавать вполне современным словам архаическое звучание – «сыне мой», если это касалось Борьки, сестренку же Владу отец называл не иначе, как «отроковица», «дщерь моя»…

Представляя, видимо, завтрашнее священнодействие у костра, Ростислав Захарович весь ушел в себя. Он даже и мысли не допустил, что как раз его сын уже потерял голову от этой девочки. Да, от правды никуда не скрыться – Борис Оржеховский вот уже полгода как влюблен, тайно, тихо, безнадежно, в желтоволосую Лариску. Весной ее семья въехала в соседний, напротив Борькиного, дом – седьмой этаж, квартира сорок. Весной Лариска впервые явила себя их шебутному и голосистому двору и, надо сказать, явление это сопровождалось восторгом практически всех пацанов и неафишируемой завистью некоторых девчонок. Опять-таки весной Борис Оржеховский понял, как сладко может оборваться сердце и сколько поэтической печали оно способно вместить в себя… Нельзя сказать, что Лариска совершенно не замечала Боба, как часто называли во дворе Оржеховского. Нет, она с ним охотно общалась, но…никак не выделяла из общей массы. Не только это заставляло страдать Бориса. К общепризнанной красавице подбивали клинья Бертик из соседнего двора – красивый, накачанный, как Сильвестр Сталлонне, и скрипач, одиннадцатиклассник Антон, который жил сразу под Борькой. Их заигрывания Лариса Горенко не отвергала. Когда Борис видел, как она прогуливается по набережной сегодня с одним, завтра с другим, сердце его ныло так ощутимо, как, верно, ноет у солдата-калеки ампутированная ступня.

Морской бинокль эти страдания облегчал. Умело маскируясь, то есть, используя минимальный просвет между шторами, Оржеховский, как только выдавался удобный момент, с замиранием следил за предметом своего обожания. В такие минуты Лариска принадлежала одному ему, и никому больше. Смотреть с девятого этажа на седьмой противоположного дома было очень удобно. Расстояние метров в двадцать пять-тридцать исчезало, будто вовсе и не существовало. Вот Лариска берет на руки свою маленькую собачку-копию, та осторожно кладет на перила балкона передние лапки и с любопытством всматривается в пугающую пустоту; вот Лариска поливает цветы; вот пытается изобразить что-то вроде гимнастической зарядки…

Борис всегда тютелька в тютельку «вычислял», когда Лариска Горенко появится на балконе – так звездочет точь-в- точь поспевает к появлению на небе нужной ему звезды. Не ошибся он и в этот раз. Едва он навел бинокль на знакомый балкон, как там тут же расцвел золотой одуванчик Ларискиной головы. Это означало, что любящая дочка выглядывает маму – именно в это время та возвращается с работы. Однако, против обыкновения, Лариска, чуть повертевшись, неожиданно убежала вовнутрь квартиры. Наверное, отец уже дома и зачем-то позвал ее.

Борька вздохнул и от нечего делать перевел взгляд повыше. В окнах восьмого этажа – никого. На девятом они зашторены, лишь в одном приличный, хоть и забранный прозрачной гардиной, просвет. В бинокль отчетливо видны два мужских силуэта. Ага, это хозяин квартиры – одинокий благообразный старик, похожий на профессора: бородка клинышком, лоб мудреца с высокими залысинами, старомодные очки в тяжелой роговой оправе. Рядом, спиной к Борьке, лицом к хозяину, стоит, по всей вероятности, гость в темном плаще – только вошел, что ли? Двое, как мог догадаться Борис, обменялись репликами, причем у старика была жестикуляция несогласного с чем-то человека. Вот он повернулся спиной к гостю, тот сделал шаг ему вослед; Оржеховский увидел, как пришелец резко выбросил вперед руку, и движение это царапнуло, показалось странным, но почему, Борис до конца так и не осознал. Но зато он понял, что в кулаке у этого мужчины в темном плаще что-то зажато: и пальцы слегка растопырены, как это бывает, если у тебя в руке яблоко или апельсин, и стукнул он хозяина не по темени, не по макушке, а по затылку – так ведь удобнее. Впечатление у Бориса было такое, что старик, получив удар по голове, упал на пол. Не оборачиваясь, гость правой рукой задернул штору; теперь две половинки почти соприкоснулись, а в узкий просвет между ними ничего уж не разглядеть. Отнимая от глаз бинокль, Борька успел заметить, что в комнате вдруг зажегся свет.

Странная сцена, невольным свидетелем которой он стал, все еще стояла перед его глазами. Юноша прислушался к себе и только сейчас понял, как сильно у него колотится сердце. Не исключено, что все это ему просто привиделось. Может, он неверно истолковал это движение незнакомца: не все ведь ясно, отчетливо не разглядишь даже в мощный бинокль. А старик, скорей всего, поскользнулся на паркете или зацепился ногой за край ковра. В душе ж Борис понимал, что таким образом он пытается утешить, успокоить себя.

«Рассказать о происшествии в соседнем доме папе или не стоит?» – Парень осторожно положил бинокль на край своего письменного стола. Наверное, не надо. Отец, если узнает, что сын шарит биноклем по чужим окнам, наверняка брезгливо скривится и сурово его отчитает. «Будем считать, что это обман зрения, – решил Борька. – Мало ли что может показаться…»

На дворе уже смеркалось. Октябрьский вечер ощутимо прохладен и имеет к бабьему лету такое же отношение, как Борис Оржеховский – к уголовному розыску. Теперь Лариска Горенко будет появляться на балконе реже и реже. Ведь комнатные цветы, которые она поливает, с наступлением холодов переместятся в теплую квартиру. А выглядывать возвращающуюся с работы маму ей не будет никакого смысла – невелико удовольствие дрожать от стужи на балконе и всматриваться в потемки.

* * *

– Так, говоришь, Арсений Петрович Милютенко был крупным археологом и не менее крупным нумизматом? – переспросил капитан Сонях лейтенанта Нестерцова.

– Совершенно верно, – подтвердил тот. – Я только что навел справки – имя Милютенко значится во всех крупнейших нумизматических каталогах мира. Он был владельцем уникальной коллекции античных монет и, что примечательно, не менее редкого собрания монет советского периода, если поточнее – двадцатых годов.

– Обычные пятаки, гривенники да полтинники тоже представляют какую-то ценность? – удивился Сонях, не отрывая взгляда от замкнутой меловой линии на паркете, обозначающей положение тела ученого в момент смерти.

– Напрасно иронизируете, Павел Вадимович. Некоторые копеечки чеканились в то время мизерными тиражами. А сейчас это бешеные раритеты. За одну такую «никчемную» монетку коллекционеры готовы выложить порой тысячи долларов. Если не десятки тысяч.

– Откуда, интересно, у скромного опера такие солидные познания в нумизматике? – язвительно поинтересовался капитан.

– А это меня просветил профессор Ордынский, лучший друг покойного археолога. Как ни странно, убийца на эту коллекцию не позарился. Может, не знал, где она находится.

– Или она ему была не нужна, – раздумчиво сказал капитан, скользя взглядом по академической позолоте многочисленных томов, тускло поблескивающей за стеклом внушительного книжного шкафа. – Это в том случае, если преступник не коллекционер, а обыкновенный исполнитель, за спиной которого стоит конкретный заказчик. Что еще, Сережа, удалось выяснить?

Ответить Нестерцов не успел, потому что «проснулся» мобильник капитана Соняха. Звонил судмедэксперт Виталий Андреевич Чертков.

– Экспертиза подтвердила результаты предварительного осмотра, – доложил он. – Смерть наступила практически мгновенно от удара по затылку тяжелым тупым, скорей всего, закругленным предметом – чем-то вроде гирьки или спортивного ядра. Единственное, что могу добавить, – удар был очень силен. То есть, преступник не намеревался лишь оглушить хозяина квартиры. Оставлять его в живых он и не собирался. А отсюда следует, что профессор Милютенко и его убийца были, хорошо ли, шапочно ли, но знакомы. Если б покуролесил залетный «гастролер», то вряд ли бы отважился на «мокруху». Ну, вырубил бы старичка, хап – коллекцию, о которой, скажем, узнал по наводке, и – деру!

Судмедэксперт помолчал, а потом вдруг спохватился, сменив тон с серьезного на весело-извиняющийся:

– Паша, извини! Перед кем это я, старый дурак, растекаюсь мыслию по древу, рассуждаю с умным видом? Перед самим Соняхом – лучшим сыскарем Киева!

– Не ту ты специализацию выбрал себе, дорогой Виталий Андреевич, в нашем трудном и опасном деле, – не менее шутливо ответствовал капитан. – Тебе бы не трупы осматривать, а в кабинетной тиши делать стройные и логически безупречные умозаключения. Может, переквалифицируешься в оперы? Потому что ты абсолютно прав, Черток, – так коллеги по-дружески называли Виталия Черткова. – Моя мысль тоже движется именно в этом направлении. Ладно, если вдруг обнаружатся какие-нибудь новые детали и детальки, не стесняйся, тут же звони!

Поворотясь к лейтенанту, Сонях в некотором недоумении вскинул вверх редкие рыжеватые брови:

– А мы с тобой на чем остановились, Сережа? Ах, да – опрос соседей! Ну, докладывай, что там они тебе напели?

– Отзываются об убиенном исключительно хорошо. Арсений Петрович, по их словам, был интеллигентным, отзывчивым, в высшей степени порядочным человеком. В эту квартиру он вселился тринадцать лет назад – как только дом сдали в эксплуатацию. Не успел обжиться, как навалилась беда – схоронил жену. Детей у них нет и не было. Соседи говорят, что Арсения Петровича иногда навещал племянник – родной или двоюродный, не знают. Погоди, Антонина Луарсабовна Капанадзе, ближайшая соседка профессора, утверждает – двоюродный. Иногда он помогал старику – то кран водопроводный починит, то картошки с базара принесет. Женщины у Милютенко не бывали, хотя, как сами понимаете, товарищ капитан, знаменитые ученые-вдовцы очень часто пользуются повышенным вниманием молоденьких хорошеньких лаборанток, ассистенток и аспиранток, которые мечтают успешно защититься и стать хозяйкой роскошной квартиры в столице. Огромная разница в возрасте этих вертихвосток вовсе не смущает. Кто знает, может, несколькими годами ранее подобные поползновения в сторону Арсения Петровича и наблюдались, но все дело в том, как заметила та же Антонина Луарсабовна Капанадзе, – он любил свою жену столь самозабвенно, что у любой, самой ослепительной красотки не оставалось никаких шансов на успех. Из друзей у Милютенко чаще всех бывал профессор Ордынский. Остальных двух-трех соседи разве что мельком видели. Они утверждают, что покойный вел, в общем-то, замкнутый образ жизни. Пока все.

– Постарайся узнать побольше обо всех связях Милютенко. И разузнай, что за птица его племянник.

Капитан еще раз пристально вгляделся в меловую линию на паркете, напоминающую контурами большую изогнутую фасолину, и покинул квартиру, где вчера вечером произошло убийство.

Глава вторая
БИЛЕТ В ТЕАТР

– Это ж надо – человек всю жизнь собирал древние и просто редкие монеты, за что в конце концов получил по голове, – Горик Литвинец сделал затяжной глоток любимой «Рум-колы».

– Сейчас могут убить даже из-за десяти гривен, – возразил Максим Дидух. – Тебя послушаешь: вообще отменить коллекционирование?

– Никогда как раз не понимал людей, которые этим занимаются, – упрямо гнул свое Горик. – И собирают, и собирают… Но разве можно объять необъятное? Да ни в жизнь! Хотя с другой стороны, удобно и надежно вкладывают бабки. Я читал: если не хочешь, чтобы твои деньги обесценивались, лучше всего вложить их в недвижимость. На втором месте – золото. На третьем – филателия, ну и нумизматика, наверное, тоже, антиквариат там всякий…

– Это в нормальных странах, – опять возразил Дидух. – А у нас, по крайней мере, сейчас все наоборот. Папа мой десять лет не может продать дедушкин дом, который ему достался по наследству. За бесценок отдавать не хочет, а купить за нормальную цену никто не может. У людей, а это шахтерский поселок, нет денег. А что касается коллекций… Любое собрание имеет прежде всего историческую ценность, и только потом – денежную стоимость. Разбился «Мерседес» в лепешку – прямой, конечно, убыток владельцу, если тот, кстати, уцелел. Только таких «Мерседесов» – сотни тысяч, а то и миллионы, а «Подсолнухи» Ван Гога – единственные в своем роде, и если они сгорят в пожаре или уйдут на дно океана, человечество будет горевать не по утраченным десяткам миллионов долларов, а по самим «Подсолнухам», которые так, как Ван Гог, уже никто не напишет. Знаешь, мне очень жаль, что убили этого старика-коллекционера, я ведь однажды побывал у него в гостях, он мне показал несколько бесценных античных монет.

– А как ты свел с ним знакомство? – изумился Литвинец.

– Совершенно случайно. Как-то в троллейбусе сижу, рассматриваю юбилейную монету, выпущенную в Гонконге в честь миллениума…

– Откуда она у тебя взялась?

– Мать купила кожаную сумочку в секонд-хэнде и в одном из кармашков обнаружила эту монетку. Может, прежняя хозяйка забыла. Или оставила, как презент, будущей владелице.

– Скорей всего, забыла, – безапелляционно сказал Литвинец. – Иногда в шмотках с секонд-хэнда даже доллары находят.

– Какие еще доллары? – нарочито строго спросил чей-то голос, и приятели вздрогнули. Оказывается, к лавочке, на которой они расположились, крадучись, подобрался Борька Оржеховский – еще один «мушкетер» из неразлучной троицы. – О чем, вообще, базар, мужики?

– Вообще-то об убийстве, – сказал Дидух.

– Полный отпад! – восхитился Оржеховский. – Приколы у тебя, Макс, что надо.

– Какие тут приколы, Борис, – укоризненно произнес Дидух. – Человека убили, а ты…

– Где убили? Когда?

– Вчера. В доме напротив твоего.

– На девятом этаже? – На Борькином лице отобразилась такая сложная гамма чувств, что Дидух и Литвинец недоуменно переглянулись.

– Да, на девятом. А как ты…догадался? Ты ж вроде об этом убийстве и слыхом не слыхал?… – Максим не сводил с приятеля завороженных глаз.

И тут Оржеховский, неожиданно для самого себя, поведал о том, что совсем нечаянно подсмотрел вчера вечером в бинокль. Лариска Горенко при этом никак не фигурировала – развлекался, так сказать, от нечего делать.

– И знаете, парни, что-то меня царапнуло, показалось мне не совсем обычным, что ли… – Борька растерянно, беспомощно, точь-в-точь как очкарик, у которого вдруг слетели с носа очки, уставился на друзей.

– Вот увидишь, Боб, тебя осенит! – убежденно выговорил Горик Литвинец. – Сверкнет вдруг что-то в голове наподобие молнии, и ты за эту самую голову и схватишься: Господи, как все просто, стоило ли мучиться…

– А я думаю, тебе не мешало бы встретиться со следователем. Он, наверное, готов ухватиться сейчас за любую ниточку, – рассудил Дидух.

– Так-то оно так, только надо ли связываться с милицией? – засомневался Литвинец. – Затаскают потом Боба по допросам…

– Надо! – возразил Дидух. – Уже хотя бы потому, чтобы его потом не замучила совесть. Видел, но промолчал… Арсений Петрович…

– А кто такой Арсений Петрович? – рассеянно спросил Оржеховский, столь же рассеянно скользя глазами по сторонам и ни на чем не задерживаясь. Неподалеку в песочнице копошилась малышня. Играя в «войнушку», карапузы бросались друг в друга песком, вопили, как резаные.

– Эх ты, свидетель преступления… Это нумизмат, которого убили… – ответил Дидух, вполне допуская, что углубленный в свои мысли Оржеховский пропустит его слова мимо ушей.

Максим, кажется, не ошибся. Борька не отрывал ничего не выражающих, как у пляжника, который лежит на спине и неотрывно смотрит в небо, глаз от песочницы. А там вовсю разгорался обмен пригоршнями песка, каждое меткое попадание сопровождалось радостными воплями. Еще немного, и начнется потешный мордобой. С криками, плачем, размазываемыми по лицу соплями. Раньше, впрочем, завопил Борька:

– Понял! Представь себе – врубился! – на радостях он так стукнул Литвинца по плечу, что тот аж перекосился.

– Крыша поехала? – вызверился Горик на Бориса.

– Наоборот, на место возвратилась! Ребята, я наконец-то понял, в чем дело! Этот мужик ударил профессора по голове левой рукой. Он левша! Левша!

– Очень важная деталь, – заметил Дидух. – Левшей в мире всего-навсего пять-семь процентов. В среднем они живут на девять лет меньше, чем правши. И погибают на производстве гораздо чаще.

– Почему? – изумился Горик.

– Потому что инструменты и станки рассчитаны на тех, кто лучше владеет правой рукой. А еще один американский психолог утверждает, что левши отличаются повышенной склонностью к алкоголизму и асоциальному поведению.

– Ну, Макс, ты даешь! – не счел нужным скрыть своего восторга Литвинец. – Ты что, реферат готовил о левшах?

– Кандидатскую диссертацию, – отмахнулся Дидух. – Ладно, парни, шутки в сторону. Надо обо всем, что знаем, обязательно сообщить в милицию.

* * *

Сонях любил чай. Заваренный на скорую руку, прямо в чашке, но всегда крепкий и душистый. Пил он его без сахара – «чтобы лучше почувствовать букет». Это, пожалуй, единственное удовольствие, которое он позволял себе на работе. Без обеда оставался часто, но без чая – никогда.

Вот и сейчас он с наслаждением, маленькими глотками отхлебывал горячий, еще дымящийся напиток, а мысли в голове вертелись вокруг дела Милютенко. Полчаса назад позвонил лейтенант Нестерцов. Рассказал, что утром повидался с лучшим другом покойного, профессором Ордынским.

– Он произвел на меня самое лучшее впечатление. Знаете, Павел Владимирович, он из породы старых рафинированных интеллигентов. Аккуратно подстриженная бородка, очки, глаза умные, проницательные. Федор Игнатьевич потрясен убийством друга. Никаких догадок или предположений на сей счет у него нет. Говорит, что Милютенко в последнее время ни с кем из коллег-коллекционеров практически не контактировал. Как Ордынский выразился: «Возраст, знаете ли… И сил маловато, и прыть не та…» Я у него разжился домашним телефоном Шехватова Анатолия Юльевича. Это двоюродный племянник нумизмата. Если вычислю его сегодня, то сразу и повстречаюсь…

* * *

– Все-таки мне интересно, кто же убил этого замечательного деда, который в своей жизни и мухи, наверное, не обидел, – раздумчиво произнес Максим Дидух, ковыряя носком кроссовки в прибрежном песке.

В густых сумерках противоположный берег Днепра уже различался плохо. На турбазе, которая располагалась там, уже зажглись огни. На зыбкую воду тотчас легли плашмя желтые столбы отраженного света. Максим не отводил от них завороженных глаз – ему всегда казалось, что это колонны опрокинутого в реку античного храма.

– Милиция найдет преступника, – флегматично заметил Горик Литвинец.

– Сомневаюсь, – процедил сквозь зубы Дидух. – Сейчас столько нераскрытых убийств.

– Ты предлагаешь заняться расследованием нам самим? – насмешливо спросил Борька Оржеховский. – Тоже мне, Эркюль Пуаро с Оболони.

– А почему бы и нет? – Дидух сказал это так серьезно, что Борис на минутку оторопел, открыл, чтобы возразить, рот, да так с ним и остался. – Жаль, Борька, что ты собственного фейса не видишь. Ты такой перепуганный, что – обнять и плакать…

– Оставь, Макс, Оржеховского в покое, – вроде как заступился за приятеля Горик. – Разве не понимаешь, что это парень с воображением – ему сейчас мерещатся перестрелки, погони, уходы от ножа, бандитские засады, кровища ручьями…

– Да ну вас! – отмахнулся Оржеховский. – Тоже мне, детективы дефективные!

– Не знаю, Горик, как там насчет пальбы, приемов самбо и разных финок, а вот пошевелить мозгами, напрячь извилины, доискаться, кто и почему лишил жизни Арсения Петровича Милютенко, это что, нам не под силу? Глядишь, хоть чем-то поможем ментам! – Литвинец и Оржеховский переглянулись. Похоже, Дидух и впрямь решил заделаться сыщиком.

– А начнем с…консьержки. Или консьержа. Даром, что ли, они зады протирают? Между прочим, Горик, это твой родной дом. Вот и разговоришь вахтершу.

Как вскоре выяснилось, в день убийства за порядок в третьем подъезде отвечала не консьержка и даже не консьерж, а…консьержик. Именно так Дидуху захотелось назвать сына вахтерши Митю, который, подменяя мать, как раз и дежурил вчера. Пацан пацаном – лет двенадцать, не больше.

– Что ж ты проворонил преступника? – с ходу налетел на консьержика Горик, чем заставил поморщиться Дидуха: под таким напором каждый замкнется, как улитка в раковинке. – Сидишь здесь сиднем, а в это время твоих жильцов убивают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.