Максим Никонов
Нью-Йорк – Нью-Джерси:
Транзит

Города

Города бывают разные. Большие и маленькие, высокие и низкие, каменные и деревянные. Несколько больших городов имеют свои лица: Колизей и Биг-Бен, Пизанская и Эйфелева башни, Кремль и Медный Всадник, башни-близнецы и пирамиды. Те города, которые имеют свои лица, можно по пальцам пересчитать. Остальные же похожи друг на друга, как братья-близнецы. Как десятки и сотни братьев-близнецов. Но люди, живущие в этих городах, все-таки немного разные. Белые, черные, раскосые, испаноязычные, с пейсами, в ковбойских шляпах и в ушанках. Эти приметы помогут вам распознать, в какой части света вы находитесь.

В этом городе люди тоже похожи на жителей десятков и сотен других городов. И все-таки они чуть-чуть отличались от всех других. Все, за что бы они ни брались, они делали чуть-чуть быстрее, чуть-чуть энергичнее, чуть-чуть настойчивее.

По утрам они, точно так же, как и другие, спешили на работу, но чуть быстрее других. И, точно так же, по вечерам чуть быстрее рвались к своим домашним очагам и домашним хлопотам. Они чуть сильнее и больнее толкались на улице и более хамовато извинялись. Чуть больше, чем другие, ели и чуть чаще других сидели на диетах. Чуть громче разговаривали по телефону, чуть опаснее ездили на автомобилях и чуть быстрее перебегали через дорогу на красный свет. Женщины в этом городе были чуть более женственны, мужчины – чуть более мужественны, а крысы – более наглы. Люди чуть сильнее любили друг друга и, точно так же, чуть сильнее, друг друга ненавидели.

Понятно, что и свой город они любили больше, чем другие города. Свой город – великий город Нью-Йорк.

Ким

Сегодня я этот город ненавидел. Так же, как и вчера и позавчера. А еще три дня назад я даже и не подозревал об этой своей ненависти. Просто сегодня хоронили Николая Васильевича, и старый Ким все смотрел да смотрел на меня. Ни зарядивший осенний дождь, ни дворники никак не могли стереть его лицо с ветрового стекла моего лимузина. Ким смотрел оценивающе, без эмоций, не моргая, не давая мне спать по ночам и сейчас отвлекая мое внимание от сумасшедших пешеходов, еще более сумасшедших таксистов и совсем уж безумных самоубийц-велосипедистов.

Дело в том, что Николая Васильевича убили из-за меня. Никто об этом не знал. Никто, кроме меня да старого корейца Кима. Никто даже не подозревал о моей причастности к его смерти. А если бы даже кто-то знал все детали, то не стал бы укорять и винить меня. Кореец тоже не укорял и не винил. Он просто внимательно и изучающе смотрел на меня. Как бы я ни отмахивался от него.

Три дня назад, в субботу, Саня, мой единственный в Америке друг, приехал ко мне со своими женой и дочерью. Несмотря на полдень, было только начало дня. Мы шли по пляжу, а впереди нас ждали солнце и песок, Аквариум и аттракционы, «Макдоналдс» с сэндвичами и жареной картошкой-соломкой и кока-колой, вечером – какой-нибудь тихий ресторан, а после него – длиннющий вечер на кухне с самой большой бутылью самого дешевого вина и воспоминаниями про наши школьные годы.

Стайка черных парней шла навстречу. Некоторых из них я знал по баскетбольной площадке и даже пару раз подвозил домой в своем шикарном лимузине. Лицо одного мне показалось смутно знакомым, и я машинально оглянулся. Парень тоже в этот момент оглянулся. Я прошел еще метров двадцать, прежде чем за всеми разговорами вспомнил, где я видел этого парня. Я остановился и обернулся. Парень бежал. Бежал от меня, от этого пляжа, к многолюдной набережной, бежал, чтобы спрятаться, раствориться среди людей. Это был тот самый молодой идиот, грабивший водителей такси и лимузинов. Меня он ограбил недели три назад.

Я не знал, что делать. Дилемма, элементарная дилемма стояла передо мной. С одной стороны, замечательный во всех отношениях день, с другой – этот самый дурак с пистолетом. Пока я раздумывал, он почти пересек пляж. Но главное, что остановило меня, – это несколько сотен долларов компенсации, которые я получил от своей лимузинной компании после ограбления. В конце концов, я знал его знакомых, так что найти его не составит труда. Смутные сомнения еще помучили меня немного в этот день и чуть сильнее – ночью. А утром, ни свет, ни заря, я заявился в полицию, чтобы выполнить свой гражданский долг. Но к этому времени жизнь и смерть Николая Васильевича уже были брошены на весы моей весьма сомнительной дилеммы и перевесили все: и солнце, и океан, и песок, и весь этот субботний день с бутылкой вина под занавес.

Там, в полиции, я рассказал о своей встрече предыдущим днем. Я еще не знал о Николае Васильевиче и очень удивился, с какой скоростью завертелись колесики полицейской машины. Снова пошли в ход альбомы с фотографиями, и уже через час полицейские привезли и допрашивали длиннющего и худющего Орнальдо – моего партнера и напарника по баскетболу, а минут через пятнадцать – еще двоих. Появились и исчезли полицейские в бронежилетах и касках. После этого на нас уже никто не обращал внимания, и именно тогда Орнальдо шепнул мне, что произошла беда. Через час полицейские наконец ввели его.

Вели его, как ни удивительно, две женщины в полицейской форме. Позднее я узнал, что полицейские очень резко обращаются с убийцами и достаточно часто калечат их при аресте. Не специально, случайно, и это действительно так.

Еще позже, днем, в диспетчерской абстрактная жертва убийства вдруг трансформировалась в уже остывшего, но, тем не менее, вполне реального Николая Васильевича, моего коллегу. Вот с тех самых пор лицо Кима стояло передо мной и задавало элементарный вопрос: а что я делаю?

Если бы я знал ответ, я бы ответил.

Саня

Сколько помню себя, я всегда дружил с Саней. Наверное, мы были, что называется, закадычные друзья. Только мы-то об этом не задумывались, а просто следовали правилу: друг друга не выдавать и не подставлять. Саня честно принимал большую часть ответных ударов судьбы в виде отцовского ремня на себя, мне оставляя только слезы моей матери – отца у меня не было. По справедливости должно бы быть наоборот – в подавляющем большинстве случаев зачинщиком наших проказ был я. Опять же, когда мы дрались с другими мальчишками, Сане, который был на голову выше меня, доставалось больше. В конце концов Санин отец, мудрый по жизни мужик, нашел простой и правильный способ обуздать нашу мальчишескую энергию и фантазию. Произошло это после того, как мы неудачно апробировали наши парашюты.

В качестве парашютной вышки была выбрана близлежащая и хорошо нам знакомая стройка, на которой мы проводили большую часть времени после школы. Куча песка очень удачно лежала под не закрытым еще балконом на третьем этаже. И вот мы с Санькой стоим там, наверху. Я открываю гигантский, по моим представлениям, мамин зонт и без малейшего колебания делаю шаг вперед. Не пролетев и одного этажа, зонт выворачивается. Но, по всей видимости, мой маленький вес и большой размер даже вывернутого зонта облегчили падение, потому что я без посторонней помощи встаю. Слышу, как Санька кричит мне:

– Ну как?

Я пробую сказать что-то типа «Больно…», но голос у меня перехватило от боли. А через долю секунды Санька со своим складным японским зонтиком тоже врезается в эту кучу песка.

Обошлось. В смысле, без переломов, без вывихов. Полчаса мы сидели, пробуя восстановить работоспособность своих нижних конечностей, а потом побрели домой. Как ни смешно, нам удалось восстановить работоспособность моего зонта, но вот Санин выглядел так, как будто по нему проехали катком. Скрыть потерю японской штучки, конечно, не удалось, но дело до ремня не дошло.

На следующий день Санин отец появился в школе и определил Саню, а заодно и меня сразу в две спортивные секции – чтобы мы были заняты шесть дней в неделю. С тех пор за четыре года школы мы перепробовали все доступные виды спорта: бокс и плавание, баскетбол и волейбол, хоккей и футбол, акробатику и легкую атлетику. У меня все получалось легко, но легковесно. Каким-нибудь одним видом спорта я особенно не увлекался и прыгал с одного на другое. Сане все давалось тяжелее, но прыгал он со мной из одного вида спорта в другой так же безоглядно, как и со своим злополучным японским зонтиком с третьего этажа. Дважды я побывал в летнем спортивном лагере, один раз даже с Саней. Когда вернулся из второй поездки – из той, в которой я был без Сани, – я так по нему соскучился, что три дня от него не отходил – или он от меня, не знаю. После школы Саня двинул в институт учиться на инженера-строителя, а я – в физкультурный, на спортивного массажиста.

Виделись мы так же по три раза на дню, ухаживали за одними и теми же девчонками, пару раз из-за них, девчонок, участвовали в драках. И теперь я был главной ударной силой, а Саня прикрывал мне спину. Один раз, не очень удачно, с порезом, ушли от ножа. После чего я записался в секцию айкидо – вид корейской борьбы, самозащиты без оружия. Вел секцию худощавый пожилой кореец со вполне корейской фамилией Ким.

Кореец учил нас приемам и основам самообороны, но это – вначале. Потом он незаметно перешел к изучению человеческого организма, его костей и мышц, движениям тела и инерции ударов. Позже перешел к йоге и самосозерцанию, учил смотреть на себя, на свой характер и свою душу и незаметно влез в мою. Пять лет я его уже не видел, не слышал и не знал, что с ним, живой ли. Но в моей судьбе и в моей душе он оставил след глубже, чем мой родной по крови и генам отец.

Через два года после того, как мы окончили школу и поступили в свои институты, Саня уехал в Америку. Еще через пару лет он приехал и женился на Ольге, нашей однокласснице, а еще позже, когда я уже окончил институт и несколько лет поработал и массажистом, и детским тренером, сделал мне въездные документы.

И вот я здесь, в Америке, в Нью-Йорке. В городе, который я ненавижу и который собираюсь покинуть.

Мойше

Все это было в солнечный сентябрьский вторник. А уже в пятницу, первого октября, в дождливый и сумрачный – под стать моему настроению – день я катил по Нью-Джерси. Меньше чем за три дня я загнал свой шикарный лимузин, приобрел маленький и подвижный вишневый седан марки «Тойота» и съехал со своей однокомнатной квартиры с крохотной, но отдельной кухонькой. Все мои вещи лежали в багажнике и на заднем сиденье. Новые стол и стулья, которые я приобрел за время проживания в квартирке, я оставил. Пускай новый жилец радуется им так же, как и я когда-то радовался доставшимся мне в наследство с квартирой колченогим и разномастным представителям местной мебельной промышленности.

Несмотря на то, что я каждый свободный час работал, чтобы выплатить кредит за лимузин, сентиментальные чувства к моей машине меня не охватывали. Тем более что взамен нее я положил некоторую сумму, чуть менее двадцати тысяч, на свой банковский счет. Я ехал и вспоминал, как один раз такие большие по моим понятиям деньги жгли мне руки и по праву были моими, но я их так и не взял. Кроме того, такая же вишневая «Тойота» у меня уже была год назад.

Случилось это в прошлом году, в самом начале сентября. Я уже полгода находился в Америке. Первые два месяца я прожил у Сани и помогал ему, как мог, в его работе, а потом перебрался в Бруклин, подрабатывая то там, то здесь. На лето устроился тренером в детский лагерь в горах, в пяти часах езды от Нью-Йорка. Сезон закончился, и утром дети разъехались. Днем я закрыл бассейн, собрал разбросанные по всей территории мебель и спортивные принадлежности и сложил их на зиму, до следующего сезона.

Возвращался я один. По этой пустынной горной дороге мне надо было проехать большую часть пути домой, почти сто двадцать миль – двести километров. Но я не спешил. Красно-желто-зеленое буйство осени вокруг добавляло завершающий штрих к прошедшему лету. Я катил среди лесов и не спеша решал, куда мне лучше пойти работать – грузчиком в магазин или водителем в медицинский офис, перевозить мнимых и действительных больных. И там, и там я уже работал, и туда, и туда меня снова звали.

По этой дороге можно ехать и ехать и никого не встретить. Но я встретил. Машина марки «Большой старый джип» стояла на обочине. Человек восемь, в основном детей, стояло и сидело вокруг него. Глава этой семьи, пожилой мужчина в черной шляпе и в черном плаще, стоял чуть ли не на середине дороги и размахивал руками получше постового милиционера из старого советского фильма. Короче, типичный еврей из Боро-Парка. Седая борода и такие же пейсы добавили уверенности в моей догадке.

Насколько я знал, пейсы запрещают их носителям разбой на большой дороге, по крайней мере, в присутствии детей, поэтому я внял мольбам его верхних конечностей и остановился. Спущенное колесо в лучах закатного солнца – действительно не очень приятная вещь на пустынной дороге. Как я понял, они возвращались из своего летнего дома – загруженная до упора машина подтверждала его слова, – да возникла проблема с колесом. Он уже позвонил, но техпомощь придет не раньше, чем через два часа, и они могут забрать машину и еще двоих. Не мог бы я забрать мамашу и младших детей и довезти их до ближайшего мотеля? Пожалуйста…

Я не спешил с ответом. Во-первых, я мог бы довезти их до дома – десять лишних минут до Боро-Парка роли не играли. Во-вторых, я подумал о своей запаске-бублике, тихо-мирно лежащей у меня в багажнике. Перегрузить мамашу и детей ко мне в машину, перегрузить по максимуму багаж, тем более что я мог положить что-то на верх машины, и не спеша доехать до дома. «Тойота» моя выдержит, в ней я не сомневался, так что вылез и достал запаску.

Проблема возникла, когда я прислонил свою запаску к его колесу. Она была на пару дюймов меньше родного колеса, а по сравнению с джипом вообще казалась малюткой. Разница дюйма в четыре, а машина, тем более старой модели, такой перекос не выдержит. Я призадумался. Мой план не сработал. А потом сообразил: поставить запаску на свою машину, а мое родное колесо – ему. Небольшой перекос у него, небольшой перекос у меня, но жить можно. По крайней мере, у нас есть две машины и восемь рабочих колес. Как-нибудь до жилых мест доберемся, а там видно будет.

Раздумывая над ситуацией, я машинально осмотрел окружившее меня семейство. Действительно, восемь человек. Шестеро детей в возрасте примерно от трех до семнадцати. Самый старший, как и отец, уже с пейсами и в шляпе. Следующий за ним мальчик – просто в шляпе, а еще двое только с кипами, то есть им – до тринадцати. Двое самых младших – девочки.

Я сравнивал размеры колес и видел, как надежда гаснет в глазах старшего мальчика – он раньше других сообразил, в чем проблема. А потом я решительно потащил запаску обратно к машине, а они так же нерешительно расступились.

Я бросил запаску возле своего заднего колеса и полез в багажник за домкратом. Когда достал его и начал примерять под своей машиной, старший из мальчиков догадался, что к чему, и присоединился ко мне. Он присел рядом со мной и спросил:

– Могу я вам помочь?

Я к этому времени уже наполовину открутил болты с родного колеса. Ответил просто:

– Крути здесь, пока машина не поднимется. И скажи своим, чтобы разгружали автомобиль.

А позже спросил:

– Тебя как зовут?

Ответил он просто:

– Мойше.

Ну, Мойше, значит Мойше. Миша, то есть Михаил по-нашему.

– А меня – Илья, – представился я, и мы пожали, как положено мужчинам, друг другу руки.

Мы поставили запаску и покатили родное колесо от «Тойоты» к джипу. Вернее, катил его Мойше, и делал он это с весьма гордым видом. Я же тащился за ним и прикидывал, что мой домкрат явно недостаточен по размерам для джипа. Мойше тут же задал свой вопрос «Могу я вам помочь?» Вопрос относился ко мне, но был рассчитан на окружавшее нас младшее поколение. Я ответил просто:

– Да. Мне нужен плоский камень, типа кирпича. Подложить под домкрат.

Парень был сообразительный. Прихватив с собой брата помладше, он спустился с обочины в лес, и в две минуты нужный мне камень был доставлен. Груз – от двадцати до тридцати то и дело развязывающихся пакетов – к этому моменту уже был вытащен из машины, болты у колеса – ослаблены. Так что я полез под машину устраивать камень, а на нем – свой домкрат.

Я сидел, корячась, возле машины, наверное, целую минуту, и злость наполняла меня. Но выплескивать ее на это милое семейство я не стал – уж очень все глупо получалось. Когда я понял, что дошел до точки кипения, то встал и молча потащил свое колесо и домкрат обратно к своей машине. Евреи – как их, оказывается, было много – расступились. В обратном порядке я стал ставить свое колесо на место.

Мойше появился через минуту. Он опять присел рядом со мной и упавшим голосом спросил:

– Илия… Что случилось?

– А ты под свою машину заглядывал? – после короткого молчания переспросил я.

– Нет, – ответил он и, не дождавшись моей ответной реплики, ушел – заглядывать под машину. Потом снова появился и задал свой сакраментальный вопрос:

– Илия, могу я вам помочь?

– Найди, как его опустить, – ответил я.

Через пять минут я уже закрепил родное колесо и вернул запаску обратно в багажник.

Сообразительный Мойше уже стоял возле открытого багажника своей машины и что-то крутил. Там, под джипом, была закреплена запаска, и сейчас она медленно опускалась на дорогу. А когда мы отсоединили ее от троса, Мойше нашел в одной из скрытых ниш домкрат. Еще в масле…

Через пять часов обе машины были в Бруклине. Остановились мы только один раз, чтобы заправиться. Мойше всю дорогу сидел рядом со мной. Куча детей в количестве четырех нехристианских душ спала на заднем сиденье. Все пять часов машина марки «Большой старый еврейский джип» болталась перед моим взором.

Однако у этой встречи было продолжение.

Исаак

Исаак, отец Мойше, держал фабрику на 47-й, так называемой «золотой», улице. Узнав, что я собираюсь искать работу, он взял меня к себе и сделал менеджером над группой мексиканцев и русских. И те и другие были эмигрантами-нелегалами. По сравнению с ними, мне Исаак платил хорошо. Но, как оказалось позже, по сравнению с реальными рабочими-специалистами я получал крохи. Зато набрался от него нескольких правил ведения бизнеса. Правила были его, но позже я их модифицировал и применял сам. Несмотря на мои модификации, правила были просты, тупы и работали на все сто. Был бы бизнес, к которому их приложить.

Правило первое. Каким бы хорошим специалистом ты ни был, выше потолка не прыгнешь. Только свой собственный бизнес приносит деньги. Каждый работающий на тебя дает тебе пятнадцать-двадцать тысяч дохода. Практически независимо от вида бизнеса.

Правило второе. Стоимость бизнеса определяется годовым доходом после налогов. На самом деле, тут есть определенная финансовая дилемма. Хозяин бизнеса старается показать в налоговую службу как можно меньше, а покупателю – наоборот, как можно больше. Так что, если покупаешь или продаешь, есть за что бороться.

Правило третье. Если ты – хозяин, твой труд в два раза производительней, чем труд любого постороннего человека. Всегда удваивай свою собственную зарплату. Иначе останешься без дохода. И, скорее всего, без бизнеса.

Правило четвертое. Если хочешь открыть свой новый бизнес на «проходняке», то есть не на постоянных клиентах, а на тех, кто заходит с улицы, ищи два плохо организованных бизнеса на одном квартале и открывай новый хороший между ними. Клиенты обоих будут твоими. К этому правилу Исаак присовокуплял сию историю.

Однажды три еврея-портных одновременно открыли три ателье на одной улице. Один написал на своей вывеске: «Самое лучшее ателье в стране». Второй написал: «Самое лучшее ателье в мире». Третий написал: «Самое лучшее ателье на этой улице». Скажите, ну к кому пойдет шить свой самый лучший костюм простой еврей?

Правило пятое. Как бы ни был хорош партнер по бизнесу, в конце дороги – ссора.

Правило шестое. Мир сложен и постоянно меняется. Поэтому имей много бизнесов. Немного здесь, немного там, и все будет хорошо.

Правило седьмое. Седьмой день – для отдыха. Отдыхай, и бизнес будет идти лучше. В два раза.

Вот одно из этих правил мне и пришло на ум, когда в одну из суббот я сидел на своей кухоньке, смотрел на улицу и решал, в какую прачечную мне пойти. Ни в одну, ни в другую из двух напротив мне идти не хотелось. Тут-то я и увидел, что помещение между ними сдается в аренду. Я позвонил Исааку. Исаак трубку не взял – суббота, но вечером перезвонил и позже приехал, прихватив Мойше. Обе прачечные еще работали. Одна – побольше, но со старым оборудованием, ободранными стенами и грязным полом. Вторая – поменьше, тесная и шумная благодаря крикливым китаянкам.

Исаак уже звонил по телефону, данному в объявлении. Уже объявил, что это грабеж, и отказался. Снова перезвонил, договорился о встрече на следующее утро на предмет осмотра помещения. Заодно он повторно сообщил, что данная цена – грабеж и что его это помещение вообще не интересует. Потом потребовал от меня точную цифру дохода этих двух прачечных, а от Мойше – точную цифру расходов на новую. Мы пообещали дать эти цифры к рассвету следующего дня, и они укатили.

Спрашивается, ну как я узнаю точную цифру доходов, тщательно скрываемую хозяином от государственных налоговых органов? Пришлось прикидывать, сколько людей приходит, сколько из них стирают сами, сколько оставляют стирать китаянкам, каков расход воды, газа и электроэнергии. Я позвонил Мойше раз десять со всякими своими вопросами, и в конце концов какой-то отчет у меня получился. У Мойше он получился лучше. Он нашел в интернете технические спецификации стиральных и сушильных машин, отверг как низкокачественные китайские, так и дорогостоящие, тоже, скорее всего, китайского производства, отобрал несколько наиболее приемлемых и на их базе составил список расходов: сами машины, вода, газ и так далее.

Утро мы провели, сравнивая наши отчеты. Мне они показались обнадеживающими, но Исаак недоверчиво качал головой. Мы осмотрели помещение. Размеры его трудно было оценить: полки находившегося в нем магазина еще не были освобождены. Низкий и темный подвал с какими-то трубами, коробками, пачками картона и запахом крыс и мышей тоже не внушал доверия. Стоимость аренды была заоблачной.

Мы вернулись к машине.

– Ну и что ты от меня хочешь? – спросил Исаак.

– Помочь открыть бизнес, – просто ответил я. – Я буду рабочим партнером, а вы – финансовым. Чистый доход – пополам.

– Для этого надо иметь сорок пять тысяч, а у меня их нет. Да еще тысяч пятнадцать на ремонт. Надо будет их еще найти. О-хо-хо…

Я вспомнил о Сане и о моем небогатом опыте его помощника и изложил свои соображения на тему производства ремонта. Исаак учел это, округлил сумму до пятидесяти. А после выгнал нас с Мойше из машины и начал названивать по телефону. Через двадцать минут позвал обратно пред свои очи.

– Значит, так… Пятьдесят тысяч есть. Условия грабительские: возвращать надо по пять тысяч в течение года, то есть десять тысяч сверху. Чтобы справиться, прачечная должна быть открыта с семи утра до десяти вечера. И еще нужно найти двух китаянок, чтобы помогали в две смены. Самим не справиться. Подвал надо отремонтировать и сдавать. Так отобьем тысячу в месяц. Да… и на ремонт у нас есть только пять тысяч. Короче, подумай и решай.

Исаак уехал, оставив мне Мойше. Мы еще раз прошлись по обеим прачечным, по магазину, выходящему из бизнеса, поднялись в мою квартиру и сидели возле окна, то все пересчитывая, то смотря в окно через дорогу. Да что говорить. На следующее утро объявление о сдаче в аренду исчезло, а еще через две недели я крушил старые стены и потолок, собирая мусор в большие черные мешки, и поднимал несколько тонн мусора из подвала. Появился электрик, перерезал провода, подвесив к потолку несколько времянок. Появился сантехник и точно так же перерезал трубы. Куча мусора в середине зала стремительно росла. На третье утро на улице появился контейнер для строительного мусора, и я весь день возил и носил брошенную мебель, снятые двери, раковины и треснутые унитазы, трубы и доски с торчащими гвоздями, куски штукатурки и какие-то лампы. А еще мешки, мешки, мешки…

Исаак появлялся редко, а вот Мойше по нескольку часов проводил со мной и помогал, как мог. Силенок у него было маловато, сноровки вообще никакой, одежда никак не подходила, зато было желание помочь.

Приехал Саня, заставил меня снять весь кафель. Сперва – вдоль стен, потом – весь оставшийся. Пока я приноравливался к новой работе, Саня в подвале залил цементом щели и дыры и прошелся по стенам. К утру пятого дня от бывшего магазина остались чистые стены, полы, потолок да пара голых мощных лампочек.

Я поехал в строительный магазин и закупил все по списку, составленному для меня Саней. Сделал ходки три. На следующий день приехал Саня, привез инструмент, забраковал половину того, что я закупил, и отправил меня обратно в магазин – сдавать и снова закупать. На следующий день Саня прикатил с Джеффом, своим напарником. Вот тогда-то работа и началась. Я только успевал подавать то да се, отрезать столько футов и столько дюймов, перетащить из этого угла в тот, чтобы под ногами не мешалось, да ездить за пиццей и кофе, и при этом немедленно. Хорошо, что я уже работал с ними и знал, что меня ожидает. Я отлично понимал, что каждый из них может сделать то же самое сам – перетащить или отпилить или подать, но потеряет свои драгоценные секунды и минуты и собьет темп.

Пообедать в тот день я так и не успел. Я отправил Мойше за обедом и не подумал об одной очевидной вещи. Мойше по простоте своей поехал за кошерной едой. Не было его, наверное, часа два. Ребята выражали недовольство довольно буйно, хотя забастовку не устраивали и работать не переставали. Так что, в наказание за задержку, пока ребята жевали жесткую на вид пиццу и запивали его остывшим и безвкусным кофе, я перетаскивал в подвал инструменты и доски.

К полуночи все стены и потолок были обшиты деревянными рейками. Потом на них положат сухую штукатурку, зашпаклюют и покрасят. Следующий день и ночь у меня были выходные. Это означало, что я, обессиленный, сидел посреди бедлама и вяло смотрел, как двое других, сантехник и электрик, по очереди делали свою работу. Днем электрик был на службе, поэтому левую работу он делал по ночам. Вы знаете четыре вещи, на которые можно смотреть бесконечно? Это – огонь, вода, как блондинка паркуется и как другие работают. Так вот, когда я смотрел, как другие работают, я уставал еще больше, чем если бы работал сам. А ведь это был мой седьмой день, по Исааку – день отдыха.

Я знал все этапы работ: трудился ранее у Сани «мексиканцем» – низкоквалифицированным и низкооплачиваемым рабочим. Следующие шаги – накладывание сухой штукатурки с художественным выпиливанием отверстий под электрические коробки и выводы труб, шпаклевка стыков и шурупов, затирка стен и потолка – самая муторная и грязная часть работы, поэтому ее доверили делать лично мне, далее – первичная покраска и, наконец, простая покраска в два слоя.

А потом привезли оборудование – сорок ящиков, и мы с Мойше разбирали их, вытаскивали стиральные машинки и сушилки, устанавливали вдоль стен друг на друга и скрепляли между собой. В самом большом ящике был бойлер – устройство для нагрева воды. Его мы на веревках спустили в подвал. Снова появились электрик и сантехник – подключить оборудование, бойлер – на него ушло два дня, – лампы и телевизор. Где-то в середине этого сумасшедшего месяца над входом появилась новая вывеска.

Это я тогда думал, что такого тяжелого месяца у меня не было и не будет. Но следующий оказался еще хуже. Я и Мойше со мной, короче, мы вместе учились стирать, отделять белое белье от цветного, сушить, гладить и складывать, разбираться в стиральной химии, рассказывать клиентам, что к чему, объяснять им, почему пятна не отстирываются и откуда на белых простынях появляются разноцветные пятна с красивыми разводами, а яркая ямайская рубашка стала невзрачной. Кстати, вы знаете, как надо складывать рубашки? Я теперь это делаю с закрытыми глазами. Прошить разошедшийся шов или пришить пуговицу – это для меня плевое дело. Два устройства оказались полезными в этой новой жизни: станок для глажки простыней и электрический мужской торс – надеваешь на него еще влажную рубашку и через пятнадцать минут снимаешь сухую и без единой морщинки.

Начались тяжелые будни. Спал я часа по четыре. Было в порядке вещей, когда клиент приходил к закрытию или даже после и просил постирать и выгладить рубашку к шести утра. И я стирал, и гладил, и шил, и складывал, и уговаривал капризных клиентов. Через несколько недель я стал их узнавать, большинство знали меня по имени. У меня появились помощники – говорливые китаянки, наверное, из той прачечной, что справа. Потому что в один прекрасный день китайская прачечная превратилась в китайский овощной магазин. Вывеску они не меняли – все равно на Брайтоне по-китайски никто не понимает. Другая прачечная, слева, упорно дышала на ладан.

Исаак был прав. Чистое светлое помещение и новое, с иголочки, оборудование привлекли клиентов. Прошел месяц. Мы оплатили аренду, воду, газ, электричество, зарплату китаянкам и пять тысяч долга. И все. В смысле, дохода не осталось. Но мы радовались. Мы – это я и Мойше, который работал четыре вечера и воскресенье и получал столько же, сколько китайцы. Исаак выделил мне полторы тысячи – заплатить за квартиру и на проживание. На следующий месяц я опять получил полторы тысячи, но уже из чистого дохода, и планировал получить еще две через месяц. Прачечная встала на ноги.

За эти месяцы мы очень сдружились с Мойше. Того тянуло к активным действиям и независимости, и здесь он получал и то и другое в достатке. Например, независимо от нехватки машин очень активно перестирать и перегладить мешков пять грязного белья.

Идиллия закончилась совсем неожиданно. Однажды вечером приехал Исаак. Тот человек, у которого Исаак брал взаймы, внезапно заимел проблемы и срочно нуждался в деньгах. Надо возвращать, правда, без процентов. В течение нескольких дней надо или найти где-то сорок тысяч, или продать прачечную. Денег мы, конечно, не нашли, а вот покупатель нашелся.

Он приехал на машине, рассчитанной на многодетную еврейскую семью, такой же большой, как и у Исаака. Мы втроем – Мойше не было – ходили и осматривали прачечную и подвал, внимательно читали отчет, который Мойше приготовил несколько месяцев назад, сравнивали характеристики и качество стиральных и сушильных машин различных марок. Они что-то весьма энергично обсуждали то ли на иврите, то ли на идише, размахивая руками в неприспособленной для этого машине. Потом мы сидели с Исааком в его машине, и он мне объяснял, что к чему. Покупатель отлично понял проблему со временем, не хотел давать тех денег, которые хотел Исаак, и соглашался только на шестьдесят пять. Исаак спрашивал у меня, что делать. Что я мог сказать? Не продавать? И мы продали ее.

В последний раз я видел Исаака, когда мы рассчитывались. Двадцать пять тысяч дохода. Исаак предложил выделить Мойше хотя бы тысячу, и я согласился. Делим пополам и вычитаем те три тысячи, которые я уже получил. Я назвал это грабежом, Исаак согласился, но денег больше не дал. Я получил от него чек на девять тысяч. Исаак попросил не класть его в банк два-три дня, пока не придут деньги с покупки. Все было в пределах правил.

Игра вышла за рамки правил через неделю. Во-первых, банк прислал мне уведомление, что чек был аннулирован. А во-вторых, моя квартирная хозяйка, которую я видел достаточно редко, поздравила меня с удачной продажей – говорят, за сто тысяч. Эти два события сложились в одну волну обиды. Я позвонил Исааку, он не отвечал и не отзванивал. Я начал вспоминать обе сделки и понял, что не подписал ни одной бумаги. Все документы были оформлены на Исаака, и доказать партнерство было невозможно. То же самое о продаже. Я только присутствовал при торговле, но ни разу никакая цифра при мне названа не была.

Вечером я позвонил Мойше и, чувствуя себя подлецом, попросил его узнать у отца, за сколько он продал прачечную. Мойше удивился: оказывается, это я настоял на продаже прачечной. Я объяснил ему про заем и ситуацию с возвратом денег. Мойше помолчал – что-то явно было не в порядке – и пообещал перезвонить. Я звонил им обоим еще пару дней, а потом понял – смысла нет. Ходить к ним и совестить было ничем не лучше, чем оставлять сообщения по телефону. Меня, что называется, просто кинули. На деньги и на мой трехмесячный труд, который тоже можно перевести в деньги. А главное, на мою веру в порядочность.

Но я обманулся. Мойше перезвонил, вернее, оставил сообщение. Исаак ни от кого денег не брал и прачечную продал за девяносто семь. Потом они звонили и даже приезжали вдвоем, но я дверь не открыл. В конце концов я получил заказное письмо. Пришлось расписываться в получении. В письме был чек на двадцать пять тысяч и короткая записка от Исаака: «Пожалуйста, перезвони Мойше». Я перезвонил – чек обязывал. Мойше обрадовался и приехал. А я его расстроил. Я вернул ему чек. Урок, который я получил, наверное, стоил того. И рассказал Мойше историю про четырех фей.

Когда родился первый американец, его родители позвали фей на торжество, да про одну забыли. И вот прилетела первая фея, склонилась над новорожденным и сказала:

– Отныне все американцы будут богатые.

Потом прилетела вторая фея и пожелала:

– Отныне все американцы будут умные.

Потом прилетела третья и пожелала:

– Отныне все американцы будут честные.

Потом прилетела четвертая, та самая, которую забыли позвать, и пожелала:

– Отныне американцы будут богатые, и умные, и честные, но не одновременно.

С тех пор американцы бывают умные и честные, но не богатые. Или честные и богатые, но не умные. Или богатые и умные, но не честные.

Мойше понял. У него задрожали губы, и он скорее прошептал, чем сказал:

– Я буду, я буду…

Я был зол на эту семейку, поэтому и ответил зло:

– Ты умен. И честен. Только голову не сломай, когда будешь думать, как стать богатым. А то перестанешь быть умным.

Больше я их не видел и по телефону не разговаривал. Следующий заем я взял у банка. Я купил лимузин и начал работать с двумя лимузинными компаниями. Банк не объявлял, что у него возникли финансовые проблемы, и не требовал деньги назад ранее срока, но через полгода я его все равно выплатил. А вчера продал свой лимузин. Большой кусок моей жизни завершился и остался там, позади, в великом городе Нью-Йорке. Пусть он побудет великим, но без меня. Хотя бы на время.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.