Буча
Автобиографические записки
Аркадий Васильевич Макаров

А в нашей буче, молодой, кипучей, —

и того лучше.

Поэма «Хорошо!» Вл. Маяковский

© Аркадий Васильевич Макаров, 2016

ISBN 978-5-4483-4505-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Чукча

Работать в тамбовское восьмое строительное производственно-техническое училище, сокращённо СПТУ-8, я попал по недоразумению.

Сначала, после окончания института я трудился прорабом в ПМК-7, седьмая передвижная механизированная колонна. Слово «трудился» мало подходит для этой должности предводителя «варягов» в колхозных хозяйствах области. Хотя, какой из меня предводитель?

Настоящим и действительным предводителем и атаманом в ту золотую пору был у нас начальник ПМК Завьялов Лев Давыдович. Вот был предводитель, так предводитель! Атаманил, невзирая на уголовный кодекс. Его задача была одна – приехать на шикарной чёрной «Волге», покрыть матом бригаду монтажников со мной вместе, потом нырнуть в правление колхоза, для которого мы монтировали зернохранилище, выползти оттуда никаким, забраться раком в машину, и, погоняя шофёра, убраться восвояси.

Однажды, после такого заезда, вползая в легковушку, он обронил из кармана пухлую пачку денег и умчался.

Мы, чтобы не попасться на глаза нашему атаману, в это время прятались в одном из огромных стальных стаканов – заготовки для монтажа башен.

Удивлению и радости не было конца – вот он коммунизм на лицо, какой! Яркие сторублёвки, шутя и играя, загонял ветер запросто в гущу спелой пшеницы.

Хватило и на известную нужду монтажников и на, вечно ворчливых от безденежья, жён.

Долго потом искали, в уже скошенном поле, хотя бы листик – пустая стерня только колола руки.

Лев Давыдович о деньгах так и не вспомнил. Этого добра у него всегда хватало.

Деньги он носил во всех карманах. Бывало, полезет закурить, а вместе с пачкой сигарет в ладони оказывается или «стольник», или четвертная.

Страна, в то застойное время, на колхозы не скупилась. Металл – прокат любого профиля: балки, трубы, дефицитное в личных хозяйствах кровельное железо – всё шло валом.

– Так! – вызывает меня Лев Давыдович в конце месяца, и подаёт бумажку, – Включи в затраты сверх сметы то-то и то-то!

– Лев Давыдович, я уже процентовку подписал! Всё – согласно сметы!

– На, вот тебе! – достаёт из кармана радужный веер денег, – Купи главному инженеру колхоза пару бутылок коньяка, да не скупись! Купи армянского! Пару плиток шоколада, того, настоящего, горького. Лимончиков прихвати и топай! Я с ним договорился. А процентовку перепиши заново. Включи туда сверхнормативные затраты. Он подпишет. Остаток денег возьми себе. Жене подарок сделай. Ты, я слышал, женился недавно. Жена, говорят, красивая. Познакомь как-нибудь, ладно?!

И ты идёшь униженный и оскорблённый делать приписки, гнать фуфло, если хочешь работать.

Пришёл домой, рассказал жене. А жена общественница, студентка ещё. Прямая, как не знаю кто.

– Уходи! Увольняйся, пока тебя не посадили! Если не уволишься, сама пойду в ОБХСС и заявлю, чтобы тебя огородить от тюрьмы. Уходи с работы!

Что делать? Написал заявление по собственному желанию. Зашёл в кабинет. Лев Давыдович с трубкой возле уха за столом. Кивает мне по-свойски: садись, мол.

В трубке разговор долгий. Лев Давыдович морщиться. Кому-то говорит: «Всё! Всё, всё!» И ко мне:

– Чего тебе?

Я подаю ему заявление и деньги. Он вопросительно смотрит на бумагу:

– Что, мало дал? – и лезет в карман.

– Лев Давыдович, трус не играет в хоккей!

– А, понимаю, понимаю! Так бы и сказал…

– Вот и говорю!

Быстрый кудреватый росчерк. Пододвигает бумагу и деньги в мою сторону.

Беру заявление, а деньги оставляю на столе.

– Забирай башли! Они твои! Это тебе заместо перерасчёта.

– Тут многовато будет…

– Бери, бери! Я тебе в этом месяце прогулы поставлю, чтобы кадровик не мучил. Вот тебе и расчёт за просчёт!

Что ни говори, а человек был наш предводитель! И с юмором.

Уволился. А места хлебного жалко. Куда пойти? Снова к ребятам сварщиком? Неудобно как-то. Скажут, не смог инженером работать… В «Союзпроммонтаж» податься… Там всегда вакансии. Но на монтаже и прорабом не сладко. Вечные командировки и переезды по всей стране, а у меня жена студентка…

Уткнулся глазами в наш исследовательский институт резиновой промышленности, где правдами и неправдами сочинял диплом по производству и вулканизации автомобильных шин. Диплом защитил на «ура!» Может, вспомнят заслуги? Возьмут… Буду сидеть под крышей, в тишине…

Кадровик там строгий, из бывших военных, Петром Алексеевичем величают, как нашего первого императора.

Помялся возле двери. Кашлянул в кулак. Постучал в дымчатое и тусклое стекло кабинета. Тихо. Приоткрыл дверь. Сам Пётр Алексеевич, скрестив на груди руки, что-то внимательно высматривает в окне. Ну, точь в точь, как тот император перед прорубленным окном в Европу.

– Разрешите?

– Разрешаю! – говорит, не оборачиваясь, и всё продолжает смотреть в окно.

Я молча мнусь у двери.

– Нету! – говорит Пётр Алексеевич.

Я никак не пойму, чего такого «нету», и осматриваюсь вокруг себя.

– Не ищи! Места для тебя у нас нет.

– Пётр Алексеевич, а как вы догадались, что я работу ищу?

– Ты ж ко мне не покурить пришёл. Я смотрю, ты за дверью уж очень робко топчешься. Ну, думаю, ещё один студент место ищет.

Я в растерянности оглянулся на дверь. Весь коридор – в стекле, как на ладони. Двери с обратной стороны зеркальные, а из кабинета всё видно: кто голову над чертежами ломает, а кто в курилке пропадает – вот она и прогрессивка в конце месяца!

– Иди, давай! Нам настоящие инженеры нужны, а не статисты!

Мне стало так неудобно и стыдно за свою самоуверенность, что я быстро выскользнул за дверь в надежде, что никто не узнает о моей попытке, прислониться к людям науки, где ценятся творческие личности, которые на «ты» с математикой и физикой. А у меня по высшей математике стоит длинный, и то внатяжку, похабный «уд»…

Вылетаю на улицу, и – вот она, удача! Перед институтом на лавочке сидит и мирно курит короткую изогнутую трубку наш преподаватель на курсе по основам взаимозаменяемости.

– Здравствуйте, Алитет Демианович!

Интересный человек, настоящий гениальный чукча, неизвестно какими судьбами попавший на серединную чернозёмную Россию. Его настоящее имя было – Алелекэ-кай. Приставка «кай», говорит о принадлежности к известному мужскому роду китобоев-охотников. Но, студенты его называли проще – Алитет. «Алитет в горы не уйдёт, но зачётка под рукой – всегда лучше!» – говорили студенты и протягивали синий складень, где всегда можно надеяться на твёрдую тройку. «Основы взаимозаменяемости», предмет мудрый, но муторный. Сколько ни учи, а на зачётах всегда споткнёшься. Вот тогда-то и выручает Алитет Демианович, Демьянович по-русски.

Знаменитый человек, этот Алелекэ-кай! О нём по институту ходили легенды. Чукча – и математик! Да ещё какой! С одной логарифмической линейкой в нашем НИИ химического машиностроения любые несущие конструкции и узлы рассчитывал. За что его, несмотря на болезненную слабость, держали сверх штата. Вроде, как почасовика. И в нашем учебном заведении он тоже был почасовиком. Попала шлея под хвост, запил мужик, – а он у нас по штату не числится!

Сам-то он стеснялся своей слабости, но иногда горько отшучивался: мол, вот она, колониальная зависимость что делает! Боялся своей, как у всех северных народов, генетической предрасположенности. С нами, вечерниками, он держался запросто. Иногда можно было его увидеть и в наших шумных компаниях за празднованием какого-нибудь случая. Человек он был сравнительно молодой и пользовался, невзирая на слабость, вниманием одиноких «студенток-очаровашек», которым его болезнь не мешала, а даже помогала расслабиться и окунуться в соблазн.

Такой он был человек…

Товарищеские чувства связывали и меня с ним. Было дело и ночной город копытили вместе подстёгнутые весёлым наездником-хмелем.

– Здорово, студент, здорово! – пододвинулся на скамейке высвободив мне место. – Присаживайся. В чём проблема?

– А! – махнул я рукой и полез за сигаретами.

– Что, с Петром Алексеевичем общий язык не нашёл?

– В разных мы с ним категориях, Алитет Демианович?

– Сколько раз говорить, что я не Алитет! Меня зовут Алелекэ-кай. Зови лучше просто, по-русски – Демьяныч. И – все дела! С работой проблемы?

– Ворьё кругом! Под монастырь чуть не подвели в ПМК. Там у нас такой жучила, что пробы негде ставить! «Вот они, деньги!| – говорит, – бери, сколько рука захватит!» А у меня хватательный инстинкт отсутствует, – обернулся я к чукче, показывая раскрытую ладонь, что она плохо сжимается в горсть.

– Что так? Переформатироваться не можешь? Я вот тоже…

А, что «тоже»? Он так и не досказал. На его лице молодого загорелого японца отобразилась грустная улыбка. От «Демьяныча» уже густо попахивало хмелем. Было видно, что у него сегодня с утра – «день свободен!».

– Выпьем? – спросил он более утвердительно, чем с вопросом.

– Козе не до плясок, когда хозяин нож точит, – попробовал я отшутиться. – Работу ищу!

– Это у тебя на лице написано. Работа, – он снова грустно усмехнулся, – не Алитет, в горы не уйдёт! Раздели с чукчей пару минут, и чукча тебе поможет…

Он достал из потрёпанного кожаного портфеля узкогрудую бутылку. К моему удивлению это был дефицитный для того времени армянский коньяк «Отборный». Каким образом коньяк оказался у Алитета, неизвестно, при мне он всегда пил наш местный горельский вермут или такого же качества портвейн три семёрки.

Я боязливо покосился на окно кабинета кадровика:

– Пётр Великий бдит!

– А, – пустое! Я сегодня все работы сдал на подпись, и теперь в свободном плаванье.

Пить с утра, и в такой момент мне действительно не хотелось. Я для убедительности сослался на свой хронический холецистит.

– Ну, болей дальше! – «Демьяныч» с неохотой спрятал бутылку снова в портфель. – Гнилое место! – указал он на фасад института. – Ты здесь и месяца не протянешь, головоломки и ребусы отгадывать. Не твоё это дело! Вон через дорогу ПТУ там у меня директор знакомый. Пойдём!

«Попробовать что ли? Может, из меня тоже педагог получится… Заманчиво всё-таки! Чем чёрт не шутит, пока бог спит…» – соображал я, почёсывая затылок.

– Пойдём! Там, я знаю, преподаватель спецтехнологии требуется, – нехотя поднялся мой высокоумный и уникальный чукча со скамейки. Было видно, что ему не хочется покидать насиженное место. Но, чукча сказал – чукча сделал!

Первые уроки педагогики

Через пару минут я со своим другом уже стоял в директорском кабинете. Там шли какие-то разборки. У стола корячился, как в схватке живота, косматый, с грязными патлами до плеч, великовозрастный балбес, а рядом, придерживая его за рукав, оправдываясь, что-то тараторила сидящему за столом директору, моложавая женщина. У директора, мужчины свирепого вида, нервно поигрывали крутые желваки на скулах.

Неожиданно, не обращая на нас внимания, он вскочил из-за стола, огромной горстью схватил балбеса за пакли, сшиб его наземь, и широким, на толстой подошве ботинком, прижал грязные войлочные космы к полу. Голова несчастного, как перед палачом, с услужливо вытянутой, ещё мальчишеской шеей и вывернутыми белками глаз, покорно утупилась в ботинок.

– Нож! – не обращаясь ни к кому конкретно, прорычал мучитель.

Мой напарник спокойно взял со стола полуметровый тесак с наборной рукоятью и подал в широкую ладонь свирепого садиста.

Мне почему-то сразу же расхотелось работать педагогом. Нехорошо захолодело под ложечкой, густо по спине побежали мурашки, и, под хлёстанный инстинктом самосохранения, я кинулся к двери – бежать! Непременно бежать! Но тут гениальный чукча быстро перехватил меня поперёк туловища:

– Куда?

Я с ужасом уставился на жуткую картину.

Директор, ловко перекинув нож в правую руку, нагнулся над жертвой. Быстрый взмах тесаком, и вот уже у мучителя в горсти оказались вяло поникшие космы доморощенного блатняка. Он сразу как-то ослаб, потерял цвет и по-детски, шмыгая носом, расплакался.

– Держи на память! – Главный педагог училища отбросил тесак на стол и сунул ржавые космы за пазуху несчастного. – Иди на урок! И, чтоб ты мне больше на глаза не попадался! Иди! Вот работёнка, мать её! С тесаком на урок пришёл, – кивнул вслед ушедшему. Потом к нам: – Привет-привет! – жмёт руку Алитету. Молча подержал и мою руку. – Нина Александровна! – крикнул в дверь. – Накрой нам стол! Война войной, а обед – вовремя! Ко мне – никого!

Я с удивлением смотрел, как хозяин кабинета молча подошёл к неказистому, сбитому из древесно-стружечной плиты шкафу, где пылилась с выцветшей от времени обложкой руководящая методическая литература, ловко повернул шкаф, и мы оказались в тесноватой, но уютной со всех сторон комнате, правда, без окон, – вероятно, от постороннего глаза. Весь передний угол занимал высокий белый холодильник. На маленьком приземистом столике, покрытом зелёной шёлковой скатёркой, в стеклянных вазочках солдатскими треугольными конвертами торчали накрахмаленные салфетки. Точь-в-точь, как в ресторане. От уличной жары спасал урчащий за узорчатой решёткой ласковым котёнком небольшой вделанный в глухую стену кондиционер.

– Всё путём, однако! – кинув в угол портфель, сказал, потирая ладони, гениальный чукча и первым уселся на низкий обтянутый мягкой кожей табурет. Было видно, что он здесь частый гость и с хозяином на короткой ноге.

На краешек табурета присел и я, соображая, как себя вести, и чем кончится дело.

А дело только начиналось.

В поварском чепчике и в белом, с кружевной оторочкой, фартучке, резвая, как школьница-выпускница, впорхнула к нам с подносом в руках очаровашка из местного пищеблока. Потом ещё одна, столь же резвая, как и первая.

Вмиг на столике образовалось нечто, очень похожее на праздничный обед в ресторане. Очаровашки исчезли так же быстро, как и появились.

– Сподобимся по маленькой? – почему-то посмотрел в мою сторону хозяин кабинета, и, не оборачиваясь, привычно дотянулся до холодильника, и вот уже – она, запотевшая и чистая, как только что вынырнувшая из парной девица, бутылка отличной пшеничной водки. У меня непроизвольно засосало под ложечкой, проснулась память желудка, в котором с утра, кроме чашки чая, ничего не было.

– Не робей! – оживился чукча, и почему-то пододвинул ко мне вазочку с торчащими из неё салфетками. Я машинально вытащил одну и стал усердно протирать лежащий передо мной столовый нож.

Не будучи по жизни очень уж стеснительным, я в такой дружеской и непринуждённой обстановке, вдруг почувствовал свою ненужность и отстранённость от всего, что находилось передо мной. И ненормальный, но гениальный математик-чукча, и очевидный садист директор, и закуски, и эта соблазнительная пшеничная радость для меня были недосягаемы и недоступны. Я искал работу. Вот уже около месяца я живу без денег, и мне так необходимо найти своё место – спокойный трудовой день и нормальная зарплата, а здесь сумасшедший дом какой-то!

– Бледнолицый брат мой, – подняв рюмку, высокопарно молвил Алитет, – обращаясь в стиле Майн Рида к хозяину кабинета. – Этот застенчивый молодой человек, – гениальный чукча коснулся наполненной рюмкой моего плеча, – мечтает посвятить свою жизнь благородному труду советского педагога, и ему нужно место в этом замечательном коллективе, – обвёл он рукой вокруг себя, обозначая своё устойчивое местопребывание.

Хозяин, сморщившись, словно вдруг у него заболели зубы, упёрся недружелюбным взглядом мне прямо в переносицу:

– Нет, только не педика! – неизвестно от чего взъярился хозяин. – У меня эти из пединститута, вот, где сидят! – выразительно хлопнул себя по взбагровевшей шее, это садист. – Интеллигенты, мать их так! Соплю без платочка не вышибут! А ты, директор, сам с малолетними дебилами возись. Перевоспитывай! – обрубил он свою гневную речь, протягивая и мне рюмку! – Пей, студент!

Я, хоть и обиделся за «педика» и за «студента», но машинально, без слов и лишних движений опрокинул в себя нашу русскую пшеничную радость!

– Ишь ты! – восхищённо крякнул садист, и тут же снова наполнил мою рюмку. – Ты кто?

– Инженер! И монтажник – по совместительству, – осмелев, ответил я с вызовом.

– Правда? – резко, чему-то обрадовавшись, ухватил он меня за рукав. – Родной, мне, как раз, такой человек и нужен! В мастера производственного обучения пойдёшь? Спецтехнологию читать будешь! К зарплате прибавку за часы дам! А то у меня одни бабы. Распустили весь контингент! На «вы» с учениками разговаривают! Понимаешь? – по-дружески пожаловался мне. – Документы с собой?

Я достал диплом, трудовую книжку и паспорт.

Коротко взглянув в трудовую книжку, он всё вернул мне:

– Иди к моей секретарше. Оставь Нине Александровне заявление, я потом подпишу, и приходи завтра в училище. Со мной ты здесь не сидел. Запомни! Иди! Беру на работу!

Надо признаться, я не очень-то обрадовался предложению «садиста». Вопрос воспитания подрастающего поколения я полагал иным. И с неохотой поднялся: хорошо было… Стол накрыт…

Нина Александровна с готовностью подала мне лист бумаги и ручку:

– Пишите. Кому: просто – директору СПТУ-8 без фамилии, Николай Ильич не любит, чтобы его фамилию – Кривопалов, тиражировали по любому случаю. Так, так… – внимательно изучила мой институтский диплом. – А ведомость по оценкам не с вами?

Зачем ей потребовались мои оценки, ума не приложу? Я ведь не в академии собрался работать! Вот он – диплом, а вот гербовая печать! На моё пожатие плечами, Нина Александровна посмотрела подозрительно, но, всё равно повертев диплом в руках, взяла от меня заявление и трудовую книжку:

– Завтра к восьми ноль-ноль, без опозданий на линейку!

– Какую линейку? – вырвалось у меня.

Нина Александровна с таким отвращением посмотрела на меня, словно услышала грязное, нецензурное слово в свой адрес.

Эмиссар перестройки

Как не спешил, но на «линейку» я всё же опоздал.

На первом этаже, в длинном выкрашенном тёмно-зелёной, казённого цвета краской, зевая и вяло переругиваясь, перед громогласной, высокой и нескладной в своём росте женщиной, стояло десятка два ребят в одинаковой, мешковатой – «на вырост» одежде.

Как выяснилось позже: женщину звали Ираида Васильевна, и она была комсоргом училища, несмотря на свой запоздалый возраст, но с большим комсомольским задором. А «линейку» представляли учащиеся из недавнего детдома. Остальные обитатели этого учебно-технического заведения вообще на «линейку» не вставали, и принудить их к построению не было никакой возможности. Покуривая и толкая, друг дружку, остальная часть контингента медленно тянулась из столовой после добротного завтрака.

В те времена учащихся кормили очень хорошо, а из-за их частого пропуска уроков, можно взять в столовой и повторную порцию, и даже не одну.

Да, посещаемость здесь всегда была слабым звеном в цепи обучения и воспитания, от чего на каждом педсовете страдали не только одни мастера производственного обучения. Повсеместно падала дисциплина. Кончался период «развитого социализма» и страна с очевидностью поспешно шла к развалу.

…После линейки состоялось, правда, с поправкой на пустующие стулья из-за малого числа учеников, общее собрание в красочно оформленном кабинете истории.

«Вам всё можно!» – сказал, как обрезал московский эмиссар от центрального отдела народного образования, выступая перед учениками. По его словам руководящая роль в обучении представлялась теперь по требованию нового времени, самим ученикам. «Вы должны сами выбирать себе директора и своих преподавателей! – рубил он воздух маленькой ладонью. – В стране идёт перестройка, и борьба с косностью, это первоочередная задача нашей партии. Теперь вы, молодые, стоите у руля вашего учебного заведения. Гласность и самоуправление побеждает во всех сферах жизни. Вперёд к новой экономической политике!»

Речь его была путанной, но заражала энтузиазмом. Школяры что-то не в лад громко выкрикивали, смеялись, хлопали по столам крышками и бестолково гомонили.

Самоуправление и повсеместная гласность, дело хорошее, но, как это всё связать и осуществить на практике, никто не знал. Только все сразу воодушевились новшеством. Первой поднялась Ираида Васильевна и торжественно произнесла клятву гласности. «Партия объявила гласность в стране, поэтому мы должны каждый на своём месте раскрыть публично все свои недостатки и пороки в обучении молодого поколения. Теперь не будет никаких тайн от наших любимых учеников».

Эмиссар-куратор из Москвы энергично похлопал пухлыми ладошками: – Меньше формализма, а больше свободы на местах. Гоните метлой педагогическую косность и замшелость в учебном процессе! Всем привет! – привскочив со своего места, помахал он ручонками в сторону неумолчных школяров и отправился, по выражению счастливого лица, вместе с директором и заместителем директора по воспитательной работе, женщиной со всех сторон ладной, в тот благословенный и насиженный гостями кабинет.

– Пойдёмте со мной! – взяла меня за руку одна из сотрудниц, довольно пожилая женщина, но с быстрой и молодой походкой.

Нырнув под лестницу, мы оказались с ней, судя по деревянным счётам и бумагам на столе, в бухгалтерии. Старушенция, наверное, работала здесь кассиром.

Перебрав на широком столе листки, она зацепила один из них сухими, жёсткими пальцами.

– Ах, вот он где!

Это был приказ о зачислении меня на работу. Сверилась с моим паспортом в правильности написания имени и фамилии.

– Ну, всё! – облегчённо вздохнула она, как будто только что опустила тяжёлую поклажу. Полистала, полистала деньги и протянула мне:

– Распишитесь здесь и здесь!

Расписался.

– Ну, и подпись у вас! Прям, как у министра финансов.

– Ага! – хмыкнул я довольный.

– Эти деньги на командировочные расходы! После за каждый день, чтобы отчитались! Позовите сюда ещё Алексея Павловича Попова, он с вами должен ехать.

Какая командировка? Куда? Какой Алексей Павлович?

Палыч

Я вышел в замешательстве из бухгалтерии. Навстречу шёл крепкий лет сорока мужик с высоким вьющимся зачёсом, что-то соображая на ходу. Об этом говорил его отсутствующий взгляд и какая-то рассеянная походка. Чуть не столкнувшись со мной, он остановился, встряхнул головой, как конь, на лице появилась лукавая ухмылочка знающего человека.

– Ты что ль новенький мастер производственного обучения у сварщиков?

– Я!.. Только меня с учениками не познакомили.

– А у нас такой группы и нет вовсе. Её ещё набрать надо. Ты командировочные получил?

– Получил.

– Давай сюда!

Я многого наслушался о современных учебных заведениях: и, как там учат, и, как грабят свои своих же сверстников, и, как на это, спустя рукава, смотрят учителя и воспитатели, но, чтобы так вот сотрудники отбирали друг у друга деньги?! Нет, такого дикого беспредела, мне слышать не приходилось.

– ?!!! – я настороженно, на всякий случай, сжав кулаки для ближнего боя, уставился на него:

– Вы что ли Попов Алексей Павлович? – уважительное «Вы» вырвалось у меня больше по привычке.

– Я, я – шляпка от фуя! – доброжелательно посмеиваясь, сказал он. – Ты водку пьёшь? – ошарашил меня своим вопросом.

– Бывает…, – замявшись, отвечаю.

– Бывает — моя бабка всё забывает, – передразнил он, упираясь, на произношение – «бывает».

– Ну, бывает, пью! А, что?

– Мы с тобой на целый месяц в командировку едем, понял? Надо, чтобы деньги в одном кармане были. Хочешь, ты возьмись командовать. Только я тебя не знаю, а про меня у кого хошь спроси. Не обману. Щас из столовой загрузим продукты и – на коня!

Грузились долго. В допотопный, трёхосный ЗИЛ сначала загрузили матрацы из общежития и солдатские суконные одеяла. Потом из столовой, этот Алексей Павлович, а попросту «Палыч», как я его потом называл, добрейший компанейский мужик, всё грузил сам: несколько кругов колбасы, банок десять тушёнки, мешочек пшена, порядочный брусок сала, пару банок сгущёнки и в полиэтиленовом пакете, судя по кровоподтёкам, сырое мясо и несколько буханок хлеба.

Моему удивлению не было конца:

– Куда такая прорва? На северный полюс, что ли?

– А вот и не угадал, – смеётся Палыч, – запас карман не трёт, хлеба не просит: монах монашку не е…, а член всегда с собой носит. Ну, давай на дорожку! – Палыч достаёт из туго набитого вещмешка бутылку, режет на широком ржавом буфере нашей колымаги хлеб, колбасу. Подаёт мятую алюминиевую кружку – Дёрнем!

Хорошо день начинается, подумал я, принимая кружку:

– Бывай!

– Буду! – Палыч принимает от меня посуду, и булькает себе.

– Сашка, будешь? – кричит он в кабину водителю, молодому парню почему-то в солдатской форме. Видно, что только-только справил дембель.

– Давай! – крупными здоровыми зубами улыбается парень.

Допили остатки.

– На крыло? – спрашивает Сашка.

– Форвердс! – уступил Палыч мне место в кабине, отодвинувшись к шофёру.

Кабина просторная. Сидеть хорошо, свободно. Боковое стекло опущено. Едем. По щеке шпарит подгоняемое ветром солнце. Весна в самом разгаре. Только отшумели Первомаи. Впереди ещё праздник – День Победы.

Начало мая сухое, жаркое, погода, как в июле месяце. Хорошо едем. Правда в кабине громовень и стукота разболтанного железа, но скорость держим. Переехали через мост. Пригородный лес. Город остался за спиной.

…Тут надо сказать несколько слов о проблемах набора учащихся на следующий учебный год, – самая острая и неспокойная задача директора училища Николая Ильича Кривопалова, человека крепкой русской закалки в традициях исторической педагогики того самого Макаренко. Сам Николай Ильич, из подранков войны, безотцовщина, воспитанник ремеслухи, поэтому ему хорошо были известны все тонкости и нюансы поведения своих подопечных, как учеников, так и сотрудников.

В том учебном заведении, где мне предстояло работать, без жёстких и неординарных мер к ученикам не подступиться. У них свой порог доступности. Без крутого общения с первых же минут знакомства, они могут перетереть тебя в муку. У преподователей на них не было ни малейших мер воздействия, кроме, как угроза применения физической силы или само применение, что я и наблюдал в первый же день у директора в кабинете и хорошо уяснил для себя местную педагогику.

В училище набирался ещё тот контингент. Мягкость, уговоры и проба убеждений воспринимались здесь, как слабость со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Кое-как рекрутированные в учебные группы рабочих непрестижных профессий: каменщики, штукатуры, моляры, плотники, бетонщики, ну и, конечно, монтажники, уважали, правда, не только силу, но и авторитет самих мастеров производственного обучения. В чём я неоднократно убеждался позже.

Набор, только на автомехаников был всегда полный, а на остальные специальности поставлялись рекруты из детских домов и сельской местности, где кроме скотника и дояра на работу не устроиться.

Трактористов и механизаторов представляли демобилизованные армейцы, а подростки, едва осилившие несколько классов, и не умеющие правильно написать свою фамилию, пополняли в стране многочисленные строительные учебные заведения.

Азы профессии давали мастера «…потому я в училище мастер, а не просто учитель труда», как то прочитал я в методичке одного такого педагога.

На ближайшее время наша с Палычем задача была наиболее трудна и ответственна: набор учеников сродни поступлению урожая в закрома родины. Цыплят по осени считают.

Палыч с заговорщицким видом, наклонившись ко мне, инструктировал о своих методах изъятия заявлений и справок со школы о неполном среднем образовании. Документы ждут, как манны небесной в училище. От этого зависят ставки и оклады сотрудников всех профилей и должностей. Чем больше мы привезём бумаг, тем почётнее будем выглядеть на очередном педсовете.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.