Элеонора Мандалян
Трансмутант

Глава 1

Не успел Лео опустить голову в белое облако подушки, как непроглядная ночная тьма вспыхнула жемчужной голубизной. Бесформенное пятно, возникшее перед его сомкнутыми веками, вмиг обрело глубину и очертания. Там, внутри, как в волшебном проекторе, одна за другой возникали картины – невероятно четкие, красочные, фосфоресцирующие, подсвеченные ярким лучом неведомого происхождения. Луч неспешно скользил по изображению, будто кто-то осмысленно водил по пятну фонариком, фиксируя детали, укрупняя или отдаляя их. Залюбовавшись этим странным зрелищем, Лео не мог понять, спит он или с ним происходит что-то необычное.

Одно изображение задержалось на его виртуальном экране дольше остальных: в озаренной таинственным светом пустоте обрисовалось женское лицо с правильными, изящными, надменно-волевыми чертами. Длинные черные волосы и такие же черные, плотные тени, лежавшие на лице, делали его похожим на гравюру. Но лицо вдруг ожило, повернулось и начало медленно наплывать на Лео. В глубине графически глухих теней вспыхнули насмешливо-лукавые глаза. Они были настолько живыми, что Лео казалось таинственная их обладательница, чудом проникшая в его комнату, вот-вот заговорит с ним.

Лицо незнакомки, продолжая наплывать, приблизилось до невозможных в реальности пределов. Теперь Лео мог видеть только один единственный глаз, заполнивший собою все пространство. Глаз влажно блестел. Ресницы казались жгутами, а поры век – кратерами. Ощущалась даже легкая пульсация роговицы. Глаз моргнул гигантскими жесткими опахалами ресниц, сощурился, собрав нижнее веко в складки горных хребтов, и поплыл прочь, проваливаясь в бесконечно длинный колодец-трубу. Виртуальный экран и таинственный луч, светивший из пустоты, начали меркнуть, тускнеть, пока не исчезли вовсе… Лео погрузился в сон с непроходящим ощущением, что образ, увиденный только что, запомнится им на всю жизнь.

Он проснулся как обычно. Принял душ. Побрился, напрочь забыв о ночном видении. По привычке задержал мимолетно-критический взгляд на своем отражении. Окружающие находили его оригинальным. Самого же Лео раздражала его внешность, создавая определенные комплексы – этакие «психоблоки», затруднявшие, в первую очередь, общение с девушками. Ему казалось, что нос у него слишком короткий, а глаза слишком большие. Из-за постоянно расширенных зрачков они выглядели черными, несмотря на ярко-рыжую радужку.

Но основным объектом неприятностей, чтобы не сказать – душевных мук, были уши – маленькие, трогательно округлые, «дефективные уши», как окрестили их злые первоклашки еще в школе. Кроме первоклашек и матери его ушей никто никогда больше не видел, потому что с тех пор, невзирая на замечания и взыскания от учителей и прихотей изменчивой моды, Лео прятал их под длинными волосами.

Мать приготовила на завтрак его любимую яичницу с поджаренным сулугуни, и он самозабвенно уплетал ее, а она, присев напротив, с любящей улыбкой наблюдала за ним. Это была моложавая и очень привлекательная женщина.

– Сколько не прикидываю, никак в толк не возьму, – задумчиво проговорила она, – как можно было оставить такое надежное НИИ ради этого сомнительного заведения.

Не поднимая головы, Лео шумно размешал сахар в кофе и отбросил ложку.

– Ты окончил с отличием физмат. Тебя ждала перспективная научная работа, – не унималась мать.

– Разве я изменил своей профессии? – Лео подцепил одним зубчиком вилки прилипшие к сковородке поджарки и отправил их в рот.

– Не морочь мне голову! – рассердилась мать. – А разве можно сравнить работу в солидном научном учреждении с этой… частной лавочкой, да еще и с таким возмутительным названием – «НеНИ».

– Что же тут возмутительного? «НеНаучный Институт».

– Вот именно «ненаучный». А ты – ученый от Бога. Кому вызов бросаете?

– Не кому, а чему. Науке. – Он принялся за кофе. – Честно говоря, завтраки с ежедневной приправой из опилок от твоей пилежки – не самое лучшее, что можно себе пожелать.

– Вот так всей науке сразу? – пропустив мимо ушей его выпад, поинтересовалась мать. – Чем же она вам так насолила?

– Да хотя бы тем, что раздробила все это прекрасное единство, нас окружающее, на мелкие, даже не связанные между собой кусочки. Эти твои «солидные» ученые только окончательно всех запутали. И сами себя задвинули в тупик, как отцепленный вагон – в депо. Они не желают принимать простейшую, лежащую на поверхности истину: мир един и неделим. И умопомрачительно гармоничен. Едины и законы, управляющие им. Вот наш коллектив и пытается восстановить в умах людей гармонию, наладить утраченные контакты с природой, со всем окружающим нас миром, понять и принять его таким, каков он есть, а не через кривую, уродливую призму нашего невежественного самомнения. И никакая мы не «лавочка». Запомни это, пожалуйста. У нас собраны самые крылатые, самые раскованные умы. А «НеНИ» – это так – шутка, гротеск. Протест на расплодившиеся по всей стране тунеядствующие НИИ. На самом деле мы называем себя Институтом Солнца, поскольку все под ним ходим, от него зависим и обязаны знать, что оно из себя представляет, вместе с его многопланетным семейством.

– Но…

– Да пойми же, мама, будущее за нами, потому что нам не надо ничего, кроме истины и гармонии. Мы вполне отдаем себе отчет, что истина недостижима, как горизонт, как звезда в небе, как отражение Луны в реке. Но мы всегда будем стремиться приблизиться к ней, хоть на один шажочек. Чижевский знаешь что сказал? «Чем ближе к Солнцу, тем ближе к истине.» Вот так-то.

– Романтика молодости, – вздохнула мать, безнадежно махнув рукой. – А ведь тебе уже 24. Давно не мальчик. Другие в твоем возрасте влюбляются, женятся. Ты же влюблен в эфемерную идею по имени «Истина» и волочишься за нею с завидным упрямством. Что ж, переболей ею, как свинкой или корью. Ты не первый и не последний… Пройдет год-другой, и ты тоже, как все, захочешь ученую степень, престижную должность с хорошим окладом, дачу на берегу реки, машину… – Говоря это, мать исподтишка внимательно наблюдала за сыном.

– Никогда, – со спокойной, но твердой уверенностью возразил он. – Не обольщайся. – И, бросив скомканную салфетку на стол, поднялся. – Спасибо. Я побежал.

Чмокнув мать в щеку, он исчез за дверью.

Глава 2

«НеНИ» вольготно расположился в старинном особняке на одной из тихих улочек Замоскворечья. Всякий раз, вышагивая вдоль замысловатых хитросплетений чугунной ограды к въездным воротам с гипсовыми львами, приветливо взирающими на входящего с высоты кирпичных пилонов, Лео испытывал эмоциональный подъем. Институт, основанный совместными усилиями единомышленников, быстро сплотившихся в монолитный коллектив, казался ему оплотом его самых сокровенных мечтаний, этаким Ноевым Ковчегом посреди воцарившегося вокруг хаоса, очень похожего на Всемирный потоп.

Трехэтажный желто-белый особняк, вместе с небольшим двориком, отгороженным от внешнего мира шикарной старинной оградой и помпезными вратами, являл собой типичный образец эклектики конца русского предреволюционного благоденствия, выставляя напоказ разгул фантазии и своеволия богатого самодура-заказчика, смешавшего – себе в угоду, знатокам на потеху, все архитектурные стили. Причем не только исконно русские, но и подсмотренные «в заграницах»: модерн, классицизм, барокко, ампир, рококо, а впридачу и готику.

Фасад дома был украшен ионическими спаренными колоннами с претензией на изящество. Барабан лестничной клетки выделен снаружи фонариком из красочных витражей. Высокие стрельчатые окна первого этажа обрамляли лепные барельефы, а в нишах по обе стороны от парадных дверей улыбались входящему, соблазняя чувственной эротичностью, гипсовые музы-вдохновительницы неопределенного вида искусств.

Если бы не Борис Ильич, директор «НеНИ» – обаятельный, вездесущий, беспрепятственно проникающий сквозь любые чиновничьи заслоны, «свой человек» в министерствах и ведомствах (ныне упраздняемых), не видать бы его сотрудникам такого особняка, как… скажем, жирафа в трамвае. А посему на чудо-директора буквально молился весь их камерный, с пристрастием подобранный коллектив, величая душку босса ласково, запросто и не без подтекста «наш Ильич».

– Доброе утро, Света. Доброе утро, Жанна. – Лео улыбнулся молоденьким сотрудницам, курившим под сенью уютного, но изрядно облупившегося портика и жмущегося к нему куста, покрытого мелкими белыми цветами, источавшими сильный пряный аромат. – Не боитесь опьянеть от жасмина?

– Так мы ж его, голубчика, в целях самозащиты и обкуриваем.

– По принципу кто кого?.. Ильич на месте? – поинтересовался мимоходом Лео, берясь за массивную, отполированную поколениями бронзовую ручку.

– Лишний вопрос, коллега, – фыркнула темноволосая Жанна. – Ты же знаешь, он переступает порог сей антикварной обители ровно в девять, под бой Биг Бена.

Лео ухмыльнулся и, преодолев сопротивление дубовой двери, вошел внутрь. Бросив взгляд на внушительные напольные часы в углу нижнего холла, прозванные «Биг Беном», отметил, что девять они пробили семь с половиной минут назад. Впрочем, за опоздания и даже пропуски здесь никого не наказывали и даже не порицали. Добросовестность была делом чести и личной сознательности каждого. А главным работающим стимулом – энтузиазм.

Ступив в особняк, посетитель рисковал сразу же забыть, из какого века он пожаловал и в какой попал. В просторном холле высоченные, украшенные фресками и позолоченной лепниной потолки. Люстра – переплетение бронзовых амуров с тюльпанами на массивной кованной цепи. А бронзовые скульптуры в нишах стен окончательно делали особняк похожим на музей.

Поднимаясь по мраморной лестнице, Лео машинально поглядывал сквозь резное кружево перилл на сотрудников, толпившихся внизу и не спешивших разойтись по своим рабочим комнатам. На уровне юной амазонки с пикантно приоткрытой грудкой его нагнал Виталий – высоченный ясноликий здоровяк с косой саженью в плечах и копной русых волос. Этакий васнецовский былинный богатырь в джинсовых латах.

Обняв Лео, он бархатно пророкотал:

– А вот и я. Да здравствуют родимые пенаты!

– Привет, старик! – искренне обрадовался ему Лео. – С возвращением! Как вояж?

– Пермь меня покорила. А «свято место» основательно захожено, заплевано. Познакомился с «контактерами»… В целом оставляют впечатление ловцов удачи, норовящих взлететь повыше верхом на модной волне, а то и откровенно чокнутых, помешанных на инопланетном присутствии. Но один меня все же заинтетесовал.

– Чем же?

– Э-э, нет, не на ходу. Поговорим на грани.

В «грани» здесь переименовали, явно оригинальничая, общепринятые «отделы», считая, что уже в самом этом слове заключена роковая ошибка «отделения» одной отрасли или одного направления науки от другого, тогда как коллектив новоиспеченного института стремился вернуть ей утраченную целостность.

– Привет тебе, свет души моей Аленушка! – загудел джинсовый богатырь, расплываясь в умильной улыбке при виде нагнавшей их директорской секретарши.

– Ах, Виталий Иваныч! – польщенно зарделась синеокая хрупкая девушка с кукольным личиком. – Будет вам смущать-то.

– Нет-нет-нет, и не проси! Я не перестану повторять, что такую помощницу наш счастливчик Ильич мог выиграть разве что на аукционе в Сотсби.

– Выигрывают в лотереях. А на аукционах покупают, – поправила его молоденькая секретарша с упреком.

– Не обижайся на него, Леночка, – вступился Лео. – Он у нас неисправимо старомоден.

– Ладно, пусть будет лотерея, синеглазка моя.

– А синеглазкой нынче картошку зовут, – не унималась Леночка, деловито семеня впереди них.

– Опять не угодил, – с притворным огорчением балагурил Виталий. – Хоть топись.

– Вот я жене вашей скажу, как вы тут направо-налево заигрываете, – погрозила розовым пальчиком Леночка перед тем как шмыгнуть в директорскую приемную.

Добрались до места и Лео с Виталием. Комната, в которой располагалась их «грань» была шестиугольной с оконным фонариком посредине и рассохшимся скрипучим паркетом.

В замочной скважине лязгнуло и нервно заелозило металлом об металл.

– О! Марик, – улыбнулся Виталий. – Как всегда, ломится в открытые двери. Думает, пришел первым.

Дверь с жалобным писком отворилась.

– Догадался-таки, – приветствовал вошедшего жизнерадостный здоровяк.

– Прибыл! – просиял Марк. – Вот и славно. А то четыре дня без тебя, как четыре года. – Он от души тряхнул протянутую ему могучую руку.

Марк – щуплый, сутулый брюнет с меркантильно-ироническим складом ума, будто специально был создан для контраста с этим русским богатырем. Его насмешливые, блестящие и круглые, как у дельфина, глаза умудрялись мгновенно обежать все, что попадало в поле их зрения. Ни на секунду ни на чем не задерживаясь, они выдавали его неугомонный нрав и цепкий ум.

– Ну, как межпланетный симпозиум? Состоялся? Гуманоидного «языка» не привез в директорскую коллекцию? – полурассеянно поинтересовался Марк, усаживаясь за свой стол и запуская руки сразу во все ящики.

– Э-э, – отмахнулся Виталий, – дальше побасенок контактеров, якобы общающихся еженощно со всеми цивилизациями Вселенной, дело не пошло. А может это я такой невезучий, а?

– Да они просто боятся твоих кулачищ, не хотят связываться, – утешил коллегу Лео.

– Кто, контактеры?

– Инопланетяне, друг. Инопланетяне.

Виталий польщенно хохотнул в ответ.

– Ох, братцы, до чего ж приятно снова вернуться в наш терем-хоромы! – Он вытянул ноги и сладко прогнулся в спине, закинув за голову руки, отчего кресло под ним угрожающе заворчало.

– Признаться, я и сам, как блаженный, засыпаю и просыпаюсь с неприлично сияющей физиономией, – подхватил Марк. – Поверите, даже в Израиль расхотелось. Мать с сестренкой допекают. Отец звонками бомбардирует. А я только загадочно улыбаюсь, как Сфинкс с плато Гиза. Нет – как Монна Лиза Джаконда.

– Ну и правильно! – обрадовался Виталий. – Пусть они едут, если хотят, а ты оставайся. Дом человека там, где он родился. И если твой дом трещит по швам, подставь свое плечо, а не беги, как крыса…

– Тебе хорошо. Ты у нас вон какой Атлант – любой фасад подопрешь. А что делать тем, кто ростом да рылом не вышел? – отшутился Марк.

– Будет прибедняться-то, – прогудел в ответ Виталий. – Стране нужны сильные духом больше, чем телом.

– Это потому, что дух кормить не надо, – съязвил Марк.

Лео попытался углубиться в работу, но вдруг ощутил непонятное беспокойство и потребность в действии, выразившуюся в непреодолимом желании покинуть комнату. Он резко встал, со скрежетом отодвинув стул, и, ни слова не говоря, вышел, сам не зная зачем. Пересек коридор с обшарпанной ковровой дорожкой, рассеянно глядя на редких, снующих от «грани» к «грани» сотрудников. Беспокойство между тем усилилось.

И тут он увидел девушку, разом приковавшую к себе его взгляд и внимание. Невысокая, потрясающе сложенная, она шла по коридору, маняще покачивая крепкими, до умопомрачения женственными бедрами. На постаменте высокой шеи с необычайным достоинством несла она свою ослепительную головку, украшенную длинными, черными, блестящими волосами.

Лео не мог оторваться от созерцания ее движений, завораживающих своей музыкальной ритмичностью и пластикой. Подобные – «неприличные» – реакции на представительниц противоположного пола ему были отнюдь не свойственны. Но он не был исключением. Не только мужчины, но и женщины, попадавшиеся на ее пути, во все глаза смотрели на это вороное диво. На их лицах так и повисал немой вопрос: Кто такая!? Откуда взялась? К кому идет? Поравнявшись с Лео, она скользнула по нему мимолетным, но фиксированным – как щелчок объектива – взглядом и исчезла в приемной директора.

Лео набрал в легкие воздуха, да так и забыл выдохнуть. Он узнал в незнакомке свое ночное видение. Те же глаза, лицо, волосы, тот же лукаво-насмешливый взгляд.

«Этого не может быть, – обескураженно подумал он. – Так не бывает.»

Потоптавшись перед дверью в директорскую, он, как во сне, побрел прочь. Вернулся к себе, да только усидеть на месте не мог. Ни чертежи, ни расчеты до сознания не доходили. Он не слышал даже, о чем говорили Виталий с Марком. Видел только, как в немом кино, их беззвучно двигавшиеся губы.

«Что это было? – навязчиво мучил его один и тот же вопрос. – Случайное совпадение? Игра воображения?.. Нет! Он должен, просто обязан выяснить, кто она и зачем тут объявилась! Выяснить, чтобы успокоиться, чтобы от души посмеяться над собственными бреднями.»

Под удивленные взгляды Виталия и Марка, Лео снова вскочил с места. А через минуту ноги уже сами принесли его в приемную Ильича.

Секретарша сосредоточенно вглядывалась в голубой экран компьютера. Ее пальчики с жемчужными ноготками с такой легкостью летали над молочно-белыми клавишами, будто это был музыкальный синтезатор, а не обыкновенный киборд.

– Ленуся, Ильич у себя? – Лео постарался скрыть внутреннее напряжение.

– У себя, – не отрываясь от работы, ответила «Ленуся».

– Свободен?

– Занят.

– Совещание?

– Не-а. – Перебросив внесенный в компьютер текст на принтер, она наконец позволила своим рукам передохнуть. – Посетитель у него.

– Кто такой? – настойчиво допытывался Лео.

– Почем я знаю, – отмахнулась секретарша. И ворчливо добавила: – Девица какая-то. Ворвалась, как к себе домой, не дав даже доложить о ней. Я и пикнуть не успела, она уже была у Ильича. Видно, основательно там засела…

Дверь с табличкой «Директор» распахнулась, и через приемную к выходу прошествовала незнакомка, ни на кого не взглянув. Вроде бы спокойно прошла, без спешки, а Лео обдало ветерком, как от вентилятора или внезапно распахнувшейся форточки. Поборов в себе желание последовать за ней, он шагнул к кабинету.

Директор был человеком лет сорока пяти, весьма приятной, интеллигентной наружности. Из числа тех немногих, что умеют расположить к себе с первого слова. Он сидел, устремив взгляд в одну точку, и ничем не занимался.

– Доброе утро, Ильич. Можно к тебе?

Ильич тряхнул седеющей головой, пытаясь скинуть оцепенение или одолевавшие его мысли, и перевел взгляд на вошедшего. Но не увидел его.

– Я не вовремя? Помешал?

Взгляд директора вернулся к реальности, просветлел и обрел осмысленность.

– А-а, это ты. Присаживайся.

Лео устроился в кресле, облокотился о стол, разделявший их, подозрительно изучая Бориса Ильича. Они давно знали друг друга, были почти друзьями, несмотря на разницу в возрасте, что и привело Лео, вопреки желаниям его матушки, во вновь народившееся учреждение.

– Что-то я прежде не замечал, чтобы представительницы прекрасного пола оказывали на тебя такое убийственное воздействие, – с улыбкой заметил Лео, провоцируя его на откровенность.

– Да уж, задала она мне загадку, – подтвердил тот, все еще находясь во власти странного визита.

– А что ей надо было? – делано небрежным тоном поинтересовался Лео.

– Хочет работать у нас.

– Вот как! – Лео чуть не выдал себя. – По чьей-нибудь рекомендации?

– …Не сообразил спросить.

– Научным сотрудником? По специальности-то кто она?

– Кажется, у нее нет специального образования.

– Значит, в секретарши? Или машинистки?

– Нет! – гаркнул Ильич неожиданно громко. – В консультанты!

– Что??? – Лео воззрился на директора.

– А вот то. – Окончательно приходя в себя, Ильич нервно закурил прямо в кабинете, чего обычно никогда не делал.

– Ну и ты ее отправил… с соответствующим напутствием.

– Отправил. В отдел кадров. На оформление, – зло пробормотал Ильич.

Лео молча ждал продолжения.

– За несколько минут беседы она обнаружила поразительную осведомленность в нашей тематике, разработках, планах. Я был просто сражен.

Лео отметил про себя, что полчаса для Ильича пролетели, как «несколько минут».

– Но это еще не повод, прости меня…

– Знаю, знаю, – поспешно и, как показалось Лео, взволнованно оправдывался директор. – Я беру ее по другой причине. Она – уникальная особа. Сам убедишься с первой же беседы. Это какой-то феномен. Она так говорила о моей концепции единого ритма планет нашей Системы, будто стенографировала все мои выступления на международных симпозиумах. И успела даже подкинуть мне пару сногсшибательных идей.

Лео впервые видел Ильича таким «несбалансированным». Окончательно заинтригованный, он помчался в отдел кадров. И выяснил, что никто из посторонних туда не заходил и на работу не оформлялся. Он обежал все этажи, заглянул во все комнаты, вышел даже во двор – незнакомку как ветром сдуло.

Этой ночью, не успев погрузиться в сон, он оказался в сплошном красном тумане, густом, как томатный сок. Туман лип к глазам, коже, мешал дышать, сковывал движения, десятикратно утяжеляя тело. Лео с трудом ступал по насту кроваво-красного снега, проваливаясь в него по колено. То и дело кто-то выныривал из тумана, натыкался на него и исчезал, в тумане же растворяясь… Что-то тяжелое, мягкое и лохматое ударилось в лицо и с ревом метнулось в сторону.

И тут земля, укрытая странным снегом, дрогнула под его ногами, взбрыкнулась, будто норовистый конь, задумавший сбросить седока. Падая, Лео с удивлением увидел над головой собственные ноги. А потом, как на ожившем полотне Брюллова «Послед-ний день Помпеи», выхваченные из туманного марева ослепительными вспышками молний, рушились здания, палали купола храмов, выкорчевывались с корнем вековые деревья, истошно кричали женщины и дети. но их крики тонули, растворялись в грохочущей, ревущей, неизвестно откуда взявшейся посреди зимы, водяной лавине, с бешеной скоростью несущейся прямо на Лео. У него было только два выхода – либо быть раздавленным лавиной, либо… проснуться.

Он проснулся. И обнаружил, что лежит на полу, а над головой его ноги, зацепившиеся за постель.

Сердце колотилось, казалось, сразу везде – в горле и в висках. Во рту пересохло. Он вскочил. Включил свет, невменяемо озираясь по сторонам. Все предметы в комнате благополучно покоились на своих местах. В окне, как всегда, мерцали земные звездочки ночных фонарей. Воздух в комнате был прозрачным, без намека на туман.

Нет, Лео не мог заставить себя лечь – боялся вернуться в прерванный сон, в кровавую непроглядную муть и панический страх. Натянув штаны, он на цыпочках вышел в гостиную, подошел к комнате матери и с облегчением заметил в щелочке под дверью полоску света. Постучав, вошел. Мать читала, лежа в постели. В ее изголовье умиротворяюще горел фонарик бра под атласным оранжевым абажуром. Лео присел на край постели.

– Ты чего? Не спится? – мягко спросила мать, откладывая книгу. – Почему такой бледный? Не заболел ли?

Она потянулась к его лбу. Он перехватил ее руку, поцеловал и оставил в своих ладонях, холодных, нервно вздрагивающих.

– Мама… со мной что-то происходит последнее время. Я вижу странные сны. Мне кажется даже, что это не сны вовсе…

– А что же?

– Что-то вроде второй жизни во сне. Не менее реальной, чем та, что наяву.

Мать нахмурилась. Отняла свою руку. Села, опершись спиной о подушку.

– Фантазер ты, – сказала с осуждением. – Начитался всякой мистической белиберды.

Лео настоял, чтобы она выслушала, и пересказал ей свой последний сон. С каждой секундой лицо матери становилось все более напряженным. Она несколько раз порывалась перебить его, но заставила себя дослушать до конца.

– Что с тобой? – заметив, наконец, как она взволнована, спросил Лео.

– Знаешь, что это такое? – Мать указала на раскрытую книгу, лежавшую на одеяле. – Дореволюционное издание «Истории города Москвы» Забелина. Ты видел во сне то, о чем я сейчас читала.

– Не может быть! – вскричал Лео.

– Убедись сам. – Она взяла книгу, перевернула назад несколько страниц и прочитала вслух: – «Год 1370. Небесные знамения сулили страшные бедствия. Осенью и зимою являлись на небе кровавые столпы, все небо являлось кровавым, так что и снег виделся кровавым и люди ходили красные, аки кровь, и хоромы представлялись как бы в крови. А летом 1371 появилось знамение в Солнце: явились на нем места черны, аки гвозди, и почти два месяца стояла на земле великая непроглядная мгла, нельзя было и за две сажени видеть человека в лицо. Птицы натыкались на людей, на дома и ходили только по земле. Звери, не видя свету, ходили меж людей – медведи, волки, лисы.»

Она перелистала несколько страниц:

– И вот еще! «После появления Кометы, трех Солнц, многих Лун и прочих светопредставлений обрушился шквал: день превратился в ночь и небо разорвали тысячи молний. Земля задрожала так, что попадали головки церквей… 15 августа землю покрыл снег и ударил мороз…»

Мать умолкла. Они смотрели друг на друга, и взбудораженные их мысли отказывались складываться в слова.

– В детстве ты часто кричал во сне, – наконец сказала мать. – Смеялся, разговаривал, с кем-то спорил. И даже бродил по комнатам.

– То есть был лунатиком? – Лео насупился, совсем как маленький.

– Временами. Но с возрастом все прошло. А теперь вот опять.

– Зато в детстве во сне я много летал, – оживился он. – Это было до того здорово, прямо дух захватывало, и до того реально, что даже днем сохранялось ощущение, будто стоит мне хорошенько захотеть, и я взлечу. И появлялось безумное, порой непреодолимое желание испытать себя: забраться на крышу нашего дома, раскинуть крыльями руки и прыгнуть. И кто-то подначивал внутри голосом коварного Ужа: «А ты подвинься на край обрыва и вниз бросайся. Быть может крылья тебя поднимут…»

– О, Господи! Час от часу не легче. – Мать замахала на него руками.

– А ты сама разве никогда во сне не летала?

– …Никогда…

– Странно. А я был уверен, что летают все. Не представляешь, какое это волшебное ощущение.

– Я знаю, что когда дети растут, они часто падают во сне с кровати.

– Наверное, они просто неправильно приземляются – мимо кровати, – стоял на своем Лео. И сладко зажмурясь, начал вспоминать вслух: – Этакое свободное скольжение в воздухе безо всяких усилий с твоей стороны, и с диким, ни с чем не сравнимым ликованием, переполняющим тебя всего.

– Я всегда подозревала, что ты у меня немножко ненормальный, – с нежностью улыбнулась мать, пригладив длинные спутавшиеся волосы сына.

– Погоди! Но ведь я опять упал с кровати! Надо будет утром проверить – может подрос за ночь?

– Иди спать, дурачок. – Она мягко толкнула его пальцами в лоб. – Скоро начнет светать.

Глава 3

Свернув на улочку, ведущую к институту, Лео заметил толпившихся перед воротами сотрудников. Они казались неестественно возбужденными. Обсуждают очередное ЧП в правительстве или спортивные новости, подумалось ему.

– Привет коллегам! – беспечно бросил он сразу всем, пытаясь протиснуться к воротам.

Никто не посторонился, чтобы дать ему дорогу, не ответил на приветствие. На лицах людей было смятение, растерянность.

– Никак сторож пропил старинные ключи от подъеда? – пошутил было Лео, но, поняв, наконец, что случилось нечто из ряда вон выходящее, осекся: – В чем дело, ребята?

– Ильич скончался. Сегодня ночью, – ответили ему мрачно.

Лео опешил. Не поверил ушам. Как же так?!. Ведь они только вчера беседовали. Шеф был в полном порядке.

– Шутите! – вырвалось у него.

– Хороши шутки, – осуждающе огрызнулся кто-то.

Виталий взял Лео под руку и отвел в сторонку.

– Вот так, брат. Как снег среди лета.

– Да бросьте вы, ей Богу! – Лео в сердцах выдернул руку. – Разыграть что ли решили? Ну не может же такого быть! Понимаешь, не может. Так не бывает…

– Выходит, бывает.

– Инфаркт? – неуверенно спросил Лео. Он слышал, что внезапная смерть – удел сердечников.

– Понятия не имею. Никто толком ничего не знает. Говорят, умер во сне, не просыпаясь. Жена сообщила рано утром по телефону его заму.

Из открытого окна холла донесся бой «Биг Бена». Толпившиеся у ворот сотрудники мрачно переглянулись.

Хоронили всем коллективом. Над свежевырытой могилой говорили речи, пустые и напыщенные, сдержанно-скупые и взволнованные. Рыдала вдова, совсем еще молодая, некрасивая женщина. Детей на кладбище не пустили, чтоб не травмировать.

С поминок Лео вернулся изрядно опьяневший и забился в угол кухни между батареей и холодильником. Навалившись грудью на стол и раскачиваясь на шатком табурете, он хмуро уставился в расписную дощечку на стене.

Мать старалась не греметь посудой, не мельтешить у него перед глазами. Можно обойтись и без обеда, пусть уж лучше мальчик придет в себя, решила она, молча присев подле него и ни о чем не расспрашивая. Лео заговорил сам:

– Это был удивительный человек. Его теории живой Вселенной шокировали и потрясали ученый мир. Обидно, он так и не успел ничего доказать. Я даже не представляю, как мы теперь без него. На нем все держалось. Он был нашим стержнем и головой. Не исключено, что нас просто прикроют, а помещение отберут, благо желающих на него много.

– И что же он хотел доказать, если не секрет? – осторожно спросила мать.

– Многое. Например, что вся Солнечная система живет в едином колебательном ритме, как любой живой организм. И если нарушить хоть одно звено-орган этой системы, весь организм обречен на болезнь, а затем и на гибель. И еще – что Солнце внутри холодное.

Мать удивленно воззрилась на сына – не ослышалась ли. Ее ли это сын, получивший прочное физико-математическое образование, озвучивает явную ахинею. Губы ее сами собой сложились в иронически-сострадательную улыбку.

– И вот эта концепция, с позволения сказать, должна была лечь в основу вашей исследовательской деятельности? – Мать Лео работала старшим научным сотрудником в НИИ педагогики, и привычка разговаривать научными штампами прочно вросла в ее лексикон. – Теперь мне понятно, почему вы прозвали свой институт «ненаучным». Он и впрямь никакого отношения к науке не имеет.

– Ну, что касается концепции, каждый из нас пришел со своей собственной. Ильич своих воззрений никому не навязывал. А нам создал условия, так сказать, наибольшего благоприятствования.

Лео вытащил из ящика стола блокнот, предназначенный для кухонной бухгалтерии, быстро набросал привязанным к блокноту карандашом простенькую схему.

– Смотри! Вот это Солнце. Наше родное светило, которое на самом деле, возможно, нам вовсе не светит.

Мать внимательно поглядела на сына и только головой покачала, мол ну и ну, дожили.

– И лучей своих нам не посылает, – продолжал он. – Понимаешь?

– Признаться, не очень.

– Ильич доказал, что в основе всех космических явлений лежит, так называемая, линейная полярность. И в феномене Солнца, равно как и всех других видов звезд – тоже. Мы имеем дело не с лучистостью, а с системой отражения фотонов. Солнце окружено концентрическими магнитными экранами, которые, подобно бесчисленным зеркалам, передают информацию с его поверхности, что и дает нам возможность наблюдать Солнце с Земли. примерно так, как у себя дома мы смотрим телепередачи из Останкино.

– Причем тут Останкино!?

– Ну, мамуля, это же элементарно. Я хочу сказать, что Солнце живет само в себе, а мы считываем матрицу с его поверхности, подобно изображениям на экранах телевизоров.

– Потрясающе. – Мать сочувственно закивала головой.

– Так это еще не все, – оживился Лео, не заметив издевки.

– Неужели?

– Он собирался выступить с сенсационным заявлением – Солнце, по теории бедняги Ильича, обитаемо!

– Да уж, действительно «бедняга». Жаль, что так внезапно покинул нас. А то ведь доказал бы. И не такое нам доказывали.

– Не веришь, – расстроился Лео. – Я тоже поначалу не верил. Даже возмущался.

– Ложись-ка спать, сынок. У тебя был трудный день. А мне с утра на работу.

Внезапную кончину директора каждый из сотрудников переживал по-своему. Реакция Марка оказалась довольно неожиданной, вылившись в разглагольствования о сущности физических процессов жизни и смерти на Земле.

– Как вы думаете, что общего между благородной яблоней и гиеной? – ни с того ни с сего задал он нелепый вопрос.

Лео с Виталием только переглянулись.

– Да вы пошевелите застойными извилинами! – не унимался Марк. – Чем, по-вашему, под прикрытием своей обманчивой медлительности занимается растительный мир Земли?

– Ясное дело, чем – днем насыщает атмосферу кислородом, кормит нас, грешных, своими плодами, радует глаз яркими красками и многообразием форм, укрывает от солнечных лучей, – отозвался Виталий. – Хватит или еще?

– Все так. А откуда сырье берет для своей благой деятельности?

– Ты чего, старик?! Из земли, конечно, – нетерпеливо буркнул Виталий. – Ну и энергия Солнца…

– Вот именно, из земли. – Марк многозначительно поднял узловатый палец. – А земля что такое? Одно сплошное необъятное кладбище из останков людей, животных, растений, накапливающихся сотни, тысячи, миллионы лет. Вот и получается, что дерево в своей изначальной функции – падальщик. Пожиратель мертвечины.

– Знаешь, как классифицируются подобного рода умозаключения? – не удержался Виталий, – «смешно дураку, что ухо на боку».

– А ты погоди издеваться. – Марк ничуть не обиделся. – Вот, послушайте. – Он извлек из ящика своего письменного стола небольшую книжонку, открыл на заложенной странице. – Ну, вкратце, предыстория такова: некто Роджер Уильямс, известнейший подвижник за свободу вероисповедания, переселился в Америку в семнадцатом веке. Там же и был похоронен вместе с женой. Рядом с их могилой выросла могучая яблоня, приносившая ежегодно восхитительно вкусные плоды. Много лет спустя потомки, не забывшие заслуги подвижника перед Родиной, решили перезахоронить его останки и воздвигнуть ему памятник. Но, вскрыв могилу, к своему изумлению, никаких останков не обнаружили. Ничегошеньки, ни единой косточки! Дальше читаю, слушайте:

«Яблоня проникла корнями в обе могилы. Большой корень заполз в гроб в том месте, где находилась голова нашего героя, обогнул ее и вошел в грудную клетку, прошелся вдоль спины, проник в ноги… Корни, поглотившие чету Уильямсов, удивительно напоминали замещенные ими формы тел. Главные корни с множеством ответвлений и отростков очень были похожи на кровеносную систему. Сходство было настолько безупречным, что корни вынули и законсервировали. Они до сих пор хранятся в Историческом музее Род-Айленда…» Ну как? Что скажете?

Впечатлительный Лео даже побледнел от отвращения. А Виталий в сердцах сплюнул.

– Великая алхимия кудесницы-природы, – усмехнулся Марк. – Так что мы едим вместе с дивными ее дарами? Получается, все живое существует на Земле за счет поглощения и переработки отмирающей плоти. Хищник хоть поедает свежее мясо, растение – мертвечину. Отсюда вывод: вегетарианство – иллюзия, самообман. С плодами земли мы опять же поедаем чужую плоть, в худшем ее варианте.

– А ты предпочел бы, чтобы горы разлагающихся трупов похоронили под собой все живое? – возразил ему Виталий.

– Нет, конечно. Но мне как-то не очень улыбается, чтобы эти трупы скармлива-ли мне же.

– В любом случае, человечеству стоило бы поучиться у Природы, с такой ненавязчивой изобретательностью перерабатывающей и нейтрализующей собственные отходы. К тому же на твой пример ведь можно взглянуть и под иным углом, – заметил Виталий. – Каждого почившего Природа наделяет прекрасным живым памятником – кому травинку, цветочек, а кому целую яблоню. Каждому по делам его.

– А я думаю, – включился в разговор молчавший до сих пор Лео, – что через корни деревьев, по их стволам и ветвям поднимаются к небу души умерших. Не их ли голоса слышим мы в шелесте листвы?

– Очередной самообман, – отрезал Марк. – Человек склонен поэтизировать даже самые мрачные, самые отвратительные стороны жизни.

– Забавная мы компания, – ухмыльнулся Виталий: – Циник, философ и романтик. Полный комплект.

– Как же я мог забыть! – Лео хлопнул себя по лбу. – Мне же надо позвонить одному ученому. За день до своей смерти Ильич поручил. Говорил, что нашел гения и мечтал привлечь его к нашей работе. Я обязан исполнить его желание. Это мой долг перед покойным.

Порывшись в блокноте, он отыскал нужный телефон, позвонил и договорился о встрече.

– Ну вот и порядок. Будет ждать меня у себя завтра в три. Ах, если бы все в жизни так легко осуществлялось.

И снова наступила ночь, этот неотвратимо-неизбежный атрибут земной жизни. Убаюканный теплом постели, Лео бездумно смотрел в тускло белеющий во тьме потолок, пока веки не закрылись сами собой, суля сладкое погружение в объятия сна. Но перед глазами вновь вспыхнул жемчужно-голубой экран. В его глубине отчетливо проступило лицо немолодого мужчины с благородными чертами и устало-задумчивым взглядом светлокарих глаз. Его пышные волосы и брови были щедро пронизаны платиновыми нитями седины.

Мужчина склонился над письменным столом. Неведомый оператор, демонстрировавший Лео это немое ночное «кино», словно бы откатил свою камеру в дальний угол помещения (или тронул движок трансфокатора), перейдя на общий план и услужливо предоставив для обозрения всю комнату. Вспыхнул уже знакомый Лео луч. И не луч даже, а только яркое пятно света, перемещавшееся с предмета на предмет. Соскользнув с высокой старомодной этажерки, пятно задержалось на клетке, укрытой на ночь куском плотной темной ткани. Лео сознавал, что ткань непрозрачна, и в то же время отчетливо видел белого какаду, дремавшего в кольце с поджатой и спрятанной в теплых перьях лапкой.

Пятно переместилось вправо и Лео заметил женскую фигуру, прятавшуюся у книжного шкафа, позади клетки с какаду. Подавшись слегка вперед и вытянув шею, она следила за каждым движением (руки или мысли?) склоненного над письменным столом мужчины. Несмотря на то, что на ней был какой-то экзотитческий восточный наряд, Лео сразу узнал таинственную посетительницу института и его снов.

Незнакомка неожиданно резко обернулась и… обожгла его недобрым взглядом. Лео вздрогнул. Злоба, полыхнувшая в глубине ее черных зрачков, молнией вонзилась ему в горло, причинив физическую боль. Дыхание перехватило настолько, что потемнело в глазах. К счастью, ее внимание отвлек хозяин комнаты. Встав из-за стола, он направился к книжному шкафу.

«Ага, попалась, – подумалось Лео. – Сейчас он тебя…»

Седовласый человек не спеша протянул руку, открыл дверцу шкафа и извлек из него книгу. При этом его рука несколько раз свободно прошла сквозь неподвижно застывшую женскую фигуру. С книгой под мышкой он вернулся к письменному столу, так и не заметив постороннего присутствия. Попугай, потеряв во сне равновесие, завалился набок и, чтобы не упасть, обеими лапками вцепился в кольцо. «Экран» погас.

Разбудил Лео солнечный луч, бесцеремонно разлегшийся на его подушке и слепивший глаза. Ночные видения остались где-то в глубинах подсознания. Лео чувствовал себя вполне бодрым, хорошо выспавшимся, если не считать неприятных, неизвестно откуда взявшихся ощущений в горле.

Не изменяя заведенной с детства привычке, он сделал зарядку, принял душ. Боль в горле не проходила и, по той же, оставшейся с детства привычке, он пожаловался на нее матери.

Всегда, сколько помнил себя Лео, они жили вдвоем. Быть для нее единственным объектом заботы считалось в их маленькой семье явлением само собой разумеющимся. В ожидании завтрака он поделился с матерью предстоящим визитом к ученому.

– Это удивительнейший человек. К сожалению, современники, как правило, глухи и слепы к гениям, живущим среди них, что ужасно обидно и несправедливо. Говорят, нужно умереть, чтобы тебя признали и оценили. А я думаю, все дело в том, что до уровня сознания иных гениев человечество просто дорастает позже, с годами.

– Опять «гений», – вздохнула мать, накрывая на стол.

– Он экспериментирует со временем. Он доказал, что время – материальная субстанция. Что им можно управлять – ускорять или замедлять по своему усмотрению.

– Час от часу не легче, – проворчала мать, сосредоточенно взбивая гоголь-моголь с какао и сливочным маслом.

Залив его горячими, только что вскипевшими сливками, она поставила перед сыном свой фирменный напиток.

– На-ка вот, выпей. Боль в горле как рукой снимет.

– Мама, ну когда ты поймешь, что я давно уже вырос… – Недовольство Лео было откровенно притворным. Его рука тут же сама потянулась к большой фарфоровой кружке с пенящимся, вкусно пахнущим напитком. И он уже прихлебывал его мелкими жадными глотками, обжигая губы и жмурясь от удовольствия. В детстве ради маминого «лекарства» даже простуды казались ему желанными.

– Представляешь, и такого человека двадцать лет держали в нашей стране в изоляции, – продолжал он, совмещая лечение с беседой. – Лишали средств к существованию, не допускали ни к публикациям, ни на научные симпозиумы. Он экспериментировал у себя в квартире, на свои скудные средства и… на самом себе.

– Обычная история.

– Зато теперь его печатает чуть ли не каждый второй журнал, приглашают в Европу, в Америку, обещают снабдить всем необходимым, включая солидную зарплату и квартиру, лишь бы он согласился продолжить там, у них, свои опыты.

Вылизав до последней капли свое лечебное лакомство, преисполненный благодарности, Лео расцеловал мать и помчался на работу.

Уткнувшись в бумаги, он с болью думал о том, как жесток и несправедлив мир – человек умер, а все течет, как текло, будто и не было его вовсе. И не других осуждал Лео, а в первую очередь себя, дивясь тому, что не так уж и часто вспоминает об Ильиче. Да и то больше в контексте: «а что теперь будет со всеми нами».

Марк умчался в буфет. Жанна по дружбе сообщила, что с утра завезли сосиски и, так как не все еще пронюхали про это событие, очереди почти не было. Виталий, оставшись вдвоем с Лео, заговорил о семейных делах.

– У Настеньки большие успехи в музыке. Козявка, еще восьми нет, а сама сочинять пытается. Учителя не нахвалятся. Пустяк, а приятно.

– Это не пустяк, – убежденно возразил Лео, бросив взгляд на часы, хоть до запланированной встречи было еще далеко.

– Настенька моя слабость. Дня без нее прожить не могу. Даже на работе по ней скучаю… Слушай, старик, а ты почему не женишься? Пора бы уже. Семья, знаешь ли, совсем другое дело. Свое гнездо. Защищенный тыл.

– Для уюта и тыла у меня мама есть. Вполне справляется, – отшутился Лео. – А чтоб жениться, нужно встретитьту самую, единственную…

– И что? Нету?

Лео задумался. Грустная улыбка тучкой наползла на его лицо. Виталий с любопытством наблюдал за ним.

– Я учился в десятом классе, когда появилась она – наша новая учительница. Прямо со студенческой скамьи, по распределению… – уносясь мыслями в прошлое, заговорил Лео. – Инесса… Инесса Юрьевна… Не девушка, а сказка русского леса! Фигурка – березка. Глаза – бездонное небо. Волосы… У нее были умопомрачительные волосы! Блестящие, с зеленоватым отливом. Движения такие плавные, будто не воздух вокруг нее, а вода.

– По твоим описаниям получилась прямо-таки русалка, – улыбнулся Виталий. – Ей водяной в мужья бы подошел.

– Что-то сразу же замкнулось во мне на ней, защелкнулось, как наручники на запястьях, – продолжал Лео, погрузившись в дорогие сердцу воспоминания и не слыша насмешливого замечания коллеги. – Ночи не спал. Учебу забросил. После уроков тайком провожал, прячась за домами и прохожими. Причем зацепила меня вовсе не ее внешность, как я сейчас понимаю. В ней было нечто такое… бездонное… Она излучала непреодолимо влекущий к себе свет. И покой. Я нутром ощущал – это моё. На всю жизнь… Как же я ненавидел себя за свои семнадцать. За то, что опоздал родиться на целых пять лет. Два года после школы я как в бреду ходил. Никого вокруг не видел. В институте уже учился, а все надеялся – вот окончу, вот повзрослею, и пять лет разницы незаметными станут.

– Она хоть знала о твоих страданиях?

– Даже не догадывалась.

– Забавно. А потом?

– Что «потом»? – огрызнулся Лео, снова ощутивший себя десятиклассником. – На третьем году моих мучений она замуж вышла. За советника посла. И в Африку укатила, с концами.

– Такая эфирная водяная фея и в знойную черную Африку? Ай-яй-яй… Тяжелый случай. Но может оно и к лучшему, а, старик? Как я погляжу, ты по сей день не очень-то остыл.

– Да нет, прошло все, – отмахнулся Лео и, сам себе противореча, добавил: – Только вот после нее ни на кого смотреть не хочу. Она вроде как моим идолом стала. Наверное, я однолюб.

– А ты не зарекайся. Жизнь – штука длинная, непредсказуемая.

Сверяя адрес с записью в блокноте, Лео свернул с грохочущего Садового кольца в Оружейный переулок и без труда отыскал нужный ему дом. В мрачном грязном подъезде пахло кошками и, черт знает, чем еще. Лео вошел в допотопный лифт, с трудом захлопнул железную решетчатую дверь, поднялся на третий этаж. Справа от нужной ему двери красовалось три звонка с фамилиями под каждым.

«Неужели коммуналка?!» – поразился он, нажимая на звонок.

Подозрительно долго за дверью стояла ненарушаемая тишина. Наконец, послышались тяжеловатые, медленно приближавшиеся шаги. Звякнула цепочка, затем засов и замок – дверь со скрипом отворилась. В тусклом свете длинного мрачного коридора стояла опрятно одетая женщина с аристократической осанкой и остатками былой красоты, догоравшими в складках стареющей кожи.

– Здравствуйте. Вениамин Нестерович здесь жи… – робея, начал было Лео.

– Да-да, он ждет вас. Проходите, пожалуйста. – С непонятной поспешностью прервала его женщина и, едва он шагнул внутрь, тут же захлопнула за ним дверь. – В самый конец коридора и направо, – подсказала она, пропуская гостя вперед.

На кухне кто-то громыхал посудой. Из-под ног, противно мяукнув, вывернулась рыжая кошка. Сквозь щель приоткрывшейся сбоку двери его пронизал недобрый старушечий взгляд. Морщинистая рука, нырнув вниз, подхватила рыжий клубок – дверь захлопнулась, как створка ракушки. Лео обернулся к своей провожатой – та лишь устало прикрыла глаза.

Он остановился перед указанной дверью. Женщина прошла первой, приглашая его за собой. И Лео, наконец, оказался не то в гостиной, не то в кабинете, тесно заставленном громоздкой, старомодной мебелью.

– Присядьте, пожалуйста. Вениамин Нестерович сию минуту будет с вами. – Женщина скрылась за занавеской то ли алькова, то ли другой комнаты.

Лео остался стоять, с возрастающим любопытством озираясь по сторонам. Две стены снизу до верху занимали книги. У окна огромный письменный стол, заваленный папками и бумагами. В углу единственное кресло, но такое огромное, что на нем при необходимости можно даже спать. Взгляд скользил по окружающим предметам, а внутри зарождалось и крепло ощущение, что он уже бывал здесь прежде, видел эти книги и этот стол…

Клетка с попугаем! Должна быть клетка. Лео нервно обернулся… и увидел ее там, где ожидал – большая, накрытая куском старой занавески, на табурете перед книжным шкафом. Он попытался успокоить себя, что такое бывало с ним и прежде, когда покажется вдруг, что переживаешь вторично однажды пережитую ситуацию. Но тогда бывали лишь смутные проблески, они вспыхивали мгновенно и мимолетно, улетучиваясь без следа. И невозможно было удержать их в памяти. На сей раз ощущение не только не проходило, но с каждой минутой усиливалось, обогащаясь все новыми и новыми деталями.

Из-за занавески, приветливо улыбаясь, появился хозяин, породистый, предста-вительный, седовласый. При виде его Лео разом забыл о цели своего визита. Рассеянно ответив на рукопожатие, он бормотал что-то невнятное и невпопад. Выражение лица ученого из радушного становилось все более напряженным, недоумевающим. Лео попытался взять себя в руки, настроиться на запланированную беседу. Признался со сбивчивой горячностью, что считает себя ярым поклонником его гения.

– Друг мой, – несколько вяло, сглаживая, на манер Вертинского, букву «р», отмахнулся Вениамин Нестерович, – не надо дифирамбов. Я давно миновал стадию самообожествления. Чем глубже я погружаюсь в тайны Вселенной, тем ничтожнее кажусь сам себе.

– Да как же! Ведь вы…

– Я докопался до такого, что мне порой хочется бежать без оглядки. Да только, вот беда… бежать-то некуда. – Он иронически и одновременно грустно улыбнулся. – Мы все – как горсть букашек в лабораторной пробирке, где для «экспериментаторов» прозрачны не только стенки пробирки, не только наши скелеты и внутренности, но и наши помыслы. Это страшно, молодой человек.

– О чем вы, Вениамин Нестерович? Я не понимаю. – Лео не мог отвести от ученого возбужденно горящих глаз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.