Три поколения
Художественная автобиография (первая половина ХХ века)
Гавриил Яковлевич Кротов

Дизайнер обложки Михаил Юрьевич Щербов

© Гавриил Яковлевич Кротов, 2017

© Михаил Юрьевич Щербов, дизайн обложки, 2017

ISBN 978-5-4483-5020-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Под редакцией и с послесловием Виктора Кротова.

Дизайн обложки Михаила Щербова.

Завещание

Я, Гавриил, сын Иакова, сын Кротова, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю моим детям – Виктору, Леониду, Максиму – и всем, в кого вложены капли моего труда, третьему поколению, все богатства, накопленные двумя поколениями.

Повелеваю вам, дети мои, хранить и преумножать богатства сии, дабы, подходя к пределу своей жизни, каждый из вас мог помыслить спокойно о том, что он не был рабом ленивым, зарывшим свой талант в мусоре обывательского бытия. Чтобы, подводя итоги жизни, вы могли, как драгоценности, перебирать в памяти содеянное, узреть в общей жизни расцвет капель своей крови и труда.

Вам покажутся ничтожными сокровища наши, но оцените труд, с коим они добыты.

Понеже сии богатства невозможно выразить цифирью и иными бухгалтерскими средствами, тому следует изложение.

Машина времени

Если человеку выпадает случай наблюдать чрезвычайное, как-то: извержение огнедышащей горы, погубившей цветущее селение, восстание угнетенного народа против всесильного владыки или вторжение в земли родные невиданного и необузданного врага – всё это видевший должен поведать бумаге.

Человек же, испытавший потрясающие события и умолчавший о них, похож на скупого, который, завернув плащом драгоценности, закапывает их в пустынном месте, когда холодная рука смерти уже касается его головы.

В. Ян «Чингиз-хан»

Мне приходилось довольствоваться литографиями картин, тогда как вы можете ознакомиться с оригиналами картин Васнецова в Историческом музее: «Первобытная община», «Охота на мамонта», «Воины у стен Доростола», «Похороны знатного». Вот сегодня воскресенье, и я с наслаждением пошел бы с вами в музей. Посмотреть эти картины – всё равно, что очутиться в X веке.

Здесь всё, от одежды, оружия, архитектуры до лиц, даёт представление об эпохе. Эти картины можно смотреть, или даже читать, часами.

А сейчас я хочу рассказать о некоторых легендах, которые вошли в литературу и лексикон культурных людей. Очевидно, на уроках истории в восьмом классе вы не будете их упоминать, но знать их не помешает.

Место нынешней России населяли славяне – славные, сильные люди. Несмотря на свою силу, то были миролюбивые люди, сосредоточившие своё внимание на своём хозяйстве. Дети суровой природы, густых лесов они имели возможность применить свою силу на борьбу с природой, могли выйти один на один с медведем. Расчищая леса, добывая пушнину, рыбу, бортный мёд (в дуплах). Живя среди суровой природы, получая от нее всё, они любили и боготворили её. Грандиозность и таинственность природы поражали воображение славян. В причудливых изгибах деревьев они видели хозяина леса – Лешего. Всплески крупной рыбы говорили им о русалках. Усатую морду сома они могли принять за царя водяного царства. Ночная суета мышей или возня ежа вызывали представление о домовом.

Но боги древних славян были добрыми богами, с которыми можно жить мирно. Они не требовали человеческих жертв, как боги германских или скандинавских племён. Бог солнца – созидатель жизни Ярило, Перун – бог грозы, Сварог, Даж-бог, бог ветра Стрибог, бог скота и псин – Велес.

Славяне не строили своим богам храмов. Храмом была сама природа.

Славяне делились на племена: поляне (Украина, Волынь), древляне (жители лесов), дреговичи (жители болот), северяне, кривичи, родимичи, вятичи.

Племена делились на роды. Каждая семья имела свой участок земли и отделяла его от других Чуром – столбом – изображением человека. Никто не мог перейти через Чур, и должен был чураться по-своему. Но чураться – не значило враждовать.

Землю обрабатывали семьёй. Жена и муж назывались супряги (супруги), то есть запрягались вместе для пахоты земли, на которой они сеяли, главным образом, неприхотливую культуру жито (дающее жизнь), так до сих пор на Украине называется рожь.

На славян часто нападали воинственные скандинавские племена вары, или как их называли, варяги (подобно слову «бродяги»). Они грабили славян, брали в плен или облагали податями.

Тогда славяне решили пригласить себе сильных воинов, которые стали бы князьями славян и защитили бы от варягов. И вот новгородцы пригласили трёх братьев: Рюрика, Тровура и Синеуса, и они стали первыми князьями.

После Рюрика князем стал Игорь, но за его малолетством регентом был Олег.

Пониманию истории прекрасно помогает искусство, литература. Советую прочитать книги: «Аскольдова могила», «Князь Серебряный», «Сын крестьянина», «Чингиз-хан», «Батый», «Последний консул», «Ледяной дом».

Часть 1. Предки

Человек ищет свободу

…Темень тут вечная, тайна великая,

Солнце сюда не доносит лучей,

Буря взыграет – ревущая, дикая —

Лес не подумает кланяться ей!

Только вершины поропщут тревожно…

Н. Некрасов

Мне трудно описать величие русских северных лесов. Постарайтесь помочь своим воображением.

От широких низменностей на север простираются вековые леса. У истоков реки Белой леса становятся настолько густыми, что можно пробраться в глубь их только звериными тропами. Деревья умирали и падали, образуя сплошной настил, закрывающий реки. Можно было идти по такому бурелому и слышать, как под ногами шумит речка.

Широко раскинулись густые леса дикого севера. Путь к ним преграждали болота, радующие взор изумрудом трав. Но горе тому, кто поверит этой яркой красоте. Болото коварно поглотит доверчивого путника в своей пучине. Только почти незаметные звериные тропинки затейливыми петлями ведут к сердцу тайги.

Вот она, величественная тайга, уснувшая в безмятежной тишине, среди которой хруст ветки под лапками осторожной белки кажется святотатством.

Высокие, ровные, как свечи, деревья широко раскинули в нежной синеве неба свои кроны.

Сквозь тайгу пробирается человек.

Как он попал сюда, минуя лукавые болота, густые заросли, непроходимые завалы?

Немало, видно, пришлось ему бороться с тайгой, ревниво охраняющей свой покой. Одежда его превратилась в лохмотья, тело покрыто царапинами и запекшейся кровью.

Что заставило его пройти этот путь? Трагедия ли крепостного права, ужасы ли жизни уральских заводов? Или свернул он с проторенной Владимирки, ведущей к каторжным рудникам?.. Видно было только, что человек искал свободу.

Вот он подошёл к реке, жадно напился воды, освежил лицо студёной влагой.

Тайга уже окутывалась мраком, хотя небо ещё отражало солнечные лучи. Наступала жуткая таёжная ночь. Человек казался здесь ничтожно маленьким, а лес – страшным в своей тишине и почти осязаемым мраком. Казалось, что это временная тишина, что в сгустках мрака таятся какие-то чудовища, которые только притаились и вот-вот бросятся на эту жалкую фигурку человека, посмевшего нарушить покой тайги, и по лесу пронесется громовое рычание победы.

Свободу охранял мрак и ужас.

Человек высек огонь, разжёг костер, отвоевав себе магический круг света и тепла у густого мрака тайги. Свет костра отгонял кошмары суеверия и диких зверей.

Утренний туман поднялся и открыл чудесную картину природы, освежённой утренней росой.

Здесь и остановился человек. Он выкопал себе землянку, напоминающую нору. Она защитила его от холода и дождей, оградила его от диких зверей и ужасов ночной тайги.

Человек нашёл себе товарищей, местных жителей-охотников, их в те времена называли вотяками. Незаметными тропами пробирались они в город, сбывали пушнину, рыбу, дичь, покупали себе охотничьи припасы и предметы несложного крестьянского хозяйства.

Тайга неохотно уступала человеку место, давая за тяжёлый труд скудный урожай. Словно лишай, разрасталась площадь, освобождённая от леса, покрывалась разноцветными заплатами посевов.

Такими застали их власти.

За их жилища, напоминавшие норы, их назвали Кротами.

Дикая природа наложила на них свой отпечаток. Люди срослись с природой. Борясь с ней, они одухотворяли её, считая живым существом, богатым и скупым. Сами они напоминали кряжистые деревья, глубоко пустившие корни в землю, могучие, но бессильные в своей неподвижности.

Цивилизация, завезённая попами и торговцами, не оторвала их от земли, а ещё больше захлестнула мутью суеверий, утверждённых церковью, и водкой. Разбойничья торговля и беспощадные подати ещё усилили бедность.

Люди потеряли больше, чем нашли.

Первое поколение

Cтрада – тяжёлая, ломовая работа, натужные труды и всякого рода лишения, летние работы земледельца, особенно шесть недель жнитва и косьбы, уборка хлеба и покос.

Даль «Толковый словарь»

Страда.

Это слово не будит в нас его первоначальный смысл. Но оно точно выражает условия уборки урожая в старое время.

Жаркое солнце потухающего лета словно выливает свой неизрасходованный запас тепла. Земля, перегретая солнечными лучами, обдаёт удушливым паром, от которого кружится голова, от которого ты готов упасть на горячую землю и забыться тяжёлым покоем. Только громадным напряжением воли можно удержаться от этого обморочного состояния. Рожь поспела. Тяжёлые зерна её градом падают на землю, а ведь это – голод. Нужны последние усилия, чтобы спасти эти драгоценные зёрна, дающие жизнь, здоровье, радость. Терпеть, напрячь все силы, но спасти эти зёрна, а усталость и боль пройдут. Они забудутся в тёплой избе зимними вечерами, когда вкусно пахнет свежевыпеченным хлебом.

Эти мысли подгоняли каждого, бьющегося на своей полоске.

Скорей! Скорей!..

Но Варваре Кротовой тяжело. Большой живот не даёт согнуться. Мучительно ломит спину. Временами она чувствует, как мучительно ворочается у неё в животе существо, которому передаются муки материнского организма.

Временами она тяжело падает на землю, закусывает руку зубами и, пересилив боль, снова тянется к серпу, снова режет рожь с тяжёлыми кистями колосьев.

Но боль нестерпимо ударила в спину, рвала тело, сводя судорогой мышцы. С дикими, помутившимися глазами, по-звериному рыча, на четвереньках ползла Варвара к меже, под куст, где стояла вода.

– Прецистая! Бласлови и помилуй!¹

Она кусала губы, подавляя стоны, готовые вырваться из груди. Но стонать нельзя: кругом работают мужики.

– Сраму-то!

Василий заметил, что жены нет на жнивье. Осмотревшись, он заметил, что она лежит на меже под кустом.

– Я те покажу, стерво. Я те, барыня, подбодрю кнутовищем-то!

Но когда он увидел измученное восковое лицо жены, окровавленные руки, мокрый сарафан и розовый живой комочек, он смущённо начал топтаться на месте, нелепо перехватывая кнутовище из руки в руку.

– Родила, цортушко? Допереж родила. Ить бабка баяла цё не сецяс. Погодила бы, цортушко.

Что-то похожее на нежность или жалость промелькнуло в душе Василия. Но это чувство было настолько незнакомо ему, что он окончательно смутился.

– Сынок аль доцка?

– Сынок. Уди ты ради бога.

Василий направился к возу, довольный тем, что теперь земельный надел увеличится на одну душу.

Через несколько часов Варвара снова жала рожь, а новый человек лежал под кустом, защищённый его тенью от солнечных лучей и сосал соску из жёваного хлеба, завёрнутого в тряпицу.

Варвара иногда подымала голову, прислушивалась, уходила к сыну и смотрела на него счастливыми глазами матери, озаряя его светом любви, купленным страданием.

Вечером Василий взял сеть, ушёл на реку. Наловив рыбы, приготовил уху.

– Варька, поди полопай щербы-те. Чай замучалась рожамши.

Варвара глянула на него счастливыми глазами. Она готова была перенести любые муки, чтобы видеть ласку близкого ей человека.

При свете костра они смотрели на сына.

– Целовек, поди, будет, – мечтательно произнес Василий, а Варвара крепко прижала к себе это родное тельце, пахнущее молоком и хлебом.

Зимний вечер

Томительно тянутся зимние вечера. За окнами шумит пурга, тянет свою безрадостную, как жизнь, песню.

В светце горит лучина, слабо освещая лицо женщины, которая прядёт бесконечную нить и поёт заунывную песню, обидно гармонирующую с обстановкой и самой жизнью.

Яшка примостился на печи, свесил свою вихрастую голову и слушает песню матери.

– Мам, а мам, расскажи про деда-горбунка.

– Спи, пострел! Ночь уже, – ворчит мать. Но сквозь суровый ответ проскальзывает нотка нежности.

– Жил это дед-горбун. Маленький-маленький. А жил он под сырой землей, и знал он и ведал про все клады, сокровища несметные…

Вдруг в сенях послышались тяжёлые сбивающиеся шаги. Кто-то нащупывал ручку двери. Яшка нырнул в тёмный угол за трубу печки, и закрылся зипуном, а Варвара, уронив веретено, растерянно стояла, прислонившись к стене.

В избу ворвалось густое облако морозного пара, оно окутывало человека, но быстро осело и расстелилось по полу. У порога стояла фигура пьяного мужа.

– Варька, кто пришёл?

– А вы, Василий Тимофеевич.

– Гы! – оскалился Василий и тяжело рухнул на лавку, широко раскинув руки и ноги.

Этот плюгавый человек, гнувший спину перед любым начальником: подрядчиком, приказчиком, старостой – чувствовал себя господином этой женщины и упивался своей властью рабовладельца.

– Варька, сымай лапти!

– Василь Тимофеевич, помилуй сударь мой батюшка!

Но Василий не менял позы и выражения лица.

– Ну!

Варвара робко начала развязывать смерзшиеся лыковые бечевки.

– Цалуй лапоть!

Покорно, по-собачьи осторожно прислонилась Варвара губами к лаптю, сильный, обдирающий лицо удар опрокинул её на спину.

– Как цалуешь, стерво!

Он несколько раз пнул её лаптем, но, чувствуя себя неустойчиво, схватил её за косы и потащил к столу. Почувствовав опору, он начал, не торопясь, пинать ногой беспомощное тело женщины.

Диким котёнком прыгнул Яшка с печки на шею отцу и вцепился руками в бороду.

– Тять, оставь мамку!

Василий оторвал от себя Яшку и швырнул его на пол. Мать быстро вскочила на ноги, схватила Яшку, обняла его руками и крикнула мужу:

– Не дам Яшку, не дам, идол!

Это уже не была та покорная женщина, которая минуту тому назад извивалась под ударами мужа, не смея уклониться от них, это была мать во всем её величии звериной любви и решимости защищать своего детёныша.

Василий, бормоча угрозы, кинулся на лавку и вскоре захрапел.

Мать, обняв сына, плакала слезами обиды, утешая его. Разбуженная шумом старуха-свекровь ворчала:

– Охальница ты этакая. Да как это язык-то у тя не отсохнет, мужу такие слова говорить. Мужа то ублажить надыть, а ты… эх, ты, змея лютая. Мало бьёт он тебя.

Варвара уложила сына и начала раздевать сонного мужа. Эта беззащитная женщина, покорная мужу жена без особых усилий поворачивала расслабленное тело мужа и, как ребёнка, перенесла его на постель. Потом погасила свет и долго молилась, кладя земные поклоны перед иконами, тёмные лики которых широко открытыми глазами равнодушно глядели на муки женщины, на дикую жизнь человеческого семейства.

Дядя Михайло

Сладок на заре детский сон. Так не хочется открывать глаза, а ведь потом надо вылезти из-под тёплого зипуна и идти в предрассветную сырость.

Яшка слышит голос матери, чувствует её настойчивые толчки, но хочется ещё немножечко, ещё чуть-чуть полежать, выгадать несколько драгоценных минут. Но мать безжалостно стаскивает зипун, и сон исчезает. Яшка надевает зипун, кладёт за пазуху ломоть хлеба, луковицу и соль, завязанную в узелок тряпицы. Всё это заботливо приготовлено матерью. Вот они выходят на двор. Мать открывает ворота, и Яшка гонит скотину на пастбище. Он звонко щёлкает длинным кнутом и басовито выкрикивает ругательства. Пасти приходится одному. В лесу можно растерять большое стадо. Яшка не трусит. Он уже чувствует себя большим. Его семилетний возраст не мешает ему чувствовать себя настоящим мужиком. Это очень интересно в семь лет.

Взошло солнце. Трава ещё покрыта росой, но уже не ощущается холода. В лесу на полянке Яшка пускает коров пастись, а сам ищет ягоды, слизун, кислицу – вот и завтрак готов. Потом он следит за птицами, стараясь понять, куда ползёт этот дятел или почему сороки подняли такой отчаянный галдёж. Он жадно наблюдает жизнь леса, скрытую и тихую, но красочную и интересную. Стоит только уметь замечать, и перед глазами открывается жизнь и борьба. Вот осторожно крадётся ласка, грациозно изгибая красивое хищное тело. Вот в траве бессильно трепещет крылышками птичка, скованная взглядом змеи. Она видит надвигающуюся смерть, но её движения парализованы уколами холодных змеиных глаз. Всё это интересно Яшке, всё это понятно ему, и всему он может дать объяснение. Но как только взгляд его охватывал более широкое пространство, начинают мучить вопросы: почему? Почему дует ветер? Почему бывает день и ночь? Где кончается лес и что идёт дальне? Эти вопросы вспыхивают в голове Яшки и гаснут, не получая ответа.

В полдень Яшка выгнал скотину к реке. Спасаясь от жары и овода, коровы стояли в воде, лениво обмахиваясь хвостами.

Яшка заметил мужика, склонившегося над ручьем, занятого какой-то работой. Он осторожно подошёл и увидел, что мужик устанавливает маленькую игрушечную мельницу на плотине, сделанной из камня и дёрна. Словно сказочный великан, он снял крышу мельницы и наблюдал за работой деревянного механизма.

– Пойдёт! – произнёс мужик вслух, подтверждая свои мысли.

Теперь он выпрямился, поправил ремешок, охватывающий длинные, вьющиеся на концах волосы, и улыбнулся Яшке ласковой улыбкой.

Между мужиком и Яшкой завязалась беседа. Познакомились. Дядя Михайло (так завали мужика) объяснил Яшке устройство модели водяной мельницы, по которой он будет строить настоящую, большую мельницу на реке Белой. Яшка узнал, что дядя Михайло столяр из соседнего села и славится своим мастерством. Он мог сделать из дерева всё, от баской ложки до ткацкого станка. Дядя Михайло охотно объяснил, как вырубаются замки, связывающие углы деревянных строений, сращиваются брёвна, укрепляются стропила, как из дерева строится громадное, прочное здание.

С этих пор дядя Михайло и Яшка встречались часто. Столяру нравился этот толковый любознательный парнишка, а Яшка не чаял души в своём новом знакомом. Он казался ему добрым волшебником, знающим много тайн, способным сказочно переделать окружающую жизнь. Сама внешность Михаила напоминала Яшке образ святого угодника, только всё лицо светилось доброй, мягкой улыбкой. И Яшка готов был отдать ему свою детскую душу.

Дядя Михайло уговорился с Яшкиным отцом, чтобы на зиму Яшку отдали к нему в ученики.

Семья дядя Михайла была большой и дружной. В этой семье не было тяжёлой нужды, ссор и драк, которые постоянно наблюдал Яшка в своём доме. В зимние вечера семья собиралась вокруг стола. На столе в резном светце горела берёзовая лучина. Женщины пряли лён, бабушка вязала чулки, мужчины плели лапти или делали ложки. Затейливым кружевом плелись сказки бабушки о прекрасных царевнах и царевичах, о сказочном царстве, о свирепых драконах и храбрых богатырях. Иногда Михайло рассказывал о городах и заводах, о далёких областях, где всё не так. Где текут широкие реки, где бурлаки тянут громадные баржи, где ходят чудовищные паровозы, где стоят большие дома и живут богатые люди.

Эти рассказы раскаляли Яшкино любопытство, и всё это сливалось в сплошную сказку.

Иногда Михайло затягивал песню. Мягкий и приятный голос сразу делал песню интересной. Её подхватывала бабушка, низкими голосами вторили сыновья, вплетали свои звонкие голоса невестки и дочка, Яшкина ровесница.

Особенно хороши были субботние вечера, когда комната была чисто вымыта. Освежённые баней члены семьи садились пить чай. После чаю Михайло расстилал на столе чистое полотенце, доставал с божницы толстую библию, тщательно завёрнутую в белую холстину, и благоговейно раскладывал её на полотенце. Он читал отдельные главы из Нового и Ветхого завета. Иногда библию сменяла книга «Житие святых». Перед Яшкой вставали образы Моисея, Саула, Макковеев, рисовались образы подвижников, которые гибли за веру, перенося невероятные муки.

Вскоре Яшка научился читать и к весне уже довольно бойко читал псалтырь. Хорошо давалось ему и ремесло. Наблюдательность и цепкая память не упускали ничего.

Весной, к пасхе, Яшка принёс свой первый заработок— два рубля восемьдесят четыре копейки (пятнадцать копеек он тайком отдал матери). В этот же вечер Василий крепко напился и ознаменовал это семейное событие тем, что жестоко избил жену и сына, крича, что он поилец-кормилец, что плевал он на чужое «богацество», что Яшка останется дома и нечего работать на Михаила.

Тяжело было Яшке покидать семью дяди Михайло, сменить тихие радостные вечера на буйство отца, ворчню бабушки, наблюдать материнские слёзы бессильного отчаяния.

Первый путь

Омутнинск – центр одного из старейших районов черной металлургии… Один из наиболее заброшенных уголков дореволюционной России.

Большая советская энциклопедия,

том 41, стр. 142

Нет больше царственной тайги. Сквозь неё прошли уже русские отряды с Устюга, Новгорода и Ростова-Суздаля. На месте вотского поселения была заложена крепость с земляным валом – Хлынов. Потом Хлынов был захвачен и подчинён Московскому государству. Свободные жители Хлынова были переселены в Московскую и Калужскую области, а на их месте присланы устюжане. Русское поселение разрослось в город Вятку.

Долгое время исторический путь проходил по водным путям, двигался к богатствам земли, вырастали такие заводы, как Омутнинск, Глазов, оставляя в стороне медвежьи уголки сёл. Их заводам нужен был уголь, и у местного населения появился новый промысел – обжигание угля.

Вот тогда-то тайга упала под ударами топора. Вырубались вековые деревья. Большая часть земли снова зарастала лесом, но это уже не был тот величественный лес, который рос по своей воле. С первым санным путём за сотни вёрст из лесных сёл к воде тянулись угольные обозы в сотни подвод.

С таким обозом выехал и Василий, прихватив с собой Яшку. За четырьмя санями, которые отправлял Василий, трудно было уследить одному. Из села выезжали двадцать-тридцать саней. По дороге из сёл, лежавших по пути, присоединялись новые санные группы, и обоз растягивался на несколько вёрст.

Это первое путешествие доставило Яшке много радости. Всё было однообразно, но в то же время изумительно ново. Дорога тянулась по лесной просеке. По бокам её стояла густая стена леса. Тяжёлые хлопья инея причудливо украшали деревья. Особенно красив был лес в лунную морозную ночь. Расплывчатый круг луны с трудом пробивал морозную мглу, и крупные серёжки инея вспыхивали яркими синими огнями. Скрипели полозья, отфыркивались лошади, мужики бежали за подводами, размахивая руками и хлопая себя по бокам, чтобы согреться. Иногда затевали возню, сталкивали друг друга с узкой наезженной дороги в рыхлый глубокий снег.

Иногда на пути встречался обратный порожняк. Начинались споры о том, кому сворачивать с дороги, но велись они больше для того, чтобы скрасить однообразие долгого пути. После лёгкой перебранки малый обоз-порожняк обычно со смехом сталкивали с наезженного санного пути, а большие обозы, поспорив, сами отводили порожняк в сторону: этого требовала справедливость.

Но однажды Яшке пришлось наблюдать картину, которая поразила его своей несправедливостью. В морозном воздухе послышался звон колокольчиков. По обозу прокатился встревоженный крик:

– Братцы, цорт нацальника несёт! Все, не соблюдая осторожность, принялись поспешно сворачивать лошадей в снег. Лошади вязли в снегу по брюхо, заступали в верёвки розвальней, калеча ноги. Опрокидывались короба, и ладно уложенный уголь рассыпался по снегу, втаптывался лошадьми.

Кибитка, звеня бубенцами, принеслась по дороге, мужики, сняв шапки, стояли по пояс в снегу, с каким-то страхом глядя на кибитку. Последние подводы не успели свернуть. Из кибитки поднялась фигура в енотовой дохе и разразилась угрозами и руганью. Кучер безжалостно хлестал кнутом испуганных лошадей и ещё более испуганных мужиков. Сани спешно были сброшены в снег, и кибитка умчалась.

– Какая сила в этих колокольчиках?.. – думал Яшка.

Но вот дорога становилась всё шире, лес редел, и наконец Яшка увидел низину, в которой раскинулся город. В одном конце его поднимался столб чёрного дыма и белого пара. Зарево огня красило всю окрестность багровым цветом.

– Пожар, тятька, гли-ка!

– Дурной, завод это.

Страшно было ехать к заводу. Чем ближе подъезжал обоз, тем Яшке становилось страшнее. То, что издали казалось маленьким, вблизи становилось большим: громадные дома, громадные корпуса, высокие домны.

Вся площадь у завода была заполнена подводами с углем. Мужики спорили из-за очереди, спорили до хрипоты. Спор переходил в дикую ругань, чаще всего заканчивавшуюся драками. Но вот место занято, и мужики уже добродушно греются, толкая друг друга плечом, потешно прыгая на одной ноге. Шум, гомон, фырканье лошадей. Пар от дыхания поднимался облаком над площадью.

Внезапно шум смолк, мужики сдёрнули шапки. На площадке амбара стоял коренастый человек, одетый как-то странно, непривычно для Яшки. Снова Яшка почувствовал силу одного человека над этой толпой.

– Ну, мужики, с богом, по порядку на платформу! Сани въезжали на платформу. Человек заглядывал в короб.

– Полтинник, вали! И короб опрокидывал и, высыпая уголь.

– Тридцать пять копеек! Вали…

– Цо вы, господин приказчик, помилуйте!

– Короба неполные, уголь мелкий. Ну, вали и проезжай! Пять подвод – рубль семьдесят пять копеек на руки!

Короба опрокидывались, и из окошечка будки рука протягивала бумажки и мелочь.

– Проезжай! Не годится – со снегом и короба неполные.

– Помилуйте, батюшка…

– Проезжай, проезжай.

– Батюшка-барин, уж сколько вашей милости будет угодно, не гоните ради Xриста…

– Двадцать пять копеек. Вали! Четыре подводы – один рубль.

– Добавьте по гривеннику… Семьдесят вёрст вёз.

– Пошёл вон – милости не понимаешь!

И мужики, скорые на расправу с любым, здесь покорно благодарили ограбившего их человека. Яшку и здесь поражала эта сила одного человека над всеми.

Мужики отъезжали в сторону, останавливали лошадей, бросали им охапки сена и долго перебирали медяки и бумажки, мучительно подсчитывая разницу между надеждой и действительностью.

Василий и его односельчане получили расчёт. Задав лошадям корму, мужики отправились в трактир. Там стоял густой пар, и спёртый прокуренный воздух перебивался запахом щей и пельменей Яшка быстро наелся, а мужики, выпив водки, галдели, смеялись, пели.

– Тять, мы скоро домой?

– Подь, погуляй. Ночевать будем.

И Яшка вышел из душного трактира на улицу.

Благоустроенность лубочного ада
и неприглядная жизнь завода

Завод казался страшным, но Яшке хотелось посмотреть его. Он прошёл на заводской двор. Здесь всё было необычно. Яшка приблизился к домне, из которой валил густой чёрный дым. Вблизи она была громадная, а около неё сновали ничтожно-маленькие фигурки людей. Люди были совершенно чёрные от копоти и угля, только глаза и зубы блестели на чёрных лицах. В первое время Яшке показалось, что он видит ад. Устройство и быт ада были изучены Яшкой до мелких подробностей. Когда мать открывала сундук с бельём и холстами, Яшка всегда рассматривал лубочную картину, наклеенную на крышке сундука. Картина изображала ад. Внизу в правой стороне сидел главный чёрт. Художник не пожалел на него чёрной краски. Кругом озабоченно трудились чёрные фигурки чертей… Маленькие, хиленькие, они с трудом тащили тучные туши грешников. Красный фон огня подчеркивал трудность их работы. Яшка был убежден, что в аду мучаются черти от непосильной работы. Во всяком случае, ад, изображенный на лубочной картине, был гораздо привлекательней, чем заводской двор.

Люди толкали вагонетки, тачки, носили брусья чугуна, одеты они были в чёрные лохмотья, которые не прикрывали, а только причудливо драпировали тело. Захваченные своей работой, люди не чувствовали ни мороза, ни жара печей. Яшка видел, что эти люди служат громадным печам и машинам, а те зло требовали труда.

Вдруг около домны раздался окрик:

– Бей леток!

Люди поспешно отбежали в сторону. Несколько человек держали большой железный прут. Держа прут на весу, они разбежались и ударили в круглое окошечко внизу домны и поспешно отбежали в сторону. Из летка хлынула струя расплавленного чугуна, разбрызгивая тучи ярких искр. Чугун растекался по ямкам, сделанным в песке. Наконец струя истощилась. Чугун постепенно менял свой цвет. Один оттенок сменял другой. Из ярко-белого он стал жёлтым, потом оранжевым, потом покрылся переливающимся сизым налётом.

Всё это казалось страшным, непонятным, но интересным.

Яшка очнулся и заметил, что наступила ночь. Он поспешил в трактир. Мужики были пьяны. На Яшку никто не обращал внимания, да у него и не было охоты попадать под руку пьяным. Яшка свернулся калачиком в углу и заснул.

Утром Яшка проснулся раньше мужиков. В трактире была ужасная духота. Пахло водочным перегаром, табачным дымом и кислым запахом овчин. Люди спали вповалку, причудливо перепутав тела. Яшка с трудом пробрался через бесчувственно спавших и вышел на улицу.

Ему хотелось ещё посмотреть завод, и он снова направился к домне. Вдруг за углом заводского корпуса раздался страшный грохот, что-то так громко рявкнуло, что этот страшный звук долго перекатывался в поле. И вот из-за угла выползло невообразимое чудовище. Оно двигалось, и это давало право воображению считать его живым, кроме того оно, как живое, вздыхало, отдувалось густыми клубами пара. Из головы его валил черный дым с большими яркими искрами. Чудовище это или машина, но Яшка решил держаться от него подальше. Лучше уйти туда, где, пусть чёрные и страшные, но всё-таки люди. Яшка пошёл на то место, где был вчера.

По длинным мосткам на самом верху домны люди толкали вагонетки и опрокидывали их в доменную башню. Люди казались маленькими, по цвету и движениям напоминали муравьёв.

Вылитый вчера чугун разбивали кувалдами на чушки и складывали в штабеля.

Сколько прошло времени, Яшка не заметил, пока один рабочий не сказал:

– Ты, паря, подь-ка отсюда, а то зашибут ненароком.

Яшка спохватился, что надо идти к своим, и побежал к трактиру.

На площади опять было тесно от подвод с углём.

Зайдя в трактир, Яшка увидел, что ни отца, ни односельчан нет.

– А где наши? – спросил Яшка у хозяина, сидевшего за поплавком.

– Ваши? По лесу бегают да воют или в берлоге лежат.

Яшка понял, что он остался один в чужом городе. Слёзы потекли по щекам, и он представил весь ужас своего положения.

Хозяин прикрикнул:

– Ты, паря, иди отсюда, а то с тобой беды не оберёшься. Иди, иди, авось своих встретишь, – и трактирщик настойчиво вытолкнул Яшку за дверь.

Он ещё некоторое время бродил по площади, пытался спрашивать о своих, но ему отвечали смехом или руганью.

Свет не без добрых людей

Жгучий комок сжимал яшкино горло, но слёз не было.

Как выбраться из этого города, где все – чужие люди, безжалостно смеющиеся над горем мальчика?..

Он побрёл по улице, не представляя, куда он идёт, но движение успокаивало.

Внезапно один дом привлёк внимание Яшки до такой степени, что он забыл своё горе. Яшка услышал звонок, и с крыльца дома выбежала толпа детей, толкаясь, кувыркаясь, бросаясь снежками. Увидев Яшку, они подбежали к нему и обступили тесным кольцом.

– Ты кто, мужичок?

– А што?

– В лоб тебе щелчок! – и острая боль обожгла яшкин лоб. Яшка не привык прощать обиды, но отыскать обидчика было нелегко. Растерянность Яшки ещё больше развеселила ребят. Они теребили его зипун, хватали за опояску, за ноги. Опояска развязалась, бечёвки лаптей распутались, и Яшка неуклюже топтался на месте, лишенный возможности двигаться, нанося удары в воздух. Ребята хохотали до изнеможения над нелепой фигурой Яшки.

Раздался звонок, и ребята так же неожиданно исчезли, как и появились.

Яшка подвязал бечёвки лаптей, подтянул кушак, поднял обломок кирпича и деловито направился в дом, в который вошли ребята. Он смело распахнул дверь и вошёл в сени, но воинственный дух пропал, когда он открыл дверь в другую комнату. Яшкины обидчики сидели за длинными столами, внимательно глядя на человека с длинными, зачёсанными назад волосами. Увлечённые беседой, они не обращали внимания на Яшку.

Учитель рассказывал о грозных явлениях природы, отчего бывают дожди, гром и молния. Беседа была интересна, как сказка, и ясна, как хрустальная вода лесного ручья. Яшка слушал внимательно, не пропуская ни одного слова.

Вдруг учитель заметил Яшку и направился к нему.

– Что ты тут делаешь?

На этот простой вопрос Яшка не мог подыскать ответа.

– Я… я слушал.

– Что же ты слушал?

– Да вот давно мне хотелось знать, отчего это всё случается.

И Яшка толково пересказал беседу учителя. Учитель взял его за руку, ввёл в класс, взял из его рук кирпич и положил на стул рядом с ученическими тетрадями. Класс разразился хохотом, но строгий взгляд учителя погасил смех. Смех ребят выбил Яшку из колеи. Яшка не слышал вопросов учителя. Он чувствовал, как горят уши и на лбу выступают крупные капли пота.

Прозвенел звонок, дети собрали книжки и покинули класс.

Учитель снял с Яшки шапку, посадил его на скамейку.

– Ну, расскажи, откуда ты взялся? Надеюсь, не с картины Богданова-Бельского.

Наконец к Яшке вернулась способность разговаривать. Он подробно рассказал все события сегодняшнего дня. Как называется его село и где оно находится, он сказать не мог. Где искать своих, не знает.

– Ну что, пойдём ко мне. Устроим твои дела, а пока надо покушать.

Квартира учителя помещалась в школьном здании. Это была уютная, чистая комната. Первое, что поразило Яшку, – это большое количество книг.

Учитель разжёг самовар, заставил Яшку умыться, причесал его непослушные вихры. Наконец на стол был подан самовар, поставлен белый хлеб, колбаса, молоко.

После обеда учитель подробно расспрашивал Яшку о жизни в его семье. Беседа длилась долго. Самовар прекратил свою тонкую песенку, за окном сгустились ночные сумерки. Когда Яшка рассказал о том, как отец забрал его от дяди Михаила, об избиении матери, учитель поднялся и задумчиво начал ходить по комнате. Яшке показалось, что он обидел доброго учителя. Он начал оправдывать отца, но учитель наклонился к лицу Яшки и проговорил внушительно и мягко:

– Яша, запомни, что это самая грязная черта характера – бить. Бить жену, сына, бить слабого, безвинного, а ещё больше обидно, что в характере русского человека глубоко сидит привычка покоряться.

Так Яшка остался в доме учителя. Учитель проверил знания Яшки и остался доволен его памятью, умением рассуждать и излагать свои мысли. Скоро учитель крепко полюбил этого мальчика, много занимался с ним. Кроме учебного материала, он много говорил ему о жизни, о том, как можно её переделать, как лучшие люди борются и гибнут за счастье людей.

На третий год Яшка сдавал экзамен за четыре класса церковно-приходской школы.

Экзамен принимали высокопоставленные лица города: попечитель народных училищ, земский начальник, полицмейстер, священник городского собора.

Ученики взволнованно отвечали на вопросы учителя и членов экзаменационной комиссии. После того, как опрошены были все, учитель попросил проверить знания у Якова, рассказав, при каких обстоятельствах Яшка попал в школу.

Яшка поразил своими ответами членов комиссии. Он уверенно, не спеша, отвечал на вопросы. Подробно и с чувством рассказал он о страданиях Иова, о жизни народов Российской империи, о жизни славян и времени татарского ига. Растроганный священник благодушно улыбался и приговаривал:

– Благолепно, чадо. Благолепно!

Комиссия вручила ему награду: евангелие в бархатном переплёте и книгу Водовозова «Страны и народы земного шара». Учитель обратился с просьбой к комиссии о дальнейшем обучении Яшки за казённый счет. Члены комиссии согласились, поручив учителю получить согласие родителей.

В дело вмешался полицмейстер. Он быстро нашёл яшкиного отца. Но Василий наотрез отказался отпустить сына.

– Робить надыть. Вырастил, выкормил, пора в работу пускать, нече ему с господами якшаться.

Напрасно учитель убеждал Василия. Полицмейстер приказал Яшке вернуться под родительский кров. Учитель пытался объяснить, что у Яшки исключительные способности к учению, но полицмейстер заметил:

– Господин учитель, для чего крестьянскому сословию наука? Выучим мы его, а потом?.. Что как вас, господин учитель, придётся под надзор полиции посылать в места столь отдалённые.

Учитель провожал Яшку за город и в последний раз давал ему наставления:

– Крепись, Яша. Помни, что и в глуши можно делать великое доброе дело. Начни с самого себя. Покажи людям, как жить надобно, а там и другим станет стыдно своего убожества. Стремись, чтобы жизнь твоя была чистой. Учись сам, книги отбирай хорошие. Мал ты, Яша, боюсь, задавит тебя жизнь, но ты борись. Ну, прощай. Прощай… Эх, Василий, губишь ты сына…

– Робить надыть, батюшка-барин. На што ему умнее отца-то быть.

Лошадь медленно плелась по пыльной дороге, увозя Яшку.

Суженого конём не объедешь

Яшка с восторгом любовался родными картинами суровой и прекрасной природы. Но какой оскорбительной, противной казалась жизнь села! Изнурённое лицо матери, постоянно появлявшиеся у неё синяки, суровый взгляд отца и нудная воркотня бабушки. Грязь, паутина, пыль…

Когда Яшка заметил, что надо бы смести паутину, бабушка разразилась потоком ругани.

– Барин какой! Паутина ему помешала. Да знаешь ты примету? Паутину смести – богатство из дому вымести.

Яшка почувствовал своё бессилие.

В семье считали его порченым.

– Сглазил учитель Яшку.

Вскоре Василий явился пьяный, и начал бить Варвару. Яшка подошел к отцу, схватил его в охапку и положил на постель.

– Не смей бить, слышишь!

Василий кричал, ругался, проклинал сына, выкрикивал грубую матерщину, наконец, заплакал пьяными слезами. Мать и бабушка накинулись на Яшку, но он заявил, что драк более не допустит. Яшку удивляло то, что больше всего на него была обижена мать.

Когда окончилась страда, Яков снова пошёл работать с дядей Михаилом, и их дружба сделалась настолько крепкой, что они не чувствовали разницы лет. Яшка знал гражданскую грамоту, знал много того, чего не знал Михаил. Они часто беседовали, читали книги, а иногда и спорили. Книгу Водовозова читали вслух, и Михайло сокрушенно качал головой.

– Ишь ты, живут швейцарцы не по-нашему. Потому – труд любят, бережливости сызмальства приобычены, грамоте знают, потому и дома у них лучше, и скот крупней, и работать умеют, а земля-то камень. Эх, тьма наша, дикость медвежья!

В доме Михайла Яшка считался полноправным членом семьи.

Однажды Яков зашёл в избу и заметил, что дочь Михайла – Клавдя – смотрит книгу.

– Ты чего это?

– А я, Яша, глянула только.

– А чего ты понимаешь, баба?

– Да ведь интересно, как из этих червячков слова получаются.

Яков хотел отрепать Клавдю за волосы за то, что она посмела взять книгу, но ему тут же представился образ учителя. Он быстро изменил тон и совсем ласково проговорил:

– Хочешь, я тебя читать научу?

– Дык ведь смеяться будут люди.

– А мы тайком. Никто не узнает.

С тех пор они часто уходили в огород, и в высоких подсолнухах Клавдя училась читать и писать. Яшка горячо пересказывал беседы учителя о жизни.

Прошло несколько лет.

Летом работал Яков в хозяйстве отца, зиму – с дядей Михаилом. В шестнадцать лет он стал самостоятельным мастером. К избе отца он пристроил горницу, в которой завёл мастерскую и установил свои порядки. Горница была чистая. У большого застеклённого окна Яков поставил верстак и токарный станок, но прежде всего сделал шкафчик и поместил туда свою библиотечку. Из заработков Яков находил возможность выделять средства на приобретения новых книг. Учителя он больше не встречал, потому что тот, отбыв срок ссылки, уехал в Петербург.

Яков был уже рослым, сильным парнем. Начали пробиваться усы, и голос огрубел. Отец и мать настаивал на его женитьбе, но сын отказался.

Когда к нему однажды заглянул Михаил, Яков пожаловался и рассказал о том, что отец заставляет жениться.

– А ведь вырос ты, Яков. Пора. В твои годы надо жениться, не то избалуешься. Хочешь, Клавдю отдам за тебя. Страшно пускать её в такую семью, да надеюсь на тебя. Голова у тебя умная, руки золотые и сердце мягкое… Не загубишь ты мою дочь. Верю этому.

Яков покраснел.

– Любишь ты её. Знаю ведь я, как ты хорошему учил её, да и она в тебе души не чает. Ин шли сватов.

Когда Яков сообщил отцу и матери о своем решении жениться, они очень обрадовались, но выбор не одобрили.

– Богаты они. Не отдаст Михаило Клавдю. Да и работница из неё плохая будет. Набалована дома.

Вечером Яков вышел к реке и встретил Клавдю.

– Подь сюда. Слово сказать надо.

Когда они отошли в сторону и сели под ракиту, Яков смущённо проговорил:

– Знаешь, Клашуня, отец соглашается тебя замуж за меня отдать.

– Да ведь рано словно бы.

– Не век в девках будешь сидеть. Вон Федька на тебя поглядывает, как козёл на капусту. Чай, пойдёшь за него на богатый двор, да сытую жизнь. Богачества нет у меня, это верно, так берёг бы я тебя. Люба ты мне, Клашенька.

Обдало её душу ласковым теплом, когда услышала новые ласковые слова, не слыханное в селе это её имя – Клашуня. Растаяло девичье сердце. Протянула она Якову руки.

– Поди, бить будешь, Яша?

– Эх, Клашуня! Сердце бы тебе показал, чтобы поверила…

– Верю, Яшенька.

Свадьба

Впервой я поклонилася —

Вздрогнули ноги резвые.

Второй я поклонилася —

Поблекло личико белое.

Я в третий поклонилася,

И волюшка скатилася

С девичей головы.

Н. Некрасов

– Не будет счастья от этой свадьбы. Невеста-то словно в гости собралась. Не воет, не плачет. Не жаль ей воли девичей.

А невесте полагалось плакать. Веками сложенные свадебные песни одна за другой пели о грозном муже, о шелковой плети, о злом свёкре, о лютой свекрови, о побоях и муках, о горе и бедности. И когда молодые подошли под благословление, а Михаил передал образ Якову, Клавдя поняла, что уходит из родного дома. Она заметила суровое лицо свёкра, знала и его характер.

– Передаю тебе, Яков, дочь своими руками. Люби её, как душу, а тряси, как грушу. Дочь, почитай мужа, кланяйся ему в ноги. Клавдя упала на колени. Вот отец твой, кланяйся ему, вот мать твоя. Болью ударили эти слова Клавдю.

Наконец молодых отправили в спальню. Когда вошел Яков, Клавдя плакала. Её плечики вздрагивали. Яков неловко подошел к ней.

– Клаша, ты чего это? Слышь! Не бойся. Брешут всё старики. Хорошо мы жить будем. Ты мне верь, Клашенька.

– Боюсь, Яшенька. Отца твоего боюсь, мать боюсь. Ведь и ты им подчинён будешь.

– Клаша, знаешь, что мы сделаем? Уйдём отсюда. Далеко уйдём, аж до страны восходящего солнца, где нет зимы. Цветов там, Клаша… Люди там живут не по-нашему…

И Яков долго рисовал ей картину жизни, вычитанную им из книги Водовозова. Клавдя с восторгом слушала его.

– Чудное ты баешь, Яша. Аж в сказке этого нет. Чудно больно.

Яков обнял её, а она доверчиво склонилась к нему на грудь.

– А детей своих учить будем. А мы-то радоваться будем, на них глядючи. Домик построим маленький, чистенький.

Так болтали они, пока Клавдя не уснула тихим детским сном на груди у Якова. Рот её приоткрылся, как у ребёнка, да и сама она казалась маленькой девочкой. Яков осторожно гладил её волосы и не раздеваясь уснул рядом.

Когда утром пришли за рубашкой, Яков прогнал сватов. Но пришёл Михаил.

– Ты, Яков, не дури. Не позорь честь моей дочери. Муж ты ей. Не слушай слёз девичьих. Биться будет – под бок кулаком сунь. Неча возжи-то распускать с первого раза.

Яков остался в комнате, растерянно думая: «Людям-то какое дело до нас. Даже дядя Михаило кулаком под бок советует». Но рубашку не выдали.

По углам зашушукали старухи, как запечные тараканы, негромко, но так, чтобы слышно было:

– Не будет добра. Порченая девка.

– Жених сурочен. Сглазу. В городе его жид испортил.

Михаил не на шутку рассердился на Якова. Чуть в глаза не плюнул. Василий и Варвара ехидно улыбались.

Три ночи убаюкивал Яков на коленях Клавдю, не обращая внимания ни на шушуканье, ни на обиды Михаила, ни на открытые насмешки родни. Но вот нагружены подводы с приданым: сундуками, шубами, холстами. К саням были привязаны овцы, лошадь, корова-первотёлок. Среди родни начался скандал. Василий считал себя кровно обиженным, хотя до этого радовался обильному приданному.

– На бедность нашу кинули ворох тряпок, овец паршивых, да тёлку порченную. Нате, мол, да стыд покройте дочери-то гулящей.

Подскочил Яков, схватил отца в охапку, кинул его в сани и крепко ударил лошадей. Собравшаяся толпа любопытных заливалась хохотом.

– Славно разделался!..

– Ой, не будет счастья…

Горница

– Всё как-то не по-людски ты, Яша, делаешь. Говорить, да судить о нас люди будут.

– Пусть судят. Посудят, посудят, да на каторгу не сошлют.

Но ошибся Яков.

Он предполагал построить свою жизнь по образцам, прочитанным в книгах, по беседам своего учителя. Но их ждала каторга, убивающая лучшие человеческие чувства.

Молодые поселились в горнице, которая была мастерской Якова. Тут же был поставлен стол и небывалое в селе – кровать с простынями, подушками, тогда как обычно спали на полатях вповалку. Горница была чисто убрана.

Еще задолго до приезда молодой готовил Яков горницу. Мать, наблюдая хлопоты сына, ревниво ворчала:

– Значит, вроде как барыню привезёшь? Может, нам и заходить сюда не дозволит твоя краля?

– Брось, матушка, просто вам мешать не хочу. Об одном прошу: не обижай Клавдю. Ведь сама ты горя натерпелась, должна сочувствовать.

– Так, так, натерпелась от мужа, так ещё от барыни терпеть придётся.

Она ушла, плюнув и хлопнув дверью.

Приехав после свадьбы, Яков привёл Клавдю в горницу. Клавдя скинула зипун и не знала, что ей делать.

– Вот наша горница, Клаша.

– Хорошо у тебя, Яша.

– Не у меня, а у нас, Клашуня.

Яков схватил Клавдю на руки, и закружил её по комнате. Но тут приехали отец и мать. Долго возились во дворе, прибирая скотину, определяя место приведённому скоту. Потом втаскивали сундуки, носили холсты, берда, новины. Яков вышел помочь отцу, но он кинулся на него с кнутом. Яков схватил его за отворот зипуна и произнес спокойно и решительно:

– Будя, батя, не замай. Не тронь ни меня, ни Клашу, а то, свят бог, доведёшь до греха.

Слабосильный отец не смел связываться с сыном, но затаил зло против снохи. Мать не могла примириться с тем, что свекровь не властна над снохой, что молодая жена Якова будет жить счастливее её. Это чужое счастье не давало ей покоя. В первый же вечер она заявила:

– Матушка-барыня, не в горенке жить ты приехала. На стол приготовить надобно, скот обиходить, воды принести. Не буду я, старуха, на тебя, барыню, работать.

И Клавдя горячо взялась за работу, надеясь трудом сыскать расположение свекрови. Но на каждом шагу она слышала упреки и тихий шёпот: «Порченая… Беспутная…».

В первую ночь она плакала горькими слезами, припав к груди мужа. Яков утешал её. Ласки мужа успокаивали Клавдю. Она была счастлива его любовью, её успокаивала его сила и решимость.

В эту ночь она стала его женой.

Потянулись серые дни. Свекровь ворчала по малейшему поводу, подгоняя сноху. Зимой пала корова. Это несчастье было приписано Клавде, её «дурному глазу».

Только в горнице она встречала ласку и забывала около Якова все горести дневных неурядиц. Но Якову часто приходилось отлучаться на работы, на завод с обозом, на обжиг угля и заготовку дров. В это время жизнь Клавди становилась невыносимой. Как она ни старалась, всюду её встречали упреки – дикие, бессмысленные, тяжёлые, как удары.

Несколько раз Яков просил отца отпустить его с Клавдей на заработки, обещая высылать ему деньги, но отец не давал паспорт.

– Что же, выкормили, вырастили, а теперь, на старости лет, бросить хотите? Ведьма эта тебя подговаривает.

Но вот гроза, пронесшаяся над страной, захватила и глухие села, коснулась и семьи Якова.

Был объявлен рекрутский набор, и Яков попал в солдаты.

Вот уже подводы с новобранцами скрылись за стеной леса, а Клавдя всё ещё билась головой о мёрзлую дорогу. Но вот она почувствовала удар в бок:

– Ну, будя вылеживаться, корова. Домой ступай. Рабить кто за тебя будет?

Сдерживая рыдания, Клавдя давала скоту корм. Но слёзы хлынули, когда она начала доить коров. Подоив, она с трудом поднялась и, припав на спину корове, завыла и дала волю слезам. Закончив уборку по дому, она вошла в горницу, но здесь всё изменилось: на кровати в лаптях и зипуне лежал пьяный свёкор, а свекровь поила тёплым молоком сосунка-телёнка, привязанного к Яшиному верстаку.

– Ну, матушка-барыня, можешь на полати лечь. Будя, побарствовала.

Трудная глава

He любили отец и мать рассказывать о том времени, когда Яков был в солдатах.

– Горька полынь-трава, а горше её служба царская.

Началось с мордобоя. По всякому поводу – в зубы. Да разве нужен был повод? Выходит утром офицер к роте, сразу видно, что здорово вечером выпили. Глаза кровью налились, лицо помятое, ну и начинает отводить душеньку на солдатах. Да и не то обидно, что бьют. Били и раньше, покрепче офицерского, душу мутит, что я здоровый парень, один из первых силачей в роте, а должен стоять навытяжку, да ещё требуют, чтобы голова не моталась от удара.

Уйдет офицер – свой брат, солдаты, изводить начнут. Бойкие да удалые насмешками изведут. А над чем смеялись? Найдут причину, в которой и не виноват. Татар да евреев высмеивали за то, что «басурманы» Мордвы да чуваши – люди не наши. Так и на области делиться начали. Область над областью издевается: пензенские – толстопятые, пермские – солёные уши, а уж вятским доставалось наособицу:

– Эй, ты, вятский. Ваши вятски – ребята хватски, семеро одного не боятся. А как вы корову на баню тащили? А как, братцы, вятские крестный ход встречали?..

И, кривляясь, на вятском диалекте разыгрывали сцену:

– Заньцо!

– Цо?

– Звони в колокольцё.

– Зацем?

– Богородицю ведут. В энотовой шубе и кольцё в губе.

Вначале Яков пытался доказать, что он один семерых не боится, но драться он не любил. Уйдёт в сторону и думает, где же она, хорошая, красивая жизнь, о которой учитель рассказывал. Вспоминалась книга Водовозова. Вот в Японию бы попасть, в страну восходящего солнца. С Японией мир. Может, удастся увидеть эту чудесную страну?..

Но не попал Яков в страну восходящего солнца.

За Челябинском поставили Якова часовым в тамбур офицерского вагона. Всю ночь простоял он на сорокаградусном морозе, ветер от движения поезда пронизывал насквозь, а когда сменился, у него началась горячка.

Очнулся он через несколько недель в омском госпитале. Пролежал четыре месяца. Болезнь дала осложнение на слух. Выписали его по чистой. И поехал Яков домой.

Тяжело было. Но эта тяжесть соскоблила с него деревенскую простоту. Перестал он быть вятским увальнем.

Добирался домой где поездом, где пешком, где на попутных подводах. Ночевал у добрых людей. Иногда останавливался заработать. Почти через год пришел он в Вятку.

Клавде было еще тяжелей.

Свёкор скоро начал под пьяную руку бить Клавдю смертным боем. Осталась она беременной, но от побоев родила на седьмом месяце. Прожил Ефимушка несколько дней и умер. Виновата оказалась Клавдя. И от жалости к умершему ребёнку, свекор, после похорон и поминок избил Клавдю. Свекровь всё ущипнуть старалась, оставляя синяки на теле:

– Вишь, мясо-то нагуляла, корова ленивая. Приехала-то совсем хилая, а теперь до мяса не ущипнешь.

Подрос брат Якова Оська. Приставать начал. Однажды подкараулил Оська Клавдю в сенках, когда она шла с подойником молока, схватил ее. Загремел подойник, выбежала свекровь:

– Вот девка-то гулящая. И здесь нашла себе.

Свёкор вступился за честь семьи. Сшиб Клавдю кулаком с ног, заголил ей тело и долго бил ногой в живот.

Долго ходила Клавдя согнувшись, а выздоровела, опять Оська приставать стал:

– Не карёжься, дура, выходи в ригу, не то изведу.

Всё это пришлось вытерпеть. Иногда убегала она от пьяного свёкра в коровник и грелась около коров, смачивая их пахучую шерсть слезами обиды и безысходного горя.

Однажды ночью раздался стук в окно горницы. Тихонько так постучали, а словно в сердце Клавдино ударили.

– Отопри, Клашенька.

Соскочила Клавдя с палатей. Тут и свекор со свекровью засуетились.

– Ах, ты, мати божия, богородица пречистая. Яшенька вернулся.

Вошел Яков в избу. Кинулась к нему Клавдя и отскочила. Совсем незнакомое лицо: скуластое, пушистой бородой обложено. Только когда зажгли лучину, увидела Клавдя знакомые ласковые глаза. Вцепилась в яшкины плечи. Взял её Яков на руки, усадил, как малое дитя на колени, и всё горе вылилось слезами на яшкину грудь.

Отец с матерью убрали свою постель с Яшкиной кровати и постелили его постель. Отнёс Яков на постель Клавдю. Ночь промелькнула, день заиграл ярким солнцем, а Яков всё ещё не мог выпустить из рук свою драгоценную ношу.

Мать подала завтрак и позвала Якова. Поели молча. Потом достал Яков из котомки платок цветастый – матери, картуз высокий – отцу, портмонет с замком – Оське, Заискивающими, унизительными выражениями они благодарили Якова, чувствуя в нём человека.

Как сошлись пути
столяра и графа

Была Речь Посполитая. Были великие лыцари. Было великое царство Польское «вид можа до можа». Были великие паны. Был сейм, где любой пан мог крикнуть: «Не позволим!», и вопросы законодательства страны решались булатным клинком в поединке. Украсив противника шрамом, паны отправлялись в имение, подавали друг другу руку, устраивали продолжительную попойку и любовались своим благородством.

Но сапог Николая I тяжело наступил на царство Польское. После Венского конгресса Польша стала провинцией Российской империи. Органический статут 1832 года упразднил сейм и войско Речи Посполитой. С этого времени польские паны стали идти в ногу с быдлом, которое именовало себя пролетариатом и училось марксистской науке интернационализма и диктатуры пролетариата. Паны и быдло состояли в одной партии ППС и делились на «правицу» и «левицу», но считали себя частью одного тела. «Правица» хотела самоопределения Польского государства, а «левица» требовала всего. «Правица» сверкала именами прославленных родовых панов: Даниковского, Пилсудского, Грабовского, Дмовского. В «левице» было ничем не прославленное быдло: Мартин Каспржак, Роза Люксембург, Юлиан Мархлевский, Феликс Дзержинский.

В 1905 году «правица» решила договориться с царским правительством. Из Варшавы выехала делегация к Витте, во главе с паном Хмовским. Однако ни Витте, ни кто-либо другой из правительства не приняли делегацию.

Среди делегации был молодой отпрыск знатного графского рода, которого пока ещё не называли Ричардом, а просто Рисиком. Это был граф Чернота де Бояре-Боярские². Молодой горячий граф мечтал носить блестящие эполеты и аксельбанты польского фендрика³. Кроме этого, у него было всё: деньги, титул, поместья, родовые замки.

Когда в приёмной графа Витте один офицер сказал колкость по адресу Царства Польского, молодой граф Чернота де Бояре-Боярские отвесил ему полновесную пощечину и вызвал на дуэль. Но офицер не принял вызова, а Черноту де Бояре-Боярские просто сослали в места не столь отдалённые. По географическому представлению царских чиновников – в Акмолинскую губернию Кокчетавского уезда, в село Воскресенское, под надзор полиции.

Молодой граф купил у промотавшегося помещика имение и вложил свои капиталы в скотоводство, пользуясь даровой силой киргиз-казахских племён.

Одиночество располагало к чтению, и у графа скоро появилась богатейшая библиотека. Шкафы вмещали в себя фолианты и манускрипты, здесь были и Эдрон-Брокгауз, и всевозможные брошюры, Спиноза и Некрасов, Кант и Чернышевский, Спенсер и Роберт Оуэн, Ницше и Карл Маркс. А на письменном столе в кабинете лежала постоянно раскрытая книжка «Записки пана Дмовского⁴».

В село Воскресенское Кокчетавского уезда Акмолинской губернии Яков пришёл другим путём – от села к селу, от города к городу. Много профессий он перепробовал, но упорно не подпускал голод к своей семье. Когда весной он остановился в селе Воскресенском, Клавдя нянчилась с пятилетней дочуркой Настенькой и ждала сына. Двигаться дальше было тяжело.

Яков снял квартирку в две комнаты. В сенях поставил верстак и принимал столярные заказы.

Однажды около ворот квартиры Якова остановился экипаж. Управляющий графа позвал Якова.

– Садись вон рядом с кучером. Граф вызывает. Работу дать хочет. Угодишь графу – заплатит щедро, а если увидишь, что работа не по тебе – сразу откажись. Только помни, что называть графа надо «Ваше сиятельство», но на колени перед ним не вставай – не любит граф этого. Он немного особенный. Помни, что граф не любит пьянства и вранья. Что сделаешь не так, сразу признайся.

Скоро экипаж въехал во двор имения. Управляющий указал Якову на скамейку:

– Посиди, их сиятельство сейчас приедут. Гурты осматривает.

Яков от нечего делать разглядывал двор. Но вот в ворота въехал всадник. Ловко соскочил с коня и бросил поводья конюху. Яков забыл посмотреть на того, кто приехал, он залюбовался конём. Это было какое-то произведение искусства. Сколько грации в каждом движении. Малейший изгиб тела обнаруживал новую красоту. Можно было любоваться калейдоскопичностью его прекрасных движений.

Только когда управляющий толкнул Якова в плечо, тот увидел перед собой человека, одетого в изящный костюм. В человеке, как и в его коне, тоже чувствовалась порода: стройный корпус тела, холёное лицо, нежная кожа, плавные красивые движения – всё это сочеталось в одно целое и забирало человека под своё влияние.

– Что, паренек, растерялся?

– Да, нет, ваше сиятельство. На красоту вашей лошади загляделся, простите. Даже вас не заметил. Первый раз такую красоту вижу.

– А что, красив мой Буцефал? Прохор, подведи коня. Вот, возьми его за повод.

Яков протянул руку к поводу, но глаза коня вдруг загорелись злобным огнём, ноздри раздулись, всё тело задрожало от оскорбления.

– Видишь, как он горд. А от этого ещё красивее становится. Трудно такую гордость покорить.

– Били его мало, да кормили хорошо, вот и гордости много. Любую тварь битьём да работой изнурить можно, ваше сиятельство.

– Не за эти ли слова тебя сюда выслали?

– Нет, ваше сиятельство, я сам пришёл сюда, сам и дальше пойду искать лучшего.

– Ну, а здесь что тебе надобно?

– Да вот, ваш управляющий привёз. Сказывали, что работа есть.

– Ну, пойдём.

Граф привел Якова в большую комнату и показал на шкафы, уставленные книгами.

– Вот, видишь шкафы? Отремонтировать надо и такие же новые сделать. Сможешь?

– Постараюсь, ваше сиятельство.

Яков горячо взялся за дело. Тонкая работа увлекла его. Шла она у него быстро. Граф был доволен.

Однажды граф заглянул в библиотеку и увидел, что Яков сидит на верстаке, углубившись в чтение. Не заметил он графа, книга целиком захватила его. Граф увидел, что Яков читает книгу Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра».

– Пан понимает, что тут написано?

– Нет, ваше сиятельство, не понимаю.

– Так ты бы взял вон сказки.

– Не в этом дело. Смысл книги я понимаю, но не понимаю, как можно в книге писать такое. Книга хорошему учить должна, людей добрыми делать, дикость-зверство уничтожать, а здесь что сказано-то: дал мне бог силу, так все для тебя не люди. Или эта книга не для нас писана, а в секрете таится, для тех, кто людям жизни не даёт?

– Ах, вот ты о чём. Да, дружок, трудно понять это нормальному человеку. Эту книгу сумасшедший писал, но кажется, умные люди его больше слушают, чем Льва Толстого.

– А мне кажется, что граф Толстой в другую крайность впадает. Он дорогу расчищает вот этим белокурым бестиям, сверхчеловекам. А душа-то у всех одинакова. Всем воли да жизни хочется. Красоты, жизни да радости. Вот господин Некрасов разве не правильно пишет?

Так разговорились граф и столяр. Темно стало в комнате, перешли в кабинет. На прощание граф дал Якову несколько книг и разрешил ему пользоваться библиотекой. В библиотеке графа Яков впервые узнал про словарь иностранных слов и энциклопедию – ключ к пониманию книг.

Частенько Яков оставался у графа, и они обсуждали прочитанное. Яков показал графу свою тетрадь, в которую он выписывал лучшие стихотворения и афоризмы, наивные по содержанию, но полные горячей веры в лучшее:

Иди к обиженным,
Иди к униженным,
По их стопам.
Где горе слышатся,
Где тяжко дышится,
Будь первым там.

Или:

Вода стоячая гниёт,
Железо ржавеет без дела,
И так же пропадёт и тот,
Чью душу лень и праздность съела.

Или:

Наш век – амбар ростовщика,
Куда всё сложено,
Что ветхое и гнило.
Собрало времени рука
И в кучу ветхую сложила.
Какой здесь понабросан хлам?
Добра и зла увидишь кучу.
То здесь валяются, то там:
Куски стыда, обрывки чести,
Клочки весёлости былой,
Продажных мнений вороха
И слова честного крупица,
А где-то там, в сыром углу
Кусочек правды на полу
Лежит, завернутый в обмане.

Несчастливое число

Обе комнаты квартиры Клавдя держала в чистоте. Всё было убрано просто, но с любовью к cвоему гнёздышку. Бедность и нужда упорным трудом не допускались в дом Якова. А веселья и счастья было достаточно. Клавдя получила чудесный подарок, о котором она раньше не имела даже представления – швейную машину «Зингер», а полсотни открыток с рисунками Самокиш-Судковской украсили стены комнаты. Клавдя шила распашонки и пелёнки для ребёнка, и тоскливые вятские песни звучали теперь как-то бодрее и счастливее. Иногда Яков выполнял работу дома, и песни становились ещё веселее. Их слова и мотив только подчеркивали их тихое счастье. Клавдя запевала, а Яков подхватывал:

Невелицка птицка-ластоцка
С моря на море перелетывала,
И садилась птицка-ластоцка
Осреди моря на белый камешек,
А со камушка на желтый песоцек.
Она слушала-слушивала,
Говорила-приговаривала:
Не кукует ли кукушка во бору,
Не кукует ль серая во сыром —
Тужит-плачет красна девка в терему,
Тужит-плачет, убивается…

Вдруг Клавдя выронила шитьё и схватилась за живот. Яков кинулся к жене.

– Скоро уж, Яшенька, беги за Карповной.

Карповна – чистенькая добродушная старушка-повитуха спокойно уложила Клавдю на кровать, ощупала кивот, поправила ребёнка и заявила Якову:

– Ну, батюшка, тут без тебя обойдёмся, а ты в добрый час иди баньку топи. К вечеру будет. Только вот несчастье, число-то сегодня больно нехорошее – тринадцатое, чёртова дюжина… Потянуть бы тебе до завтрашнего дня.

Но дотянуть не удалось. Так тринадцатого июля родился сын.

Ночью Клавдя сказала, лёжа без сна на кровати:

– Как сына-то назовём? Глянь святцы, Яшенька.

– Тит, Валериан, Павсикакий, Гавриил. Ну, вот и назовем Гавриил.

– Ганюшка… Дайте мне его, покормить надо. Как крестить будем? Крёстной Карповна не откажется пойти, а кого крёстным позовём?.. Знаешь, а ты выдь завтра до восхода солнца за ворота, да первого, кого встретишь, зови в крёстные. Кто бы ни был – нищий ли калека, купец, богач, любого зови, не выпускай.

Утром Яков сел на скамеечку около палисадника и стал ожидать встречного. Ни одного прохожего не было видно. Вдруг из-за угла выехал экипаж. Град Чернота де Бояре-Боярские возвращался из гостей. Яков не посмел остановить его, но граф сам остановил экипаж:

– Мой друг, третий день не вижу тебя на работе. Не случилось ли чего печального у пана?

– Нет, ваше сиятельство, наоборот, у меня великая радость. Родился сын.

– Так не от счастья ли ты из дома ушел в такую рань?

– А вот крёстного отца ищу сыну. У меня нет родственников и знакомых, так теперь должен первого, кто встретится, позвать.

– Ну, и кто встретился?

– Да пока ещё никто не встречался.

– Значит, я первый встречный.

– Что вы, ваше сиятельство.

– Судьба, друг мой. Не гони её. Веди же в дом, Яков.

Граф вошел в дом. Клавдя взволнованно натянула одеяло до подбородка.

– Пусть панна не смущается. Не надо смущаться своего родственника. А где же мой крестник?

Граф задел пальцем розовую щечку ребёнка, смешно чмокнул губами.

– Сегодня, пани, удобно крестить мальчика?

– Как ваша милость хочет.

– Позволит пани мне взять все хлопоты о крестнике на себя?

– Как вам угодно, ваше сиятельство.

– Прошу пани считать меня родственником и не смущаться. Крестить будем дома, пани. Об остальном управляющий позаботится.

Граф наклонился над постелью, взял Клавдину руку и поцеловал её.

В четыре часа подъехал экипаж с графом, извозчик привёз попа с дьяконом и псаломщиком, на подводе прибыли ящики, коробки, корзины.

Поп благословил роженицу и присутствующих, сунул для поцелуя руку, но граф вместо поцелуя слегка её пожал.

– Ваше сиятельство – католик. Как же вы берёте на себя святое таинство церкви православной?

– Во имя многострадальной матери божьей, а она для всех мать.

Псаломщик установил купель, а дьякон подал попу облачение. Управляющий принёс свертки с бельём для новорожденного. Поп забыл про обряд и с завистью ощупывал батистовые простыни, шёлковые одеяла, дорогие кружева. Граф напомнил:

– Приступайте, батюшка. Ребенка застудить можно.

После обряда крещения управляющий подал на стол вина и закуски. Внимание причта было тут же поглощено изысканным угощением.

Граф поднёс роженице длинную высокую рюмку искрящегося вина и поставил перед ней открытую коробку шоколадных конфет.

– Прошу панну кушать и пить за счастье своего сына.

После выпитой рюмки вина голова Клавди закружилась, и всё это показалось ей сказкой: граф, шёлк, батист, кружева, конфеты, запах росного ладана и аромат гаванской сигары.

Ночью Клавдя сползла с постели и упала перед образом богородицы.

– Мати божия, благодарю тебя за радость и счастье. Сохрани ему это счастье на всю его жизнь.

Путь к стране солнца

Весной 1911 года граф Чернота до Бояре-Боярские получил амнистию и возвращался в Польшу. Перед отъездом он рассчитался с Яковом и вручил ему казначейскую книжку.

– Ты, Яков, не лодырь, не пропадёшь. Но в жизни бывает всякое. Я крёстный отец твоему сыну и хочу обеспечить ему дорогу в жизнь. Это не милостыня, просто хочу позаботиться о судьбе своего крестника. На этой книжке числится десять тысяч рублей, но взять их можно только для его учения в школе, в пансионе, в университете. Ты дал ему жизнь и должен eё сохранить, а я – помочь развить его душу. Я уезжаю и, быть может, мы никогда не увидимся. Прощай.

Через месяц уехал и Яков с семьей.

Он ехал с попутными подводами, направлявшимися в Экибастуз за солью, возившими руду и другие грузы. К августу месяцу он был в городе Усть-Каменогорске, расположенном у отрогов Алтая.

В день приезда в городе был страшный град, который выбил почти все стекла. Яков достал алмаз и принялся стекольничать. Через месяц у него скопилась большая сумма денег – более двухсот рублей. Яков решил остаться в этом городе на зиму, а там – что бог даст. Он снял сравнительно недорогую квартиру из трёх комнат. Не пожалели денег на украшение квартиры. Хозяин дорожил этим аккуратным и заботливым квартирантом.

Снова дом Якова наполнился песнями, семейной радостью. Иногда Яков читал вслух книги, потом они обсуждали их смысл.

Жили небогато, но и не знали нужды. Яков не торопился выполнять заказы, добиваясь не только прочности и практичности предмета, но, главное, его красоты. Это обеспечивало ему постоянных заказчиков и хорошую репутацию.

Росла семья, росли заботы. Но Яков работал, не покладая рук. Он имел несколько специальностей, среди которых немалую роль играло переплётное дело. В городе было много политических ссыльных, и они охотно давали заказы на переплёт книг. Но это ремесло не только обеспечивало дополнительный заработок, но открывало большие возможности к развитию. Каждая книга была и хорошо переплетена, и внимательно прочитана.

Внутренний мир Якова не был ограничен только семейным счастьем, обывательским благополучием. Он многое видел и многое стремился понять. Книги обжигали мозг, но не утоляли жажды, создавали ещё большую путаницу в голове.

А Яков рвался вперёд.

Детские мечты о стране восходящего солнца давно были убиты правдой жизни. Яков видел, как бедные дети Поднебесной империи бродили по улицам сибирских городов, продавая замысловатые изделия или показывая фокусы. Он пытался разговориться с ними о жизни в их стране, но они отвечали:

– Китая – шипико шанго. Китая бедного народа много-много, богатая народа мало-мало. Плохо Китая, если денига нето, земля нето, фанза нето.

– А как же сады, цветы, пагоды, рисовые поля?

– Китая сады много, пагода много, риса много, но всё багатая китайца взяла. Бедная китайца умирала много.

Яков знал уже закономерность общественных отношений. Он прочитал Адама Смита, Элизе Реклю. Многое открыл ему Виктор Гюго в романах «Человек, который смеётся», «Девяносто третий год». Он знал об эксплуатации, прибавочной стоимости, о капитализме и его системе, о государстве и религии. Он видел врага достаточно ясно во всём его сложном могуществе, но дальше шло раздорожье без указателей. Яков искал людей, которые знали этот путь, и находил таких, которые, по крайней мере, были уверены, что его знают.

Город Усть-Каменогорск был местом ссылки неблагонадёжных и политических поселенцев. Они составляли основное ядро городской интеллигенции. По своей сущности они не были способны к революционной борьбе, но добросовестно выполняли роль культуртрегеров. Город многим был обязан им. Ими был создан городской сад, построены Народный дом, школа, библиотека, устраивались воскресные чтения.

Один из таких культуртрегеров Костюрин видел рост страны в индустрии и технике, и, насколько позволяли ему средства, прививал технику в городе. Им были организованы механические мастерские, электростанция, паровая мельница и маслобойный завод. Его не столько прельщала прибыль, сколько увлекала идея индустриализации глухого сибирского города. Он говорил:

– Пусть каждый, имеющий капитал, сделает столько, сколько может, и наша страна будет могущественной, а народ просвещённым.

Однажды Костюрин пригласил Якова для столярных работ по отделке кабинета и библиотеки. Он ждал приезда сына, закончившего учение в Лейпциге.

Работа, как всегда, увлекла Якова, но обилие книг было тем искушением, которого он не мог избежать. Так однажды Костюрин застал его за чтением книги. Грамотный рабочий был вообще редкостью, а читающий Роберта Оуэна – тем более.

– Что, переплёт нравится?

– Нет, господин Костюрин, человек, который книгу написал. Такую книгу надо было бы каждому давать бесплатно, учиться по ней. Пусть бы каждый так жил и работал.

– Господин филантроп в рваных штанах, за чтение такой книги, а не только за жизнь по этой книге, полагается ссылка. А вы – учиться по ней. Не вздумайте сказать господину уряднику, что читали её у меня. Меня могут не сослать, я уже сослан, а вам не поздоровится.

– Но ведь это лучшее, что может сделать человек людям.

Разговор перешел в спор. Оба волновались. Наконец в библиотеку вошла дама.

– Опять ты шумишь со своим Робертом Оуэном. Мы давно ждём тебя обедать.

– Верочка, вот этот пролетарский изверг наступил мне на любимую мозоль, Знаешь, он чутьём понял и одобряет мою систему. Ну, пойдём обедать с нами.

– Да удобно ли будет? Вы вот насчет рваных штанов говорили, так может не стоит?

– Ну, утешил, – залился смехом Костюрин, – это книга такая есть. Написал её такой же столяр, как и ты, а заглавие у неё – «Филантропы в рваных штанах». Вот она, прочти. Только, понимаешь, она не одобрена святейшим синодом для народного чтения. Так что помалкивай.

За обедом Костюрин смеялся и рассказывал своей дочери:

– Понимаешь, Ноночка, этот sancta simplicitas понял Оуэна. А вы спорите, что народ не понимает добра.

Костюрин задел ещё несколько острых вопросов, и его поразила начитанность Якова, его резкая самобытная оценка явлений и идей.

– Позвольте, вы – ссыльный?

– Нет.

– Но… Вы учились?

– Четыре класса окончил.

– Но откуда у вас эти знания?..

Так началось знакомство, которое ввело Якова в круг интеллигенции, революционных мыслей, открыло доступ не только к переплетённым книгам, но и к статьям, напечатанным на шапирографе. Эти люди видели в Якове самородка и старались втиснуть в его голову свои идеи. Но хрупкие идеи ломались об угловатость суждений и аргументов Якова.

Всё же это знакомство сделало многое в развитии Якова. Он видел в них хороших учителей, но не чувствовал их уверенности в правоте.

Часть 2. Усть-Каменогорск

Не мир я принёс вам…

Помните ли вы картину Ржевской «Весёлая минутка»? Она так мило рисует это примитивное счастье, которое не всегда заглядывает в комнаты тружеников. Такое несложное счастье прочно, кажется, свило себе гнездо в доме Якова. Трезвый, сильный, смекалистый, неутомимый работник, он умел обеспечить семью. Это давалось неутомимым трудом, но сам труд был весёлым и радостным.

В долгие зимние вечера Яков столярничал. Тогда комната наполнялась лихим свистом шерхебеля, солидным шипением фуганка. Пол покрывался жёлтой пеной стружек и приятным запахом смолы. Четырёхлетний Ганя зарывался в стружки, кувыркался в них. Иногда отец бросал работу и, схватив в охапку стружки вместе с сыном, говорил матери:

– А что, мати, не пора ли печь топить? Открывай заслонку, я стружки брошу.

Тогда Ганя поднимал визг, приводя в фальшивое изумление отца.

Трёхлетний Ганя (справа) с сестрой Лидой.

Особенно хороши были вечера, когда отец садился переплетать книги. Ганя получал право рассматривать иллюстрации и задавать самые нелепые вопросы. Только изредка отец отшучивался:

– Это, философ ты мой сопливый, не нашего ума дело.

Но обычно на каждый вопрос следовал простой и понятный ответ.

– Папа, а это кто такой страшный?

– Это Пётр Великий. Потому его великим и назвали, что много для Руси хорошего сделал: людей учил, работать заставлял всех, даже богатых, сам учился многому, и топор в руки брал. Не было в России кораблей, да и строить их у нас не умели, тогда Пётр сам поехал в страну, где хорошие корабельные мастера жили, оделся простым плотником и изучил всё дело…

И отец рисовал перед мальчиком сказочного царя-исполина, друга своему народу, покровителя знаний и мастерства, врага лени. Рассказывал он и про Суворова, чудака-полководца, друга солдат. Только так получалось в рассказах, что не любили этих людей богатые да знатные… Может, не всё доходило до сознания ребенка, но пробуждалось желание быть таким. И пускай богачи не любят.

Но не только о счастье Якова и его семьи надо сказать…

Могло ли удовлетворить его это примитивное счастье, купленное изнурительным трудом?.. Мысли рвались к лучшему, а жить приходилось лишь ради самой жизни, её физиологического бытия.

Всё чаще и чаще углублялся он в книги. Читал их трудно. Клавдя наблюдала, как, читая Людвига Фейербаха, он бросал книгу, ходил по комнате, снова брал и читал, а на лице выражалась мука. Реже стал Яков бывать дома. Но Клавдя узнала, что дружит он с господами, а они выводят его в люди. Так господа, с которыми был связан Яков, помогли открыть ему мелочную торговлю; среди прочих товаров, ему разрешили торговать книгами. В представлении Клавди возникла надежда на переход из мещанского в купеческое сословие, на зажиточность, благоденствие, малый труд…

Но практически всё выглядело по-другому. Заботы по торговле несла Клавдя, а Яков больше ездил за товаром в Семипалатинск, Новониколаевск, Москву. Обычно товар легко умещался в чемодане, который Яков передавал Клавде, вынимая для себя только пачку книг и листовок, отпечатанных на шапирографе. Торговля больше держалась на товаре, выработанном самой Клавдей: пряники, квас, ириски, завёрнутая в узорную бумагу с кисточкой дешёвая мучнистая карамель, которую охотно покупали крестьяне как гостинчик детям.

Яков из каждой поездки приезжал возбуждённый.

– Что с тобой, Яшенька?

– Эх, Клашенька, какие люди на свете есть!.. Как борются они за великую правду!.. И скоро она восторжествует.

– Не знаю, как насчет правды, а торговля наша убыток даёт. Едва детям на еду хватает.

– А, чёрт с ней, с торговлей этой.

Однажды, вскоре после приезда из Москвы, Якова встретил на пароходе жандармский ротмистр и на извозчике отвёз в жандармское управление. На ларёк бала наложена громадная сургучная печать, в доме произведён обыск.

Семья осталась без средств к существованию. Клавдя пошла в подёнщицы. Но и эта работа не всегда находилась. В богатые дома её не брали, соседи указывали пальцами, детей не принимали в игру:

– Антихристы, продали Россию жидам и немцам!..

Через несколько месяцев Якова вызвали в жандармерию.

– Так вот, господин социал-демократ, послушайте меня внимательно. Дело ваше не представляет для нас интереса. Что делается в вашей группе, нам хорошо известно, у нас есть там свои люди, и мы знаем каждый ваш шаг. Ну, господа уже сосланы и играют в демократию от большого ума, а вам там не место. Вот они вас на побегушки поставили, связь с Москвой держать, а о семье вы подумали? Мы могли бы вас сослать подальше, но незачем, вы и так одумаетесь. Даже торговлю вашу закрывать не будем, семью вашу жалея, но вас отдадим под надзор. Короче: вы зачисляетесь в народное ополчение и через неделю отбываете в действующую армию, а хороший фельдфебель там растолкует вам все тонкости демократии. Можете идти.

Так Якову пришлось в 1915 году пойти в ополчение, оставив семью в шесть человек на нищенское существование. А нищета стояла уже у дверей дома, как трусливая, но жадная собака, ожидая, когда из дома уйдёт человек, который столько времени отгонял её от законной жертвы, отданной ей условиями самого социального бытия, звериного закона человеческого общества. Это было настолько очевидным, что об этом даже не говорили.

Прощаясь, Яков сказал:

– Береги Ганю, Клашенька. Учи его. Милостыню пойдешь просить, но учи.

Громадный белый пароход развернулся по Иртышу. Последний раз увидел Ганя отца, вытер слёзы, застилавшие глаза, а после этого уже его не было видно. Толпа новобранцев на пароходе слилась в одну сплошную серую массу.

Перед отправкой Якова Васильевича в армию. Ганя справа. В центре – его старшая сестра Настя (Стюра).

Усть-Каменогорск. Проводы на войну с Верхней пристани.

В ожидании мамы

Маленькая комната, новая квартира Клавди, – это переделанная под квартиру баня. Хозяин построил новую, лучшую баню, а эту отдал за небольшую плату под квартиру. Обстановка указывает на последнюю степень бедности: стол, две скамейки, кровать, сделанная из порожних ящиков. Дети спят и проводят день на печи.

Младшие дети уснули. Закутанные в старую одежду, за столом сидят Настя и Ганя. Настя, утомлённая дневной работой, а главным образом – стиркой, просит Ганю посидеть и дождать маму.

Ему боязно оставаться одному за столом. Тускло горит каганец, готовый потухнуть от малейшего колебания воздуха: перелистывать книгу надо осторожно, а дышать – в сторону. По углам сгустился мрак, а черти и прочая нечистая сила, возможно, не переселилась в новую баню. По углам и в пазах нижних брёвен вспыхивают синие огоньки инея. Ганя закутывается в зипун, поджимает ноги под себя, старается не глядеть в тёмные углы, но глаза невольно поворачиваются туда. Надо взять книжку, и тогда не будет боязно.

Ганя берёт учебник Гречушкина «Мир Божий» и читает уже заученные стихотворения и рассказы. Надо посмотреть Настины книжки. О, есть «Живое слово». И вот рисунки, рассказы и сказки захватывают мальчика. Иногда он вздрагивает и возвращается в окружающую его действительность, но ничего страшного, это просто крысы подняли возню. Ганя ещё больше поджимает ноги и снова углубляется в чтение.

Наконец за окном слышится скрип снега под ногами. Знакомый стук в окно. Страха больше нет. До этого он ни за что не пошёл бы за дверь, но теперь не страшно.

– Мама, это ты?

– Я, Ганечка. Не спишь? Один сидишь и не боишься. Да ты у меня молодец.

Гане и впрямь кажется, что он не боится. Мать утомлена, но, покушав наскоро, она садится прясть шерсть. Ганя присаживается рядом. Он любил сидеть с матерью, слушать ее унылые песни, сказки или рассказы об отце. В этот вечер мать была молчалива, и Ганя решил развлечь её:

– Мама, а я новое стихотворение выучил и мотив подобрал.

Жгуч мороз трескучий,
На дворе темно,
Серебристый иней
Запушил окно.

Мотив песни подобрался унылый, а слова падали на измученное горем сердце:.

А зачем же мама,
Ты сама не спишь?
И вечер всё пряла,
И теперь сидишь.

А вот и роковая весть. Не дай бог сбудется: умер тот, кого ждали…

Что я буду делать
Единым-одна?
Сын ещё ребенок,
Скоро ль подрастёт…⁵

Веретено упало на пол, а мать залилась слезами, судорожно всхлипывая. Сын бросился утешать мать, разревевшись сам.

– Ничего, Ганюшка, я это так – взгрустнулось.

Она вытерла фартуком глаза, и вновь веретено закружилось, подгоняемое ловкими пальцами. Наконец сын засыпает, и мать осторожно переносит его на печь, крестит на сон грядущий и шепчет:

– Мати пресвятая богородица, пошли ему счастья и радости.

Яков Васильевич в армии, 1915 год.

Ёлка

Незабвенная пора —

Золотое детство.

Д. Бедный «У господ на ёлке»

А все-таки ёлка будет!

Стюра и Ганя готовят украшения. Куплена цветная бумага, орехи, карамель. Стюра достала журнал «Дело и потеха», в котором помещены рисунки ёлочных украшений. Работа идет весело. Лида, Володя, Толя сидят на печи. Внизу сильный холод, но он не нарушает радостного увлечения работой, хотя пальцы деревенеют, а клейстер застывает.

Вечером убирают ёлку. Мать принесла гостинчиков: маленькие плиточки шоколада с красивыми картинками, конфеты и огарки восковых свечей.

Милая мама, даже в борьбе за кусок чёрного хлеба ты не забывала о радости детей. Как она доставалась тебе, ты не говорила.

На рождество приготовлен мясной пирог, испечён белый хлеб, мать не хочет, чтобы её дети встретили праздник хуже всех. Пусть это унесёт последние скудные сбережения и запасы, пусть ради этого придётся проработать много часов, но у неё есть последняя гордость:

– Мы не нищие.

Мать никогда не простит, чтобы её дети приняли от кого-либо кусок. Бедность имеет свою гордость. Ганя готов был украсть, но не взял бы ничего от людей. Но гордость не уничтожает зависти. А как не завидовать? Если на дворе дети, прежде всего, начинали хвастать:

– А у нас на рождество торт готовят вот такой.

Зависть наполняла сердце злобой к богатым, но зависть будила и мечту о том, что когда-нибудь (Ганя не представлял, каким образом это произойдёт) он будет сильным и богатым, тогда он… ну, тут уж фантазия закусывала удила и несла седока через пень— колоду.

А пока приходилось любоваться с печки украшенной ёлкой. Малыши просили конфетку, смешно произнося непривычное слово, Настя или Ганя, умилившись своеобразной орфоэпией, отважно соскакивали с печки, срывали конфетки и раздавали малышам, но повторение таких операций не способствовали украшению ёлки, и скоро на ней остались только цепи, склеенные из разноцветной бумаги.

Гане разрешила мама сходить христославить только к хозяину дома. Ей казалось это тоже формой нищенства

Боже мой! Как тепло, чисто и уютно в просторных комнатах купца Здорова. Стол уставлен едой и винами, ёлка украшена дорогими игрушками. Всё это обжигает завистью, но он стоически отказывается от огромного куска пирога и сдобных булочек, пробормотав, глотая слюну:

– Мы – не нищие.

Приняв «гонорар» за пение, убегает домой. Он долго рассказывает Насте о чудесной ёлке, а своя уже кажется уродливой, увешанной неуклюжими игрушками. Праздник отравлен ядом зависти голодного человека, хотя и принесла хозяйка узелок с печеньем, булочками, пирогами, но ведь это – не наше. Когда мать и Настя уходят в гости, Ганя плачет тихими слезами зависти, но они не смывают яда злобы. Хорошо ещё, что мир ограничен этими промёрзшими стенами. Пасха была ещё более тяжёлым испытанием, потому что тогда каждый мог показать всё лучшее, чваниться и гордиться одеждой, едой, подарками и деньгами.

Общее ликованье, красота и обилие казались злой насмешкой над бедностью Клавдиной семьи.

Нет, в будни лучше! Всё прячется в серую скорлупу, не выставляется на показ богатство. Тогда можно погрузиться в сказочные книги и мечты. Это отрывает от серой, скучной жизни.

В компании с детьми Ганя был несмелым и замкнутым. Ему тяжко было переносить насмешки над его одеждой и бедностью, да ещё не забыли люди, что отец его сидел в тюрьме и продал Россию жидам и немцам. В отместку за это Ганя иногда выкидывал злые шутки, но чаще играл отдельно, с малышами. Тут он был организатором увлекательных игр: они плавали на кораблях, бродили с ружьями по джунглям густого бурьяна, воевали с немцами, а вечером он рассказывал сказки, прочитанные или слышанные от матери, разбавленные собственной фантазией.

Редиска

Бывает, что в жизни забываешь очень важное событие, а какой-нибудь пустяк запоминаешь на всю жизнь. Таким пустяком был в моей жизни случай с редиской.

Я любил бывать на базаре и любоваться выставленными напоказ богатствами. Здесь всё принимало колоссальные размеры. Арбузы лежали горами, красная смородина на возу напоминала гору рубинов, рыба была такая крупная, что невозможно даже представить её на удочке, мёд стоял бочками, колбасы висели гирляндами. Особенно красочны были овощные ряды: белая пена капусты, огненные языки моркови, натужно-багровая свёкла, налитые до отказа ярко-красным соком глянцевые помидоры. Здесь были все оттенки зелёного цвета – от ядовитой зелени лука до сизых листьев капусты.

Торговки, царившие в этом мире, сами, похоже, были сродни овощам: круглые багряные щеки напоминали свёклу, из морковного разреза губ сверкали горошины зубов. Всё тело казалось сложенным из овощей: за пазухой явно угадывались кочаны капусты, а бедра были составлены из отборных тыкв. Эти торговки обладали удивительной способностью менять выражение лица и речь. Вот они заливаются звонким голосом:

– Подходи, народ, – свой огород. Зайдите, мадам, по дешёвке отдам.

Но если к рядам приближался мальчишка-оборванец, торговка меняла щебетание птицы на шипение змеи, и лицо её напоминало про медузу-горгону:

– Пш-ш-ш-ол вон, бо-с-с-с-сяк! Я-з-з-звы на тебя нет, байс-с-с-стрюк парш-ш-ш-шивый!

Забавно было глядеть на всё это.

– Вот, мадам, вилок капусты. Как мать уговаривала оставить его дома! Мать родную не уважила, а вам отдам.

– Но он повреждён гусеницами.

– Барышня любезная, червяк он вкус знает, он плохой вилок не трогает. Хоть в нос ему тыкай, не станет есть, а от хорошего вилка палкой не отгонишь, чуть отвернись, а он уж и цапнет… Прикажите добавить до комплекту свёклы, морковки, картофеля, лучку. Ах ты, беда, чуть помидор не забыла. Вот и ровный счёт. Товару на полтинник, а с вас – четвертак. Убыток, но душа простая, не могу не угодить хорошему человеку.

Я подошёл поближе, наблюдая, как торговка с проворством фокусника брала помидоры с выставки, а на весы клала из корзины. Наблюдать все это было смешно и весело.

Но вдруг я почувствовал острую боль, что-то крепко и больно защемило и выворачивало мне ухо. Слёзы брызнули из глаз.

– За что ты мальца мордуешь?

– Редиску стащил! Только сейчас вот здесь лежала.

– Да вон, она на землю упала, сама же локтём столкнула.

– А, пёс её возьми. Шляются тут…

Мучительно болело ухо, но я ещё сильнее я чувствовал боль обиды на несправедливость. Что ж, я был ещё мал, и это был первый такой случай в моей жизни.

Лучший подарок маме

Отношения в нашей семье были простые, суровые, строгие. Проявлений нежности не было, особенно когда семью держала в своих руках мама. Отец частенько шутил, много разговаривал, а иногда просто озорничал. К нему можно было утром забраться на кровать, а он щекотал, подбадривал, прятал от мамы под одеялом. Иногда он становился на четвереньки и катал нас, иногда хватал нас в охапку и продавал маме «пучок – пятачок». Но с мамой шутить не приходилось. Вставала она очень рано и всегда была озабочена.

У нас было правило: утром каждый ребенок подходил к матери и желал ей доброго утра.

Кушать садились одновременно всей семьей. Существовал строгий режим питания: зимой три уповеди – завтрак, обед и ужин, летом – четыре выти – добавлялся ещё и полудник.

Суров был и сам быт.

Спали мы на полу вповалку на зимней одежде, только родители спали на кровати.

Ели из общей чашки, и садиться за стол должны были все одновременно. Начинали есть только после благословления матери. Если кто заявлял, что он не хочет есть, его никогда не неволили, и мать говорила просто: «сходи пропукайся» или «губа толще – брюхо тоньше». Еда была самая простая и рассчитана, главным образом, на хлеб. Молоко, или суп, куда накрошены куски хлеба, на второе каша. Летом главной пищей была окрошка.

Между уповедями мы не имели права брать хлеб или что съестное. За столом ешь сколько хочешь, но не кусочничай после еды.

После еды каждый должен подойти к маме и отцу (но он так редко был с нами), поцеловать руку и сказать «спасибо». На ночь каждый подходил к маме, целовал её и говорил «спокойной ночи». Вот и все проявления внимания.

После завтрака мама объявляла, кому какая работа назначена на день: полить капусту и помидоры, огурцы и грядки сегодня не будем поливать, с утра Насте перестирать бельё, а Гане собрать четыре тележки кизяка. Выполнив эту работу, можно было заниматься своими делами: играть, читать, идти купаться, рыбачить, но не выполнить работу было невозможно. Кроме работы по наряду, у каждого были свои постоянные обязанности: у Насти уборка дома, у меня уборка двора. Если был замечен непорядок, мама подзывала, указывала его и давала хорошую затрещину. Вообще, на затрещины и колотушки она была спора. Вечно занятая, всегда расстроенная на наше озорство, она изливала порою самые горячие пожелания.

– Чтоб вы сдохли, окаянные! Смерти на вас нет. Забрал бы вас бог с моих рук.

За этими пожеланиями обычно следовал удар тем, что было у неё под рукой: ложка, лопата, ухват, скалка, вешалка, сковородник, венчик, черенок ножа.

За крупную вину: разбитую посуду, порванную одежду, дерзость или озорство, переходящее нормы, – следовала порка ремнём или прутом. Совершалась она не под горячую руку, а спокойно. Мама наказывала за преступление: делала нотацию, хватала за ворот и начинала размеренно бить. Наше право было кричать «прости, я больше не буду», но вырываться и убегать было невозможно, не знаю почему, но никто из нас этого не пробовал делать, получая полное количество ударов.

За мелкое озорство ставили в угол или на полено, и по прошествии получаса можно было подавать апелляцию: «Прости, мама, я больше не буду». Иногда апелляция удовлетворялась немедленно, иногда затягивалась на несколько часов.

В работе отношения менялись, мама говорила и советовалась с нами, как со взрослыми, можно было спорить и отстаивать своё мнение.

Вечерами, во время чтения, демократия была ещё более широкая. Даже священный закон питания нарушался. Можно было устроить паужинок, выпить кружку молока, съесть солёной капусты с постным маслом, солёных огурцов, помидор, а иногда и поставить самовар, напиться чая. Эти уступки всегда делались с оговорками.

Вот и весь наш быт.

Мало в нём было теплоты, но когда она проявлялась, то была особенно ощутима.

Во время болезни кого-либо из членов семьи по традиции готовили ему любимое блюдо. Я всегда просил пельмени или хлеб, поджаренный с яичницей. Не было случая, чтобы в этой просьбе отказали. Чаще всего на этом и заканчивалось лечение.

Особенным вниманием пользовался день рождения. В этот день, независимо от того, будни или праздник, вечером устраивали праздничный обед: чай, пышки, шаньги, хворост, пироги. Именинник освобождался в этот день от всякой работы. Подарки были скромными: карамель, конфеты, в общей сложности не более фунта.

Помню, что битьё кого-нибудь у меня вызывало чувство злобы, и я готов был броситься на мать. Я не мог спокойно видеть, как кто-либо из малышей падал на пол и корчился под ударами, хватая рукой ударенное место.

Когда мама била меня, я старался извести её тем, что молчал, иногда спрашивал: «Кончила?». Это вызывало новую вспышку гнева, и я получал несколько дополнительных ударов. Побитый, я забивался в угол и представлял себе картину мести: вот я заболел и умер. Мама рыдает над моим трупом и вспоминает, как она жестоко обходилась со мной. Мёртвый, я торжествовал. Иногда во время битья я заявлял матери:

– Вот умру, так будешь знать.

Тут же я получал добавку, гораздо больше, чем основное наказание. Но, спустя несколько минут, она прижимала меня к груди и плакала больше моего.

– Бесчувственный ты растёшь. Не понимаешь, как тяжело мне. Разве я смерти вам желаю? Хочу, чтобы хорошими вы выросли.

Любили ли мы маму? Этого вопроса мы не ставили перед собой. Мама есть мама, и без неё невозможна какая-либо жизнь. Всё держится на ней, иначе маячит сиротская жизнь, а что это такое мы знали. Вообще, авторитет мамы не подвергался сомнению.

Тяжело было наблюдать, когда она садилась за стол, закрывала лицо руками и без видимых для нас причин начинала плакать. Мы не лезли к ней и не пытались утешать, но чувствовали себя чем-то виноватыми. Слёзы эти кончались чаще всего словами:

– Господи, доколе будешь с нами, доколе будешь терпеть нас?!..

После чего она умывала лицо и снова принималась за работу.

Иногда мама, окончив работу, уходила вечером в город на несколько часов. Настя, утомлённая вознёй с детьми и мелкой домашней работой, ложилась спать вместе с младшими, а мне поручала «домовничать», то есть ждать прихода матери. Как только уходила мама, я тотчас ставил два чугуна воды в печь и приступал к уборке. Протирал самые дальние уголки, изгоняя пыль, паутину, плесень, перемывал посуду, чистил кастрюли, колыванки, корчаги, мыл полы, стол, лавки, торопясь закончить работу к приходу мамы. И, как ни в чём не бывало, садился за книжку.

Мать чаще всего приходила расстроенная и тотчас ложилась спать, а утром целовала меня сонного и говорила:

– Опять ты мне подарочек приготовил, хлопотун ты мой. Спасибо, родной, что жалеешь маму.

Это была самая высшая награда.

Свой день рождения мама не разрешала праздновать. И этот день ничем не отличался от обычных трудовых будней. Всё шло своим чередом. Но мы готовились к нему сами. Малыши вечером подносили букеты полевых и садовых цветов, а мы с Настей дарили, сколько я помню, очередную чашку с блюдцем. Мама принимала подарок и тут же требовала отчёта в каждой копейке: здесь была и проданная мной рыба (мой улов) на 3—5—8 копеек, Настя домовничала у соседки, получала 5—10 копеек, подносила барыне покупки – 3—5 копеек, так складывались 1 р. 20 или 1 р. 50. Получив отчёт, мама разрешала ставить самовар, и начинался пир всей семьей, во время которого за столом разрешалось даже шуметь, и колотушки сводились до минимума.

Клавдия Михайловна. 1916 год.

Уютный уголок детства

Зимой мы все спали на широкой русской печке. Моё место было с края, около трубы. Здесь, между стеной и трубой и был самый уютный уголок моей жизни.

От трубы шел выступ в два кирпича, задвижка была удобной полочкой для светильника. Когда все засыпали, я зажигал светильник – глиняное блюдечко, наполненное постным маслом, в котором помещался фитиль из тряпочки. Ставил свой светильник на ручку задвижки и доставал книгу.

Было тихо. Храпение, сонное бормотание, треск сверчка и даже завывание ветра в трубе не воспринимались слухом, а печь, по щучьему веленью, отправляла меня в далёкие времена Ивана Грозного, по пути князя Серебряного, Ермака Тимофеевича, или на римские триеры с книгою «Во дни оны»⁶, или в катакомбы ранних христиан, или на арену цирка времён Нерона с книгою «Камо грядеши» Сенкевича.

Здесь со слезами горячих чувств были прочитаны мной полные страстной убеждённости произведения Некрасова, его «Дедушка», «Русские женщины», «Кому на Руси жить хорошо». Я не глотал книги, не читал их запоем. Прочитав самое интересное место, я прекращал чтение и пытался представить себе образ или картину. Передо мной, как живой, появлялся Саша, глядящий на портрет деда. Вот приезжает дед, сын моет ему ноги. Я видел, как Саша встает на скамейку лодки и показывает, какой он уже большой. Представлял себе встречу в руднике. Свет поганца и плотный мрак ночи делали картину реальной до осязаемости. Слышал звон цепей на запачканных глиной декабристах, чистую княгиню Волконскую, которая

Прежде чем мужа обнять,
Губы к цепям приложила…⁷

Вспоминал звон цепей отца, его цепи, перекинутые мне через голову. Наверное, и Волконский так же перекинул цепи, чтобы обнять жену.

Иногда я отодвигал книгу и чувствовал себя капитаном Немо или Карлом Моором и развивал действия, применяя их к своей жизни и обстановке. Вот я строю замок в горах – и… Сколько раз давал я возможность торжествовать справедливости!..

Иногда книга овладевала мной на несколько дней, а иногда и на всю жизнь.

Так повесть о солдате Даниле заставила меня дать клятву, что я буду таким же.

Книги были разнообразны. Здесь был и отважный Монтезумо, сражавшийся с кровавым Кортецом, здесь был и малыш Додэ. Здесь были и ребенок с печальной душой – лорд Фаунтлерой, и Пип из «Больших ожиданий» Диккенса. Книги, заглавия которых я забыл, но содержание помню не как текст, а как событие жизни, потому что переживал их, может быть, даже больше, чем личные происшествия.

Нередко мама заставала меня за чтением (она вставала очень рано). Она не ругала меня, а спрашивала о прочитанном и разделяла мои переживания, но потом спохватывалась и говорила решительно:

– Ну, спи.

Это был приказ, не выполнить который в семье считалось преступлением.

Рассказ о солдате Даниле
Из сборника Михеева

В селе Гнилая Падь – переполох. Надо отправить в рекруты юношу. Но кого? Богатого обидеть опасно, забрать из дома кормильца – совестно. Единодушно решили послать пастушонка Данилу. С раннего детства жил он сиротой, переходя из дома в дом, потом работал подпаском, а с восемнадцати лет стал общественным пастухом.

Жил он одиноким бобылем. Кому же, как не ему, было идти в солдаты. Сама справедливость требовала, чтобы Данилко отблагодарил мир за хлеб-соль.

И пошёл Данилко в солдаты.

Через пятнадцать лет вернулся Данилко обратно. В Крымской войне пулей разбило ему правую ногу, и был он уволен вчистую. Вернулся он чужим и незнакомым человеком. В первое же воскресенье явился в церковь в потёртой солдатской шинели, не пошёл к амвону, а встал у самого входа и, не крестясь, простоял всю службу.

Вскоре завёл Данило своё хозяйство. И чудное дело. Где люди снимали урожая мешок, у Данилы был воз. Дадут ему новый надел – та же история. Появился у него диковинный сад, чудесный огород, скот у него был особый, даже курицы и гуси крупнее с виду.

И утвердилась в селе молва, что солдат Данило колдун, что продал он душу нечистому и за то получает от чёрта все блага.

Сперва чурались крестьяне солдата Данилу. Пробовали говорить с ним, но он плёл такое несуразное, что слушать было непонятно, вроде умом человек тронутый.

Но те, кому надоела голодная жизнь, встречали тайком солдата Данилу и просили помочь наладить жизнь, чтоб семью из голода вывести, соглашались даже душу нечистому продать. Каждому он говорил:

– Приходи ко мне в понедельник 13 числа после первых петухов. Зайдёшь в комнату, ничего не бойся, если услышишь что или почувствуешь в комнате кого-то. Зла тебе не сделают, а страх побори.

Идёт мужик тайком, чтобы никто не заметил, – как велел Данило. Заходит в комнату, а там дом полон бесами, шевелятся по углам, ходят по комнате, то и дело дверью хлопают.

Но вот открылась дверь горницы, и из неё вышел человек в офицерском мундире, с офицерской саблей и с четырьмя георгиевскими крестами. В обеих руках он держал по подсвечнику с зажжёнными свечами и по мешку.

При свете свечей увидал мужик, что почти всё село собралось в комнате у солдата Данилы. Стыдно им стало, впору уходить, но любопытно знать, что дальше будет. Пригляделись они к офицеру и видят, что это никто иной, как солдат Данило.

Поставил он свечи по краям стола, а на середину высыпал из мешков золотые монеты. Блестит золото, переливается, дразнит мужицкую зависть.

Сказал солдат Данило:

– Много я повидал народов и стран, многому научился у добрых людей, много послужил отечеству и ещё крепче полюбил родную землю.

Пришли вы ко мне продать душу нечистому, совершить великий грех. Не жадность, а нужда заставила вас сделать это. Но нет надобности продавать душу. Наоборот, надо очистить её от ваших скверн, и будете вы богаты.

Вот перед вами 1000 рублей. Если дадите вы мне великую клятву и соблюдете её семь лет, то каждый из вас через семь лет принесёт сюда столько же денег и наладит своё хозяйство.

И произнесли мужики великую клятву-семерик, что отныне на семь лет не будут они:

1 – Пить ничего хмельного, ни на праздник, ни в горе, ни в радости, ни в гостях, ни в трактире, ни за деньги, ни принимать угощения.

2 – За семь лет не обидят они ближнего ни ударом, ни грубым словом; ни дитя малое, ни жену свою, ни соседа своего, ни своего односельчанина, ни встречного, ни прохожего.

3 – За семь лет не скажут они бранного обидного слова кому бы то ни было.

Что отныне на семь лет будут они:

4 – Трудиться сообща, единой семьей всем миром, и делить всё по рабочим рукам, а паче по справедливости, не обижая вдову сирую, старика убогого.

5 – Жить в чистоте. Блюсти чистоту и в дому, и в хлеву, и в одежде, и в помыслах.

6 – Учиться всему: мастерству ручному, мастерству хлеборобному и хозяйственному, как землю кормить, как скот лечить, учиться грамоте и учить детей.

7 – Беречь всякую вещь, будь то своя или чужая, искать каждой вещи лучшее применение, будь то железо ржавое, тряпица негодная, а паче беречь каждый клочок земли, пусть будет он с платок величиной. Не давать роста на земле лопуху цепкому, бурьяну колючему, траве сорной.

А за исполнением клятвы сей великий учредить совет из пяти человек, прославленных честностью и бескорыстием, отмеченных умом и рачительностью, и подчиняться совету оному паче родителю. А совету тому и поручения давать, и суды судить и людей учить.

Поклялись мужики великой клятвой и начали новую жизнь.

Через семь лет собрались в избе солдата Данилы все мужики, и каждый принёс мешок с золотом по 1000 рублей.

Правда, не мог выйти к ним Данила при параде. Лежал он в постели и ждал смертного часа. Увидел он счастливые лица односельчан, улыбнулся ясною улыбкой и умер.

Изложение семи лет жизни – путь справедливого кооперативного хозяйства, и пусть утопического социализма, но важна идея.

Ян Веселый

В город привезли военнопленных австрийцев и чехов. Их поместили в конюшне пожарной команды. Все с любопытством рассматривали этих врагов, о которых начитались столько ужасов, и которых представляли как зверей. Но Ганя почувствовал в них просто несчастных людей.

Особенное внимание Гани привлекли два человека, которых поместили отдельно в одной из комнат пожарной части. Один из них был полный, добродушный человек, который при первом же знакомстве смешно шутил, коверкая русские слова, мешая их с непонятными для Гани словами родной речи. Второй был полной противоположностью – высокий, сухощавый человек с чёрной щетиной небритых щёк и мягкими длинными волосами, с нежными, неестественно белыми длинными пальцами. Он постоянно сумрачно глядел из-под насупленных бровей. Речь была резкой, построенной из каких-то коротких слов. Но Ян Веселый (так звали добродушного человека) относился к нему то как к большому капризному ребенку, то подобострастно кидался выполнять его приказания. Чаще всего Чёрный человек молчал.

Ганя скоро подружился с Яном и часто приходил к ним. Иногда мать посылала несчастным пленникам пирожки, шаньги, бутылку молока. Ян недовольно ворчал, говорил, что этого не следует делать, но брал гостинцы и передавал их Чёрному человеку.

Скоро Ян и Ганя (или Ган, как Ян называл его) подружились очень крепко. Ян ласково брал Ганю, сажал его на колени и рассказывал о чудной стране Чехословакии, о сказочном городе Праге, о Вене, часто помогая руками, дорисовывая то, что не мог выразить словами. Скоро Ян научился говорить по-русски и рассказывал чудесные сказки о Нибелунгах, Лорелее, о добрых, чудаковатых гномах.

Большую роль сыграл он в воспитании мальчика. Объяснял правила и заставлял Ганю выполнять их. По этим правилам оказалось, например, что умываться нужно не только каждый день, но и перед каждой едой. Ян постриг ему волосы, журил за привычку грызть ногти, учил пользоваться носовым платком, уметь услужить старшему, не переходя в лакейскую угодливость, с уважением относиться к девочкам, не бояться тех, кто сильнее тебя. Когда Ян узнал, что Ганя умеет читать, они вместе стали читать русские учебники. Ян всячески поддерживал стремление Гани к учению.

– Ган, ты есть небогатый, твоё счастье в учении. Учение есть большой интерес. Оно откроет многое и сделает мир большим. Ты не остановишься в мире этого города, увидишь другие страны, умных и добрых людей. Деньги, богатство можно потерять, и люди отвернутся от тебя, а ум ни потерять, ни отнять нельзя, много есть бедных мальчиков, но они учились, стали маэстро, и с ними разговаривали короли.

Он рассказывал о «Трёх талантах», о «Деревянных сабо» и другие замечательные истории.

Он рассказывал о Бетховене и Паганини, о людях, достигших высокого положения своим мастерством.

Он пел много замечательных песен, переводя текст их на русский язык. Так познакомил он Ганю с Генрихом Гейне и заставил полюбить его. Однажды он достал скрипку и сыграл Гане несколько мелодий. О музыке он мог говорить много и горячо.

Ян Веселый открыл Гане чудесный мир музыки. Игра на скрипке всегда волновала сердце Гани, и Ян объяснял ему содержание каждой пьесы.

Вскоре Яну предложили руководить оркестром в кино «Модерн», и он расцвёл. Гане казалось, что счастью Яна мешает Чёрный человек, и он высказал эту мысль Яну, но Ян замахал руками.

– О нет, нет, пан Шило есть великий маэстро, его слушал Франц Иосиф. Он заставлял Вену смеяться и плакать. Пан Шило – волшебник в музыке.

Однажды Ян зашёл в дом Гани, и попросил мать отпустить Ганю с ним в кино. Солидный, представительный, добродушный Ян быстро завоевал расположение Клавдии, и она согласилась отпустить сына. По дороге в кино Ян объяснял, что сегодня он будет играть свою вещь.

– Ты будешь увидеть момент, когда молодой человек потерял всё, но не потерял чувства красоты. Он богаче тех, кто в пышных дворцах видит только мишуру, но не видит красоту.

В последней части кинокартины на экране в парке просыпается бродяга, ночевавший в лёгком пальто на скамейке. Пар медленно поднимается над прудом, из-за леса появляется солнце. Человек на экране берёт скрипку и, глядя на восход солнца, начинает играть. Оркестр умолк. Музыканты начинают свертывать цыгарки. И вдруг скрипка Яна Веселого заиг… застонала, запела, переплетая тоску человека с радостью жизни. Вначале тихая, словно неуверенная в своей силе, но чем дальше, тем сильнее она могучей волной охватывала тех, кто её слышал. Кружилась голова, захватывало дыхание, словно высокие качели поднимали ввысь, всё дальше и дальше. Это длилось несколько минут и исчезло вместе с картиной на экране. Перед Ганей был белый экран и досадно знакомые люди. Ян сидел, положив скрипку на колени и опустив смычок.

– Разрюмился немчура, – ехидно шептали музыканты.

Три таланта
Из рассказов Яна Веселого

Вы ещё малы и не знаете кем вы будете. Но уже сейчас вы думаете, кем быть, и представляете себя то лётчиком, то инженером, то врачом, то путешественником. Да мало ли кем хочется быть.

Но иногда этой мечтой руководит не любовь к работе, о которой мечтаете, а внешнее впечатление.

Вот одна девочка побывала в больнице, увидела там врачей в белых халатах, со сверкающими инструментами и решила быть врачом. Пути у нас свободные, и пошла она в медицинский институт. Нравилась ей чистота этой работы. Но не такой оказалась эта работа в действительности. Девочке пришлось анатомировать трупы, промывать гнойные язвы, видеть кровь, подавать судно, да и люди стали казаться ей другими. Она привыкла видеть весёлых, бодрых людей, а на работе ей пришлось видеть людей, измученных болезнями.

И перестала она любить работу врача.

А если бы в мединститут привело её желание выполнять самую благородною работу – облегчать страдание людей, для неё не было бы лучшей цели в жизни. Приходит к врачу больной человек, привозят к нему изуродованное тело, и вот врач заботливо день и ночь помогает человеку и возвращает ему бодрость и здоровье. Человек с благодарностью жмёт руку врачу.

А работа учителя лёгкая? Нет. Учитель, старается дать ученику всё, чтобы он был лучшим человеком, а ученик не хочет тратить силы на учение и воспитание. Учитель любит своего ученика, хотел бы погладить его по головке, а приходится заставлять, принуждать ученика делать то, что ему не хочется делать. Но учитель знает, что это нужно для его развития.

Зато приятно видеть потом тех, кто стал врачом, строителем, токарем, офицером. Люди легко управляют сложными машинами, применяют на практике знания и навыки, которые дал учитель.

Какую же выбрать работу? Какая работа лучше всего?

Я могу вам ответить: «Та, которую вы полюбите!»

Для любимой работы вы отдадите всё время, силы, жизнь. И работа будет казаться вам радостной, а не тяжёлой.

Вот послушайте, что я вам расскажу. Сорок лет тому назад мне это рассказал военнопленный чех Ян Веселый.

Давно-давно в Швейцарии, в одном из её кантонов, жил Кузнец. Немало кузнецов было в кантоне, но этот Кузнец славился тем, что он делал не только прочные и удобные вещи, но всегда старался сделать их красивыми. Ему охотно давали заказы, и многие хотели бы отдать своих сыновей ему в ученики, но он никого не брал. У него был свой сын, которого он и хотел обучить мастерству.

Но однажды его сын заболел воспалением лёгких, и врачи посоветовали отправить его в деревню, на свежий, чистый воздух. Мальчика отправили к тёте, и он прожил у неё два года.

Мальчику нравилась сельская работа. Он не переставал восхищаться чудом, наблюдая, как из маленького зёрнышка вырастают чудесные плоды, как дикая природа горной земли трудами человека превращается в чудесный сад.

И вот ему пришлось вернуться к отцу.

Какой душной и мрачной показалась ему кузница. Он не понимал увлечения отца, которому нравилось брать кусок бесформенного железа, раскалить его в горне и видеть, как под ударами молота снопами летят искры, железо поддаётся под молотом – и вот получается красивая вещь, созданная руками мастера.

Однажды Кузнец поехал в столичный город и увидел ограду, выкованную из железа. Несколько дней он рассматривал эту ограду, изумляясь, как человек из железа мог создать такие чудные узоры цветов и листьев, причудливо сплетенных в прекрасные линии.

Вернувшись домой, он попросил мэра дать ему железа и угля, чтобы сделать ограду для ратуши. Ему с удовольствием дали материал, и Кузнец горячо принялся за работу. Он дни и ночи проводил в кузнице, забывая про еду и сон, делал и переделывал работу.

Через несколько лет ограда была готова.

Люди с восхищением смотрели на чудесную работу мастера. Приезжали художники из столицы и из других стран, чтобы срисовать невероятные узоры ограды.

Когда Кузнец умер, кузница перешла в руки сына. Он работал в кузнице, выполнял заказы, но мечтал о том, чтобы приобрести клочок земли. Швейцария – горная страна, и земля там стоит очень дорого, несколько тысяч крон за гектар. Где мог достать такие деньги кузнец? Их и за десятки лет не скопишь.

Вот однажды он услышал, что в одном месте продаётся земля по дешёвой цене. Он тотчас же поехал посмотреть эту землю.

Через неделю он вернулся радостный и счастливый. И сообщил, жене, что купил пятнадцать гектаров земли.

– Где же ты взял столько денег? – спросила жена.

– О, не беспокойся, я купил эту землю задёшево. Она обошлась мне по десять крон за гектар.

Продали кузницу, дом, вещи. Купили всё необходимое для сельских работ и поехали на новую землю.

Чем дальше ехали они, тем выше становились горы. Вот они въехали в ущелье. Высокие скалы стеной поднимались вверх и терялись в облаках. На дне ущелья было темно даже в солнечный день.

Но вот дорога круто повернула за уступ скалы, и перед ними открылась долина.

– Вот наша земля! – радостно сказал хозяин.

Жена посмотрела, и горькие слёзы закапали из её глаз.

Прямо перед ними было болото, поросшее осокой и затянутое тиной. Над болотом вилась туча комаров. За болотом простиралась долина, покрытая камнями. Ни травинки не росло на этой земле, только кое-где между камнями пробивались чахлые кустики.

– Как же мы будем жить на этой земле?

– Хорошо будем жить, – уверенно сказал Крестьянин.

Устроив самую простую землянку, семья Крестьянина на другой же день принялась за работу. Они брали камни с долины, возили их к болот у, а из болота брали тину и возили на то место, где был взят камень.

Тяжёлая была эта работа.

Проработав неделю, сын не выдержал и после воскресного отдыха сбежал из дома. Отец махнул рукой и не стал его искать. И правду надо сказать, непутёвый был сын. Работать он не любил, а прятался в укромных местах. Залезет в бурьян и рисует. Рисовать он мог везде: на камнях, на досках, на стенах. Отец ругал его и наказывал, но всё без толку.

Прошло пятнадцать лет.

Пришлось однажды Крестьянину поехать в столичный город. Едет по главной улице и любуется домами. На двери одного дома он увидел табличку, на которой была написана фамилия и имя его сына. Остановил Крестьянин лошадь, позвонил. Вышла горничная.

– Господин художник не принимает. Он ещё спит. Зайдите часов в двенадцать.

«Ну и лодыри же эти господа художники», – подумал Крестьянин.

Часов в двенадцать он снова зашёл. Горничная провела его по роскошно обставленным комнатам и проводила в студию.

Крестьянин увидел Художника. Это был высокий худощавый человек. Трудно было в нём узнать озорного сына, но сын сразу узнал отца.

Сын рассказал, как убежал из дома и поступил учеником к маляру, начал учиться живописи, окончил академию и стал знаменитым художником.

– Худ ты очень. Поедем ко мне, отдохнёшь, поправишься.

– Что ты, отец, с моими лёгкими мне надо ехать на юг, в Италию, а там, около болота, я совсем погибну.

– Хоть матери-то покажись, порадуй старушку. Она ведь до сих пор плачет, вспоминая тебя.

И Художник согласился поехать на несколько дней к матери.

Вот знакомая дорога: высокие горы, мрачное ущелье, поворот за выступом скалы. Когда телега повернула за выступ, сын схватил вожжи и остановил коня.

Впереди открылось чудо.

Прямо перед ним было озеро, обложенное камнем и обсаженное плакучими ивами. Стаи уток и гусей белой пеной покрывали водную гладь, а поодаль от них плавали несколько лебедей, грациозно изогнув шеи. За озером стоял белый дом, постройки для скота и птицы, дальше правильными рядами росли фруктовые деревья, а вокруг раскинулись цветными полосками поля пшеницы, овса, ячменя, клевера. Это была сказочная картина на фоне диких гор. До глубокой осени прожил Художник у родителей. Каждое утро он брал альбом, уходил к выступу скалы и рисовал, рисовал, рисовал…

Осенью Художник уехал в город, дав слово, что через год приедет снова.

Через год Крестьянин опять поехал к сыну.

– Ты приехал кстати, – обрадовался тот. – Завтра открытие моей выставки, а потом я смогу поехать к вам.

В здании, где помещалась выставка картин Художника, собрались люди со всей страны, а многие приехали из-за границы. Здесь были художники, писатели, артисты – люди, понимавшие искусство и ценившие талант Художника. Они с восхищением рассматривали картины. Наконец все вошли а последний зал. На стене висели две картины, задёрнутые полотном. Xудожник отдёрнул полотно первой картины. На картине была изображена долина. На переднем плане было изображено болото, заросшее осокой и затянутое тиной. Над болотом клубилась туча комаров, а за ним раскинулась долина, покрытая камнями, только кое-где между камнями пробивались чахлые кустики. Послышались голоса:

– Какой чудный сюжет: «Первозданный хаос».

– Земля без человека!

– Человек и немыслим на этой земле…

– Природа, оберегающая свой первобытный покой.

– Да, трудно человеку покорить такую природу.

Художник отдернул второе полотно, и Крестьянину показалось, что сквозь прорубленную стену он видит свою усадьбу.

– О, какая великолепная идея!

– Да, только художник силой своего воображения может создать такую картину.

– Для покорения природы нужен пахарь-художник.

Художник перебил говор толпы:

– Господа, эту картину создал не я. Я только зарисовал её. Эту картину в природе создали трудовые руки моего отца.

– Да, – кивнул Крестьянин, – вот этими руками мы со старухой пятнадцать лет ковыряли эту землю…

И люди восторженно закричали:

– Слава труду!..

Деревянные сабо
Из рассказов Яна Веселого

В одном городе, в очень богатом доме, в один и тот же день, в один и тот же час родились два мальчика. Один был сыном придворного, второй – сыном дворника. Один родился в чистой светлой комнате, другой – в подвальной конуре. Под кроватью одной роженицы стоял сундук с золотом, у другой – ведро с помоями.

Оба мальчика росли. Одному давали много подарков, другому – шлепков и колотушек. У одного исполнялись все прихоти и капризы, другому всё запрещалось. Один чаще всего слышал слова: «Чего ты хочешь?», второй – одно слово: «Нельзя».

Ему нельзя было заходить в комнаты, где жил богатый мальчик, гулять в саду, поэтому он уходил туда, где сваливали мусор, набирал осколки битой посуды и играл фарфоровыми черепками, на которых были нарисованы чудесные цветы. Из этих черепков он строил себе великолепные сады и роскошные дворцы.

Когда им исполнилось пять лет, одному устроили бал, на который пригласили богатых детей. Были приготовлены самые лучшие сладкие купанья. Ему дарили чудесные игрушки, но особенно красив был золотой медальон, на крышке которого был серебряный букет, увенчанный тремя алмазными цветками.

На этом балу играл оркестр, и дети танцевали и играли под музыку.

Второму мальчику не справляли дня рождения, не дарили подарков, его забыли даже накормить: ведь у его отца и матери было столько хлопот с этим балом… Зато в этот день ему разрешили играть в саду. Ведь у благородного ребёнка бал, играть в саду он не будет, и мальчик никому не помешает.

Мальчик услышал, как играет музыка. Он не выдержал, подобрался к раскрытому окну и увидел, как человека со скрипкой. Когда маэстро кончил играть, он положил скрипку на окно, прямо перед глазами мальчика. Мальчик внимательно рассматривал скрипку пока маэстро снова не начал играть.

С этих пор мальчик только и думал о скрипке. Но разве можно надеяться бедняку иметь настоящую скрипку?.. А почему обязательно настоящую?.. Ведь могли осколки посуды заменить ему дворцы и сады, целое царство. Значит, можно заменить и скрипку.

Мальчик нашел на свалке тонкий деревянный ящик из-под сигар, прикрепил к нему обломок ножки стула, просверлил четыре отверстия, в которые вставил колки и натянул струны. На конюшне он набрал волос от конского хвоста. натянул их на вишнёвый прут, но скрипка не играла. Тогда он показал отцу свою скрипку. Отец посмеялся, но объяснил, что смычок надо натереть канифолью, а скрипку настроить. Отец достал ему кусочек канифоли и настроил скрипку. Мальчик начал учиться играть.

Однажды в доме случился переполох. Сын хозяина потерял в саду свой медальон. Обыска ли весь сад, но медальона не нашли. Осенью сын дворника играл в саду и на голой ветке боярышника заметил блеск алмазов. Это был медальон, потерянный сыном хозяина. мальчик отдал медальон отцу, а тот сейчас же отнёс его хозяину. О, как обрадовались богачи тому, что нашлась такая дорогая вещь!.. От радости хозяин опустил руку в карман и выгреб всю мелочь. Посмотрев, не попал ли туда случайно золотой, он отдал её дворнику. Кроме того, он велел позвать мальчика, который нашёл медальон, чтобы наградить и его.

– Что ты хочешь, малыш? Проси.

– Благодарю вас, синьор.

– Ну, скажи, какую игрушку ты хотел бы иметь? Мой сын отдаст тебе любую, кроме шпаги и лошадки.

– Если можно, я хотел бы иметь скрипку, синьор.

– Ха-ха. Пожалуйста, мой сын не любит играть ею.

И мальчик ушёл, прижимая к груди драгоценный подарок.

Теперь скрипка создавала ему сказочный мир: вот шумит лес, журчит ручей, поют птицы, вот сказочные гномы стучат своими молоточками и добывают драгоценные камни, вот танцуют феи под звон колокольчиков и ландышей.

Однажды по улице проходил человек. Он был задумчив и ни на что не обращал внимания. Иногда он напевал себе под нос:

– Трам-та-та-там, та-ри-ра-рам… Вот так будет лучше.

Вдруг он остановился. Он услышал музыку. Человек посмотрел на окна роскошного дома, но там была тишина. Музыка слышалась из подвальной комнаты.

Человек вошёл во двор, и музыка помогла ему найти комнату. Он открыл дверь и увидел маленького мальчика.

– Это ты играл, малыш? Сыграй мне что-нибудь.

– Я ничего не умею играть, синьор.

– А что же ты играл сейчас?

– Это я выдумываю для себя.

– Ну, выдумай мне что-нибудь.

Мальчик посмотрел в окно и увидел ноги волов, колёса телеги, услышал скрип этих колёс.

– Можно я это сыграю, синьор?

– Что, колёса?

– Да, синьор.

– Ну, сыграй, только как это можно сыграть?

– А вот послушайте, синьор.

Скрипка передавала скрип колёс, топот воловьих копыт, окрики хозяина и щёлканье кнута.

– А на возу, синьор, нагружены горшки и стучат друг о дружку.

Маленькие кружки звенели, горшки ударяли друг об друга и об огромный кувшин для вина.

– А вот воз поехал с горы.

Кружки и горшки радостно запрыгали, зазвенели бодро и счастливо. Вдруг воз опрокинулся, и горшки покатились под гору. Дзинь-ля-ля! – разбивались кружки. Бум-бам-бом – звенели горшки, разбивая друг друга. Ба-а-ам – раскололся кувшин для вина. Осколки ещё некоторое время тихо звенели и смолкли.

– Мальчик, ты хочешь учиться играть на скрипке?

– Но, синьор, у нас нет денег для этого.

– О, пустяки! Золото легче найти, чем талант. Позови своего папу.

И маэстро взял мальчика к себе. Он учил его грамоте и музыке, воспитывая его, как своего любимого сына. Его спрашивали, почему он столько времени уделяет мальчику, ведь он ему не сын.

– Нет, это сын нашего народа, и он прославит свой народ.

Мальчик перестал быть мальчиком. Он стал великим маэстро. Даже короли были рады, если он соглашался играть им. Люди звали его «наш маэстро».

И вот ему исполнилось пятьдесят лет.

В этот день отовсюду ему присылали поздравления и подарки. Подарки он раздавал детям бедняков.

Вечером он вышел из номера гостиницы в столовую. Ужин ему подала молодая девушка, которая хорошо знала чудака-маэстро. Глаза её были опухшими от слёз.

– Синьорина, я стал стариком, но всё же весел. Как же можно плакать, если вам ещё долго жить даже до двадцати лет. Или Чезаре больше не любит вас? Этого не может быть! Где он найдет такую, как вы, ведь ангелы так редко спускаются на землю.

– Ха, синьор, вы шутите, а что мне мои года, если Чезаре берут в армию и ему нечем откупиться. Ведь нам и за десять лет не скопить тысячу песет.

– Тысячу песет можно найти, а молодость и красоту не найдёшь. Ба! Вот несут ещё подарок. Посмотрим, не лежит ли в нём ваша свадьба.

Посыльный поставил сверток на стол. Маэстро развернул сверток, в нем лежали… деревянные сабо. В сабо была вложена записка:

«В день Вашего пятидесятилетия я случайно обнаружил сабо, которые валялись в комнате, где Вы жили в детстве. Пусть они напомнят Вам о том, кто Вы есть».

Дон Мигуэль дель Алонсо

Маэстро опустил голову.

– Боже мой, как зло посмеялись над вами, синьор…

Маэстро поднял голову и улыбнулся.

– Что ты, милая синьорина. Нам прислали тысячу, несколько тысяч песет. Вот они.

И маэстро постучал сабо друг о друга.

– Не унывай, птичка. Никого не пускай ко мне, пока я не выйду сам.

И маэстро закрылся в своей комнате.

Целую неделю пробыл он у себя, забывая про еду, про сон и отдых. Девушка подавала ему кушать в приоткрытую дверь и с тревогой прислушивалась к тому, что делается за дверью. А там слышалась не музыка, а шум столярных инструментов.

Через неделю маэстро вышел в столовую.

– Ну, как, синьорина, ваш Чезаре жив? Где он?

– Он здесь, синьор.

– Чезаре, беги к хозяину театра и скажи, что я хочу видеть его.

– С радостью, синьор, выполню любую вашу просьбу.

– А теперь, девушка, подай лучшей еды и лучшего вина. Я выпью за человека – не за того, каким он родится, а за того, каким он может стать.

Хозяин театра поспешил явиться.

– Я хочу дать концерт, – объявил маэстро.

– Вы делаете меня счастливым! А как счастлива будет публика!..

– Концерт будет только для аристократии. Цена билета – сто песет, количество билетов – сто штук.

– Я не узнаю вас, маэстро. Вы всегда любили народ.

– Значит, в данном случае это будет не любовное свидание. Вот текст афиши.

– Маэстро здесь… Вы, очевидно, ошиблись…

– Нет, это ошибся Дон Мигуэль дель Алонсо.

– Но тут написано, что будет исполнено на сабо…

– Да, это так.

– Оригинально, но…

– Они заплатят за сабо не тысячу, а сотни тысяч песет.

Билеты были распроданы заранее. Желающих было больше, чем билетов, и их перепродавали по 250—300 песет. Зато в зале находился цвет аристократии.

Каждая пьеса маэстро награждалась бурей аплодисментов. Наконец, был объявлен последний номер. Зал замер в напряжении.

– Синьоры, в день моего пятидесятилетия один из породистых невежд решил подшутить надо мной и прислал мне мои сабо, которые я носил сорок лет тому назад. Вот один из них… Да, они некрасивы и, смею вас уверить, неудобны для того, чтобы носить на ногах. А теперь посмотрим, что можно сделать из этих сабо. И он вынул новенькую скрипку.

– Из второго я сделал скрипку и сыграю вам гимн человеческому разуму…

– Чезаре, вот это мой вам свадебный подарок. Это – откуп от военной службы, а это поможет вам свить гнёздышко. И не стыдитесь носить сабо.

Скрипка пана Шило

Однажды под вечер Ганя заглянул в комнату Яна, но сразу заметил, что Яну не до него. Он был чем-то сильно встревожен. Между Яном и Шило шёл разговор, смысл которого Ганя понять не мог. Ян о чём-то просил, настаивал, горячился. Шило широко шагал по комнате, наконец, он остановился, глянул в высокое окно и что-то резко крикнул Яну. Тот поспешно кинулся к постели, вынул из-под изголовья чемодан и открыл его, осторожно взял из футляра скрипку и бережно, как спящего ребенка, подал её пану Шило. Тот поспешно схватил скрипку. Его белые, длинные пальцы судорожно пробегали по струнам, пробуя настройку, потом он приложил скрипку к плечу и придавил её острым подбородком. Он долго глядел куда-то вдаль невидящими глазами, словно видел что-то громадное сквозь эти серые стены. Вот его рука медленно подняла смычок, тихонько коснулся струн, и тихий, чистый звук разрезал тишину.

Скрипка плакала.

Была ли это музыка? Нет. Казалось, что плачет человек, потерявший всё, обречённый на муку. Музыка не только задевала слух, но электрическим током проходила по телу, захватывала дыхание, вызывала жгучие скупые слезы. Нет, это было какое-то волшебство, злая пародия на музыку-спутницу радости и веселья.

Пожарники, сидевшие на лавочке возле каланчи, первые прекратили смех, подошли к окну камеры и замерли в недоумении. Остановилась какая-то кухарка, потом чиновник, студенты, и вскоре около окна собралась толпа. Здесь были офицеры и аристократы, рабочие и купцы, грузчики и солдаты.

Музыка неожиданно прекратилась на высокой ноте. Шило резко положил скрипку на стол и бросился на кровать. Его костлявые плечи судорожно вздрагивали. Ян приказал Гане идти домой и кинулся к своему товарищу.

Через несколько дней местная аристократия уговорила пана Шило дать концерт. Он долго не соглашался. Наконец дал согласие сыграть несколько вещей по своему выбору. Полицмейстер, проводивший переговоры, принял эти условия, поблагодарил Шило и ушёл. У входа его ждали дамы и представительные мужчины.

– Господа, пан Шило согласился дать концерт.

Ян Веселый взял с собой Ганю, и они пошли в дом дворянского собрания. Ян вместе с другими музыкантами сидел в оркестровом месте. Ганя с любопытством рассматривал роскошно одетую публику. В передних рядах сидели знатные люди города, сверкая звёздами, эполетами, драгоценностями. Зал был переполнен. Но вот раздвинулся занавес, и на сцену вышел Чёрный человек. Он показался Гане ещё более мрачным и зловещим. На тёмном фоне сцены, с которым сливался фрак, резко выделялись лицо, руки, белый треугольник манишки, цветок хризантемы.

Его взгляд холодно смотрел куда-то через публику. Конферансье коротко объявил название пьесы и задорные, озорные звуки расплескались серебряными брызгами.

Когда пьеса завершилась, гром аплодисментов раскатился по залу. Какая-то дама, играя лорнетом, довольно громко произнесла:

– Но он – порядочный хам. Даже не поклонился.

После нескольких номеров сцена была закидана цветами. Но вот, когда утихли проявления восторгов, Шило, не объявляя номера, заиграл. Музыка острыми иголками колола сердце. Этот волшебник старался залить зал тоской, болью своей души. Кое-где слышались всхлипывания. Казалось, что этот Чёрный человек, как сказочный крысолов, уведёт этих людей с собой.

Закончив, он резко повернулся и большими шагами ушёл со сцены. Напрасно публика аплодировала, кричала, стучала, напрасно конферансье ходил к Шило. Наконец конферансье объявил:

– Господа, пан Шило болен.

С этого времени Ганя смотрел на Чёрного человека, как на мученика, который несёт в своей груди безысходное горе всех людей.

Школа

Письма от Якова одно за другим напоминали о необходимости учить сына.

И вот мать пошла к нотариусу с казначейской книжкой, получить содержание на обучение. Нотариус внимательно рассмотрел подпись на документе и предложил зайти на следующий день.

Решение было такое:

– Согласно указаниям его сиятельства, деньги даны для учения. Как глубокомысленный и дальновидный человек, он предусматривает полный курс обучения до получения университетского диплома. Следовательно, вы будете получать из этой суммы только необходимое для оплаты за право учения. Казначейство будет переводить на счёт школы необходимую сумму. Содержание, приобретение книг обеспечиваете вы сами.

Пришлось занять денег и справить одежду, приобрести учебники. Наконец, мать вместе с Ганей направились в канцелярию городского училища. Директор училища внимательно прочитал заявление, долго критически рассматривал невзрачно одетую просительницу

– А почему, сударыня, вы непременно хотите, чтобы ваш сын учился именно в нашем училище? Почему бы ему не пойти в церковно-приходскую школу? Вы знаете, что в нашем училище находятся дети самых достойных родителей?

Мать показала директору казначейскую книжку и объяснила, что граф просил его крестника обучать в лучшей школе.

– А, это меняет положение. Секретарь, запишите мальчика как крестника графа Черноты де Бояре-Боярские, не указывая цензового и сословного состояния родителей.

Вот Ганя переступил порог Городского училища и вошёл в просторный светлый класс. Вскоре туда пришла молодая, очень красивая учительница, у неё был чудесный голос. Серьёзность, доходившая до строгости, чередовалась с шуткой. Учительница познакомилась с каждым школьником отдельно, познакомила их с правилами поведения в школе. Построившись парами, мальчики пошли на молебен.

Священник произнёс торжественную проповедь, инспектор училища сделал наставление о поведении и прилежании, и всех отпустили домой.

Учение давалось Гане легко. Он имел уже некоторую подготовку, по характеру был усидчивым и настойчивым. Большую часть времени он проводил за чтением. С детьми не дружил, потому что социальное положение ставило его в положение мальчика, с которыми родители обычно запрещают своим детям общаться. Он относился к разряду «кухаркиных детей» или «уличных мальчишек».

Но состав класса не был однородным по социальному составу.

Здесь учился Засорин, который приезжал на занятия в шикарном экипаже с дутыми шинами. Серый в яблоках орловский рысак шёл, красиво выбрасывая ноги. На облучке сидел ямщик, одетый а-ля рюс. Горничная помогала мальчику раздеться и несла за ним в класс корзинку, где помещалась еда на большую перемену.

Учился Догаев – сын городского протоиерея. Речь его была исключительно вежливой, манеры были великолепны, но ко всем он относился свысока, а к некоторым ученикам более низкого происхождения – с явным пренебрежением. Когда Гринберг заметил ему, что тот поступил несправедливо, Догаев ответил, что высшей несправедливостью считает обучение людей иудейского происхождения в русской школе.

Учился Курочкин – сын торговца мануфактурой – мальчик, оплывший жиром, тупой до последней степени. Его не увлекало ничто, кроме еды. Ел он обстоятельно. Во время большой перемены он доставал мясо, рыбу, пироги, ел не спеша, собирая крошки, облизывая пальцы.

Но в классе были и отверженные, которых никто не брал в товарищи. С ними-то и дружил Ганя. Это были: татарин Ратиков – сын скотопромышленника, Гринберг – сын детского врача, Касаткин – горбун, застенчивый мальчик, мать его содержала ресторан, а её покровителем был крупный заводчик Сидоров. Все они сидели на последних партах.

Ганя сидел с Рафиковым, который писал изумительно красивым почерком и учил этому Ганю. Касаткин и Гринберг сидели впереди них, но все они были связаны общей отверженностью. Чаще всего они не выходили на перемены.

Их появление на перемену в зал часто кончалось неприятностями. Иногда великовозрастные ребята хватали Рафикова и Гринберга и натирали им губы свиным салом. Гане прикалывали на спину бумажку с надписью «антихрист» или резали на спине одежду.

Иногда Догаев язвительно сообщал залу:

– Господа, обратите внимание на трогательную дружбу жида, татарина, антихриста и урода. Высшее общество нашего класса.

Когда учительница, Нонна Степановна, пробовала объяснить Догаеву и его компании, что их поступок низок и подл, Догаев поднялся с парты и направился к двери:

– Я не могу нарушать законы школы, если даже в ней учат любви к татарам, жидам и христопродавцам, но и оставаться в такой школе не желаю. Постараюсь нанять учителя и учиться дома.

Догаев был возвращён в класс инспектором училища. Догаев галантно поклонился и сказал Нонне Степановне:

– Извините, Нонна Степановна, я не хотел вас обидеть.

– Вы не меня обидели, и не передо мной вам надо извиняться.

– Господин инспектор избавил меня от необходимости унижаться перед этой компанией.

На уроке закона божия Догаев обратился к священнику:

– Батюшка, равны ли перед богом иноверцы и люди, не исповедующие христианскую религию?

– Глубокомысленный вопрос, чадо. Священное писание объясняет сей вопрос так: и проклял Ной Сима и Хама, и сказал им, что они вечно будут рабами брата своего и дети их рабами детей Иофетовых. На сынах племени иудейского лежит второе проклятие бога, и нет им спасения, доколе не отрекутся они от еретической веры своей. Людям же христианского происхождения, отошедшим от учения Христа нет прощения ни на том, ни на этом свете.

– Значит, можно бить жидов и татар? – прогудел голос Курочкина.

– Понеже раб покоряется воле господина, он достоин поощрения, но раб, восставший против власти, установленной господом богом, достоин возмездия. Дети мои, враг церкви господней изощряет ум свой в науках, чтобы пошатнуть веру христианскую, но душа человека божия не пойдет по их стопам. Суровая кара да обрушится на врагов церкви христианской. Аминь!

Витиеватая речь священника не помешала усвоить её примитивный смысл. Рафиков и Гринберг были избиты. Виновные не были наказаны.

Невзлюбил священник и Ганю.

На уроке закона божия, когда батюшка рассказывал о причине распри между Каином и Авелем, Ганя спросил:

– Батюшка, а как они зажигали огонь?

– Возносили молитву господу богу, и он посылал им пламя небесное.

– А в учебнике третьего класса написано, что первобытные люди огонь добывали трением.

Священник с рассвирепевшим лицом подошел к Гане, взял за ухо и повел в учительскую.

– Еретик подлый, отцовская закваска антихристова, слову божьему не веришь.

Ухо горело от боли, сознание отказывалось понимать причины батюшкиного гнева и крика инспектора. Батюшка требовал исключения из школы, но Нонна Степановна уговорила священника. Отправляя Ганю в класс, она объясняла ему:

– Христианская вера – понимаешь? Значит надо верить, а огонь первобытные люди добывали трением.

Первый и последний урок музыки

После уроков Ганя зашёл в библиотеку и взял книжку. Она обещала быть интересной. Рисунков было много, и они показывали, как люди тянут по льдинам санки, как бьются они с моржами, стреляют белых медведей, корабли, затёртые льдами с обледеневшими снастями, над кораблём причудливой лентой извивается северное сияние, а вот обледеневшие трупы людей, прислонившиеся к ледяной стене. Ганя заинтересовался. Уселся на подножку вешалки, просмотрел иллюстрации, решил прочесть начало и забыл об окружающем.

Вдруг он услышал звуки рояля. Это была простая задушевная мелодия. Словно в вечерний час мерно звучит звон церковных колоколов. Но это был только фон, на котором переливалась мелодия глубокая человеческая тоска. Эти простые и чудные своей выразительностью звуки захватили Ганю. Он медленно поднялся на второй этаж и заглянул в приоткрытую дверь учительской.

Нонна Степановна играла на рояле. Она сидела спиной к двери, и Ганя решил воспользоваться этим, чтобы постоять и послушать, но она заметила мальчика, который отражался в трюмо, стоявшем напротив неё. Учительница вдруг оборвала игру и повернулась на вращающемся стуле так неожиданно, что Ганя растерялся. Нонна Степановна подозвала его к себе.

– Тебе нравится музыка?

– Да, очень. Особенно вот эта, как будто бы в субботу вечером всё тихо и звучат колокола. Тогда грустно бывает, вот так же, как вам.

– Глупенький, откуда ты взял, что мне грустно? А может, и грустно. Но это неважно. Хочешь, я сыграю тебе весёлую песенку? Ты был на водяной мельнице? Вот слушай: мельница в яркий солнечный день, брызги воды, стук жерновов…

Словно белые чайки, летали руки над клавишами рояля и выхватывали блестящие, как брызги вода, озорные, задорные звуки.

– Хорошо? А ты какую песенку больше всего любишь?

– Я люблю «Зимнюю песенку» Мендельсона.

– Мендельсона?

– Эту… Как сын идёт от матери сестру искать, которую украл злой великан.

– Изволь, сударь…

И вот последний звук, передающий тоску матери, растаял в комнате.

– Нонна Степановна, Вы гимн восходящему солнцу знаете?

– Подожди, откуда ты знаешь про Мендельсона, про «Гимн восходящему солнцу»?

Ганя рассказал о своей дружбе с Яном Веселым и паном Шило.

– О, это замечательное знакомство. Пан Шило – гений музыки. А ты хочешь научиться играть?

– Я? Конечно, но…

– Приходи ко мне сегодня в шесть часов.

Ганя прибежал домой возбуждённый и радостный. Когда он рассказал матери о предложении учительницы, мать подняла голову от стирки, утомлённо поглядела на сына, вытерла руки о передник и, прижав его, поцеловала в голову.

– Дай бог тебе счастья.

Ганя никогда не делил время на часы и минуты, но тут он с нетерпением ждал шести часов. Мать достала чистую праздничную рубашку, тщательно вымыла его, причесала волосы и долго давала наставления о том, как надо вести себя в людях.

Вот на каланче пробило пять часов, и Ганя направился к дому учительницы. Ходьба заняла слишком мало времени, а придти раньше назначенного времени Ганя не решался. Он долго бродил по переулкам, пока не пробило шесть часов, тогда смело подошёл к двери. Дверь оказалась закрытой. Он постучал. Никто не отзывался. Он постучал ещё, потом ещё сильнее. Он хотел уже залезть в палисадник и постучать в окно, но услышал шаги, дверь открыла горничная в белом переднике и кружевном чепчике.

– Ты чего ломишься? Звонить надо.

И она указала на белую фарфоровую ручку.

Вот он вошёл в прихожую. Боже, какая чудная обстановка: пол устлан громадным ковром. Овальный стол покрыт голубой скатертью, в высокой вазе – букет прекрасных цветов, над столом висит большая бронзовая лампа с хрустальными подвесками и громадным абажуром.

Вот распахнулась портьера, и вошла Нонна Степановна. Но какой она стала чудесной! Это была уже не знакомая строгая учительница, а прекрасная женщина в голубом пеньюаре.

– Пришёл? Что же ты так поздно?

– Вы сказали в шесть часов.

– Разве? Да ты просто граф Монте-Кристо.

Нонна Степановна ввела мальчика в гостиную. Это была сказка наяву. Портьеры, картины, мебель, цветы, ковры – всё это складывалось в одну чудесную картину.

В углу стоял огромный рояль. Нонна Степановна усадила Ганю на стул и начала объяснять.

– Так же, как слова мы записываем на бумагу, делим их на буквы, так и звуки мы записываем при помощи нот…

Вскоре уже Ганя играл гаммы. Пальцы всё более уверенно ударяли по клавишам, и Нонна Степановна была довольна его успехами.

Вдруг прозвенел звонок. Нонна Степановна вздрогнула и растерялась.

В комнату вошёл стройный красивый офицер. Он небрежно снял перчатки, бросил их в картуз и подал горничной. И удивлённо взглянул на мальчика.

– Что это, Нонночка, демократические увлечения? Ну, друг мой, этим ты можешь заниматься там… в школе, а водить всякую грянь домой…

Она что-то проговорила по-французски, но офицер, не обращая внимания на её слова, взял Ганю за ухо и повёл его из комнаты. Выведя его на крыльцо, он не спеша открыл дверь и пнул его в спину.

Ганя полетел через тротуар и шлёпнулся в пыль дороги. Он не чувствовал боли, не видел людей, не слышал их смеха. Пыльный и грязный, он поднялся с дороги и пошёл, не разбирая пути, пока не дошел до пустыря, заросшего высоким бурьяном. Там он упал на землю, царапая её руками, и неудержимые слёзы хлынули у него из глаз. Он плакал долго-долго, пока не прекратились слёзы. Болела грудь, голова сделалась тяжёлой.

Уже светила луна. Ганя поднялся и, пошатываясь, пошёл домой, всхлипывая от слёз, опустошивших душу.

Эта была первая глубокая рана детской души. В груди клокотала обида и злоба.

Когда он пришёл домой, мать уже спала. Сквозь сон она проговорила:

– Там молоко и хлеб. Кушай.

– Ганя бросил на пол шубейку и лёг. Долго ещё злоба и обида душили его, пока он не забылся тяжёлым сном. Сквозь сон он почувствовал ласковое прикосновение материнской руки и открыл глаза.

– Спи, Ганюшка, спи. Рано ещё.

Церковно-приходская школа

Утром Ганя наотрез отказался идти в школу. Мать встревожилась. Она подумала, что сын сделал что-то плохое, Странным показались и такие улики, как испачканная в пыли одежда и лицо, на котором была размазана густая грязь.

– Набедокурил ты там что-то?

– Пойди и спроси. А в школу я не пойду.

Мать знала упорство сына и чувствовала, что ни уговоры, ни битьё не помогут. Оставив работу, она пошла к учительнице. Вернулась она расстроенная. Села около стола, положила голову на руки и слёзы дождевыми каплями застучали по столу.

– Не надо, мама, плакать. Не хочу я учиться в этой школе. Ученики все дразнятся, и учителя за человека не считают. Зачем она звала, если знала, что нельзя мне к ним домой ходить?

– Где уж нам, сыночек, с суконным рылом, да в калашный ряд.

Через несколько дней мать определила сына в церковно-приходскую школу. Учиться здесь было легко, программа была очень низкая. Социальное неравенство здесь не чувствовалось. Соседом по парте был Никонов – сын рыбака. От него всегда пахло солёной рыбой. Рыбу он приносил в разных видах приготовления и охотно угощал товарищей, подробно объясняя, как её готовят. Рыбу можно было, оказывается, вялить, коптить холодным и горячим способом, можно было солить в пласт, в колодку, корбовать, вымачивать, делать балыки. А сколько способов ловить рыбу знал он! Его рассказы делали профессию рыбака заманчивой и интересной. Большинство учеников были крепкие, здоровые дети тружеников: гончаров, кожевников, столяров, пимокатов⁸. По школьным занятиям Ганя казался им недосягаемым талантом, охотно помогал товарищам усваивать непонятное, помогал подсказками и шпаргалками. Важно, что он оказался не задавакой, а своим парнем.

После уроков группа ребят объединялась в буйную ватагу. Горе было бахчам и огородам, доставалось торговцам колбасой и хлебом. Этой ватаге ничего не стоило забрать ночью на поповской пасеке улей, залепить леток глиной и опустить улей в воду. Пчелы разлетались, а мёд был трофеем ватаги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В вятском диалекте вместо Ч произносится Ц. (Прим. автора)

Вернуться

2

Другой представитель этого рода – российский генерал-лейтенант Бронислав Людвигович Чернота-де-Бояре-Боярский (1853—1953).

Вернуться

3

Одно время это польское слово использовалось в российской армии как звание прапорщика.

Вернуться

4

Роман Дмовский (1864—1939) – польский политик и публицист националистического толка.

Вернуться

5

Из стихотворения И. Никитина «Жена ямщика».

Вернуться

6

«Во дни оны (Бен-Гур)»: книга американского писателя Лью Уоллеса.

Вернуться

7

Из поэмы Н. Некрасова «Русские женщины».

Вернуться

8

Пимокат (в Сибири): валяльщик пимов.

Вернуться