В лабиринтах памяти
Студент – это состояние души!
Евгений Александрович Беляков

© Евгений Александрович Беляков, 2016

ISBN 978-5-4483-5075-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Что за книга без предисловия

Иногда задаю себе вопрос – почему я начал писать? Лет десять-двенадцать тому назад, пребывая в многолетнем кризисе среднего возраста, я впервые почувствовал желание написать что-нибудь о себе. Возможно, причины этому таились в неудовлетворенных амбициях предыдущих лет, когда с наступлением кризиса (дефолта) девяносто восьмого года, как карточный домик рассыпались все мои иллюзии по поводу бизнеса, да чего греха таить, и всего моего будущего, когда, казалось, дефолт объявила мне сама жизнь. А может быть в чем-то другом.

Оказавшись в рядах жертв беспощадным ураганом прокатившегося по стране кризиса и убедившись в правоте поговорки «друзья познаются в беде», в поисках каких либо средств для существования, я примкнул к пропагандистам сетевого маркетинга. Закономерное знакомство с мотивирующей литературой, только подстегивало желание реванша, тем более что многочисленные авторы, среди которых такие монстры как Наполеон Хилл, Ог Мандино, Дипак Чопра, Джон Фогг и иже с ними в один голос твердили со страниц знаменитых книжек:

– Ты такой же, как и герои наших книг, бери и пиши.

Но о чем писать и как это делать, они, к сожалению, умалчивали, а сам процесс написания никоим образом не принимал конкретных очертаний. Утратив иллюзии связанные с сетевым маркетингом (все-таки это не мой путь), я на долгие годы забыл и о книге.

Когда, чуть меньше года назад я лежал с обширным инфарктом в реанимации, вновь почувствовалось желание, если не писать в привычном смысле этого слова, то хотя бы получить некую аудиторию для общения. Тем более что ряд доступных до этого момента способов, с «новым» сердцем, остался для меня за гранью возможного. Покинув больницу, я начал понимать, что эти ограничения выставлены передо мной не только врачами, но и моими личными ощущениями, ресурсами «обновленного» организма.

Обретенная неполноценность в физическом смысле буквально приковала меня к компьютеру, незаметно, приближая еще одну амбициозную цель, появившуюся предо мной лет пять тому назад. Ею оказалось желание иметь свой собственный сайт в сети, чему препятствовало отсутствие каких либо знаний. Случайно попавшийся на глаза практический курс по построению блога, оказался прекрасным подспорьем в преодолении неприступной на первый взгляд преграды и я начал писать в свой первый интернет-ресурс. А может, это не было случайностью?

Не слишком заморачиваясь над тематикой, я повествовал о себе. Начал с детства, потом юность, школа…. Я просто выкладывал на «бумагу» собственные воспоминания, однако приступая к периоду, связанному с институтом, постепенно начал осознавать, что пишу не только о себе и своих друзьях, но самое главное, рассказываю о той эпохе, в которой довелось жить.

Возможно, мои строки окажутся мало интересны молодым, поколениям, выросшим в новой России, оно и понятно – это совершенно иные люди, рожденные и воспитанные в абсолютно другом мире. Но я не думаю, что они, имею в виду строки, не смогут тронуть представителей моего поколения, что им не удастся повлечь за собой череду их собственных воспоминаний.

По мере того, как росло количество страниц, как распухал килобайтами файл с рабочим названием «Биография и не только.doc», я потихоньку приходил к мысли, что пишу книгу, о которой так давно мечтал. Более того, практически ежедневно усаживаясь за компьютер, я осознавал, что уже не я управляю процессом, а скорее процесс написания управляет мной: моей памятью, моим настроением, моим свободным временем: фактически всей моей теперешней жизнью. И вот, спустя полгода с того момента, когда на экране монитора появились первые ее строки, книга готова.

Первоначально я думал описать всю свою жизнь, но постепенно пришел к мысли, что целесообразнее разбить его, в смысле описание, на несколько этапов. Коль скоро готова первая часть, логичнее будет ее привести в законченный вид и выпустить в свет, хотя и допускаю, что в дальнейшем книгу ждут редакции.

***

Эту книгу я посвящаю своим детям – сыновьям Денису и Александру. И вот почему. Случилось так в жизни, что они оказались заложниками амбиций взрослых людей. Возможно, подробно я все это опишу на страницах своей будущей книги, скорее всего так оно и будет. Можно сказать, не повезло, бывает и все можно списать на расхожую фразу – это жизнь. Но я хотел бы сосредоточить внимание на следующем.

Дело в том, что духовное наследие в семье может передаваться только по мужской линии: от отца сыну, от деда внуку. Поэтому я хотел бы, чтобы они не повторили моих ошибок. Так получилось, что мое основное общение с отцом происходило только в детстве. Далее следовали институт, работа, перестройка, строительство капитализма, семья, в общем я не находил времени, для того, чтобы время от времени взять и оказаться рядом с ним. Мы жили в разных городах, времени для частого общения выкроить не удавалось, да и мог ли я тогда подумать, что отец может вот так взять и умереть. А он ждал меня, ждал, но так и не дождался.

Отец ушел в девяносто пятом, когда я занимался построением собственного бизнеса, как тогда казалось собственного будущего. Даже на похороны его пришлось прилететь из Санкт-Петербурга, так как смерть отца застигла меня в командировке.

Отец

А через десять лет, столкнувшись с серьезными психологическими проблемами, мне самому пришлось выкарабкиваться из кризиса среднего возраста. И теперь уже мне требовалась духовная подпитка предков, но оказалось, слишком поздно, корни оборваны, а мама, еще живая к тому времени, не могла передать того, в чем я нуждался – женщины не являются носителями этих ценностей.

Я неоднократно жалел о том, что в последние годы жизни отца не находил времени, чтобы уделить ему внимания, и только сейчас начинаю понимать, как он нуждался в том, чтобы я иногда посидел рядом, поговорил с ним. Не скрою, в общении с отцом, наконец, стал нуждаться я сам, но вернуть, что-либо возможности, увы, не представлялось.

Книгу я посвящаю сыновьям, потому, что хочу, чтобы начиная с меня эта нить – нить фамильной духовности, так глупо и опрометчиво разорванная мной, начала восстанавливаться в цепочке дальнейших поколений.

***

Эта книга обо мне и о моей жизни. В ней нет ни одного вымышленного события или героя, все описанные реальны и искренни. Я допускаю некоторые неточности в повествовании и, возможно кое-где, перепутаны участники, что в принципе по большому счету ничего не меняет. Меня в этом случае извиняет то, что прошло слишком много времени.

Книга искренняя как исповедь. Я очень ей признателен, что за последние полгода, снова «прожил» описанный период. Благодаря книге я перетряхнул свою память, слежавшуюся полуистлевшим хламом в глубинных запасниках головного мозга. Если бы не книга, воспоминания эти, наверняка, до конца дней моих остались невостребованными.

Предисловие после предисловия

Минуло шесть лет с тех пор, как я закончил работу над этой книгой. Конечно, глупо называть работой то, что приносит удовольствие, однако будем придерживаться устоявшихся формулировок, таких как «писательский труд», «творческая нива» и пр. Книга явилась моим первым «литературным» опытом, но чего я тогда, в две тысячи десятом, меньше всего мог ожидать, проза вдруг стала моим дополнительным ремеслом.

Последующие несколько лет я писал на заказ. Тексты любой тематики и объемов с каждым новым заказом оттачивали мое «перо». Постепенно совершенствовались познания в «великом и могучем» – столь быстрому обучению обязывали получаемые гонорары. Вот это и есть настоящая работа, но удовольствия, кроме материального удовлетворения она не приносит.

Иногда, особенно в сложных жизненных ситуациях или в моменты усталости я открываю книгу и с удовольствием ее перечитываю, душою возвращаясь в то безоблачное время, когда получалось все и вся, а беспечное осознание, что вся жизнь впереди не оставляло ни малейшего повода для уныния. Что удивительно – она помогает. Возможно «исцеляющий» эффект несет энергетика молодости, скрывающаяся между строк.

Сотни тысяч слов «коммерческих» текстов, а также не одна сотня статей на собственных сайтах значительно обогатили мои познания в русском языке. Поэтому каждое очередное прочтение книги подталкивало к желанию снова взяться за «перо» и устранить, резавшие глаз матереющего писаки, ошибки. Наконец-то я решился привести ее в порядок. В новой редакции будут добавлены воспоминания, не вошедшие в первую книгу, исправлены ошибки и, надеюсь, добавятся размышления.

Глава 1. Знакомство с миром

Маленький, ничем не привлекательный, южный провинциальный городок с романтическим названием Прохладный расположен на степной равнине в нескольких десятках километров от отрогов Большого Кавказского хребта. По одной из легенд своим именем он обязан измученной изнурительной поездкой на Кавказ Екатерине Великой, по другой графу Потемкину. Так это или иначе, но особа, нарекшая поселение, ставшее впоследствии моим родным городом, оказалась очарована прохладой дубрав его окружающих, оказавшихся настоящим оазисом среди знойных степей.

Основной достопримечательностью Прохладного считалась узловая железнодорожная станция, разветвленная инфраструктура которой кормила тысячи горожан (вокзальских), компактно проживавших по обе стороны железнодорожного полотна в районе самой станции и железнодорожного вокзала. Среди них оказались и мой отец, работавший в локомотивном депо и мама – учительница начальных классов одной из двух железнодорожных школ. Нет, в этих школах не учили железнодорожному ремеслу, впрочем, почему они так назывались, меня абсолютно не интересовало.

Я (самый маленький) и моя семья

Младенческий возраст я преодолевал болезненным ребенком, а посему женскую часть моей семьи (маму, тетушку и бабушку) крайне заботило мое здоровье. Этому способствовало ряд причин: дед по отцовской линии болел туберкулезом, мама всю жизнь, сколько я ее помнил, принимала таблетки, а сам я непрерывно хворал простудными заболеваниями, особенно, когда меня отдали в ясли. Но разве мог я в полтора годика объяснить родителям, что меня сажали во время тихого часа на горшок, босиком на голый кафель холодной туалетной комнаты. Ведь я тогда еще не разговаривал. А когда однажды, так и не дозвавшись занятой своими делами нянечки, во время тихого часа я обкакался, та в наказание обмывала меня водой из под крана, от чего было зябко и обидно.

Но больше всего моих опекунов по женской линии радовало, когда я хорошо кушал. Здорового тела должно быть много. Особенно румяненькие щечки и пухленькая попка возбуждали мою тетушку, у которой эстрогены бурлили в крови, выталкивая наружу материнский инстинкт, а своих детей к тому времени еще не родила. Кстати, именно ей я обязан именем Женя.

Отец, наоборот, любыми путями пытался вырвать меня из-под женской опеки, культивировавшей в неустойчивой детской психике комплексы неполноценности и внутренние противоречия. Тетушка хотела, чтобы я обладал розовыми щечками и пухленькой попкой, я же просто нуждался в широких плечах и мускулистых руках. Не думаю, что отец выступал сторонником моих голодовок, просто вопросы сыновнего аппетита не вызывали у него аналогичных эмоций, более важным для нас обоих он считал передать мне иные жизненные навыки, нежели аппетит и любовь к теплой одежде.

Частые рыбалки, походы в лес за грибами или просто многочасовые пешие прогулки для нас с отцом превратились в ритуалы выходного дня. Причем капризы погоды не играли при этом никакой роли. Это давало закалку моему подрастающему организму, хотя постоянно конфликтовало с материнским стремлением создать мне тепличные условия.

Та сфера моей жизни, которая не попадала под неусыпный контроль родителей (друзья детства, улица), так же ориентировались на воспитание моих мужских качеств. В результате чего к шести-семи годам я уже поймал свою первую рыбу и нашел первый гриб, умел разжигать костер и лазать по деревьям, плавать и ездить на взрослом велосипеде «через раму».

Пробовал я с другом детства Сашкой курить окурки, но, несмотря на то, что занятие это, безусловно, существенно взрослило пацанов, большого восторга не вызывало. А еще в детском садике, во время дневного тихого часа, мы обменивались с девочками из нашей группы информацией об анатомических особенностях наших тел, причем в своих действиях мы не видели никаких развратных признаков. Исключительно в познавательных целях.

Вообще в ту пору мне хотелось проводить больше времени в обществе сверстников, где я мог стать и становился таким как все, хотя моя мама стремилась развить во мне черты индивидуальности, заставляя читать книжки. Меня звали друзья с улицы, в то время как я должен был прочесть еще три (!) страницы текста. Схитрить не всегда удавалось, поскольку для возможности контроля, читать приходилось вслух.

Врачей я невзлюбил с детства, поскольку человек в белом халате, скрываясь за наигранной улыбкой и показной приветливостью, в конечном итоге давал мне боль, либо ее ожидание. Когда эскулапы в сговоре с родителями решили меня в пятилетнем возрасте раз и навсегда избавить от ангины, врач иезуитским способом, попросил показать ему горлышко, но «а-а-а-а…» произнести я не успел, рот внезапно наполнился его инструментом и тот молниеносным разящим движением удалил одну гланду. Однако мне все же удалось спасти вторую, намертво сомкнув зубы. Испытывая невероятную боль, плакал я, молча, чтобы не открывать рта.

Второй меня лишили таким же обманным путем через полгода. Сначала хирург тихой сапой пробрался ко мне в рот, под предлогом что-то там посмотреть, а когда, совершив фатальную ошибку, я зажмурился, он нанес мне коварный укол, местной анестезии прямо в область обреченной гланды. Спустя пару минут он надменно заявил мне, что гланда моя распухает и, если я не предоставлю возможности ее удалить, то умру от удушья. Деревенеющая от укола полость рта, красноречиво вторила его обещаниям. Что оставалось делать, я открыл рот и зажмурил глаза: во рту посолонело от крови и слез – таким оказался вкус обиды….

Вообще в детстве мне часто приходилось сталкиваться с обманом. Ежедневно из радио лилась ложь. Я не вдавался в подробности самих новостей, они меня не интересовали, но каждый день, при фразе диктора «последние новости», я наивно полагал, что слышу эту передачу последний раз. И каково оказывалось мое чувство разочарования, когда эти два слова повторялась на следующий день снова и снова.

Со старшим братом

Кроме отца, мужчину в моем хилом тельце воспитывал и старший брат. Он перепробовал, казалось, все виды спорта, а когда очередной выбор пал на бокс, Сергей принес домой две пары перчаток. Разница в возрасте (ему четырнадцать – мне восемь), нам помехой не казалась. Брат привязывал мне на руки перчатки, ставил перед диваном, чтобы не больно получалось падать, и мы занимались боксом. К моей великой радости, продолжалось это не долго. Стремительно развивая спортивную карьеру, однажды он оказался битым на ринге каких-то соревнований. На этом пристрастие к спортивному мордобою оставило брата в покое, а я расстался с перспективной ролью боксерской груши.

Правда на этом его интерес к моему спортивному развитию не иссяк и на одной из школьных перемен брат устроил мне смотрины с будущим тренером по баскетболу. Таким образом, перед уходом в армию, ему удалось пристроить меня в этот «лошадиный» вид спорта – что называется «чтоб жизнь медом не казалась». Отрабатывая чувства братского долга, я несколько месяцев регулярно посещал изнурительные тренировки, пока не вывихнул в борьбе с одноклассником руку. Это предоставило мне формальный повод расстаться с баскетболом.

Оказавшись в очередном отпуске на Родине, брат попытался реабилитировать меня в самом гармоничном на его взгляд виде спорта. Мне пришлось еще несколько месяцев доказывать себе что дух и тело могут найти компромисс только в тяжких испытаниях, пока посланная «небесами» очередная болячка не освободила меня от обязательств перед ним. На этот раз я расстался с большим спортом навсегда!

Все-таки наше детство, в отличие от нынешнего подрастающего поколения, трудно обвинить в недостатке духовности. В те далекие годы мы играли в основном в войну, от которой нас отделяли всего лишь два десятка лет. Еще жили среди нас ее свидетели, с экранов смотрели зачастую невымышленные герои и мы росли в атмосфере высокопатриотических идей.

Я предпочитал роль партизана – положительные герои всегда в чести. И сейчас, спустя почти полвека, перед глазами всплывает яркий эпизод детства.

Пленного, меня пытали сверстники, которым досталась роль фашистов. Но даже перед угрозой смерти я не выдал, ни расположения партизанского отряда, ни численности его бойцов, разумеется, тем самым подписав себе смертный приговор. Сделали игрушечную петлю, понарошку привязали ее на суку яблони, понарошку я стал на табурет и продел голову в удавку. Понарошку произнес патриотическую речь несломленного партизана, а мои мучители пафосный фашистский приговор. И… табурет с грохотом отлетел в сторону.

Дальше все происходило по-настоящему…, веревка оказалась прочной, а сук толстый. Я успел продеть руки в петлю, но ногами до земли не дотягивался…. Все-таки участники казни успели справиться с шоком и остановили игру. Взрослым мы о своих забавах не рассказывали.

В какие игры сейчас играют дети?

В общем, детство у меня оказалось насыщенным, но тяжелым. Я с надеждой ждал, что вот-вот пойду в школу, где все сложится иначе.

Глава 2. Школьные годы чудесные…

Школа. Для большинства из нас со словом этим связаны лучшие воспоминания жизни. В этом нет ничего удивительного, поскольку на десятилетний период пребывания в ней приходится максимум становления, начиная от формирования тела ученика и заканчивая его интеллектом. Именно эти десять лет выделены природой на прохождение школьником пути от ребенка до практически взрослого человека.

Мой класс

Вопреки надеждам желающего быстрее подрасти дошколенка, в школе оказалось не легче. Как я уже обмолвился раньше, мама работала учительницей, а теперь читатель, постарайся угадать, в какую школу я попал? Именно в нее….

Как средство общения педагогов с родителями, школьный дневник для меня оказался пустой формальностью, так как весь процесс обучения был абсолютно прозрачен для моих родителей. Любые мои похождения докладывались маме ее коллегами в тот же день, а уже она ставила в известность отца. Одно радовало, не требовалось в нем фальсифицировать никаких записей, все мои «достижения» тут же передавались в устной форме.

Первые пять лет обучения, из меня пытались изваять примерного ученика. Однако очень скоро я осознал, что оказавшись школьником, хотя и становлюсь более взрослым, но цена, которую приходится за это платить, явно завышена. Я постоянно слышал, что мне не хватает чувства ответственности, что такому взрослому мальчику следует выглядеть серьезнее и лучше учиться. На самом деле мне прививали очередную иллюзию, подменяя стремление к самостоятельности гипертрофированным чувством ответственности.

Передо мной распростерла врата очередная ловушка. Вдруг мне показалось, что октябрята значительно старше и солиднее обычных первоклашек, но приняв сан октябренка, я почувствовал, как навалился еще и идеологический груз. Приходилось уже учить не только таблицу умножения, но стихи и песни про дедушку Ленина, который на значке почему-то изображен кучерявым, белобрысым пацаном, как две капли воды похожим на «вождя краснокожих» из популярного в те годы кинофильма «Деловые люди» по новеллам О'Генри.

Тогда я не мог понять, что физиологическое стремление к взрослости, как к более совершенному состоянию, просто вело в идеологическую западню будущего строителя коммунизма. Так я попал в следующий капкан – пионерию. Идеологической нагрузки прибавилась. Форма, сборы, смотры, речёвки – только сейчас начинаешь понимать, насколько совершенна была машина по производству этих самых «строителей».

Тем не менее, природа брала свое и все мы, пионеры – мальчики и девочки, задорно, строем и с речёвками входили в пубертатный период. Все чаще пионерский галстук находил себе место не на шее, а в кармане брюк. На переменах мы бегали за одноклассницами и, настигнув очередную жертву, радостно хватали руками, начинающие наливаться соком, сиськи. Они пищали, и неохотно разбегались. Подобные действия не носили никакого ярко выраженного сексуального оттенка в наших стремлениях, однако, по мнению учителей, они абсолютно не соответствовали облику советского пионера, вне зависимости от того, где у него в этот момент пребывал галстук на шее или в штанах.

В конечном итоге точка зрения педагогов могла бы привести к деформации психики подростка и развитию комплексов неполноценности на сексуальной почве, если бы не поддержка моего отца. Однажды вечером, за домашним столом, слышу голос матери-учительницы (привожу дословно, фраза запомнилась на всю жизнь):

– Ты знаешь отец, наш сын стал совсем взрослым, – заподозрив неладное, я перестал жевать и, после театральной паузы продолжила, – он девчонок за сиськи дергает.

Медленно, с набитым ртом, останавливая жевательные движения и вжимаясь в стул, я поднял глаза на отца. Но в его взгляде я не увидел никакого осуждения, скорее наоборот мужскую солидарность, с оттенком удивления, он хмыкнул и молча, продолжал ужинать. Невероятными усилиями мне удалось скрыть свое внутреннее ликование – мы их сделали (!), весь этот педсовет. Моя будущая сексуальность спасена!

Вообще с «этим делом» в школе обстояло неблагополучно. Современной молодежи этого понять невозможно. Только представьте: нет интернета с его обилием порносайтов; нет порножурналов и порнофильмов на DVD; нет сотовых телефонов и соответственно обмена видеороликами не детского содержания; нет молодежных телеканалов (этих стимуляторов половых гормонов) и фильмов, в которых отсутствует грань между эротикой и порно; нет «Дома 2» и пр.

Расхожая, в те времена, фраза – «У нас секса нет» имела под собой вполне реальный фундамент. Информацию «про это» приходилось собирать буквально по крупицам, как правило, из уст таких же дилетантов, как и сам. Естественно она получалась искаженной, так как большинство исследователей, недостаток достоверности компенсировало личными гипотетическими домыслами. Однако в целом давала понять, что есть еще не раскрытые тайны природы, наголову разрушающие мифы об аистах и капусте.

Итак, на пороге пубертатного периода, с задавленной педагогическим советом расширенного состава (и в школе и дома, в подавляющем своем большинстве женщинами) в зачаточном состоянии сексуальностью, я просто потерял гармонию в развитии и, как следствие, интерес к учебе. Полностью упустил базовые моменты понимания математики и физики, да и к другим предметам интерес совершенно пропал. В результате в первой половине восьмого класса я превратился в твердого двоечника по физике, математике и английскому языку, по прочим предметам еще оставлял учителям крупицы надежды.

Мама с отцом неоднократно пытались нацелить меня на повышение успеваемости, назидательно внушая, что с такими знаниями я могу и не мечтать об институте, правда угроза эта совершенно не мотивировала, поскольку я итак о нем не мечтал. Неожиданно мотив все-таки нашелся. Как-то мама обронила фразу, что такими оценками могут гордиться только посредственности.

В ту пору применялась совершенно другая шкала ценностей, и мы не понимали, что гнобленный двоечник иногда представлял собой такую же личность, как и отличник, а зачастую и более яркую. А так как я себя уже считал посредственностью в физическом и в половом развитии, то оказаться таковым еще и в сфере образования – это уже казалось лишним.

Постепенно я начал реабилитировать себя в глазах окружающих. К концу восьмого полностью избавился от троек и начал преуспевать, особенно в тех дисциплинах, в которых прослыл двоечником полгода назад. В последующих классах, я посещал олимпиады по физике и математике собиравших лучшие юношеские умы от Ростова до Махачкалы, и с нескрываемой гордостью, завоевывал первые места, среди железнодорожных школ Северо-Кавказской железной дороги.

Думаю, такой прогресс возник не случайно. Физику преподавал пожилой мужчина, а математичка – молодая незамужняя женщина, благодаря повышенному содержанию тестостерона в крови, манерой поведения скорее напоминала мужика.

Я, наконец, вырвался из-под влияния женского педсовета. Учеба давалась легко, что повышало самооценку и придавало уверенности в себе. Соседкой по парте вдруг оказалась Галка – самая половозрелая одноклассница с шикарными сиськами и попкой. Она хоть и преследовала свои меркантильные интересы, постоянно списывая у меня практически по всем предметам, тем не менее, щедро одаривала своими знаками внимания, позволяя мечтать о том, что по окончании школы, мы вдвоем рванем на БАМ, вместе с дорогой строить свое будущее. Не помню причины, побудившей эту мечту, возможно, она явилась продуктом доминирующей в то время идеологии, но скорее всего, порождением подавленной на тот момент сексуальности.

Учитывая, что молодежные организации, куда автоматом принимали в начальных классах, никоим образом не вдохновляли на продолжение политической карьеры, даже став отличником, я не принял поста старосты класса, на который меня пытались водворить одноклассники и всячески пытался отлынить от попыток затащить меня в комсомол. Но с приближением выпуска, будущему студенту предстояло ехать куда-то поступать, поэтому пришлось только из карьерных соображений, на последнем месяце учебы в школе, среди зубрящих Устав ВЛКСМ кандидатов из младших классов…. В общем, все это понимали и меня зачислили в комсомольцы.

К окончанию школы сколь либо определенных целей дальнейшего продолжения обучения я не испытывал. Отец настаивал на ростовском железнодорожном, но перспектива создания трудовой династии меня не привлекала. Поэтому когда Вовка, мой школьный друг, предложил ехать в Таганрогский радиотехнический институт, я без колебаний составил ему компанию и легко, без напрягов, поступил.

Глава 3. Про огурцы и метеорит

Девятый класс советской школы. Отличительной особенностью его от соседних восьмого и десятого, которые в те времена считались выпускными, являлось закономерное отсутствие экзаменов по окончании учебного года. Впереди ждало безалаберное лето, слегка омраченное непродолжительной «обязаловкой» типа практики (работой ради работы). Как правило, нас ждала уборка и без того чистого школьного двора, либо перетаскивание с места на место школьной мебели.

Летние практики имели место быть во всех учебных заведениях, в том числе и ВУЗах, постепенно трансформируясь в учебные, производственные и пр. Основной целью данного этапа обучения считалось приучить будущего специалиста к простой мысли: будь ты хоть семь пядей во лбу – работать руками все равно придется.

По окончании принудительных работ во благо общества, невольно возник вопрос – чем заняться дальше? Бесцельно болтаться уже не представляло интереса, привычные с детства развлечения надоели, поэтому предложение Вовки Заворотнева пойти поработать не только решало проблему досуга, но и вселяло надежду обзавестись личными деньгами. Мать одного из нашей школьной компании, по-моему, это был Юра Сидоренко (ныне гражданин Украины, ходит судовым механиком, по всему миру), работала на овощной базе, она то и устроила нас на полтора месяца грузчиками.

В обязанности «вольнонаемных» входило мотаться по полям Прохладненского района, загружать собранный урожай фруктов и овощей на машину и развозить их по овощным магазинам, либо свозить все на базу. Как правило, за день удавалось сделать один-два рейса.

«Экипаж» грузовика состоял из водителя, однорукого экспедитора и нас с Вовой. Экспедитор – боевой, не старый еще, шустрый мужичок, без одной руки, компенсировал свой физический недостаток изощренностью ума, что позволяло ему зарабатывать неплохие деньги, даже в сравнении с теми, у кого конечности присутствовали в полном комплекте. Продавцы овощных магазинов, в основном толстые, пожилые женщины, как правило, уже обремененные семьями, охотно покупались на этот его недостаток и, как следствие, легко шли на преступный, с точки зрения ОБХСС, сговор.

Одним из источников дополнительного заработка в торговле, наряду с обсчетом и обвесом, испокон веков считалось наличие «левого» (неучтенного) товара. «Левак» кормил все звенья логистической цепочки, начиная от производителя товара и заканчивая розничным продавцом, тем самым превращая дополнительный заработок каждого из них в основной.

Для того чтобы мы с водителем и экспедитором могли заработать сами и дать заработать этим толстым теткам из овощных лавок, нам следовало подсуетиться, чтобы в кузове каждой машины чудесным образом появлялись лишние сто пятьдесят-двести килограмм овощей, а вот они то, как раз и появлялись благодаря нашему с Вовочкой участию. Схема удивляла своей простотой. Наш с Вовой вес в сумме составлял как раз полтораста килограммов. При въезде на поле машину требовалось взвешивать, поэтому весовую мы с Вовой проезжали в кузове, лежа у борта, обратно мимо весов, проходили пешком, а вместо нас в кузове лежали полтора центнера наших, скажем, огурцов, это выглядело так же просто, как закон Архимеда.

Далее в ход шла простая арифметика: огурцы в магазине стоили копеек двенадцать за килограмм, продавец у нас их принимала по восемь. Заработок нашего экипажа составлял двенадцать рублей, которые делились между всеми участниками. И хотя при разделе учитывалось все, в том числе и наш с Вовой возраст, что, безусловно, приводило к различным оценкам «коэффициента участия» каждого, тем не менее, мы с напарником в среднем по два-три рубля «на нос» ежедневно имели, а это составляло зарплату, например, учителя.

Иногда нас «вычисляли» и грузчикам приходилось ходить мимо весовой в обоих направлениях, поэтому перед посещением колхозов с такими весовщиками, «экипажу» приходилось заезжать на городскую свалку и грузить в кузов требуемое количество строительного мусора, а потом после весовой вываливать его на поле. Победители олимпиад, физику мы знали на отлично и «закон сохранения» сомнений не вызывал: чтобы с поля, что-нибудь увезти, надо на поле что-нибудь привезти.

С некоторыми весовщиками действовала простая договоренность, и они за два-три рубля просто приписывали необходимое количество веса к таре, это значительно упрощало процедуру появления левого товара. А что оставалось делать – при социалистической системе хозяйствования все считалось народным, а значит ничьим, поэтому каждый советский человек старался обрести хотя бы и малую, но причастность к тому, что «плохо лежит».

На поле мы стремились попасть в обеденное время, как правило, это гарантировало, что на полевом стане дородные и гостеприимные поварихи мальчишек обязательно покормят нахаляву, в результате чувство нашего удовлетворения достигало немыслимых глубин.

Однажды, появившись на поле слишком рано, мы с Вовой убивали время в ожидании, когда селяне соберут необходимую нам часть урожая. В оросительной системе – паутине небольших каналов на поле, в которых еще ночью плескалась вода для полива, Вова обнаружил рыбу. Нас ждали усачи и голавли, полусонно стоявшие в небольших лужицах и ожидавшие смерти от стремительно поднимавшегося к зениту июльского солнца. Через полчаса мы стояли с ведром из под раствора медного купороса, полным свежей живой речной рыбы. Неожиданный улов мы продали продавщице овощной палатки за пять рублей.

Полтора месяца здорового физического труда на свежем воздухе привели наши взрослеющие организмы к внешнему возмужанию, добавили самооценки и уверенности в себе. Кроме того, заработанная мною приличная сумма денег позволила собраться и поехать на две недели в Ленинград.

Я оказался в одном купе с пожилым азербайджанцем из Баку, везшим свою дочь поступать в институт. Его удивляло, как я, совсем молодой, еду один без родителей так далеко. Он сетовал, что у них не принято отпускать детей одних, тем более на такие расстояния от дома. Мне же не виделось ничего странного в том, что я в свои шестнадцать с половиной еду один без родителей в Ленинград. Тем более что минувшей осенью, в неполные шестнадцать, я также самостоятельно провел неделю в Баку. Видимо у меня уже тогда рождались задатки путешественника, так и не развившиеся в страсть.

Чужие города у меня никогда не вызывали страха, а так как в десятилетнем возрасте я уже посещал с мамой Ленинград, то незнакомым он мне вовсе не казался. Видимо тогда и родилась любовь к этому городу, городу в котором я, впоследствии, бывал не один десяток раз, городу, который, несмотря на то, что сменил свое название, продолжает меня манить и сейчас, правда визит в него с годами становится все более несбыточной мечтой.

В программу моей поездки входил стандартный набор ленинградских (питерских) развлечений, музеи города и пригородов: Петергоф, Исакий, Эрмитаж, Петропавловка и пр. Однако запомнившимся на всю жизнь оказался поход с мужем подруги мамы, у которых я останавливался, в один из пригородных лесов за грибами. Примечательным он оказался, нет, не грибами, а тем, что я нашел метеорит.

Ржавый, железный, оплавленный камень почти правильной круглой формы, килограмма два с половиной веса, лежал в лесу на покрытой дерном земле. Первоначально я предположил, что это могло быть ядро времен петровских войн, но тут же «отмел» данную версию. Два с половиной столетия вряд ли позволили ему пролежать на поверхности, тем более что под ним росла трава, хотя и желтая, обедненная хлорофиллом, но, тем не менее, трава. Все это свидетельствовало о том, что находится он здесь сравнительно недавно.

Половину дня я проносил его в корзине и перед тем как уйти из леса я метеорит… выкинул. Невольно вспоминается сказка «про курочку-Рябу».

Моя тогдашняя самостоятельная поездка в Ленинград, резко подняла, как сейчас говорят, рейтинг в глазах одноклассников.

Глава 4. Лоскуты

Именно такими запомнились самодельные коврики, которые шили мои бабушки в те далекие годы моего детства, примерно полвека тому назад. Бесхитростные украшения имели практическое применение в качестве прикроватных ковриков или утеплительных подстилок на стулья, скамейки, в простонародье называемые «сидушками». Представляли они собой коврик из куска однородной ткани, на который нашивался узор из разноцветных лоскутов: обрезков шитья, кусков разных тряпок, остатков старой одежды, в общем, всего того, что давно следует выкинуть, но жалко.

Нечто подобное представляют собой воспоминания детства и юности, которые состоят из обрывков памяти, иногда ярких, иногда курьезных. Возможно, для многих они, как и те кусочки ткани ничего ценного не представляют – информационный хлам, рванье, который давно следует выбросить, но для меня они определенная ценность, словно те тряпки, нашитые на кусок полотна моей бабушкой.

Попробую собрать эти «лоскуты» и сшить такой «коврик». Это глава состоит из обрывков моей памяти, никак не связанных между собой логически, воспоминаний детства, а так как оно все-таки состоялось – мое детство, то и они имеют право на существование.

Самоволка

Дети существа необычайно любопытные. Не отягощенные багажом условностей и ограничений, зачастую именуемых жизненным опытом, в своих исследовательских стремлениях они заходят слишком далеко, порою пренебрегая осторожностью. Особенно если выпадают из под строгого родительского контроля.

Однажды, в возрасте четырех-пяти лет, в конце дня мама забрала меня из садика, и мы отправились по направлению к дому. Хотя я и был довольно самостоятельным, но по ее искреннему убеждению постоянно нуждался в опеке. По дороге мама разговорилась со встретившейся ей знакомой, как сейчас принято говорить – сцепились языками. Я же, не сильно заинтересованный их беседой, с безучастным взглядом плелся вслед за ними.

Не перестали они разговаривать, подойдя к нашему дому и я, изнывая от скуки, выписывал круги, ожидая, когда же собеседницы расстанутся. Беседа все не кончалась, когда мне надоело слоняться между ними, я стал потихоньку увеличивать радиус своих блужданий.

Так, не заметно для себя добрался до старого русла реки, которое протекало метров в двухстах от дома и представляло собой небольшой перекат глубиной сантиметров десять. Дело происходило летом, я забрел в реку и, как сейчас помню, от постоянного смотрения на воду у меня кружилась голова. Не удержав равновесия, я упал и намочил в воде штанишки. Понимая всю степень опасности сложившейся ситуации и неотвратимость наказания за мокрые штаны, я их снял и стал выжимать. Кроме того, изрядно замерз. В таком виде меня мама и застала на середине реки. Я обрадовался, но быстро осознал, что напрасно.

Увидев меня, она испытала смешанные чувства: страх исчезновения ребенка сменился радостью, радость быстро переросла в строгость, а та незамедлительно трансформировалась в гнев и, будучи педагогом, она быстро сориентировалась, выломав в ближайших кустах хворостину. Так в непрерывном контакте с импровизированными «розгами» я и добежал до самого дома. Как потом спустя много лет мама мне призналась, она сильно перепугалась, что я простыну. Думаю, что сечение хворостиной всю дорогу спасло меня от переохлаждения.

Вот так иногда женщины бывают увлечены разговором.

Маки для мамы

Мама – самый дорогой человек в жизни каждого из нас. Подарившая жизнь, бескорыстно жертвуя всем, что имеет, она готова отдать своим детям всю себя без остатка. Как больно и обидно, что понимать это мы начинаем только после того когда мама уходит. Невольно начинаешь вспоминать о не отданных долгах, недостаточно щедром внимании при ее жизни и сожалеть, сожалеть, сожалеть….

Цветы я своей маме дарил редко. Лесные первоцветы, подснежники, фиалки, ландыши. Скоротечная южная весна не позволяла это делать часто, а сирень росла под окнами нашего дома, и дарить ее казалось как то не с руки.

Окончив школу, я навсегда покинул родительский дом, но когда наведывался, по возможности старался подарить букетик роз, тюльпанов, гладиолусов или пионов, хотя удавалось это не всегда, в провинциальном городке нет цветочных салонов. Однако самый первый букет – подарок маме, я запомнил на всю жизнь.

К тому времени мне исполнилось лет пять или шесть. Скорее всего, мы с отцом возвращались с рыбалки или просто катались на велосипеде. Солнечный, слегка ветреный день радовал красками конца весны – начала лета. В сочно-зеленой, еще не успевшей сгореть под знойным летним солнцем траве, алыми каплями крови красовались маки.

У меня возникло непреодолимое желание нарвать этих прекрасных цветов маме, и я попросил отца остановиться. Сломив недолгое сопротивление его возражений, я опустился на землю и, не замечая отцовской улыбки, нарвал большой, на мой взгляд, букет. От безоблачного настроения я, казалось, светился счастьем. Сидя в самодельном сиденье, закрепленном на передней части рамы, я одной рукой крепко вцепился в руль, а другой гордо держал букет цветов.

Я вез своей маме маки!

Тревога появилась через несколько минут, с первым оторвавшимся лепестком. Дальше они начали сыпаться один за другим, унося с собой остатки солнечного настроения. На глазах появились слезы.

Дорога к дому оказалась не долгой, и уже через полчаса с мокрыми от слез глазами и виновато потупив взор, я протягивал маме пучок зеленых стеблей с маленькими головками на концах. Мне казалось невероятно горьким и обидным, что я не смог сохранить красоту, поделиться ею с самым дорогим человеком. Она взяла мой подарок и поблагодарила.

Мама улыбалась!

Красиво

Телевизор у нас появился одним из первых на улице. Он оказался моим ровесником и поэтому насколько я помню себя, настолько и телевизор. Один из первых «Рекордов», разумеется, черно-белый в большом фанерном ящике, правда, уже без линзы мне пришлось досматривать даже в институте. И хотя в те времена мы не могли и предполагать, что со временем появятся цветное телевидение, техническая мысль советской радиопромышленности не стояла на месте, а семимильными шагами следовала к прогрессу. Видимо поэтому, как промежуточный этап, свету явилось телевидение разноцветное.

Однажды отец принес домой небольшой рулончик целлулоидной пленки, которую, как он сказал, ему привезли на заказ. Трехцветная пленка, сверху вниз – синяя, желтая и зеленая размерами как раз подходила к экрану телевизора. Возможно, прогрессивная мысль конструктора полагала, что в случае, если по телевизору вдруг покажут пейзаж, где в указанном направлении будут расположены безоблачное небо, солнечный день и зеленая трава, этот сюжет автоматически будет транслироваться в цветном изображении. Мама сразу подвергла жесткой критике эту «телеприставку», на что отец возразил, что она ничего не понимает, а с пленкой будет красиво.

Однако когда он установил «приспособление» на телевизор, мы увидели странного цвета дикторов – желтолицых, с синими волосами, одетых во все зеленое. Посмотрев несколько дней на разноцветный экран, и так и не дождавшись желанного сюжета, где и небо, и солнечный день и трава совпадут по цвету с комбинацией на пленке, отец снял ее и выкинул, безжалостно расставшись с красотой.

Как я тонул

Гидрофобия. Эта разновидность страха присуща многим людям, особенно в детстве. Большинству с годами удается побороть этот недуг, но некоторые хранят свой страх перед водой всю жизнь. Как сейчас помню: я на озере с родителями. Стою по горло в теплой воде, а легкое ее движение, которое и волнением не назовешь, так и тянет хиленькое тельце на глубину. Резким движением рук отталкиваюсь от манящей опасности и, преодолевая сопротивление воды, в ужасе несусь к берегу.

Тонуть мне в своей жизни доводилось дважды. Первый случай вообще «мутный», так как я с полной уверенностью не могу сказать случилось ли это со мной на самом деле, сколько я ни спрашивал свою маму, так как дело было в детстве, она ничего по этому поводу не знала. Тем не менее, воспоминание очень яркое, хотя не думаю, что это результат синтеза подсознанием, типа дежавю. А выглядело это так.

Я, лет трех-четырех от роду, иду в составе детсадовской группы по берегу реки и неожиданно падаю в воду. Она смыкается у меня над головой, и я начинаю захлебываться. Чья-то рука, скорее воспитательницы, быстро вытаскивает меня за одежду или за волосы на поверхность. Вот и все коротко, но очень ярко, а главное не знаю – случилось ли это на самом деле. Что об этом случае моим родителям воспитатели могли и не доложить, в принципе тоже имеет свое объяснение.

Второй случай произошел несколько позже, когда мне исполнилось лет семь. К тому времени я уже владел, какими-то навыками плавания, уверенно держался на спокойной воде, но зачастую, оказавшись перед выбором плыть или не плыть, придерживался второго решения.

В горах прошли ливни и Малка, река на которой я вырос, значительную часть года не представлявшая никакой опасности, вспучилась и наполнилась мутной темно-коричневой водой. В один из дней пацаны принесли известие, что снесло мост, и мы, стараясь не пропустить столь знаменательное для маленького городка событие, дружно помчались смотреть на то, что от него осталось.

Выше по течению бурные потоки подмыли берега и упавшее в воду огромное дерево, увлекаемое стремительным течением, протаранило мост. Хилые опоры не выдержали и он, цепляясь за наш берег, развернулся на сорок пять градусов.

Сгрудившись на том, что осталось от переправы, мы смотрели, как грязное течение несло всяческий мусор. Под мостом и в обычное время глубоко, а сейчас, когда уровень воды в реке поднялся в несколько раз, это место представляло собой один сплошной омут. Взрослые пацаны, опираясь на накаченные автомобильные камеры – наиболее распространенное в годы нашего детства плавсредство, никак не решались лезть в такую пучину.

Как ни странно нарушить всеобщее оцепенение, помимо желания, довелось мне. Какой-то смельчак, набрался храбрости и… столкнул меня в воду. Я исчез в омуте. Интуитивно барахтаясь изо всех сил, я, все-таки, всплыл на поверхность и вздохнул воздуха, дальше, не переставая бороться за жизнь, стал делать попытки выбраться из водоворотов под мостом, непрерывно пытавшихся утащить меня под воду.

Оценивая мое положение, мальчишки постарше, бросили тяжелый резиновый мяч, которому по единодушному мнению предстояло добавить мне не плавучести. Точный бросок, безусловно, пришелся бы мне на пользу, но этот оказался прицельным и попал мне прямо в голову, «забив» под воду, как гвоздь ударом молотка.

Интуитивно цепляясь за жизнь, мне все же удалось выбраться из омута на течение, а уже оно, подхватив как щепку, быстро вынесло на перекат ниже моста, где русло реки расширялось, и глубина становилась меньше.

После того случая я уже никогда не боялся рек.

Международный скандал

Детство – закономерный этап практически ежедневных исследований и открытий в жизни каждого человека. Следует отметить, что недалеко от моего дома, в радиусе примерно километра находились лес и река, как магнитом притягивал большой, неизведанный пустырь. Разумеется, значительная часть этих достопримечательностей уже подверглась моему тщательному исследованию, однако оставалось еще множество потаенных уголков.

Мои родители в ту пору дружили с семьей корейцев, глава которой работал завучем в школе, к счастью не в той, где учился я, а его жена врачом в поликлинике. Иногда они встречались за общим столом по праздникам, что для меня абсолютно не представляло интереса. Мне тогда исполнилось лет восемь-девять, а по сему, статус обязывал присутствовать на подобных торжествах. Восторга по поводу очередного похода в гости я не испытывал, поскольку «похватав» чего-нибудь с праздничного стола, на правах старшего мне приходилось опекать и развлекать их дочь, пяти-шести лет отроду.

В тот день стояла теплая и сухая погода, скорее праздновали майские праздники или августовский день железнодорожника. Мне изрядно надоело ковыряться в игрушках подопечной и, предварительно испросив разрешения старших, мы подались на улицу. Их дом находился в радиусе того же километра и я естественно повел ее туда, где было интереснее мне, а именно на недостаточно изведанный участок пустыря.

Внимание мальчишки привлекало заболоченное искусственным путем место, которое образовывалось путем сброса сточных вод из находившейся невдалеке старой скотобойни. Я уже не помню, из каких источников пришла ко мне эта информация, возможно от отца, но не трудно догадаться, куда нас понесло.

Путь юных путешественников преграждала канава, через которую лежала доска, являющаяся логическим продолжением тропинки по маршруту нашей «экспедиции». Заполненная до краев, траншея сверху была покрыта толстой, засохшей на жаре серо-коричневой коркой грязи, потрескавшейся под жарким солнцем и напоминавшей киношный штамп, высохших пустынных водоемов, олицетворяющих жажду.

Интуитивно я остановился и попробовал носком ноги надежность доски. Та заколыхалась, давая понять, что опор не имеет, а просто плавает в заскорузлой на солнце грязи. Я это понял, а моя малолетняя попутчица нет. Предупредить ее я не успел, да она и не спрашивала, ловким маневром обогнула меня и шагнула на доску.

В одно мгновение девочка исчезла с головой, оставив на месте переправы и пустынного пейзажа поверхности канавы «полынью» черной зловонной жижи. Через доли секунды она вынырнула, и я принялся ее спасать, тем более что края канавы позволяли, просто протянув руку вытащить беднягу на берег.

От испуга и удивления она даже не плакала, только белки карих глаз, изредка моргая, резко выделялись на черном лице. Отплевываясь, она послушно быстро шла за мной. Брезгливо размышляя о том, что чертовски вымазался, когда вытаскивал ее из грязи, я старался меньше на нее смотреть, напряженно соображая на ходу, что бы такое придумать, чтобы меньше ругали. Сама же моя попутчица представляла собой нечто маленькое, черное, зловонное, пугающее встречных прохожих, которые в борьбе отвращения с любопытством, иногда пытались о чем-то с нами заговорить.

Заплакала девчонка только тогда, когда ее мать открыла нам дверь…, застолье оказалось испорченным. Виновным в происшедшем все единодушно признали меня, хотя я понимал, что подобный вердикт, по меньшей мере, несправедлив, ведь кто, как не я спас несчастную.

После этого случая, мои родители перестали общаться со своими друзьями.

Фалеристика

В детстве каждый что ни будь, да коллекционировал: кто марки, кто спичечные этикетки, я пробовал и то и другое. Но собирать, обмениваться, а затем часами разглядывать эти клочки бумаги большого интереса для меня не представляло.

Другое дело собирать значки, тем более что начало коллекции положил мой старший брат: уходя служить в армию, на почин он оставил мне свое собрание. «Жемчужиной» его коллекции заслуженно считался значок под названием «Сочи», по поводу которого брат ничего не сказал, когда я его расспрашивал о происхождении каждого экспоната. Поэтому историю появления в коллекции этого значка и некоторых других, мне довелось изучить самостоятельно.

А дело обстояло так. Перед армией Сергей работал учеником слесаря или токаря, точно уже не помню, да это и не важно. В силу того, что профессиональная деятельность связывала его с металлообработкой, брат имел возможность реализовать свою природную страсть к холодному оружию. Он сделал себе несколько ножей, представлявших собой предмет его гордости.

Прослыв оружейных дел мастером, Сергей принял заказ на изготовление ножа и в качестве предоплаты получил несколько значков, среди которых и присутствовал тот самый «Сочи». Заказ взял, предоплату получил, но, не успев его выполнить, ушел служить в Советскую Армию.

Заказчиками оказались два местных хулигана, которые в армию не попали по причине недостаточного возраста, а в школе не учились, потому что их уже выгнали. И, думаю, наши пути, вряд ли пересеклись, если бы не фалеристика.

В один из дней, дружки перехватили меня в школьном дворе и, объяснив ситуацию, потребовали либо нож, либо значки. Предложение не укладывалось в рамки разумного: расстаться с лучшими значками оставленными старшим братом, которые составляли гордость моей коллекции, со значком «Сочи»…. Естественно, что я отказался их отдавать.

Через несколько дней требования шалопаев повторились, и сухой, информационный обмен приобрел оттенки угроз физическим воздействием. Еще через несколько дней из-за моего нежелания расставаться со значками, полученными в «наследство» от брата, у меня появились первые «значки» на лице, полученные от неудовлетворенных заказчиков. Дальнейшие наши встречи начали принимать регулярный характер.

В конце концов, мои преследователи-фалеристы обнаглели до такой степени, что подловили меня в скверике, метрах в двадцати от дома. Очередная беседа о значках сопровождалась оплеухами, подтверждающими искренность их намерений в отношении моей несговорчивости. Мне их стоически приходилось сносить. Уклоняясь от одного из тумаков, боковым зрением я заметил, что от моего дома, на помощь, молча, бежит отец. В одно мгновение, переходя к активным действиям, я как клещ вцепился в обоих своих обидчиков, но они, почуяв опасность и заметив приближающуюся мне подмогу, вырвались и кинулись бежать.

Чувствуя за спиной спасительное дыхание отца, я бросился в погоню. Представьте себе картину: молча, бегут два семнадцатилетних лба, за ними, осыпая их угрозами, не отстает десятилетний пацан, и в подтверждение своих слов отпускает им по очереди пендели, в простонародье называемые «поджопниками», а всю эту процессию завершает отец мальчишки.

Последний эпизод поставил жирную точку в противостоянии сторон. Мои оппоненты не смогли перенести нескольких секунд позора и отстали от меня раз и навсегда, я же эти секунды воспринимал, не иначе, как собственный триумф и понял насколько дорога мне моя коллекция, особенно значок «Сочи».

Через несколько недель я встретил их в школьном дворе. Мой путь пролегал через компанию хулиганов, но завидев меня издалека, они перешли на другую сторону площадки и отвернулись. Моему ликованию не находилось пределов.

Однако всерьез заняться коллекционированием я так и не смог.

Я и музыка

Как правило, по отношению к музыке, человечество делится на две категории. К первой следует отнести тех, кто музыку создает. Это композиторы, исполнители, музыканты, певцы, барды и прочая братия. Таких не много, в противном случае музыка вряд ли сыскала себе место среди искусств – если бы ее создание оказалось доступным каждому. Она бы мало чем отличалась, скажем, от повседневной речи. Ко второй категории относятся тех, кто ее, в смысле музыку, потребляет – все остальное человечество. На протяжении всей своей жизни я считал себя исключительно потребителем музыки, хотя неоднократно мечтал оказаться в числе музыкантов.

Следует отметить, что судьба время от времени преподносила мне шансы стать знаменитостью, но я под тем или иным предлогом от них отказывался. В общем пути наши с музыкой хотя и пересекались иногда, но тесного союза с ней так и не сложилось.

Первое, по настоящему плотное знакомство с искусством состоялось благодаря брату. Следуя моде тех времен, мои родители купили баян и отдали их (брата вместе с баяном) в музыкальную школу. Разумеется, обучение его не ограничивалось только посещением храма Эвтерпы и значительная часть обучения приходилась на домашние задания.

Непрерывные занятия по несколько часов, фальшивые ноты и надоедливые, исполняемые в разных тональностях песенки про то, как во поле березонька стояла, не столько делали из него музыканта, сколько из меня неврастеника. Поэтому, когда по окончании Сергеем музыкальной школы мне мама попыталась всучить баян, с последующим походом по стопам брата, я, наотрез отказался и баян занял свое пожизненное место на платяном шкафу.

Другое дело гитара! Я с завистью смотрел на редкие в ту пору телепередачи про музыкантов, а когда показывали выступления гитаристов, я млел у экрана телевизора. О славе гитариста я грезил, глядя на пародийную фигурку из пластмассы или чуть не каждый день рассматривая инструмент в магазине культтоваров. В тот день, когда отец принес гитару, купленную по случаю у знакомого за пять рублей, я пребывал на «седьмом небе» от счастья.

Однако радость моя оказалась преждевременной. Гитара наотрез отказывалась играть и никакие мои попытки извлечь из нее что-либо членораздельное, успехом не увенчивались. Отец говорил, что гитару следует настроить, но у меня к тому времени закрался червячок сомнения, что дело вовсе не в настройке. Скорее всего, причина в цене. Разве может пятирублевая гитара играть как настоящая? На этом мой интерес к инструменту пропал, и подарок отца занял почетное место на стенке в углу комнаты.

Я помню времена, когда в начале-середине шестидесятых на летней площадке парка клуба железнодорожников играл духовой оркестр. Солидные дядьки с золотом блестящих труб по выходным и праздникам развлекали праздно гуляющую публику, танцы и праздничные демонстрации непременно сопровождались «медью» оркестра. Облик же самих оркестрантов казался чем-то недосягаемо фантастическим.

Поэтому, когда в классе четвертом мне кто-то предложил записаться в духовой оркестр, я призадумался. Конечно же, к тому времени я уже перерос очарование помпезностью «духовиков», но уже начинал понимать значение денег в этой жизни. И в принятии решения в пользу большой музыки немаловажную роль сыграли меркантильные интересы.

Без духовой музыки в ту пору не обходилось еще одно мероприятие – похороны. Как мне объяснил приглашавший, «лабать жмура», то бишь играть на похоронах очень выгодное дело. Оркестранты брали за свой скорбный труд немалые деньги, а работы то всего – час-два и обчелся, не стоило сбрасывать со счетов и бесплатный обед с выпивкой на поминках. В общем, это оказалось весомым аргументом для моего очередного похода в искусство.

Пожилой, но еще живой руководитель оркестра, всклокоченной внешностью слегка смахивавший на Вольфа Мессинга быстренько протестировал меня на наличие музыкального слуха. Отстучав торцом карандаша по крышке стола бесхитростный мотив матросского танца, я с любопытством разглядывал висящие на стенке инструменты. Какой из них станет кормильцем в будущем моем похоронном искусстве?

Я не допускал мысли, что мне достанется какой-нибудь корнет или тромбон, я согласен был на инструмент попроще, но тот, на котором остановился выбор маэстро, превзошел все ожидания. Им оказался барабан. Да-да, именно тот огромный барабан, который следовало носить на широкой лямке впереди себя. Барабан с медными тарелками и деревянной, обтянутой войлоком колотушкой. И хотя барабанщик в духовом оркестре выгодно отличался среди других оркестрантов, буквально солировал, даже я со своим далеко не маленьким ростом выглядел рядом с этим монстром нелепо.

Этот день оказался единственным, когда я выступал в духовом оркестре.

Менты

Двадцать третье февраля всегда отмечался как мужской праздник. Правда во времена моего детства и юности он назывался несколько иначе, но суть его от этого не менялась.

Мои родители гостили у друзей, а мой возраст (уже семнадцать), формально освобождал меня от необходимости составлять им компанию. Вдыхая свежий воздух приближающейся весны, я бродил по пустынным вечерним улицам. В руках тихонько «мурлыкал» приемник, а я прогуливался и неспешно размышлял, пребывая в уютном настроении безмятежного спокойствия и обаянии «Радио Монте-Карло».

Неожиданно ко мне подрулил милицейский мотоцикл, за рулем которого сидел человек в форме, а на заднем сиденье в штатском. Последний, соскочил со своего места и стремительно приблизился ко мне:

– Ты сейчас был на вокзале? – спросил он, – Где второй?

Я напряженно пытался переключиться из благостного расслабленного состояния, в котором пребывал еще минуту назад, в состояние конструктивного диалога. Мои неожиданные собеседники явно торопились задержать кого-то по горячим следам, а красноречивый запах перегара, говорил о том, что защитникам правопорядка приходится работать и в праздничные дни.

Ночная темнота внезапно озарилась искрами, ярким снопом брызнувшими из моих глаз. Это оперативник, видимо, решил оказать мне посильную помощь в мыслительном процессе. Чудом, удержавшись на ногах, от внезапно полученного профессионального удара, я начал понимать, что меня торопят с ответом и, глядя на своего собеседника, откровенно сказал:

– Нет, я один.

Подскочивший человек в форме, окинув меня внимательным взглядом с ног до головы, резюмировал:

– По-моему это не он, тот постарше был. Поехали.

Мой собеседник в штатском, с которым у нас уже начали складываться отношения взаимопонимания, дружески положил мне на плечо руку и миролюбиво, явно рассчитывая на понимание, промолвил на прощание:

– Видишь, обознались. Ну, бывай.

Прыгнув на мотоцикл, они скрылись в темноте, видимо искать тех двоих, которые еще недавно находились в километре от нас на вокзале и кто таким вероломным способом оторвал их от праздничного стола. Я же, выломал из ближайшей лужи кусок льда и, приложив его к пылающей щеке, быстрыми шагами поторопился домой.

На следующий день я выглядел героем среди одноклассников, да и учителя не оставили мою внешность без внимания.

Глава 5. Прощание с Родиной

Детство. Беззаботный и беспечный период в жизни каждого человека. Время, когда при кажущейся самостоятельности ты всегда находишься в поле зрения родителей, готовых прийти на помощь, защитить, поддержать. Время, когда чувство твоей ответственности, так часто декларируемое на словах, на деле, в большинстве случаев перекладывается на плечи взрослых, оставляя тебе лишь видимую оболочку.

Но есть у детства еще одна важная черта. Рано или поздно оно заканчивается, открывая дорогу в жизнь взрослого человека. Иногда это происходит постепенно, опять же на глазах родителей: работа по окончании школы, женитьба, рождение детей под крышей отчего дома. Когда трудно сердцем принять, что ребенок повзрослел, хотя спать не дают уже внуки. Но нередко момент перехода во взрослую жизнь происходит мгновенно, в одночасье, сжигая все мосты, связанные с детством.

Именно таким «Рубиконом» для меня оказался жаркий полдень одного из последних дней июня тысяча девятьсот семьдесят пятого. Мы с Вовочкой Заворотневым сидели в купе скорого поезда «Орджоникидзе-Москва» и приветливо улыбались провожавшим нас родителям, обещая всем своим видом оправдать возложенное на нас доверие. Поезд свистнул локомотивом и потихоньку начал движение, оставляя за окном грустные лица наших отцов и матерей, родной город с которым меня связывала вся предыдущая жизнь, да и саму эту жизнь, составившую мои детство и юность.

Достав из глубины сумки, спрятанные от родителей сигареты, я вышел в коридор к раскрытому окну покурить. Теперь это можно было делать, не рискуя нарваться на укоры старших. Я стал взрослым, и все дальнейшие решения в жизни мне предстояло принимать уже самостоятельно. Кстати, в школе я, в отличие от многих сверстников, не курил и делал это по принципиальным соображениям. А вот сейчас, вступая во взрослую жизнь, следовало использовать весь доступный арсенал средств, чтобы навсегда порвать с прошлым и превращаться, наконец, в мужчину. Конечно же, наиболее доступным средством казались сигареты.

Пока я, задумчиво взирая в след удаляющейся малой Родине, пускал клубы дыма, Вова доставал из сумок незамысловатую дорожную снедь, среди которой оказалась и бутылка коньяка, заботливо приобретенная нами, опять же, втайне от родителей. Мы ехали навстречу новой жизни, покидая родной город (как оказалось впоследствии, для меня навсегда), город, который всю последующую жизнь я навещал только гостем.

Глава 6. Таганрог

Таким образом, я попал в Таганрог, где прожил последующие пять лет, город с которым так много связано в моей жизни. Здесь я окунулся во взрослую жизнь. Здесь все приходилось делать самому: заботы о быте и бюджете, самостоятельное принятие решений и чувство ответственности теперь лежало исключительно на моих плечах. Наконец именно здесь я стал мужчиной (конечно же, не только в смысле потери девственности).

Таганрог оказался спокойным, тенистым, провинциальным городком, безусловно, больше и цивилизованнее родного Прохладного, но, тем не менее, все-таки провинциальным. Первое, что бросалось в глаза это замечательные парки, тенистые улицы старого города, в котором собственно и находился вожделенный объект нашей поездки – ТРТИ (Таганрогский радиотехнический институт) и, конечно же, море.

Но самой главной достопримечательностью города оказалась вода. Да-да, простая питьевая вода, которая текла отовсюду: из колонок на улицах старого города, из водопроводных кранов на кухне общежития, из парковых фонтанчиков для утоления жажды. Правда, с питьевой ее связывало всего лишь название, поскольку пить эту жидкость приезжему человеку не представлялось возможности. Огромное количество солей придавали ей не только жесткость, но и уникальные вкусовые качества благодаря которым проглотить ее составляло невероятных трудов, не говоря уже о том, чтобы утолить ею жажду.

В первое время мы пытались прибегать к различным уловкам, чтобы привести воду в употребляемые рамки, но этому не помогали, ни температурные воздействия, ни смена ее агрегатного состояния. Единственным, что хоть как-то делало вкус таганрогской воды удобоваримым, похожим на минералку, было воздействие на нее углеродистыми соединениями типа CO₂. Таким образом, спасаться от жажды нам удавалось либо на улицах города, где стояли автоматы с газированной водой за одну копейку, либо в корпусах института, где та же газировка текла из бесплатных автоматов.

Другой достопримечательностью Таганрога считалось море. Правда, морем его могли называть только такие приезжие как мы, либо посланники за знаниями из отдаленных степных районов. Его представляла часть Таганрогского залива, мелководного, изрядно загаженного в ту пору местной промышленностью – аппендикса Азовского моря.

Чтобы добраться до глубины, при которой появлялась возможность плыть, на центральном пляже, следовало отойти от береговой кромки порядка ста-ста пятидесяти метров, встречая по пути различные дрейфующие продукты жизнедеятельности человечества, в виде одиноких фекальных «путешественников» или сбросов рыбозавода. Правда, наличие последних определялось направлением течения, а оно менялось периодически, под воздействием непонятных факторов, возможно ветра. А еще вода в заливе в том семьдесят пятом году была соленая, даю я эту информацию только потому, что к моменту нашего отъезда, пять лет спустя, она заметно опреснела, возможно из-за питающего залив Дона.

Кроме того морем, нет скорее МОРЕМ, его называли местные жители, коренные таганрожцы, обитавшие в рыбацких районах города. В одном из таких местечек, называемом в простонародье Богудонией, мне довелось пожить на втором и пятом курсах. Почтительное отношение к нему аборигенов можно понять – морем они жили, испокон веков промышляя браконьерством. У берега на рейде стояли десятки баркасов, готовые в любой момент сняться с якоря и идти на лов рыбы, а зимой, когда устанавливался толстый лед, баркасы заменяли буера. Несмотря на все недостатки, которые отличали таганрогский залив от настоящего моря, в нем водилось невероятное количество рыбы.

Таганрог сильно контрастировал родным Прохладным. Если, наконец, абстрагироваться от засранного моря и отвратительной воды, он стал для меня настоящим воплощением свободы и самостоятельности. Я полностью вырвался из-под родительского контроля. Город содержал достаточное количество замечательных мест, для интересного времяпровождения. Днем пляж, ближе к ночи парки. По вечерам наиболее привлекательным становилась улица Ленина (ныне Петровская), куда, ведомые основным инстинктом, направлялись как представители студенческой молодежи, так и неучи из местной публики.

Главными поставщиками мужской части этого «дефиле» служил ТРТИ, поскольку преподаваемые в нем в то время специальности считались традиционно «мужскими» и в поисках себе в пару особи противоположного пола, мы ставок на сокурсниц практически не делали. Женскую часть поставляли пединститут и медицинское училище. В общем, улица Ленина вечернего Таганрога представляла собой два (по сторонам улицы) потока бродящих, как правило, попарно особей одного пола, движимых инстинктом продолжения рода, в поисках пар противоположного.

Ну и наконец, пиво. Об этой достопримечательности Таганрога можно смело говорить в прошедшем времени, поскольку сегодня этого божественного напитка уже не существует, как не существует и самого пивоваренного завода со столетними традициями и рецептурой.

Пенный напиток, местного производства, вероятно, ниспослали городу Небеса в компенсацию долготерпимости жителей, от употребления питьевой воды. Его по достоинству ценили, как местные любители, так и наиболее прогрессивная часть горожан – студенчество. Встречались знатоки, исколесившие весь Советский Союз, свидетельствовавшие о том, что лучшее пиво они пивали только в Таганроге и Николаеве. Не могу этого ни подтвердить, ни опровергнуть, сравнивать я тогда мог только с дефицитным чешским, но таганрогское ему ни в чем не уступало.

Но все это случилось позже, а летом семьдесят пятого, пива я еще не пил и целью моего пребывания в Таганроге являлся ТРТИ, мне предстояло стать студентом.

Глава 7. Абитуриенты

Студентами не рождаются – студентами становятся. Но прежде чем получить это, поистине легендарное звание, нам предстояло побывать абитуриентами. Сразу по приезду мы с Вовочкой подали документы в приемную комиссию и поселились в практически пустовавшее общежитие №3 – летом населявшие его студенты находились либо в стройотрядах, либо на каникулах. Жилище с нами разделяли земляк из Прохладного, поступавший на соседний факультет и парень из Краснодара. Время от времени в нашу комнату вваливались студенты-старшекурсники и проводили «курс молодого бойца», бесчисленными байками о прелестях студенческой жизни еще больше разжигая к ней интерес.

Теперь мы становились не абы кем, вчерашними выпускниками провинциальной школы, а абитуриентами и нам предстояло пройти обучение на так называемых подготовительных курсах, что, по мнению преподавателей, входящих в состав приемной комиссии, значительно повышало шансы поступления. Походив несколько дней на занятия, я убедился, что напрасно убиваю время.

В школе мы с Вовочкой занимались по математике и физике фактически по специальной программе. Нас регулярно вывозили защищать ее честь по всем олимпиадам, а чтобы мы могли отстоять ее достойным образом, программа нашего с ним обучения выходила далеко за пределы общеобразовательной. Даже контрольные работы в классе проводились по четырем вариантам: два для нас с Вовой и два для всех остальных. Кроме того на протяжении года я проходил заочное обучение на подготовительных курсах одного из сибирских институтов, да и подготовка к выпускным школьным экзаменам оказывалась не за горами.

Когда преподаватель начинал писать на доске условие задачи, я уже знал ее ответ. Прозевав в аудитории несколько дней среди абитуриентов уже отслуживших в Советской Армии и за два-три года успевших изрядно подзабыть школьную программу, жадно впитывающих каждый бит даваемой им информации, я засобирался и, пообещав вернуться к первому экзамену, отправился домой отдыхать.

Первые три экзамена сдал легко, практически не напрягаясь: устные математику и физику на «отлично», а письменную математику на «хорошо». Последнее обстоятельство меня несколько насторожило. Оказывается, в институте никого не волновали мои школьные заслуги и, если там я почивал на лаврах и мне прощались любые мелкие оплошности, то здесь я легко на них потерял один балл. И кто? Я! Победитель многих олимпиад!

Это немного отрезвляло и заставляло насторожиться перед последним экзаменом – русским и литературой письменно. Тем более наш казак из Краснодара уже «зацепил» «банан» по одному из предметов, и просто ожидал осенних экзаменов, чтобы поступать на заочное отделение. Он днями напролет валялся на своей кровати и перебирал пальцами струны гитары, бессмертными аккордами ледзеппелиновского «Stairway to heaven», призывая нас не расслабляться.

Хотя и без его обращений к классике я понимал, что этот экзамен может оказаться как билетом в счастливую студенческую жизнь, так и путевкой в Советскую Армию. Тем более что если с литературой у меня все «прокатывало», в школе я много читал и Достоевского впервые взял в руки задолго до школьной программы, то о русском языке такого не скажешь. Хромала грамматика, а подчерку мог позавидовать любой шифровальщик.

С появлением компьютеров этот мой недостаток нивелировался. Это сейчас всезнающий Word укажет на промахи и вовремя подчеркнет ошибки, но тогда персоналок не существовало, и следить при письме приходилось как за правописанием, так и за грамматикой. Кстати о персоналках, год семьдесят пятый оказался судьбоносным в истории научно-технического прогресса, в частности персональных компьютеров. Именно в этом году Билла Гейтса выгнали из Гарвардского университета, но к счастью его не «клинило» на высшем образовании. В общем, последний экзамен представлял для меня серьезную проблему.

Поэтому, когда за день до судьбоносного испытания подвернулась шабашка, всем личным составом комнаты, не задумываясь, мы предпочли томительному напряженному ожиданию приближающегося испытания, здоровый, высокооплачиваемый труд – вчетвером разгрузив вагон со спиртным, прибывший из братской, в те времена, Грузии. Вагон оказался загруженным винами и коньяком, как, впоследствии, оказалось неважных вкусовых качеств. Правда, обладали эти напитки одним неоспоримым достоинством – для нас они оказались бесплатными, а на халяву, как говорится, и уксус сладок.

Я впервые видел, чтобы бутылки со спиртным транспортировались безо всякой тары прямо на полу вагона, сложенные в эдакие поленницы, высотой около метра. Наша задача заключалась в том, чтобы складывать бутылки в пустые ящики, а их, в свою очередь, грузить на машины. При этом норматив составлял бой одной бутылки на ящик тары, об этом нам поведал экспедитор (представляю какие доходы, он имел с каждого вагона), но мы работали без боя. Словом помимо денег мы принесли с этой шабашки полтора-два десятка бутылок коньяка и вин.

Русский и литературу я все-таки закатал на трояк и, набрав, на один балл больше проходного успокоился в ожидании собеседования. Вместе со мной проскочили и мои земляки. Каждый вечер трофеями, принесенными с шабашки, мы отмечали наш триумф, одновременно оказывая моральную поддержку доморощенному Пэйджу. Не случайно полная грусти и печали, «Лестница на небеса», иногда начинала обретать маршевую твердость.

Мы точно знали и дату собеседования и день триумфального возвращения на Родину, поэтому за сутки до столь важного события и одновременно момента отъезда нам предстояла нелегкая задача опустошить «винные погреба».

Замечательное время – молодость. Энергетика созидательных сил настолько высока, что не существовало задач, которые не оказались бы по плечу. Справились мы и с погребами. На следующий день, с трудом перемещаясь во времени и пространстве, мы прошли собеседование: каждый в спарринге с представителем приемной комиссии. Члены комиссии и сами когда-то прошли школу студенчества, потому относились к нашему состоянию с пониманием и мужской солидарностью.

Вечером «новоиспеченные» студенты отправились на Родину. Уезжали для того, чтобы через три недели вернуться. Вернуться в новую жизнь!

Глава 8. Арбузы

Точнее было бы назвать эту главу – картошка. Почему именно картошка? Вообще советского человека с этой уроженкой Америки, завезенной к нам Петром Великим, связывало очень многое. Сравнительно недорогая, неприхотливая культура покорила огромные просторы Страны Советов, быстро прижившись в качестве национального кушанья на столах большинства полуголодных строителей Коммунизма.

Уже с детства, задорной пионерской песней, нас программировали на пожизненный союз с популярным корнеплодом:

Ах, картошка, объеденье,
Пионеров идеал.
Тот не знает наслажденья,
Кто картошки не едал.

Не случайно в советское время картошка оказалась символом принудительных бесплатных работ по уборке урожая корнеплода-кормильца, на бескрайних просторах полей советских колхозов и совхозов. Надо отдать должное касалось это и других сельскохозяйственных культур, например, мне в школе приходилось участвовать в уборке винограда и кукурузы, но в историю почему-то любые эти работы вошли под названием «картошка».

Возможно, ближе к Москве она представляла доминирующую сельхоз-культуру, а политика Коммунистической партии и правительства формировалась на ближних полях боевых действий в борьбе за урожай. Вспомним, например В. Высоцкого:

Товарищи ученые! Доценты с кандидатами!

Замучились вы с иксами, запутались в нулях!

Сидите, разлагаете молекулы на атомы,

Забыв, что разлагается картофель на полях.

И если в этих битвах доставалось даже светилам науки, то, что уж говорить о студентах. Их гнали в первых шеренгах этих халявных легионов, закрывая хилыми, полуголодными телами дыры социалистической экономики. Мой знакомый учился в советском тогда Таджикистане, им доставалась своя «картошка» – хлопок. По его рассказам, сбор хлопка представлял собой каторжный труд в угоду амбиций партийной элиты союзной республики, зарабатывавшей свои звезды героев социалистического труда посредством рабской, дармовой рабочей силы интеллигенции.

К чему это я? Да к тому, что на уборке именно картошки, мне к счастью побывать не пришлось никогда!

На границе лета и осени семьдесят пятого мы с Вовочкой в назначенный день появились в условленном месте сбора. Жаркие августовские дни пусть и утомляли еще зноем на солнцепеке, но уже несли в себе едва уловимые признаки приближающейся осени. Расположившись в тени, приятно обдуваемые прохладным ветерком, мы ждали автобус, который повезет на знакомство с основами студенческой жизни. Состоялось оно где-то на границе Ростовской области и Украины, недалеко от городка Матвеев Курган в совхозе с оптимистическим названием «Прогресс».

Им оказалось небольшое село в несколько десятков дворов, с правлением, небольшим общежитием и магазинчиком типа «все в одном». В состав совхоза входили тысячи гектаров возделанных земель, МТС, ток и полевой стан со столовой, в которой нас кормили три раза в день.

Мы шли по безлюдному селу, как бойцы оккупационных войск. Группу приезжих молчаливо разглядывали глазницы окон и нахальные, беспринципные гуси. Сколько человек составлял наш десант, точно не помню, думаю, человек двадцать-двадцать пять вместе с преподавателем, молодым лет тридцати пяти, крепким, мускулистым, коротко стриженым мужичком, с которым у нас сразу сложились позитивные, доверительные отношения.

В день приезда ознакомились с фронтом работ. Нам предстояло заниматься уборкой арбузов и, в качестве акта доброй воли, за дополнительную плату выкопать колодец недалеко от столовой. Забегая вперед, колодец оказался очень глубоким и трое наших ребят, во главе с преподавателем, едва успели его вырыть до конца смены. Нас же бросили в поле на уборку урожая.

Трехразовое питание структурировало дневное время, а в промежутках между приемами пищи нам приходилось работать. Скажу сразу, хотя мне и не доводилось убирать картошку в закрома Родины, но все-таки частным порядком я ее убирал и разница между картошкой и арбузом не соизмеримая.

Во-первых, арбуз крупнее любой картофелины, во-вторых, он весь на поверхности земли, ровной и плотной, слежавшейся за летние месяцы как асфальт. Поэтому уборка арбузов скорее напоминает футбольную тренировку: их просто, не нагибаясь, скатываешь ногами в кучу, а как только подъедет машина, забрасываешь в кузов по схеме двое в кузове, четверо на земле. Вот и вся премудрость – чистый спорт, многоборье.

Среди нас находились старшие, уже отслужившие в армии, ребята. Разница в два-три года добавляла авторитета и уважения. Петр Иваныч Шиптенко, коренастый среднего роста, спокойный и немногословный, сразу завоевавший титул «бугра» и Вова Суторма, рослый, худощавый в меру разговорчивый интеллектуал, кстати, с обоими, после этого совхоза судьба связала меня на все годы обучения в институте.

Надвигалась осень и сентябрьские ночи напоминали о себе ощутимой прохладой, арбузы на поле к утру остывали, радуя нас после завтрака десертом из охлажденной, медовой мякоти. Как-то спонтанно, в нашем дружном коллективе сам по себе родился замечательный ритуал. Сытно позавтракав, мы выходили на поле и, выбрав самый большой, достойнейший согласно всеобщему мнению, арбуз, рассаживались вокруг, поместив его в центре. В качестве стульев, естественно использовались собратья зеленой ягоды.

Петр Иваныч доставал большой складной нож и разрезал жертвенный плод, постепенно одаривая каждого из присутствующих, в соответствие с его заслугами, саном и положением в нашем сообществе. При этом указывались достоинства и недостатки каждого из «поощряемых». В связи с тем, что дольки получались не одинаковыми, либо, по мнению участников, возникали моменты необъективности или предвзятости, появлялись обиды, ропот, а иногда и открытые выплески недовольства, в виде замечаний и брюзжания. На что Петр Иваныч лишь саркастически улыбался, иногда комментируя свои действия. Рождалось чувство обиды и несправедливости.

Управившись с наградной долькой ритуальной ягоды и неспешно перекурив, все вставали и с радостным матерком, разбивали ребром ладони арбуз, который только, что служил опорой для тела, утоляя жажду и амбиции, сердцевиной этого божественного плода. Затем весело приступали к работе.

Курировали весь процесс нашей службы Родине два пожилых армянина, которые на самом деле являлись арендаторами полей занятых под арбузные плантации. Они, возможно, не разбирались в бессмертных трудах Маркса и Энгельса, лежащих в теоретическом фундаменте социалистической экономики, зато точно знали, как вырастить арбуз в засушливых степях Ростовской области. Впрочем, никаких трений между нами и нашими «надсмотрщиками» не возникало и, когда они ходили между нами с ружьями наперевес (ночами землеробы охраняли поле), это вызывало среди нас здоровый смех.

Наша работа синхронизировалась с приезжавшими за арбузами машинами, а так как в том далеком семьдесят пятом деятельность социалистической экономики в области сельского хозяйства привязывалась к распорядку работы городских магазинов, то ближе к концу дня мы уже освобождались. Это, в свою очередь порождало новую проблему, наличие ничем не занятого времени. А так как трудовой день не отбирал у нас и части энергетических ресурсов, к вечеру оставались не израсходованными значительные их запасы. Особенно энергии сексуальной.

Утилизировать излишки последней возможности не находилось, поскольку, еще раз повторяю, местного населения мы, практически не встречали. Бесцельно слоняясь по вечерам, мы тщетно пытались себя чем-то развлечь, но фантазии не хватало, видимо для этого требовалось родиться на селе.

Гуси-семечки

Закономерен вопрос: что может объединять столь любимую Паниковским и Рождественской кухней птицу с одной стороны и обычные семечки с другой? Конечно же, пищевая цепочка, ведь семена подсолнуха с удовольствием поедает любая домашняя птица и гуси тому не исключение. Но в нашем случае просматриваются некие драматические события, хотя по сути своей, в конечном итоге все они являются звеньями все той же цепочки.

Изнывая от скуки, практически с первого дня, мы бродили по селу, играли в душной, нагревшейся за день общаге в карты, но найти себе достойное развлечение так и не могли. Не помню – кто оказался вдохновителем той дерзкой инициативы, Вова Заворотнев или Вася Ахтырский родом из Приморска-Ахтарска, оказавшийся третьим в нашей компании, но точно не я. По слухам Вася занимался боксом, тем самым заслуженно пользовался уважением коллектива, правда, убедиться в его спортивном мастерстве довелось лишь несколькими годами позже.

Думаю, скорее всего, Вася выступил инициатором побаловаться после трудового дня гусятиной, тем более, что часам к восьми-девяти вечера чувство сытости, обретенное в столовой бесследно исчезало и ужин любимой птицей Михаила Самуэлевича оказался бы весьма кстати. Для совершения этого ритуального пиршества, он, прочесав окрестности, отыскал заброшенную кузню. Оставалось за малым, найти жертвенную птицу.

Впрочем, чего ее искать – стаи агрессивных пернатых бродили по улицам, время от времени, видимо, пытаясь завоевать в глазах своих гусынь дешевый авторитет, с устрашающим шипением нападали на нас. Особенно в этом преуспевала группировка с постоянным базированием по дороге к туалету, обслуживающему общежитие.

Когда кто-нибудь из нас, ведомый туда естественными природными потребностями, проходил мимо стаи, та с дружным нарастающим гоготом поднималась и делилась на две группы: первая, думаю состоящая из «дам» двигалась в сторону, а вторая из этих идиотов – «кавалеров», гнала жаждущего к деревянному сортиру. Однако именно эта стая дурных птиц находилась под неусыпной защитой соседских окон.

Вася как инициатор и знаток-орнитолог, поведал, что брать птицу нужно, когда стемнеет. Похоже, когда в школе проходили историю древнего Рима, он выступал на очередных соревнованиях по боксу, а мы настолько ему доверились, что забыли о том, что именно гуси спасли в свое время славный город. И когда после опустившихся на сонную деревню сумерек мы попытались подкрасться к дремавшему стаду, оно подняло такой гомон, что на другом конце деревни проснулись и забрехали собаки.

На следующий день, подвергая критике пробелы Васиного образования, мы пришли к выводу, что гусь это достойный, но не единственный представитель царства пернатых и его вполне может заменить хорошая упитанная курица. В ближайшей лесополосе паслось все сельское поголовье кур, не знаю причин, возможно, их привлекало обилие насекомых, прятавшихся в посадке от дневного солнца, нас же туда привлекли сами куры. К тому же охота в зарослях посадки, скрытая от глаз хозяев казалась более безопасной с юридической точки зрения.

Никогда не мог предположить, что курица, спасающая свою жизнь, становится ловкой и верткой как ласточка. Они не подпускали нас ближе, чем на несколько метров, заискивающе-ласковое: «цып-цыпа-цыпуля» вызывало абсолютно противоположный эффект. А когда лопнувшее терпение, превратило наши попытки ласкового пленения в откровенную охоту, посредством метания в диких птиц сучьев, камней и прочего строительного мусора, в изобилии находящегося в этом заповедном уголке, те просто разбежались по кустам.

Охота вызвала здоровый аппетит и, разведя костер, мы испекли в золе наломанной неподалеку незрелой кукурузы, прямо в початках. Нельзя сказать, что полусырая кукуруза без соли оказалась шедевром кулинарного искусства, зато при поедании последней мы пришли к выводу, что голубиное мясо намного вкуснее, а главное экзотичнее, чем та же гусятина или курятина. Тем более что находящееся неподалеку зернохранилище, собирало тучи голубей, по приближении ночи находивших себе приют под крышей административных строений.

Тут уже знатоком оказался Вовка, позиционируя себя специалистом по ловле голубей на удочку, точнее с помощью петли из лески на конце удилища. Казалось бы, что может выглядеть проще: накинул петлю на шею голубю, потянул и он уже твой, мы только сокрушались, что столько времени потратили на домашнюю птицу.

Вечером следующего дня, прихватив соседские удочки, мы направились к правлению, где на козырьке под крышей несколько десятков голубей устраивались на ночлег. Я оказался сторонним наблюдателем, поскольку слабое от рождения, зрение предоставляло мне такую привилегию, наблюдать за охотой со стороны, тем более уже смеркалось.

Мои подельники, мастерски орудуя снастью, подводили петли к головам голубей, а те, ловко уклонялись, спокойно отодвигаясь в сторону. Совершая вынужденные маневры, полусонные птицы начинали ворковать и метать в охотников капли помета. Терпение последних подходило к концу, мое же, не поддерживаемое здоровым азартом добытчика, лопнуло давно, и я давился от едва сдерживаемого хохота, стараясь не спугнуть дичь. Первым сдал Вовочка. Злобно матерясь, он с остервенением принялся лупить удочкой по козырьку, к нему присоединился Вася. Голуби снялись с насиженного места и, презрительно осыпав нас напоследок градом помета, улетели в неизвестном направлении.

Днем позже мы все-таки посетили заброшенную кузню. По дороге подобрали металлический щиток, предположительно от комбайна, который вполне сгодился в качестве жаровни и, набрав на току семечек, отправились их жарить. Вернувшись вечером в общежитие с ведром жареных семечек, мы привели в восторг игроков в карты, под предводительством Петра Иваныча.

О сексе и не только

Лошадь. Уже не одно тысячелетие это грациозное животное соседствует бок о бок с человеком, оказывая ему неоценимую помощь. Несмотря на научно-технический прогресс, неумолимо интегрирующий в нашу жизнь «технические заменители» лошадиной силы, пожалуй, вряд ли найдется человек, не знакомый с этим животным. Однако похвастаться лихой ездой на горячем скакуне сможет далеко не каждый.

Одним из вечеров Вася доложил, что договорился с местным пастухом, придурковатым сельским пареньком, пообещавшим устроить нам катание на лошадях. На следующий день мы втроем и примкнувший к нам Вова Суторма отправились по направлению к совхозным конюшням, особняком стоявшим вдали от села и оказавшимися не более обитаемыми, чем кузня.

Не знаю, откуда у Ахтырского находилось столько исследовательской энергии, но, пока мы отдавались пассивному вечернему досугу, он успевал изучить все сельские окрестности и, как правило, время от времени находил на наши задницы, приключения. После того вечера ему удалось нас вовлечь еще в несколько авантюр, например ночную рыбалку, в пруду, о существовании которого мы и не догадывались. Но самое интересное рыбы в нем не водилось по определению.

По дороге к конюшням будущих ковбоев поджидал пастушок на телеге, запряженной двумя лошадьми, которые, как потом оказалось, и представляли объект нашего внимания. Недолго думая, он освободил лошадей от телеги и надел на них всю необходимую упряжь (наверное, так это все называется): уздечки, седло и прочее.

Мне досталась квелая, флегматичная кобыла, которая передвигалась с одной скоростью и не реагировала ни на одну из моих команд. Я перебрал все звуки и меры физического воздействия, когда-либо виданные мною в фильмах про индейцев и ковбоев, но действия мои оказались тщетными. Возможно, я не внимательно смотрел эти фильмы, хотя мальчишками мы это делали многократно и Гойко Митич с его многочисленными ролями, считался любимым киноактером пацанов, а может лошадь вовсе их не видела, но мы с кобылой друг друга не понимали. Она либо шла медленным шагом, либо стояла. Я же, наоборот заводился, потому что, в ожидании этого события, уже представлял себя скачущим наподобие Виннету или кого-нибудь из неуловимых мстителей, а что получалось на самом деле…?

Пастушок предложил мне сменить лошадь, как сейчас помню, жеребца звали Агат. Этот оказался полной противоположностью кобыле. Стоило только легонько коснуться боков коня пятками, он так рванул с места, что я едва удержался в седле. Необъяснимое чувство восторга и страха одновременно, блокировало мои действия. Я ухватился за шею коня, забыв, что существует уздечка, а в голове саднила единственная мысль – удержаться и не упасть на полном скаку с высоты рослого жеребца.

Через несколько секунд я почувствовал, что седло, вероятно слабо затянутое пастушком, начало сползать на бок, определив по тому, что сидел я, в нем крепко, буквально влившись от страха, но, тем не менее, мы вместе с седлом перемещались по спине Агата, увеличивая крен на правый бок. Падать не хотелось, поэтому с большим трудом нащупав одной рукой уздечку, я натянул ее и чуть не перелетел через голову внезапно остановившегося скакуна.

Назад Агата я привел пешком, стараясь как можно дальше от него держаться. Я с детства побаивался и не любил собак, да и они, честно говоря, всегда мне отвечали взаимностью, но в те минуты осознавал, что существуют звери крупнее собак.

На этом мое любопытство оказалось удовлетворенным, сейчас не помню, как откатались остальные, время поглотило эти воспоминания, помню только, что в качестве бонуса, пастушок предложил нам полюбоваться лошадиным сексом. Для этого нам предстояло переместиться в конюшни. Все расселись в телеге, меня же, видимо недовольного минувшими скачками, черт понес на спину одной из вновь запряженных в телегу лошадей.

На этот раз седло подо мной отсутствовало, а хомут на шее лошади, казался более надежной точкой опоры, нежели уздечка. Что послужило этому побудительной причиной, я уже не помню, но рассевшись по местам, мы поехали к расположенным вдалеке конюшням. Мои товарищи подтрунивали надо мной, на что я лениво огрызался и так бы мы с шутками добрались до места назначения, если бы не этот дурковатый пастушок.

Решив, что тоже может подшутить или, возможно, затаив злобу за то, что я попенял при всех, что он не умеет седлать лошадей, паренек стегнул коней хлыстом, и они понесли телегу. Пассажиров кидало во все стороны, но они все-таки сидели в телеге, я же почувствовал себя в еще большей опасности, чем на спине Агата с незатянутым седлом.

Держась за хомут, как за штурвал гоночного автомобиля, я смотрел, куда мне падать, если что: налево нельзя, чтобы не попасть под две пары задних ног лошадей, направо – под два колеса телеги, получалось падать некуда. Пассажиры вместе с конюхом, не понимая до конца опасности моего положения, ржали как те жеребцы. Я же, осознавая ее до конца, материл во всю мощь своего интеллекта конюха, обещая, если останусь в живых, убить его, а перед смертью вступить с ним в половую связь в извращенной форме.

Приближение конюшен, а может нежелание пастушка оказаться жертвой насилия, заставило его остановить телегу и броситься наутек. Я предпринял неудачную попытку догнать беглеца, а потом мы его долго криками уговаривали вернуться.

И только тогда, когда я клятвенно заверил пацана, что я не стану его убивать, а надругаться над ним в извращенной форме я хотел только в момент сильного эмоционального напряжения, тот вышел из кустов, где до этого таился. Уже смеркалось, а нам еще предстояло насладиться редким в ту пору зрелищем – лошадиным сексом, правда мы не догадывались, участниками, какого жесткого порно нам предстоит оказаться.

Уже не помню подробностей, как мы: свидетели и пара брачующихся оказались внутри тускло освещенной конюшни и каким образом конюх, действуя, как заправский регистратор браков в загсе, убедил «молодых» приступить к началу соития, но жеребец – это был тот, же Агат, начал настойчиво «ухаживать» за флегматичной кобылой. Видимо он и в сексе был так же горяч, как и в беге, завелся буквально с пол оборота. Лошадь же, наоборот, к близости никакой склонности не проявила, возможно, у нее были «трудные дни», а может, устала в предшествующих «скачках», но она всем своим видом показывала: «… дорогой давай не сегодня».

Далее все начало развиваться стремительно. Лошадь, которой надоели приставания Агата, лягнула его по морде задними копытами и у того потекла кровь. Но конь оказался не тряпка, прибегнул к насилию, и началось…. Ожившая от притязаний кобыла и разъяренный жеребец принялись носиться по конюшне неистово ржа и кусая друг друга – две полутоны разгоряченных мускулов.

Разумеется, нам среди этого сокрушающего смерча силы и чувств, места не нашлось. В кинотрюках шестидесятых годов был популярен прыжок с земли на сук дерева, применяемый при съемках детских сказок, который на самом деле оказывался всего лишь «обратной съемкой» прыжка с дерева на землю. Видимо именно таким образом мы одновременно оказались на балках перекрытий крыши конюшни, где на высоте трех метров почувствовали себя намного безопаснее.

Так как мгновенная телепортация настигла нас на месте: кто, где стоял, то расположились мы на разных балках и могли только переговариваться. Каждый из нас понимал, что прекратить это «жесткое порно» можно только одним способом – загнать хотя бы одного из участников в стойло, а лучше обоих в разные, только тогда можно спуститься на землю. Но желающих добровольцев среди нас не находилось.

Лошади, видимо обессиливая, иногда затихали. Остановившись и переводя дух, наблюдая за действиями присутствующих, но малейшее движение либо нас, либо жеребца, вновь заставляли уставшую, разочаровавшуюся во всем мире кобылу, ржа и, брыкаясь, метаться по конюшне. Удовлетворив свои скромные потребности в области зоофилии, мы уже мало внимания обращали на лошадей, а все его сконцентрировали на пастушке-конюхе. Хотя он был и моложе всех присутствовавших, но никто не умалял его познаний в животноводстве, мысленно возлагая все чаяния о спасении на плечи селянина.

Ситуация напоминала сценку из фильма «Полосатый рейс», когда члены команды выталкивали Леонова к тиграм, полностью полагаясь на его профессионализм и рассчитывая, что тот загонит зверей в клетки. Принципиальное отличие таилось в одном – в нашем случае герой примостился на отдельной индивидуальной балке и никому из нас каким-либо образом столкнуть его вниз к лошадям возможности не представлялось.

Убедившись в тщетности обычных уговоров, мы приступили к угрозам, видимо, свежа была еще в памяти его реакция на слова. Мы обещали его убить, надругаться над ним в извращенной форме всем сразу и по очереди, кто-то предложил даже попытаться сбивать его с балки обувью. Ничего не помогало, видимо обезумевшие кони представляли для бедолаги более реальную угрозу, чем собравшиеся с мыслями студенты.

Уже не помню, чем все закончилось, но судя потому, что я сейчас пишу эти строки, мы, скорее всего, спаслись. В общежитие пришли далеко за полночь, а пастушка с тех пор больше не встречали.

Баня – мать вторая!

Баня это не просто приспособленное для гигиенических нужд человека помещение. У многих народов мира баня обрела специфический, зачастую строго ритуализированный характер. Финская сауна или римские термы, турецкая хаммам или японская сэнто, шведская басту или русская баня: все они призваны, не только нести чистоту и свежесть человеческому телу, но и дарить отдохновение и гармонию душе посетителя.

Еще в день приезда, женщина, представитель совхозного руководства, устраивая нас в общежитие, не смогла ответить на элементарный вопрос о бытовых условиях касательно помывки. Из ее инструктажа становилось понятно, что в совхозе есть баня, которая по каким-то причинам, временно не работает, что мы можем умываться в умывальниках на улице, а воду необходимо брать в колодце, в общем, смысл ее рассказа свелся к одной мысли, озвученной в стареньком анекдоте: «А что там той зимы?».

Шло время, ежедневная пыльная работа в поле постепенно актуализировала потребность соблюдения элементарных гигиенических потребностей, но завешенная огромным амбарным замком совхозная баня лишала нас всяческих надежд. Мы уже начинали почесываться.

Изредка встречаемые представители начальства уверяли нас, что все в порядке, и мы скоро сможем искупаться. Как мы догадались впоследствии, они просто ждали окончания нашей «командировки», когда мы просто покинем совхоз. Тогда мы еще не знали методов борьбы с произволом властей, освоенные в последующие годы, да и, честно говоря, бастовать в открытую опасались, так как студентами мы считались де-юре, а де-факто всего лишь сдавшими вступительные экзамены.

В ближайшее воскресенье Вова Суторма подбил меня с Заворотневым помыться у колодца. Идея казалась привлекательной, но если учитывать, что на дворе стояла вторая половина сентября…. Погода, правда, держалась сухая и ясная, но пригревало только на солнце и то, если в одежде, тем более что купаться пришлось колодезной водой, которая и в летнюю-то жару казалась студеной. Вот тогда мы и познакомились со словосочетанием «ледяная свежесть», так горячо любимым современной рекламой. Даже не заболели.

А через несколько дней нам удалось помыться в совхозной бане. Нет, ее так и не отремонтировали, просто Петру Иванычу во главе небольшой делегации удалось договориться с совхозным котельщиком. Тот поведал «парламентерам», что котел находится в аварийном состоянии уже несколько лет, и в любой момент может взорваться. Он, конечно же, включит и нагреет котел, но потом мыться и выключать его придется нам самим, потому что у него дети и он не хочет рисковать. Катализатором сговорчивости мастера горячей воды послужила бутылка водки, купленная нами в складчину в сельмаге.

Вечером, всей компанией мы выдвинулись в направлении бани. Она представляла собой просторное помещение, без парилки, но зато с большим количеством шаек (это слово постепенно теряется для русского языка и означает тазик с ручками), как потом выяснилось, последнее обстоятельство оказалось на руку. Еще одной отличительной чертой этой бани, буквально бросавшейся в глаза, оказалось обилие невысоких прозрачных окон. Сейчас вспоминается отсутствие в совхозе клуба или кинотеатра, видимо баня с таким расположением окон полностью удовлетворяла культурные потребности селян.

Котельщик нас не обманул, сам он отсутствовал, но горячая вода была. Кипяток коренным образом менял наше настроение, предвосхищая забытые ощущения чистоты. Смешиваешь такую воду с холодной и получаешь жидкость, которая ласкает тело, легко смывает всю грязь и засаленность каждой поры истосковавшейся по чистоте кожи. Распаренная кожа, дышит, радует душу и глаз своим румянцем – вот, что нам сулила горячая вода.

Однако радость продолжалась недолго, из открытого крана с холодной водой ничего не потекло. На сей раз не хватало воды такой. Мы стояли голые и рассеяно, тупо смотрели друг на друга. Если мыться холодной водой хоть как то приспособились, то купаться кипятком.… Как всегда выручила смекалка Петра Иваныча. Он предложил использовать обилие шаек, для охлаждения воды и таким образом нам удалось помыться, но из-за отсутствия холодной воды, купание здорово затянулось.

Вечером, когда уже стемнело, к нам кто-то стучал в окна, а веселый заливистый хохот выдавал в зрителях местных девчат. Допуская утечку информации со стороны котельщика, мы просили Пашу, внешне малоприметного худощавого парня среднего роста, демонстрировать почтенной публике свое достоинство, свидетелями которого сами только что оказались, и в душе слегка ему все завидовали. Это был человек с большим достоинством, как ослик (если кто видел, меня поймет) и когда Паша демонстрировал его перед окнами, под задорный смех и визги восторга, с противоположной стороны, мы не переживали, на фоне обнаженного Паши нас никто не сглазит.

Когда мы, наконец, оделись и выбрались на свежий вечерний воздух, «почтенная публика» бесследно растворилась в темноте.

Буртовка

Хорошо работать коллективом, весело. Коллективные достижения доказывают неоспоримые преимущества общественных форм труда, а коллективная ответственность нивелирует тяжесть ответственности индивидуальной. Однако все хорошее, а главное привычное когда-нибудь заканчивается и зачастую человек оказывается перед необходимостью принятия решения, хотя результат выбора не всегда определен.

Недели через две арбузы закончились. К тому времени мне казалось, что я наелся их на всю оставшуюся жизнь. Помимо утреннего ритуального поедания арбуза, мы ели их в течение целого дня. Арбузы бились во время погрузки, и все это приводило к тому, что спелая серединка сама просилась в рот. Руки, черные от сладкого сока и пыли, прилипали, к чему не притронешься, а найти недозрелый арбуз, чтобы соком его кисловатой мякоти помыть руки, считалось большой удачей.

Однажды Сережа Стоян по прозвищу Доцент, крупный полноватый парень, с ужасом наблюдая, как заканчивается последний гектар с арбузами, тащил в руках с поля до самого общежития (километра четыре) богатырских размеров арбуз весом килограммов пятнадцать-восемнадцать. Мы спрашивали, зачем это ему, неужели не наелся? Но Доцент бурчал в ответ, что съест его дома, когда арбузы на поле закончатся и, к своему огромному сожалению, а нашему безудержному восторгу, споткнувшись о порог, разбил его практически дома. Теперь они закончились. Но в совхозе еще оставались неубранными поля тыквы.

Тыкву убирать не многим сложнее, чем арбуз. Конечно же, у нее толще «хвостик», больше вес и не всегда она круглая, зато и не такая ломкая как ее зеленый собрат. Еще один недостаток, однако, в нашей ситуации самый главный, ее невозможно есть в сыром виде. Поэтому на тыкву мы вышли с меньшим энтузиазмом, но что поделаешь – деваться некуда.

Несколько дней мы работали в прежнем (арбузном) режиме, затем, видимо ближайшие города быстро насытились тыквой, машины стали появляться реже, пока не исчезли вовсе. Некоторое время приезжал трактор «Беларусь», водитель оставлял его на поле и уходил. Пока машина находилась в нашем распоряжении, мы по очереди развлекались вождением, постепенно загружая тележку крупными плодами.

Через пару дней у руководства возникло два вопроса: «Куда девать тыкву и чем занять студентов, т.е. нас». А так как эти вопросы тесно коррелировали друг с другом, приняли волевое решение собирать бахчевые в бурты – огромные кучи, в которых урожай хотя и подвергался естественной убыли (гниению), тем не менее, считался убранным и локализованным.

На вопрос: «Кто на буртовку?» – вызвалось трое добровольцев.

На неизведанный фронт работ меня подтолкнула интуиция. Компанию мне составил Вова Суторма, а третьим вызвался Коля Заборин, парень из Гантиади (нынешняя Абхазия) обладавший веселым характером и непомерно большим носом. Хотя он и называл себя русским, но нос красноречиво доказывал, что над его генами трудились сотни поколений лиц кавказской национальности. Нас отвезли на пустырь, отведенный под нужды буртостроения, и объяснили, как их строить.

Новая работа не удивляла своей премудростью. Трактор привозил тележку тыквы и вываливал ее на землю, а нам требовалось следить, чтобы куча выглядела гармонично, т.е. единым целым с высыпанным ранее и, при необходимости ее формовать. Но так как при формовке количество «боя» тыквы значительно увеличивалось, мы старались минимизировать количество контактов с бахчевой культурой.

Понимая, что в отличие от остальной группы, оказались на постоянном месте, мы пришли к мысли о необходимости обустроить свой быт. На краю площадки размещался огромный стог соломы, единогласно определенный нами как база. Невдалеке Заборин нашел небольшое поле с арбузами и дыней. Точнее находку стоит назвать большой грядкой, тем не менее, без промедлений мы подготовили запас из этих плодов, зарыв в солому у подножья стога, тем самым обеспечив себя прохладным сочным деликатесом на длительное время. Последующие дни обозначились для нас настоящим курортом.

Сейчас будет перенос в будущее. Речь пойдет о Заборине. Только что, написав предыдущие строки, зашел в интернет, посмотреть, что нового и на сайте vkontakte.ru читаю строки: «Заборин Николай просит вас перезвонить ему, номер 9ХХ-ХХХ-ХХ-Х2». Их написала дочь Коли. Я позвонил – оказался действительно он. Вот и сигнал из прошлого. Три десятка лет ни одного контакта! Оставляю эту ремарку на твой суд читатель, подобное у меня в жизни иногда происходит.

Итак, позавтракав в столовой, мы отправлялись на базу, где удобно устраивались после завтрака подремать. Первый трактор появлялся нескоро. Сначала нашим однокурсникам предстояло надергать тыквы и загрузить, а потом ему следовало еще добраться до места буртовки. Словом после сытного завтрака мы успевали подремать в стогу, а проснувшись, прижаренными поднявшимся солнцем, освежить дыхание холодным арбузом или дынькой, выкопанным из закромов.

Завидев трактор издалека, первое время при его приближении мы начинали имитировать деятельность по буртовке, но спустя некоторое время, убедившись, что никто из однокурсников не посягает на наш объект, успокоились. На всякий случай приходилось говорить остальным, что их много, а нас только трое, на одно и то же количество тыквы.

Пару дней спустя мы уже по очереди спускались со стога при приближении трактора и показывали трактористу, куда вываливать тыкву. А еще через несколько дней все руководство процессом осуществляли прямо из «офиса». В промежутке между разгрузками мы играли в карты, наслаждались арбузами и дынями из соломенных закромов и рассуждали на различные темы. Коля рассказывал о море, а Вова Суторма сетовал, что неплохо, если бы сейчас в нашем «офисе» оказалось три девчонки, во всяком случае, работать стало б веселей.

Люблю украинську природу,
Горячий борщ, холодну воду,
И повну пазуху цицьок.

Не знаю, Вове ли принадлежало авторство этих бессмертных строк или только цитировал, но рифма эта не покидала его уста в те благостные минуты и часы.

Вообще Вова позиционировал себя, как человек бывалый на любовном фронте, да и все мы вполне уверенно вели себя в разговорах о противоположном поле, хотя подсознательно каждый понимал, что это пустое бахвальство.

Время от времени приходилось спускаться на землю, для того чтобы справить нужду или убрать обломки тыкв, попавших при разгрузке под колеса трактора. Так неспешно, не перетруждая себя, мы доработали до конца смены в совхозе «Прогресс».

И снова о сексе

Глядя на современную молодежь, никак не удается провести параллели с нашими современниками тех лет. Думаю, и мы для них выглядим загадкой, реликтовыми существами, динозаврами, не до конца вымершими мамонтами. Стерты все грани между сексом и любовью и в этом нет ничего удивительного. Молодые рано вступают в половые отношения, и причиной этому является раннее половое развитие, а может быть и наоборот – невежество, во всяком случае – это следствие чрезмерной рекламы секса. Рекламы отовсюду: телевизионные и киноэкраны, газеты и журналы – представители «желтой» прессы, интернет и места молодежных тусовок. Кроме того, исследовательский интерес к этому вопросу зачастую подогревается химическими катализаторами: алкоголем, наркотиками.

В отличие от молодежи XXI го века, которая отождествляет любовь преимущественно с сексом, мы наоборот считали, что любовь это:

– возможность духовной близости: вместе петь и читать стихи, наблюдать закаты и рассветы и пр.;

– возможность совместного творческого, созидательного труда, как правило, на ударных стройках страны. Я, к примеру, уже упоминал, описывая школьные годы, что хотел с Галкой рвануть на БАМ. Хотя сейчас, прожив жизнь, понимаю насколько противоестественно это желание, ведь для двух тел нужна не стройплощадка за тысячи километров, а всего лишь кровать или хотя бы клочок земли;

– возможность самопожертвования, эдакое мазохическое состояние, как следствие эволюционного развития предыдущего пункта;

– возможность превратиться друг с другом в одно целое, слиться двумя половинками или какие еще могут возникнуть синонимы любви и так далее.

Только не секс.

Хотя чего греха таить – природа брала свое, посылая одурманенному официальной идеологией мозгу послания от жаждущего плотского наслаждения тела.

Секс представлял закрытую тему, да и слово это применялось разве что в медицинских источниках или специальной литературе по психологии. В общем, секса у нас в стране не было. И когда в десятом классе, Анатолий Николаевич Головко – учитель физики по прозвищу Холодильник, преподававший по совместительству астрономию, вручал мне с Галкой армейский бинокль, на один вечер, для наблюдения Луны в ее полной фазе и двусмысленно улыбался, я немного недоумевал. Что он имеет в виду, хотя организм, которого не обманешь никакой идеологией, почему то трепетал. При этом он по-отечески наказывал:

– Только бинокль не потеряйте.

Лишь сейчас начинаю воспринимать задание Холодильника как награду за одержанные победы в олимпиадах по физике. История знает множество форм поощрений за выдающиеся заслуги: титулы и чины, ордена и медали, наградное оружие и часы, деньги и земляные наделы: всего не перечесть. Наконец грамоты или место на доске почета…. А тут! …командировка в ночную степь! И с кем? С вожделенным объектом грез и мечтаний! Молодец Холодильник!

Да, организм не обманешь никакими внешними факторами, он всегда может выбрать то, что выгодно ему, что ему нужно сиюминутно и в перспективе. Обмануть его может только разум, который находится в голове, являющейся его организма неотъемлемой (?) частью. Короче, весь вечер тело, измученное тестостероном, думало о Галке, и чувствовало взаимный интерес с ее стороны. Однако разум, вместо того, чтобы мобилизоваться, придумать варианты моего продвижения во взрослую жизнь, продвижения к ее телу и действовать по, заложенному природой, генетическому сценарию, всячески тормозил возможные варианты сближения и предпочитал думать об этой идиотской Луне и о бинокле.

В общем, секса у нас с Галкой не было, как, впрочем, и по стране в целом. Единственное, чем я мог гордиться в тот вечер, это то, что не потерял бинокль.

Впрочем, я отвлекся. Все это осталось в прошлой жизни, примерно за год до описываемых событий, и чего я добился за этот год? Ну ладно, окончил школу, ладно поступил в институт, даже овладел искусством верховой езды, однако продолжал оставаться девственником, и это обстоятельство здорово роняло меня в собственных глазах.

Как неоднократно упоминал, мы все страдали от избытка переполнявшей нас сексуальной энергии. Молодые, наполненные силой и здоровьем организмы, не израсходовавшие за день и части ее, бродили на склоне дня по селу, разбрызгивая тестостерон, который казалось, булькая и пузырясь, выплескивался даже из ушей. Поэтому когда Вова Суторма заявил, что видел на селе двух девчонок и даже перекинулся с ними несколькими фразами, на предмет встречи вечерком, я с радостью согласился разделить с ним компанию. Это произошло незадолго до завершения нашего пребывания в колхозе и вполне могло сойти за романтическое приключение.

Вечером у сельсовета нас ждали две подруги – работавшие в райцентре и приехавшие на выходные уроженки села, несколько старше по возрасту, что нас абсолютно не тревожило. Расположившись на скамейке, мы приступили к свиданию. Истосковавшийся по аудитории Вова налег на любимого конька – интеллектуальную болтовню, мне же отводилась роль Кисы Воробьянинова: чопорно надувать щеки и иногда повторять нечто вроде важного: «Да, уж».

Через некоторое время к компании присоединилось несколько подвыпивших сельских парней, что никак не входило в наши с Вовой планы. Правда парни не проявляли никакой агрессии и даже наоборот, когда их старший, сняв носки и, тщательно изучив на них дырки, предложил нам бухнуть, шумно присоединились к его приглашению. Мы, ответили вынужденным отказом, поскольку понимали, что никакая банальная пьянка, не сможет заменить перспектив романтического приключения с возможным сексуальным исходом.

Расставшись с шумной компанией сельских «бухариков», отнесшихся к нам с пониманием, мы с Вовой решили, что пора приступать к решительным действиям и попарно разошлись в разные стороны. Я и моя потенциальная партнерша по сексу, прошли до окраины села, а затем впотьмах, пробравшись какими-то огородами, расположились на затерянной скамейке.

Чувство сладостного ожидания сменилось напряжением. Вместе с Вовиным интеллектом, до настоящего момента обеспечивавшего «культурную программу», в темноте ночных дворов бесследно растворилась и моя решимость. Мозгом я понимал, что более подходящего момента для изменения своего статуса в отношении противоположного пола не представится, в то время как язык не поворачивался говорить об этом (оперируя современным техническим языком – не поддерживал протокола обмена). Но самое обидное – он вообще не шевелился во рту, впрочем, молчала и моя партнерша.

Разговор ни о чем время от времени спонтанно вспыхивал как угольки угасающего костра на ветру, и тут же затухал. Пытаясь сломить мою робость, опытная подруга пожаловалась на ночную прохладу. Подсознательно понимая, что удобнее предлога для решительного натиска не представится, удивляясь своей смелости, я обнял ее обнаженные плечи и обнаружил, что сексуальная активность моя иссякла окончательно.

В общем, расстаться с обременительной девственностью не получилось и на этот раз. Я понимал, что не оправдал надежд партнерши, но весь ужас ситуации таился в том, что я не оправдал надежд собственных. Проводив ее, домой и, тихо пробравшись в сонное общежитие, я лег спать.

Утром мы с Вовой деликатно воздержались от взаимных расспросов о ночных приключениях, в то же время и по собственной инициативе ничем не делились. Из чего я смог сделать однозначный вывод, что его поход в большое сексуальное приключение окончился теми, же результатами, что и мой. В отношении остальных ребят, которые не могли не заметить нашего ночного отсутствия, мы вели себя с легким высокомерием, всем своим видом показывая, что провели бурную ночь.

***

На этом можно и подытожить совхозную главу. Я оказался в самостоятельном плавании, вне родительской опеки, и жизнь мне такая нравилась. Через несколько дней мы погрузились в пришедший автобус и покинули этот совхоз, оказавшийся первым шагом в формировании моей дальнейшей жизни, моего интеллекта, моих знаний, моего опыта, моего собственного «Я».

Совхоз с символическим названием «Прогресс».

Глава 9. Первые сложности

Итак, после боевого крещения в совхозе «Прогресс», нас ждал институт. За десятилетия перестроек, революций и прочих катаклизмов экономического и политического характера в стране, этот популярный ВУЗ на юге России неоднократно менял свое название. Сейчас я даже не возьму на себя ответственности точно сформулировать его нынешнее: Инженерно-Технологическая Академия ЮФУ или Таганрогский Кампус ЮФУ, но в ту пору он назывался проще – Таганрогский радиотехнический институт (ТРТИ) им. В. Д. Калмыкова.

Еще в момент прибытия в совхоз «Прогресс», преподаватель, в попытке предусмотреть и предотвратить возможные нарушения дисциплины в коллективе или другие противоправные действия, назидательно поведал, что не позволит нам ни при каких обстоятельствах, «ложить» на честь Валерия Дмитриевича….

Именно тогда мы и узнали, что Валерий Дмитриевич Калмыков – это бывший министр радиопромышленности, ушедший в мир иной за год до описываемых событий. Возможно авторитет самого Калмыкова, а может авторитетная внешность преподавателя, привели к тому, что все последующие годы пребывания в Альма-матер мы с гордостью, как знамя, высоко несли честь Валерия Дмитриевича, пресекая любые попытки со стороны, на нее «положить»….

Вернувшись в Таганрог и переночевав в гостинице, утром следующего дня, мы явились в институт. Вместе с расписанием занятий и прочей вводной информацией, нам стало известно, что общежитие предоставлено не всем и вопрос последующих ночевок для многих остается открытым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.