Яна Дубинянская
КУКЛА НА КАЧЕЛЯХ

Сборник

Кукла на качелях

– Мой компьютер знает все, – сказал бородатый парень в клетчатом свитере, подмигивая мне смеющимся синим глазом. И продолжил:

– Все, что касается нашей телекомпании. А это мно-ого – даже если бы он знал только то, что положено знать.

Я нервно повела плечами и подвинулась на самый край оббитого кожей дивана. Когда они, наконец, за мной придут? Может быть, они вообще обо мне забыли? Пальцы обеих рук крепко стиснули сумочку – какой закомплексованной идиоткой выгляжу я, наверное, со стороны! А если бы – снова хлопнула вертящаяся дверь, и я снова едва не вздрогнула – если бы он действительно сейчас вошел и увидел меня такую…

Я с ослепительной улыбкой повернулась к разговорчивому компьютерщику.

– А что, здесь есть что-то такое, чего ему знать не положено?

Продолжая одной рукой что-то набирать на клавиатуре, он заговорщически наклонился ко мне.

– А как же! Есть общая информация – ее он скажет каждому, кто способен клацнуть мышкой. А если речь идет о чем-то более важном, так сказать, интимном – я заношу эту информацию в секретный файл, и открыть ее сможет только тот, кто знает пароль. А пароль знают двое: я и генеральный директор компании, но, – он беззвучно засмеялся, – наш уважаемый шеф ближе, чем на пять шагов к компьютеру не подходит. Излучение, мол, или что-то в этом роде.

Я тоже рассмеялась. Двери вертелись беспрестанно, разные люди постоянно проходили через помещение с кожаным диваном и компьютером, но это уже не так действовало мне на нервы. В конце концов, телекомпания большая. А если мне повезет – а мне должно, непременно должно повезти! – ему придется видеть меня довольно часто. Может быть, мы будем встречаться в коридоре… обмениваться ничего не значащими словами… Все может быть. Но столкнуться с ним сейчас я ни в коем случае не хотела. Сейчас, когда все еще на умозрительном уровне расплывчатой надежды, которая вполне может рассыпаться в пыль, и тогда будет вообще неясно, что я здесь делаю. А он, конечно, подумает…

– Но мой компьютер ничего не знает о вас, – сказал веселый парень. – Как вы сюда попали?

Я повела глазами и лукаво, чуть иронически улыбнулась. Когда-нибудь – если все получится – я буду рассказывать Роми эту историю перед сном, как сказку. А журналистам – как легенду о чудесном счастливом случае, который может произойти с каждым из вас, как это однажды случилось со мной. Сейчас я расскажу об этом в первый раз – жаль, если он окажется единственным.

– Я сама не знаю. Меня поймали на улице, сказали, что у вас тут проводится конкурс на ведущую какой-то новой интеллектуально-творческой программы. Что у меня есть все шансы, что сегодня последний день – в общем, не дали опомниться.

Компьютерщик отвернулся от дисплея и смотрел на меня во все смеющиеся глаза.

– Здорово, – сказал он. – А что за проект, не говорили?

– Кажется, нет. Сказали, что программа будет суперпопулярной – разве это можно знать заранее?

– Ну-у, – он даже присвистнул, – на телевидении известно заранее все. Если бы вы только знали, сколько существует разных секретиков, невинных и не очень, чтобы сделать программу популярной! Мой компьютер мог бы кой-чего рассказать на этот счет. Вот, например, надо раскрутить человека, у которого, в общем-то нет никаких данных, ну скажем… Вы ведь смотрите «Шоу с Дэнни»?

Нет, я не вздрогнула и не покраснела. Все-таки три года. Было бы смешно, если бы я так и не научилась держать себя в руках. Хотя… существуют и более смешные вещи. Например – что я каждую субботу смотрю это чертово шоу, смотрю почти без звука, потому что Роми спит за тонкой стенкой, я всегда укладываю ее пораньше по субботам…

А голос у меня равнодушный и даже чуть скучающий – разве я не привыкла обсуждать с соседками «этого душку Дэнни»?

– Ну я бы не сказала, что у него совсем нет данных. Он, конечно, не красавец, но очень обаятельный, умеет общаться с людьми…

Вот так-то. Я его защищаю!

– То, что вы видите на экране – результат вложения кучи денег плюс авторитет папы д’Аржантайля. Вы, наверное, не знаете: его отец аристократ и к тому же член парламента. А посмотрели бы вы, какое брюшко у этого Дэнни. Мой компьютер…

– Вы с вашим компьютером – две старые сплетницы, – обрезала я. Мне сейчас участвовать в конкурсе, с меня хватит! Когда они, наконец, придут?

Он все время слегка посмеивался, но теперь расхохотался по-настоящему раскатисто и звонко. Все, кто в это время проходил через помещение, удивленно повернули головы.

– Ну ладно, отсмеявшись, сказал он. – Надо, в конце концов, внести вас в память. Открываю секретный файл – пароль «ник», это меня зовут Ник… вот, мой компьютер уже все знает о вас.

– То, что положено? – улыбнулась я. – Берегитесь, я могла и запомнить пароль.

И вдруг глаза Ника перестали смеяться – это были теперь глаза совсем другого человека.

– Мой компьютер знает кое-что такое, чего не откроет никому ни за какой пароль, не откроет даже мне, если у меня будут хоть чуть-чуть дрожать руки. Мой компьютер знает все… Все об этой телекомпании.

* * *

Большое зеркало занимало всю стену, противоположная стена была прозрачной и звуконепроницаемой – за ней, по моим представлениям о телевидении, находилась сама студия записи. Я сидела у зеркала на вращающемся стуле и ждала обещанного визажиста. Яркая лампа заливала мертвенно-белым светом мое лицо, и на его матовой бледности отчетливо проступали две морщинки от крыльев носа к губам, делая меня скорбной и немыслимо-усталой. И эти гладко зачесанные волосы… если бы все не так внезапно, я хотя бы вымыла голову.

Кроме меня, тут находилась юная блондиночка, очень тоненькая и очень красивая. По крайней мере лет на шесть меня моложе… У нее было розовое детское личико, длинные золотистые локоны и маленькие нервные ручки, все время что-то теребившие. Ее я должна победить. Не только ее, конечно… Я должна победить всех.

– Я так волнуюсь, – вдруг звеняще сказала блондиночка. – Представляете, я здесь совершенно случайно. Я исполняла в варьете свой номер, а ко мне потом подошли и предложили принять участие в конкурсе. А я подумала, – она накрутила на палец прядь волос, – подумала: что я теряю? А вы как сюда попали?

– Я просто шла по улице, – сказала я.

Не просто. Я шла, высоко подняв голову и напряженно всматриваясь во встречные лица, потому что где-то в этом городе живет Дэн, и нервная ломаная линия моего пути должна рано или поздно пересечь прямую. Дэн д’Аржантайль всегда и всюду шел по прямой. Он ходил пешком, потому что у каждого из д’Аржантайлей была своя шикарная машина, и еще он утверждал, что непременно прославит свое имя, собственно имя – вопреки фамилии. И ему это удалось, ему всегда все удавалось – по крайней мере, я свято в это верила до разговора с бородатым компьютерщиком. Мне почему-то казалось, что настоящий аристократ должен чуть ли не проклясть своего сына, решившего стать шоуменом, а не вкладывать влияние и деньги в его карьеру. Но, видно, времена серьезно изменились… смешно. Наверное, это действительно был он, тогда, в длинном сине-стальном автомобиле – на мгновение встретились глаза через дымчатое стекло, и я опрометью бросилась в сверкающие недра супермаркета, запрещая себе оглянуться… Потому что я была не одна, мы были вдвоем с Роми. С моей маленькой хрупко-фарфоровой Роми, у которой мои большие серо-зеленые глаза, мой прямой носик и четко очерченные губки – и фамильные д’аржантайлевские складки на лбу, когда она упрямо сводит бровки у переносицы… Это случилось, пожалуй, месяц назад… только с тех пор я ко всему не могу спокойно видеть автомобили тусклого сине-стального цвета.

А брюшко Дэн, оказывается, все-таки отрастил, – а ведь я его предупреждала!

Зеркало отразило меня – откинувшую голову назад, в щелочки сощурившую глаза, от всей души звонко хохочущую. Блондинка, над которой уже давно работал визажист, изумленно смотрела на меня распахнутыми глазами, на одном из ее верхних век соскользнувшая кисточка оставила размашистый черный след. Я снова перевела взгляд с ее отражения на свое – теперь у меня был вид раскрепощенный и победительный, я себе нравилась. Вот только морщинки от смеха стали еще глубже…

В гримерную вошли две женщины и уверенно, целенаправленно направились ко мне. В следующий момент одна из них уже густо покрыла мое лицо тональным кремом, а другая представилась режиссером будущей программы.

– Сейчас мы снимаем пробу, – говорила она. – Вы должны войти в студию, сесть за столик, поздороваться с телезрителями, представиться и немного рассказать о себе. Вы замужем?

– Нет.

– В любом случае говорить об этом не стоит. Девушка с экрана должна быть потенциальной невестой для каждого зрителя. Потом вы исполняете свой номер – ведущей нашей программы будет не просто смазливая мордашка, а яркая творческая личность. Да, я забыла, вы поете или танцуете?

Я недоуменно обернулась – визажистка едва успела отдернуть кисточку от моего лица. За стеклянной стеной уже беззвучно двигалась с микрофоном в руке красивая блондиночка. На взбитых локонами золотистых волосах у нее была надета коричневая ковбойская шляпа, из-под которой смотрели смертельно испуганные глаза с огромными ресницами. Правильно, она же поет в варьете, а я…

– Я пишу детективные романы.

Год назад один местный журнал печатал мой детектив с продолжением, в четырех номерах. На маленькой фотографии у заголовка я была сосредоточенной и красивой, и, может быть, – как мне этого хотелось! – этот журнал, хотя бы один номер, попался в руки Дэна д’Аржантайля… Но фотография была маленькой, а журнал – местным, в то время как каждую субботу на всю страну смотрел с экрана умный, ироничный, обаятельный Дэнни. Наверное, и в его обязанности входит быть потенциальным женихом каждой телезрительницы.

– Детективы? – удивленно переспросила режиссер. Ее брови сошлись на переносице, а пальцы забарабанили по моим плечам. Визажистка повязала мне на шею яркий шелковый шарфик немыслимых цветов, мое обработанное лицо тоже было слишком ярким и контрастным, резким. Я перестала себе нравиться, мной все больше овладевала тревога. Из студии – там, наверное, случайно нажали какую-то кнопку – вдруг донесся голос блондиночки, звонкий и чуть дрожащий, она пела о каком-то ковбое, и тут же звук оборвался на полуслове.

– Детективы – это оригинально, – бесповоротно решила режиссер. – Расскажете о том, как вы их пишете, потом попрощаетесь, встанете из-за столика и уйдете из студии. Вам все ясно? Пойдемте.

Я встала и бросила последний взгляд в зеркало. Вроде ничего, даже волосы под слоем лака выглядят чистыми и блестящими. Лицо в зеркале победительно улыбнулось, а потом чуть капризно сложило губки и стало моим. Все, теперь я была готова.

На двухметровом отрезке между двумя дверями нам встретилась блондинка, уже без шляпы, ее выпуклый лобик усеивали капельки пота. Режиссер одобряюще кивнула ей и попросила подождать.

Столик у дальней стенки помещения казался таким маленьким и затерянным. Низенький круглый табурет был чуть отодвинут от него, и я прикинула, где именно поместятся мои красиво скрещенные ноги. Еще посередине стола стояла вазочка с композицией из сухих цветов, а чуть ближе к краю – хрустальный бокал, и лучи прожекторов фокусировались в яркую точку на одной из его граней.

– Запись, – негромко сказала за моей спиной режиссер.

Ноги перестали быть моими, меня по-настоящему бросило в жар – нет, я не готова, не сейчас, еще несколько минут! Небольшая отсрочка – и все будет хорошо, но не прямо же сейчас, так же нельзя… Я почувствовала легкий толчок в спину и совершенно неосознанно сделала шаг вперед.

И вот я подошла к этому столику – шаг от бедра, упор сначала на носок, потом на пятку; села на низкий табурет – спину прямо, одну ногу чуть выставить вперед, а руки так свободно, словно они и не мешают, сложить на коленях… Я улыбнулась – только ни в коем случае не опускать глаз! – я представилась, я поздоровалась с телезрителями…

Мониторы многократно повторяли и увеличивали меня – сначала напряженно-неподвижную, потом улыбнувшуюся, поправившую волосы, отпившую из хрустального бокала, снова поставившую его на стол, и вот уже оживленно жестикулирующую вслед словам, которые я говорила самой себе, ведь только я одна присутствовала и царила в этой студии…

– …Когда я пишу, бывает, что я даже забываю о преступлении как таковом, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не потерять динамичности сюжета. Ведь обычно действующие лица в детективе – просто условные шахматные фигуры, так или иначе расставленные – но я не могу так писать. Я не могу вывести на сцену человека – и не интересоваться, о чем он думает, что чувствует, что видит во сне… Каждого из своих героев я должна понять до конца, нет, даже больше: я должна слить его сознание со своим, прочувствовать изнутри все его поступки и мысли и, может быть, где-то помочь ему… Каждый из моих героев получает какую-то часть моего собственного сознания…

Хрустальный бокал долго, медленно падал, а потом, коснувшись пола, взорвался острыми, сверкающими, ослепительными брызгами…

Фантасмагория-1

Я звонко смеюсь, запрокинув голову, а в глаза светит яркое слепящее солнце, я щурю веки, но острые, как стрелы, лучи проникают сквозь черную сетку ресниц. Его слишком много, этого солнца, я хочу обмануть его, подставить спину, я прикрываю голову руками – но оно со всех сторон, оно все-таки достает мои горячие волосы… Я знаю, куда можно спрятаться – в маленький деревянный домик в самом конце детской площадки, там ему никогда меня не найти! Я умная, я снова смеюсь, я бегу – но меня окликает этот властный голос, которого надо слушаться, и я возвращаюсь. Возвращаюсь и снова начинаю раскачивать качели.

Это качели для самых маленьких, такие смешные – сиденье, как детский стульчик со спинкой, весь разрисованный цветочками. На качелях сидит кукла. Она в розовом платьице, у нее кучерявые волосы и большущие серо-зеленые глаза, она не щерит их от солнца, она же кукла. Я раскачиваю качели, потом оббегаю их с другой стороны и опять раскачиваю, это очень весело. Кукла взмахивает розовыми ручками и ножками в белых туфельках, если раскачать качели посильнее, она обязательно упадет…

Но тот человек – на нем длинный плащ, и у него голос, которого я всегда слушаюсь, и еще у него есть лицо, только сейчас его не видно из-за солнца, – он не хочет, чтобы кукла упала. Ведь, если кукла упадет, ее розовое платьице выпачкается в пыли, у нее может сломаться ручка или ножка – а эта кукла, наверное, кому-то нужна, я даже знаю, кому: она мне нужна, эта кукла. Я без нее не смогу жить – и он знает об этом.

Он откуда-то достает веревку и привязывает к верхней перекладине качелей, а потом своей большой рукой приостанавливает их и надевает на шею куклы петлю, которая завязана на другом конце веревки. Я знаю, он это делает, чтобы кукла не упала, но еще я знаю, что делать так нельзя, даже с куклами. И мне становится страшно, а он, который всегда прав и у которого есть лицо, просто сейчас его не видно – он вдруг отворачивается и уходит – черная фигура в длинном плаще на фоне ослепительного солнца. Я остаюсь одна, я не знаю, что делать, больше всего я хочу спрятаться в тот дощатый домик, но кукла смотрит на меня своими глазищами, кукла просит:

– Покатай!..

И я раскачиваю качели, сначала чуть-чуть, а потом все выше и выше, кукла смеется, солнце светит ярко-ярко… Я толкаю качели изо всех сил – и вдруг кукла соскальзывает с цветастого стульчика, но она не падает, она повисает между землей и высокой перекладиной и еще продолжает качаться из стороны в сторону…

Фантасмагория-2

Я лечу вниз, и все внутри меня сжимается в один маленький комочек, я взмываю вверх и отчаянно вцепляюсь обеими руками в деревянные перекладинки, потому что знаю, что сейчас снова задохнусь от стремительного падения. Вверх-вниз-вверх-вниз-вниз… Вниз страшнее. Наверху я вижу солнце и на мгновение зажмуриваюсь, но потом на меня снова падает эта громадная бесформенная тень. Если бы не она, не было бы так жутко. Этот человек… разве он не знает, разве ему не сказали, что я маленькая, что меня нельзя катать так высоко?!..

Качели взлетают к самому небу и падают к самой земле, к дорожке, посыпанной песком, и мелкие ракушки на глазах вырастают, темные и тусклые в густой тени. Новый толчок сотрясает все вокруг, земля и небо, как в калейдоскопе, меняются местами – и вдруг я выпускаю перекладины и взмахиваю руками в воздухе. Мои пальцы ловят солнце, пытаются ухватиться за тень, но в зажатых кулачках – ничего, кроме пустоты. Мне страшно, я хочу заплакать, потому что, когда я плачу, потом все становится хорошо, но сейчас у меня нет на это даже секунды… Я еще раз судорожно хватаю воздух и ощущаю в руках шершавое, надежное дерево.

Кошмарная черная тень надвигается на меня и становится еще кошмарнее. Я отчаянно зажмуриваюсь, и вдруг качели сотрясает дрожь, я уже не взлетаю к свету… Подбородок царапает что-то жесткое и колючее, сползая на шею, я бы сорвала, отбросила это, но боюсь даже на мгновение выпустить перекладины…

И вдруг становится светло. Я широко раскрываю глаза – и сощуриваю их от ослепительного солнца. Мир изменился, из него исчезло что-то очень плохое – я знаю, что: черная тень от черного, враждебного человека. Я вижу вдали его маленькую и нестрашную спину, мне весело, я забываю о шершавом воротнике, который давит шею, я смеюсь, я хочу снова взлететь к самому небу!

И качели начинают раскачиваться – все выше, выше! Как я могла раньше бояться, ведь это так здорово! Я разжимаю руки, я смелая, если бы еще чуть выше – я могла бы дотянуться до солнца, яркого, бело-золотого, слепящего солнца…

Я наклоняюсь вперед и уже не чувствую спинки качелей, а сиденье такое гладкое, и вдруг оно делается наклонным и скользким, с него можно съезжать, как с горки, слишком короткой горки… Я хочу снова ухватиться за перекладины, только и они выскальзывают из-под моих рук…

Резкая боль петлей охватывает шею – это правда, у меня на шее петля!!! А под ногами – пустота, и я уже целую вечность, то есть несколько бесконечных мгновений не дышу, и сейчас порвется тоненький, как травинка, позвоночник…

И я вспоминаю о девочке по имени Роми, нет, я всегда помнила о ней, ведь это я сама, нет, это часть меня, и поэтому – без меня она не может, как и я без нее. Я не умираю, мне запрещено умирать.

Фантасмагория-3

Я лежу ничком, лицом в подушку, кажется, я кусаю ее, потому что мне нечем, совсем нечем дышать. Я заставляю себя повернуть голову, вижу тусклый свет, сквозь стиснутые зубы прорывается стон, и я рывком встаю. Невыносимо душно, и я стягиваю с шеи чужой ярко-разноцветный шелковый шарфик. Я ничего не помню.

Кажется, я видела сон, страшный, фантасмагорический сон, в котором было слишком много солнца… А еще я вспоминаю прожекторы, со всех сторон направленные на меня, беспощадные, слепящие. И этот шарфик, у меня никогда не было такого шарфика, и я никогда не завязала бы его петлей вокруг шеи…

Надо сосредоточиться, надо припомнить, надо собрать воедино разрозненные пятна видений – или реальности? Но что-то мешает. Что-то, ворвавшееся в мой тяжелый сон и с тех пор ни на секунду не прекращающееся… звук.

Сколько времени звонит телефон – десять, двадцать минут? Почему он звонит, не перестает? Медленно, очень медленно я протягиваю руку…

– Алло… Что?.. Пансион?.. Простите, плохо слышно… Да, я мать Роми…

Трубка падает и мерно раскачивается, с глухим стуком ударяясь о тумбочку. Тук-тук-тук… Мои руки, отдельные от сознания, крутят пестрый шарфик, а глаза не видят ничего…

Потом я срываюсь с места, набрасываю, не застегивая, плащ, сую ноги в туфли, сминая задники… Лестничные пролеты, ступеньки, ступеньки, ступеньки… на последней я спотыкаюсь, падаю на одно колено, вскакиваю, выбегаю из подъезда прямо на дорогу, навстречу какой-то машине, может, такси, которая с визгом тормозит, едва не врезаясь в кромку тротуара… Водитель что-то кричит, я не слышу, я сама кричу, и уж он-то не может не услышать меня… Мы едем слишком медленно, быстрее!.. Я вижу за окном ажурную решетку пансиона для детей, я не жду, пока остановится машина, не жду, пока широко откроют ворота, я лечу, чтобы убедиться, что это все неправда, что это другая, не моя девочка…

…Вечность… Я выхожу из ажурных ворот – как это трудно и медленно, куда-нибудь дойти, добрести… Взгляд блуждает по серым решеткам, серым деревьям, автомобилям. Я не знаю, куда иду, я ничего не знаю, ни о чем не думаю, ничего не чувствую… Из какой-то машины выходит человек, я поднимаю глаза к его лицу, это Дэн, он подходит ко мне близко-близко… Сорванным, звенящим шепотом я выговариваю:

– Роми…

Он отвечает:

– Я уже знаю. Нам сообщили на телевидение, в отдел криминалистики… Это ужасно.

И я падаю лицом ему на грудь, я всегда знала, что когда-нибудь упаду ему на грудь лицом, я знала, что он придет… что он будет рядом, когда я никак не смогу сама…

Фантасмагория-4

Мои пальцы судорожно сжимают руку Дэна, она в перчатке, в мокрой перчатке, потому что идет дождь. На похоронах всегда идет дождь… Слуга держит огромный черный зонт над госпожой д’Аржантайль, высокой, прямой, со снежно-белыми волосами из-под черной шляпки. Господин д’Аржантайль, сухощавый, элегантный – тоже под зонтом, и только с густых волос Дэна медленно сползают капли дождя… Я встречаюсь взглядом с его глазами, с его бесконечно родными глазами, от уголков которых тоже ползут крупные капли. Своей замшевой рукой Дэн накрывает мои посиневшие пальцы – я не чувствую их, я ничего не чувствую, и я не плачу.

– Как это ужасно! Двухлетний ребенок… Каким надо быть извергом, чудовищем… нет, у меня не хватает слов! А какое горе для родителей…

– Но она… смотрите, у нее совсем сухие глаза!

Они очень далеко, у самого входа в склеп, и они не знают, как болезненно-тонко обострены все мои ощущения… Разговоры, разговоры под барабанную дробь дождя… Все эти люди, которых я вижу впервые, без спросу вломившиеся в мою жизнь и теперь распоряжающиеся ею – разве они реальны? Неподвижные фигуры, по три-четыре сгруппированные под дождем, словно грибы, я слышу, как жирная грязь прогибается под их каблуками…

– Похоронить девочку в фамильном склепе д’Аржантайлей – как это благородно с его стороны… Ведь они давно расстались.

– Да, но он все эти годы заботился о ребенке…

Ненастоящие разговоры о ненастоящих, никогда не происходивших вещах… так и должно быть. Я соглашаюсь со всем, я уже давно живу по законам фантасмагории, я не живу вовсе… Невыносимые капли барабанят по моим незащищенным плечам, прожигают черную ткань жакета, пронзают кожу – одна, другая, третья, это слишком! Моим рукам неудобно и тесно между перчатками ладоней Дэна. И еще что-то не так, мучительно неправильно – вот что: я ведь не думаю, совсем не думаю о Роми! Роми, она настоящая, ей не место в этом ирреальном мире, пронизанном дождем и шепотами. Дэн… Он сжимает мои руки, он с отчаяньем смотрит на меня, он молчит. Вот он на месте здесь, такой красивый, печальный и близкий, ведь он никогда не был по-настоящему реальным для меня…

Фантасмагория-5

Нависающая портьера ломается тяжелыми темно-бордовыми складками, такого цвета бывает только бархат. Винный отблеск на белом, покрытом светлыми волосками изогнутом запястье Дэна. Он опирается лбом на оконное стекло через жесткий сгиб руки, он не смотрит на меня… Это я смотрю на него, на запястье и густые волосы, на полоску шеи над траурным воротником – я просто не могу не смотреть, не в моих силах отвести взгляд… И главное – все это уже происходило когда-то.

– Ты должна меня понять, – голос Дэна глухо отражается от стекла. – Все, что было, все, что могло быть между нами, уже кончилось. Если бы мы даже попытались что-то вернуть, возродить из пепла, у нас бы ничего не получилось, мы только увлекли бы друг друга в пропасть. Мы слишком разные, в общем-то, чужие люди. Особенно теперь…

Это уже было, и тогда он тоже не мог взглянуть на меня, а я не могла опустить глаз. Это уже было, и поэтому то, что происходит сейчас – неправильно, фальшиво, так просто не может быть… Я должна что-то ответить ему, я отвечала тогда – но теперь это не имеет значения. Мои слова были бы таким же пустыми, как и его, как бессмысленно пуст весь этот неизвестно кем выдуманный окружающий мир…

– …Особенно теперь, когда погибла Роми. Раньше я, возможно, не понимал… но она – единственное, что нас связывало. А ты скрыла, ты украла ее у меня, как ты решилась на такое?! Ведь мы могли бы попробовать все начать сначала… но теперь уже поздно.

Бродячие слова из дамского романа. Они не имеют к нам никакого отношения, Дэн просто цитирует не к месту неизвестно кого… Вот он гневно оборачивается и в какое-то мгновение даже взглядывает на меня. Три года назад он бы этого не сделал… но три года назад не было Роми… и сейчас ее нет. Ничего не изменилось.

Я медленно отвожу взгляд, я больше не вижу Дэна, какого-то далекого Дэна, которого, может быть, и вовсе не существует… Во всем мире есть только тяжелая портьера с чуть потертым ворсом на изломе, а так – ничего. Пустота.

– Мир велик, – слова, рожденные пустотой. – Я нашел в нем свое место, неплохое место, и тебе желаю того же. Я помог тебе в трудную минуту, моя совесть чиста, но теперь я ухожу из твоей жизни. И прошу, нет, советую тебе тоже уйти из моей.

Все это уже было.

Фантасмагория-6

На столике лежит прямоугольная рамка из черной пластмассы, а рядом – фотография Роми, серьезной, хрупкой, фарфоровой Роми с большими, в упор глядящими глазами. Отдельно – рамка, отдельно – фотография. Сейчас я их соединю, и Роми больше не будет. Я знаю, почему-то я твердо знаю это – и я отказываюсь, не могу их соединить, я обманываю саму себя и весь мир, не хочу отдать мою девочку прошлому в пластмассовой рамке…

Но Роми нет. И она не умерла – ее убили. Тот, кто сделал это… я найду, я уничтожу его! Мои ногти с резкой болью врезаются в ладонь. Да, я, только я… Я способна на такое, я способна на все – кроме того, чтобы вставить фотографию в черную рамку. Все остальное в моих силах… господи, какое наваждение…

Нет, мне только казалось, что фантасмагория кончилась, что я могу мыслить, могу что-то делать. На самом деле – нет, я не в состоянии даже сфокусировать блуждающий взгляд, собрать воедино рассыпающиеся обрывки мыслей… И, может быть, это уже никогда не кончится…

Оказывается, я хожу по комнате, одеваюсь, ищу сумочку, ключи. Я выхожу из дому, пересекаю площадь, стою на остановке, сажусь в автобус. Я не знаю, куда еду… я и не должна этого знать, ведь все, что происходит – отдельно от меня, совершенно ирреально. Я схожу на конечной остановке за городом, сворачиваю в сторону от трассы, я уже была когда-то здесь… давно… совсем недавно… нет, я не имею ни малейшего представления о времени.

Я вижу красивый, такой ярко-белый особняк, но он мне не нужен, мне нужно низкое, длинное строение в глубине парка, за чугунной оградой.

– Госпожа, это частные владения, и посторонним нельзя…

– В склепе похоронена моя дочь. Не думаю, чтобы господа д'Аржантайли имели что-то против моих посещений. Я никого не буду беспокоить.

Я прохожу мимо швейцара, мимо неподвижного мраморного дога, мимо живой изгороди, мимо решетки, потом, уже под низкой крышей, мимо бесконечных рядов каменных плит с электрическими крестами… Розмари-Энн д'Аржантайль.

Я касаюсь гладкой поверхности плиты. Она не каменная, это какой-то пластик, полированный и очень легкий… я понимаю, что легкий, когда он бесшумно уходит вбок под моими пальцами.

Под ресницами Роми голубоватые тени, а вся она розовая, фарфоровая, полупрозрачная. На ее шейке стоячий воротничок белого кружева, плотный, крахмальный, и такие же манжеты на пухлых ручках, пальчики сложены на груди, Роми никогда не сложила бы их так… Я касаюсь ее гладких, теплых ручек, и Роми берет меня за палец, крепко, как всегда. И открывает широко расставленные серо-зеленые глазки, и хочет что-то сказать, но я прижимаю к губам палец свободной руки, и моя умная, все понимающая Роми только улыбается. Я наклоняюсь к ней, и она обхватывает меня обеими ручками за шею, а я, насколько возможно, прикрываю ее полой широкого плаща.

…Мы приходим домой, где на столике лежит детская фотография, а на ней, косо – черная прямоугольная рамка.

Фантасмагория-7

Роми никто не должен видеть.

Никто из тех, кто читал газеты с громадными жуткими заголовками над фотографиями детской площадки пансиона и широко раскрытых детских глаз. Никто из тех, кто случайно встречал меня на лестнице и отводил взгляд от моего белого лица под черной повязкой. Никто из тех, кто звонил мне в первые дни, совершенно не зная, что сказать. И вообще никто.

Я стою перед дверью в ту маленькую полутемную комнатку, где прячу свою дочь. Живую. У нее гладкая, полупрозрачная кожа, под которой пульсируют маленькие жилочки, и еще у нее сине-фиолетовая полоса вокруг тоненькой шейки. Я не хочу видеть эту полосу. Может быть, поэтому я стою перед дверью и не могу заставить себя войти. Я боюсь. Боюсь Роми, своей маленькой, нежной, беззащитной девочки?!

Резкий, как выстрел, звонок в дверь. Я вздрагиваю всем телом, бросаюсь прочь от двери Роми, с двух шагов возвращаюсь, чтобы обезопасить эту дверь поворотом ключа. Ведь Роми нет ни для кого, она существует только для меня… И самое страшное: я все время неотвязно допускаю мысль, что ее действительно нет, что я сошла с ума, что украла из склепа то, что когда-то было моей дочкой… нет, это не так, сумасшедшие никогда не осознают своего безумия…

– Здравствуй! Что, не ждала меня увидеть?

– Лорейн!

Да, я ее не ждала, я никого не ждала, я хочу только одного: чтобы она ушла поскорее, не приближаясь к двери в соседнюю комнату. Моя лучшая подруга… Сейчас она начнет меня утешать – и я не выдержу, я знаю, я точно сломаюсь…

– Ну, как ты тут живешь? – Лорейн говорит быстро, не оставляя места для ответа. – По-моему, неплохо устроилась, только шкаф я бы подвинула ближе к батарее. Вчера видела по телевизору твоего красавчика – он как, не объявился еще? Кстати, где твоя дочурка? Она здорова?

Я стою лицом к окну, она не видит, как отливает кровь от моего лица. Правильно, Лорейн ведь ездила за границу, она не знает… Я должна это сделать, должна решиться, пусть фантасмагория кончится, рассыплется в один момент!..

Я слышу свой голос:

– Она, наверное, еще не проснулась. Но все равно, уже время полдника…

Зачем я закрывала дверь на замок?! Ключ не хочет поворачиваться в моих дрожащих руках, дверь скрипит, в глазах Лорейн удивление… Открывается!

– Роми, малышка! Узнаешь тетю Лорейн?

Роми сидит на кроватке, глядя на нас своими серо-зелеными глазками, часто моргающими от неожиданного света. Лорейн смеется, она вынимает из сумочки шоколадку, она видит Роми – живую, мою! Я бросаюсь к моей девочке, подхватываю ее на руки, целую, отламываю кусочек шоколада и кладу ей в ротик…

И Роми кусает мои пальцы – больно, с настоящей, осознанной злостью.

Я улыбаюсь, я прячу руку за спину – Лорейн не должна была заметить. В глазах Роми зеленые искорки – странные, потусторонние. Но ведь это моя девочка, маленькая, фарфоровая, и она любит меня!

Звенящим полушепотом, медленно, словно заклинание, я говорю:

– Поцелуй маму.

Роми послушно тянется ко мне, прикасается мягкими губками к моей щеке, но не целует – втягивает в себя мою кожу, как присоска, от такого поцелуя останется след, надолго… Мне страшно, я сажаю Роми на кроватку, отрываю, отталкиваю ее от себя – что-то жуткое, чужое, враждебное…

– Что это у тебя на шейке? – слышится голос Лорейн. – Кто это сделал?

Все смещается, смешивается, переворачивается в дикой фантасмагории. Потолок, углы и стены надвигаются на меня – как и глядящий мне в грудь розовый детский пальчик.

* * *

Я проснулась поздно, яркий луч, пробивавшийся сквозь щелку между ставнями, уже дотянулся до середины комнаты. Если бы не ставни, солнце давно бы меня разбудило – и зачем это я закрыла их?

Я отдернула шторы, распахнула ставни – солнце светило ярко, по-летнему, и окно я тоже открыла. В лицо ударил свежий ветерок, душистый и довольно прохладный, так что я отошла от окна в глубину комнаты. Почему-то захотелось сделать зарядку – бывают же иногда благородные побуждения! Наклоняясь из стороны в сторону, я начала прикидывать примерный план на день: привести себя в порядок, позавтракать; сходить на рынок уже не успею, надо сразу ехать в пансион за Роми, привезти ее, накормить, а пока она будет спать, закончить ту главу, в которой убивают жену лорда. Если получится, начать следующую. Потом погулять с Роми в парке, а вечером можно позвонить редактору журнала… или не стоит, все-таки сегодня суббота. Да, если Роми пораньше уснет, включу, может быть, «Шоу с Дэнни».

Что-то в этом распорядке меня не устраивало – как если бы кто-то другой предложил его мне, совершенно не считаясь с моими собственными планами и обстоятельствами. Я пожала плечами, удивляясь несуразности этой мысли, и прошла в ванную. Душ не работал, я наклонилась над раковиной, энергично плеснула в лицо несколько пригоршней холодной воды – и взглянула в зеркало…

На меня смотрела почти незнакомая женщина, просто страшная в своей крайней степени изможденности. Серое лицо с коричневыми пятнами под выступающими скулами и резкими морщинами от крыльев носа к уголкам бескровного рта. Глаза тонули в бездонных черных провалах, волосы свешивались по краям лица тусклыми сбившимися прядями, мокрыми у лба и висков. Женщина, которая долгие недели не видела света и воздуха, пережила страшное несчастье, потеряла смысл и цену жизни… Нет, это не я!!!

Я – не такая. У меня блестящие волосы, выразительные глаза, яркое лицо, на которое с профессиональной тщательностью нанесен макияж. Я победительно улыбалась и держала в руке хрустальный бокал – где и когда это было?! Я вспомню, я обязана вспомнить, я не позволю себе снова впасть в безысходный омут фантасмагории…

– Мама, мамочка!

Голосок Роми едва пробился сквозь шум стекающей воды. Я резко закрутила кран, приотворила дверь ванной:

– Иду, девочка моя! – и схватилась за щетку, ожесточенно вонзая ее в спутанные волосы. Не могла же я показаться в таком виде своей дочери. Волосы поддавались с трудом и болью, в большом количестве оставаясь на щетке – похоже, что я уже месяц как не мыла голову. А как же я ходила на работу, например, вчера – а что, собственно, я делала вчера? Последнее яркое воспоминание – мониторы, прожекторы и хрустальный бокал, а все, что было потом, расползалось в смутное впечатление кошмарного сна…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.