Мансуров Андрей.

Опять дурацкие вампиры…

За всё приходится платить.

Да, за всё – за всё. Особенно за те, особые, силы и способности, которыми мы отличаемся от других. Людей.

А поскольку я теперь не совсем человек, мне пришлось заплатить особенно страшную цену.

Нет, не так.

Это раньше, в той, старой, жизни, я мог бы посчитать эту цену непомерно большой. Или даже – чудовищной. А сейчас я отлично понимаю, что такие условности, как совесть, честь, человеколюбие и прочие красивые термины-прибамбасы, которыми слабаки-моралисты и набожные мамы запугивают детишек с пелёнок – лишь жалкие попытки банальных трусов и клушек-домохозяек обуздать подлинную Суть человека.

А суть эта, собственно говоря, тоже проста: любым способом возвыситься. Чтоб насладиться властью. Над остальными – неудачниками, слабаками, и «совестливыми»…

Однако, как пишут в дешёвых детективах, не будем забегать вперёд.

Обо всём – по порядку.

Мама всегда мне говорила, чтобы я уважительно относился к мёртвым: ну, там, плохого им не припоминал, лишнего не болтал, и с чужими о них не трепался – особенно в том смысле, что они слегка, или не-слегка, затрахали… В первую очередь, разумеется – о почивших родственничках. Покой усопших, короче, не тревожил, и не опускал престиж Семьи ниже плинтуса в глазах окружающих.

А мне это всегда казалось довольно глупым: уж если человек был, как говорится, говно, так почему же я должен выставлять его чуть ли не героем?! Может, он тем, что, наконец, извините, сдох, освободил своих ближайших родственников и членов, так сказать, семьи – от тяжёлой обязанности по уходу за делающим под себя, вонючим старым козлом, да ещё и порядочным брюзгой-маразматиком. Который за всю жизнь никому не сделал ничего хорошего. А только вечно ко всем и ко всему придирался, будил среди ночи дикими криками, да ссал чаще, чем хотел, чтоб ма и сестра стёрли все руки стиркой, и Семья потратилась бы на памперсы для взрослых. А ещё постоянно вспоминал былые годы: как ему тогда было хорошо, как все уважали его, и какие все тогда были воспитанные, вежливые, предупредительные и послушные – не то, что современная молодёжь…

Ага, вы тоже узнали своего противного дядюшку Бена?..

Я-то с четвёртого класса старался пореже бывать дома: записался в тренажёрный зал, а потом и на футбол. Потом, правда, из футбольной команды меня – того. Как выразился тренер, за «чрезмерную немотивированную агрессию». Ха! Будешь тут агрессивный, когда дома сидит эта тварь!..

Словом, максимализм, как его обзывают умные дяди-психиатры, молодости, не позволял мне по достоинству заценить радость семейных уз, «преемственность поколений», и всё такое прочее. И думал я тогда так: какого хрена я должен возиться в дерьме, постоянно дыша этим самым, которым провонял насквозь весь дом от чердака до подвала, и ублажать выжившего из ума старого пердуна, когда вокруг полно, извините, богаделен?! Ну, пусть они сейчас называются и немного покрасивей – суть-то от этого не меняется. Да и уход там… Скажем честно: уж обеспечили бы. За наши-то денежки.

Вот на этой-то почве у меня с родной и горячо любимой мамой и назрел, так сказать, конфликтик. Признаю: это я первым высказал всё, что действительно думал. Ну вот и… Н-да.

Надолго мне эти моменты запомнятся. Особенно проняло то, что мать молчала, только слёзы текли по щекам из-под ладоней в синих прожилках и узлах набрякших вен, а всё высказывала сестра.

Что странно, так как ей доставалось ещё побольше, чем нам с матерью.

Ну, сестре-то я ответил… А с матерью только попрощался. Прощения, однако, попросить не забыл – вот какой тогда был «совестливый». И, уходя, считал себя и правда – свиньёй. Которая бросает родственничков на произвол судьбы. И капризы твари полупаралитичной…

Вначале жил я у друга. Но я же не слепой – я понимал, что и ему я в тягость. А тут ещё и его родители очень… скажем – косо, стали смотреть на это дело.

И я просто уехал. Перебрался из родного и «горячо» любимого Сан-Франциско сразу куда подальше – в Город-Который-Никогда-Не-Спит. Уж на билет-то на самолёт накопил за пару лет.

Наша колония помогла мне с трудоустройством на первых порах: латиносу без связей не так уж легко найти место в Нью-Йорке. Хотя то, что они подобрали мне, нелегко назвать достойной работой…

Ну, что могу сказать о том времени – иногда я даже с сожалением вспоминал мирную и по-детски наивную семейную идиллию, видимость которой всю жизнь старалась поддерживать у нас дома моя мамочка. Но дело, конечно, было не в том, что работа мне не нравилась. (Впахивал я тогда, честно говоря, как конь. Или – ишак. Только одна отрада – вечером подкачаешься в провонявшем потом и пылью подвальчике у лысого Мо, посмотришь на себя в зеркало, и!..) И не в том, что мы в нашем квартале постоянно дрались с местными, как они себя теперь гордо именуют, афроамериканцами. И косоглазыми кунфуистами. И понаехавшими в последние годы хреновыми русскими.

Дело было и не в том, что денег вечно ни на что не хватало.

А было это дело в том, что когда я стал реально задумываться над своим будущим, я его, как-то, вроде, и не увидел.

Где эта, как её называют, пресловутая «перспектива», и достойное место в «обществе равных возможностей»? Что же мне, накачанному мачо с тяжёлым подбородком и отвратительно несимпатичной (Будем честны хоть с самим собой!) прыщавой рожей – до конца жизни таскать мешки с мукой на кухню пиццерии, выкидывать на улицу злостных пьяниц-должников, да посуду мыть?! Или – ещё хлеще! – пойти профессиональным вышибалой в какую-нибудь второсортную забегаловку?

Неужели я об этом мечтал, когда пускался, словно парусник, обрубивший причальные канаты, в, так сказать, самостоятельную жизнь?! И пусть дядя, простите за грубость выражения, откинул копыта через месяц после моего отъезда, возвращаться я не хотел. Это значило бы, что я, такой-сякой самоуверенный, прискачу под крылышко Семьи, пообломав крылья, и поджав, как побитая собачка, куцый хвост…

Совета я ни у кого не спрашивал. Сел со всем своим нехитрым барахлишком в междугородний грейхаунд, да и укатил оттуда в выбранном почти наугад направлении, так никому ничего и не сказав.

По дороге вылез в каком-то маленьком городишке, (не хочу врать – названия не помню) пожил там денёк в дешёвом придорожном мотеле… Да и купил себе свой первый костюм.

Выбрал недорогой, но – чтобы был по фигуре, и сидел прилично. Словом – смотрелся.

Это на мне-то, который всю жизнь ходил в футболках, старых джинсах, и рокерской куртке обтрёпанной, с повыпавшими почти отовсюду заклёпками!..

В парикмахерской на главной улице я постригся. Сделал «военную», ёжиком, стрижку. Сбрил свои дурацкие «мачовские» усики. Но больше всего я изменился, наверное, за ту бессонную ночь, когда лежал в дешёвом обшарпанном номере, смотрел в потолок, да на засохшие до окаменелости жёлтые потёки от дождя на стенах, и вздувшиеся на штукатурке пузыри, да чёрные следы от размазанных комаров на потолке, бил этих самых поналетевших на свет комаров.

И думал, думал…

Когда я прибыл в Массачусетс, из зеркала в туалете заправочной станции на меня глядел немного неуверенный в себе, но вполне интеллигентный парень. Мне он понравился. И я решил придерживаться этого имиджа.

В Массачусетский технологический я пошёл только на следующий год, поработав санитаром, а затем и охранником в больнице, (этим я соврал, что играл за футбольную сборную своего колледжа) а затем и вахтёром в офисе какой-то фармацевтической фирмы. (Этих устраивали и мои мышцы, они даже не взглянули на рекомендации, которыми я позаботился обзавестись.) Собственно, и там и там платили прилично, и дали почувствовать себя, так сказать, человеком на своём месте – от которого чего-то ждут. Хотя бы приличного исполнения своих обязанностей.

Для меня это было в новинку, но пришлось вспомнить общение с дражайшим дядей Беном, и забулдыгами-халявщиками, собрать волю в железный кулак, и, стиснув зубы, добросовестно работать. Я теперь понимал, что как я себя покажу, такое будет и отношение. Ну а выглядеть равнодушным лентяем-пофигистом я хотел меньше всего.

В университете я, честно говоря, тоже не звёзды хватал с небес – первое время работал лаборантом. На кафедре, значит, прикладной физики. Попал туда, собственно говоря, практически случайно – через знакомого байкера, который, не знаю уж как, оказался в Массачусетсе, и подвизался в том же университете, но по компьютерам: чинил их и «чистил» мозги. И наплёл он им, что я мастер на все руки. А я уж постарался не подкачать.

Вот в этом месте мне действительно понравилось. Нет, не в смысле общения с девушками-интеллектуалками – они туда, в универ, практически не шли, (А тех, которые шли, трудно назвать девушками в прямом смысле: на уме только карьера! Научная.) – а в смысле работы. Белые накрахмаленные халаты, серьёзная и непонятная (поначалу) аппаратура, кристальная чистота, тишина, «рабочая» обстановка сосредоточенности, порядок во всём… Та даже пахло по-особенному: Наукой с большой буквы!

Конечно, не кухня пиццерии с тесной подсобкой и хроническим запахом чеснока, сыра, и горелого масла…

Вскоре меня повысили – до старшего лаборанта. С соответствующей прибавкой в жаловании. Потому что за полгода я действительно научился работать практически со всеми тамошними приборами: и хроматограф, и масс-спектрометр, и томограф, и красавец электронный микроскоп, и «карманный» ускоритель теперь были для меня как родные. Можете смеяться – я, который и школу-то не закончил, и чинил только байки друзей да швейную машинку мамули, стал понимать, как работают эти приборы, даже получше нашего доктора – ну, в смысле, доктора Никласа Шумейхера, начальника нашей лаборатории.

Он лично имел возможность убедиться в моей, как говорится, компетентности: когда я только с тестером, отвёрткой, плоскогубцами, и паяльником, починил «чёртов», как он выразился, ящик – томограф! – за сорок минут. И это – после того, как приглашённый из фирмы-производителя специалист сказал, что для «восстановления функциональности» нужно увезти эту здоровенную махину, весящую с полтонны, к ним, значит, на завод, и там, значит, работать с ним недели две. И стоить это будет семьдесят восемь тысяч.

Уж не знаю, как объяснить, но я прямо-таки чуял, что там у бедного агрегата сгорело, и что нужно заменить, что подкрутить, а что и… Просто выкинуть. Хотите – называйте это даром, не хотите – не называйте, но суть в том, что аппараты, находившиеся в моём теперь почти бесконтрольном распоряжении, я по ночам разбирал буквально до винтиков, как когда-то мамулину швейную машинку, и те же «Харлеи-Дэвидсоны», и как-то инстинктивно понимал – иногда получше, чем людей. Они мне нравились. Ну, аппараты, то есть. Может, потому, что никогда мне моралей не читали, к сознательности не взывали, и воздух ветрами и «отходами жизнедеятельности» не портили…

Наверное, я уже тогда был немного ненормальный. Или – много. Но что-то я увлёкся воспоминаниями. К делу.

В экспедицию в экваториальную Гватемалу я попал именно благодаря прекрасному навыку «прикладных» работ со всей нашей аппаратурой. Потому что её-то как раз загрузили полный контейнер. А везти в эту дыру целый штат ремонтников… Вот-вот.

Ещё в два контейнера загрузили кучу всяких палаток, походных постелей и прочей складной мебели, снаряжения, посуды, моющих средств, инсектицидов, портативных компов, и всего того, что позволяет нам, американцам, поддерживать достойное существование даже в джунглях. Ведь именно туда-то мы и направлялись.

Не знаю, какое отношение имеет прикладная физика к руинам древне-индейских цивилизаций, но и доктор Шумейхер, и трое его аспирантов – Томми Холлидей, Билл Мюррей (Выглядел он и правда – совсем как артист, но насуплен вечно был, и улыбался куда мрачней!) и Ковен Раджапетри (этот оказался натурализованным индусом) получили такой грант, что могли бы потом гонять балду года два… Конечно, они не отказались.

Ещё с нами была второй повар из нашей (то есть, университетской) столовой, Надя Престон, (Уж не знаю, она-то как согласилась? Может, очень нужны были деньги?) и пятеро здоровенных, словно из команды университетских футболистов, ребят, но – с военной выправкой. Называвшихся, впрочем, подсобными рабочими – или землекопами. Бросив на них единственный взгляд, когда они выстроились шеренгой на лужке перед зданием деканата, я сразу понял: в дебрях нецивилизованной страны не даст пропасть любимая Армия. Ну, или – контрразведка…

И вот мы все, в начале июня, когда ещё даже не закончился семестр, погрузились в самолёт. Визу нам помог оформить университет, причём почему-то через Министерство Обороны. (Узнал я об этом случайно: док, в туалете, думая, что там больше никого нет, брякнул Ковену, а я услыхал. Но продолжал тихо сидеть в кабинке до того момента, когда они вышли. Обдумывал это дело тоже долго.)

Уж это-то могло бы меня насторожить, даже если б не «землекопы».

Но не насторожило – сама экспедиция меня здорово увлекла.

Экзотика. Да ещё в тепле…

Да и кто меня где ждал? Или – не пускал?!..

Долетели отлично. Ну, то есть до Гватемалы, их столицы, отлично.

А вот дальше оказалось посложней. Доку пришлось три дня ругаться и бегать, бегать и ругаться – со всеми возможными местными бюрократами, пока он не обратился непосредственно к военному атташе при посольстве Соединённых Штатов. И только тогда всё наше барахло мы смогли забрать с таможни, погрузить на трейлеры, (ещё два дня на оформление этих самых трейлеров – но тут дело решили наличные) и ещё два дня терпеть глотание пыли и чёртову тряску по жутким дорогам до основного Лагеря.

Располагался он и правда, среди самых настоящих руин.

Лагерь принадлежал нашим же, в-смысле, штатовским, археологам.

Устроились они хорошо. Капитально. Для всего у них имелись сборные домики – для жилья, столовой, кухни, лазарета, складов, и прочего. Территория, на которой всё это располагалось, даже была обнесена солидной оградой в виде двухметрового забора из деревянных столбов и десяти рядов колючей проволоки. И даже была своя военизированная охрана: и КПП с часовыми у ворот, которые только танком пробить, если (тьфу-тьфу!) что, и сердитым сержантом – всё, как положено, прямо как на военном объекте. (Собственно, я как-то сразу так и подумал: военный объект.)

Один из наших «землекопов» сразу остался с сержантом, и стал бодро что-то ему докладывать, только что руку к козырьку не вскидывал, (Не было козырька!) а мы въехали со всем нашим барахлишком вовнутрь. Складами, куда сгружали это дело, заведовал настоящий капрал-интендант. Рожа – вредная, и подозрительная. Он на нас и смотрел соответственно. Словно мы – хитро замаскировавшиеся шпионы. Ну, или злостные разбазариватели ценного имущества. Короче, матёрый кадровый военный бюрократ.

В-общем, я понял, что попал.

И точно: в город не сходить, (правда, до ближайшего всё равно было миль пятнадцать) за ограду не вылезти, так как она (Для нашей же, якобы, безопасности!) под током. С местными не общаться. (Приказ!) И спать – по сигналу отбоя. Даже наши аспиранты ворчали… Но и док сделать ничего не смог. «Так положено!»

Сами раскопки представляли собой кучу беспорядочно – ну, это на мой взгляд – разбросанных по территории лагеря разрытых ям, и траншей вокруг пирамиды. Цивилизации – не то майя, не то ацтеков – мне тогда было до лампочки. Которая-то и была огорожена со всех сторон квадратом колючей проволоки: так, чтобы по краям оставалось место футов по двести. Да плюс футов двадцать расчищенной сельвы с той стороны колючки – чтобы, значит, никто незамеченным… Ага, мне тоже смешно было вначале – кто бы эту массу камня упёр!.. И кому она на … нужна: стояла себе тысячу лет необнаруженной, и ещё столько же простоит – уже обнаруженной!..

Для лагеря был тоже расчищен как бы квадрат – футов семьсот на семьсот.

Ну а вокруг – и правда, как в сказке: девственные джунгли во всей, так сказать, первозданной красе. И дорога только одна – грунтовая, узкая и извилистая, словно сумасшедшая змея, а уж раздолбанная и пыльная – и не говорите. А по ночам из этих самых джунглей доносились такие звуки – не больно-то захочется погулять. И даже с колючкой вокруг лагеря начинаешь как-то мириться, и даже потихоньку ей радоваться… Да и местные к нашему лагерю не больно-то совались. Чему я вначале и не удивился.

Духота и невероятная влажность с непривычки сразу заставила почти всех наших жутко потеть, ругаться, про себя и вслух, и постепенно снимать лишнюю одежду. Ну, это уж потом. А сначала всё было так официально и серьёзно – наши-то нацепили и костюмы, и галстуки, когда мы знакомились со всеми археологами и членами их экспедиции.

Заправлял у них всем Эд (то есть, я хочу сказать, конечно, Эдуард, но никто его так не называл) Лозанян, а помощником у него был, вот отрубите мне руку, если не матёрый старший сержант, но нам его представили как доцента Майкла МакАллистера.

Ещё там были какие-то затюканные и невыразительные аспиранты – Боб и Хуч, фамилий я не запомнил, и даже не знаю, называли ли они их при представлении, но все называли их так, и они ничего – не обижались. Лаборантов Эд привёз аж пятерых, но толку почти от всех было маловато. Врача экспедиции звали Невада Монтана, однако он сказал, чтобы мы, значит, не стеснялись, и звали его просто – Нед. И в этом, наверное, был смысл: в детстве, небось, задразнивали до судорог. А эскулап-то наш, судя по комплекции, не увлекался с детства накачиванием мышц, как, скажем, ваш покорный слуга – вряд ли мог обидчикам адекватно ответить… О чём только думал его папаша, давая отпрыску с такой фамилией ещё и имечко соответствующее!

У полевого состава археологов тоже имелись свои штатные, (помимо официальных охранников) «землекопы» – я так понимаю, в основном для того, чтобы, как говорится, бдить: не утаят ли озабоченные поисками научной истины любимые археологи чего «такого», если, вдруг, случайно, раскопают самостоятельно.

Ну, мне тогда на все эти интриги, и сложные межведомственно-начальственные взаимоотношения было наплевать – чтобы не скучать, значит, душой и телом, я всю дорогу, начиная прямо с самолёта, подбивал клинья к нашей очаровательной поварихе.

Правда, она годилась мне, скорее, в матери, и весила добрых двести фунтов, но что сделаешь: во-первых, она действительно была мила на лицо, и понравилась мне, а во-вторых – и я оказался в этом прав! – на пятнадцать миль в округе других женщин не нашлось. И не то, что белых – вообще никаких.

Вот её, милую и немного наивную, падкую, как оказалось, до пошлых анекдотов, примитивно-лобовых комплиментов, и сплетен про артистов и поп-звёзд, Надю, по прибытии в базовый лагерь и пришлось утешать, и уговаривать – она здорово, как бы это сказать, расстроилась, когда узнала, что штатный повар археологов, Дэйв Олдфилд, умер от какой-то местной болотной лихорадки. И не помог ему ни док Нед, ни госпиталь в столице, куда его перевезли даже частным вертолётом.

Ну, сами понимаете, я старался больше всех, и через пару дней мы уже жили с ней вдвоём, в одном из свободных домиков, выделенных для нас экспедицией Эда – было их, этих весьма уютных коттеджиков, наверное, человек на пятьдесят, хотя всех вместе нас не набралось бы и тридцати.

Теперь-то надёжная защита и опора у Нади имелась круглые сутки. Аспиранты, и наши, и археологов, да и лаборанты, ни звука против не проронили: ещё бы, я-то был потяжелее любого из них фунтов на двадцать, хоть и пониже ростом, а футболом в командах своих университетов, или работой в тренажёрных залах они явно не заморачивались. Стало быть, и подготовочка спортивная, и форма челюсти были не те, чтобы возражать. Как ни странно, но «землекопы» Надю словно бы в упор не видели. Может, у них приказ был, или ещё что такое… А руководство, и наше, и археологическое, и сержант Лесли, главный по охране «объекта», не возражали. Что мы осваиваем удобства своего коттеджа – семейным, так сказать, способом.

Первые деньки всё было как бы в новинку – ну, там, и джунгли, и духота, и комары проклятущие с москитами и здоровенными многоножками, вечно норовившими забраться туда, где в них нуждались меньше всего, (Обычно – в ботинок, или за шиворот!) яркие красавицы-птицы, летавшие над нами днём, и орущие в любое время суток. И ужасные вопли и завывания остальных обитателей джунглей, и стрёкот цикад – по ночам. И ещё огромная таинственная пирамида, и мерцающие незнакомые звёзды – я таких больших сроду не видывал! – и здоровенная, словно головка жёлто-зелёного сыра, королева-луна.

Но потом как-то так получилось, что всё вошло в колею, и на всю эту дурацкую экзотику стали обращать внимания не больше, чем на воробьёв, или завывания полицейских сирен – там, дома.

Утром вся наша «профессура» проводила с рабочими группами Боба и Хуча коротенькую планёрку – дескать, где и что копаем сегодня – и с нашей «физической» бригадой: что и где «смотрим». И все расходились по местам: аспиранты и «землекопы» – копать, начальство – руководить и «лично присутствовать», Надя – к кастрюлям и сковородкам, я – в палатку с аппаратурой.

Палатка была здоровенная – наверное, (Впрочем – почему – наверное?!) армейская, человек на тридцать. Да и аппаратуры имелось ничего себе – навалено во всех углах. Буквально повернуться было негде, особенно после того, как мы притащили со склада, буквально выцарапав из лап интенданта, свою.

Ну, это уж потом. Вначале – дай бог, как говорится, было разобраться с добром археологов. С Денни Уотерсом, их «спецом», мы прекрасно поладили, так как он честно и сразу, с очаровательно милой улыбкой признался, что почти ничего в ней не понимает, и довольно трогательно извинился, и попросил меня, не смогу ли я… Настроить, объяснить… Ну и всё такое прочее.

А на своё место он попал, оказывается, по протекции дядьки – какой-то шишки из Министерства Образования, решившей, что мальчику будет полезно посмотреть на мир, а заодно и отдалиться на время от почти ежедневных «тупых» тусовок с «золотой молодёжью», да повзрослеть. В свою очередь, он честно выставил бутылку, и предложил дежурить за меня по ночам – а случалась и такая работа, когда наши Боб и Хуч находили что-то, заслуживающее пристального изучения, или долгого и аккуратного извлечения. Правда, это случалось не часто. Но всё-таки…

Ага, первые несколько дней мне пришлось повозиться: вся их аппаратура была не такой, как наша, и пока я прочухал её и настроил, слегка выбился из сил – даже Надя сказала, что она отродясь не видела такого придурочного любителя железок… Впрочем, ей-то было грех жаловаться. Как, собственно, и всем нам – готовила она превосходно, и первые дни и док, и все наши и не-наши, просто млели, и каждый старался сделать ей приятное – ну, выражал, то есть, своё полное наслаждение пищей, и восторг. Даже Лесли.

Я тоже выражал. И доказывал калорийность рациона, так сказать, действием.

Ничего не скажу – мне было тогда хорошо. Наслаждался я по-полной своей «востребованностью» – сами знаете, как это бывает, когда работа спорится, и, вроде нужная она людям… И быт вполне устроен. Я даже подумывал на Наде жениться. В первые-то дни. Может, это воздух тропиков так влиял? Или её готовка?..

Теперь о раскопках. Чтобы вам было понятней, мне, конечно, придётся коротенько рассказать, что за работёнка у археологов, и почему наши, с Кафедры прикладной физики, оказались в одной упряжке с официальными, так сказать, копальщиками гробниц. Если что не совсем так объясню – не обессудьте. Я всё-таки не специалист по археологии, истории, и всяким там мумиям – буду рассказывать так, как видел, и как понимал сам. Ну, понятное дело – после разъяснений наших спецов…

Пирамида, как нам всем в самом начале сказал док Эд, принадлежала, вроде, к ранним майя, но архитектура её (Это он так высказался про эту замшелую и оплывшую груду камня!) была нетипична: и стены круче, и фундамент – чудовищно глубок, и размерения сторон другие, и… Словом, что-то там имелось такое, что гарантировало её уникальность, и делало их исследования важными. Во-всяком случае, настолько, чтоб это дело прилично финансировалось.

Коллега Джонни, какой бы тюфяк не был, всё-таки смог наладить эхографические исследования территории. Это оно только звучит так устрашающе, а на самом деле – заряжают холостой патрон в специальную трубу, стреляют в землю, и потом компьютер показывает неоднородности: камни там всякие, клады, керамику, и прочее такое, что отличается по составу и плотности от основной почвы вокруг.

Методика старая, её даже в «Парке Юрского Периода» показывали. Но вполне надёжна. Правда, площадь, которую просматриваешь за один выстрел, небольшая – всего несколько десятков квадратных ярдов, но вот уж времени и патронов у Джонни имелось предостаточно.

И первую подземную галерею нашёл всё-таки он.

Проходила она от фундамента пирамиды под нашим забором, и вела прямо в джунгли. Ну, ясный пень, наши бравые археологи раскопали её – пролегала эта каменная громада чуть не десяти футов в поперечнике на глубине пяти-шести ярдов.

Копали, конечно, возле самой пирамиды. Чтобы, во-первых, естественно, не лезть за колючку в непролазные джунгли, а во-вторых, чтобы быть поближе к проходу – проходу, само-собой, к сердцу пирамиды – погребальной камере.

Ну, копали, конечно, только их, штатные, так сказать, землекопы – я честно говоря, удивился, когда узнал, что технику, типа миниэкскаватора, или даже дешёвую местную рабочую силу, экспедиция с самого начала не привлекала – и это тоже казалось странным… Как и забор под током. Как и сержант с отделением охраны. И некоторые другие…

Странности.

Ну да и пёс пока с ними.

Вот, они её, то есть, галерею эту, и раскопали.

Долго разбирали капитальную кладку, все камушки нумеровали, да записывали – какой где лежал… И что в итоге? Оказалось, что никакого прохода внутри к центру, или там, к секретной погребальной камере, или чему-то такому, что всегда бывает в таких галереях, не оказалось: сплошной камень и гравий по всей десятифутовой ширине и высоте. Как сказал тогда Эд, они все были буквально в шоке, и волосы рвали на разных местах – такого никто ещё не встречал. Получалось, галерея – обманка. Возможно, для чересчур ретивых грабителей могил, или (это уж моё личное мнение) археологов.

Все шишки достались злополучному Джонни – почему, мол, не сообщил заранее, что кладка без внутренней полости?! А он и не мог – такая примитивная метода не позволяет этого определить. Вот тогда они на него и наехали: применяй, дескать, что положено. Джонни, не будь дурак, и задвинул, что того, что положено – у них нет. Это, мол, в ведении и распоряжении физиков да геологов, а археологам такую дорогую специализированную пром.аппаратуру не купить и через десять лет. Ни одно начальство потому что такую смету на оборудование не утвердит.

Ага. Вы правильно догадались – тогда-то нас и выписали из Штатов, да со всем нашим барахлом, потому что дорогой и горячо любимый Джонни, которого схватили, как говорится, за жабры, обнаружил ещё четыре каменных галереи, расходившихся крестом, от центра каждой стороны пирамиды, и тоже скрывающихся далеко в джунглях.

Пятая подходила к северному углу пирамиды, и залегала ещё глубже. Копать их пока не стали, потому что определить, где они кончаются, и которая из всех внутри полая, не смогли. Тут старина Эд рассчитывал на наш магнитно-ядерный резонатор, и на портативный томограф. Не говоря уже об УЗИ и МГД-сонаре. А переносной маломощный прибор, позволяющий по изменению сопротивления почвы искать подземные тоннели и полости в теле пирамиды, показывал в лапах Джонни такую чушь, что они решили, что он испорчен.

Он не был испорчен – в этом я убедился. Просто мощности не хватало. Да и от помех отстроиться оказалось непросто. Ладно, сделали. (Ну, вернее – я сделал.)

Поясню, почему археологи так суетились и спешили.

Кончался срок, на который было дано разрешение правительством Гватемалы на раскопки и изучение всего этого добра. А первые полгода работ толку не дали. Центральная погребальная камера в конце сорокафутового коридора, ведущего прямо с верха пирамиды вглубь её толщи, оказалась, конечно, разграблена. Уж не знаю, кем и когда, этого не выяснили и археологи – не то самими же майя, в глубокой древности, не то испанцами-конкистадорами, почти, так сказать, моими «предками», всего каких-то триста-четыреста лет назад.

Однако огромный, толстый и необычно глубокий массивный фундамент – футов на пятьдесят уходящий в почву! – позволял надеяться, что внутри могут иметься ещё полости, в одной из которых и скрыты долгожданные сокровища. То есть, это они для археологов должны были быть сокровищами – а уж какие резоны здесь для армейских, я даже примерно не представлял. Тогда. А потом уже поздно было.

Ну, я, конечно, тоже не всемогущ. Больше, чем на несколько футов в глубину камня, и нашей аппаратурой было не просветить. Ну так: камень – он вам не почва!…

Вот, когда археологи увидали, как сноровисто мы с Джонни распотрошили до винтиков, и опять собрали и отладили всю их аппаратуру, (не такую уж и скромную и дешёвую, честно-то говоря) они, понятно, захотели, чтобы я занялся, наконец, делом.

Ну, я и занялся. Почти всё, что мне, по моим-то, не отягчённым, как говорится, наукообразными теориями, представлениям, было нужно, имелось – и наше, и не наше.

Так что я написал на клочке бумажки список, чего мне ещё понадобится, поговорил спокойно так с Лесли, и «доцентом» МакАллистером, который командовал, как я понял, и заправлял тут всем, даже сердито-подозрительным интендантом склада.

И вы бы видели, как шустро трое Леслевских архаровцев с пачкой наличных денег, и на экспедиционном джипе, рванули в столицу провинции…

Уже на третий день всё привезли, и я «под руководством», как говорится, и неусыпным оком всех наших «учёных», дающих очень «ценные» советы, и молча сопящими в усы военными, смонтировал за пару дней своё барахло на здоровенной телеге, на каких обычно возят багаж в аэропортах, с вырезанной в днище дырой – под излучатель. Вручную мы её даже впятером с лаборантами Эда сдвинуть с места, особенно на мягкой почве, не могли: ещё бы, на ней же торчал и генератор для выработки уймы электричества! А его нужно было ни много ни мало – двадцать пять киловатт.

Приспособились однако возить тележку на прицепе за всё тем же джипом – у Тойоты-лендкрузера движок явно стоял чужой, лошадей на триста. Теперь мы со всем этим добром смело заезжали в джунгли, чтобы проследить, где и чем, наконец, кончаются эти чёртовы галереи, и есть ли внутри них полости.

Правда, и «землекопам» пришлось повозиться: пошли в ход и бензопилы и мачете, и обычные лопаты – а то даже джип не пролазил по жутким кочкам и зарослям. Теперь нам досаждали и мокрицы, которые всё падали с деревьев, норовя обычно попасть в глаз, или за ухо, и змеи, шипящие в гниющих листьях на земле, и прочая вредоносная мерзость. И уж если кто из них исхитрялся кого цапнуть – мало не казалось. Благо, док с флаконом спирта и ватой таскался везде с нами – оберегал, так сказать, похлеще родной мамы… И то сказать – тропики же! Влажно, как в сауне! Малейшая царапинка, или укус, тут же воспалялись, особенно, если расчесать грязными ногтями. Да не проходили буквально месяцами. А таскаться везде с бинтами да с нашлёпками тампонов из медицинских пакетов – удовольствие так себе. Ниже среднего.

Вот когда мне этой самой экзотики «первозданной девственной природы» хватило, как говорится, по самые помидоры. Не скоро захотел бы повторить.

На то, чтобы отследить и «расколоть» три оставшиеся галереи, отходившие от сторон крестообразно, много времени не потребовалось – за неделю мы с ними разобрались.

Никаких «секретных» камер у их входов не было. Похоже, они всё же, как сказал Эд, имели или ритуальное, или вводящее в заблуждение грабителей, значение. Кончались они в трёхстах, или чуть побольше, ярдах от пирамиды, и на глубине всё тех же пяти-шести ярдов от поверхности. С которой не имели никакой связи. О том, что состояли они из монолитного камня-гравия, можно и не говорить.

Последняя, обнаруженная ещё Джонни, шла куда ниже – на десяти ярдах под поверхностью, выходила на двести пятьдесят ярдов за территорию лагеря, и… Тоже оказалась из монолитной каменной кладки сплошняком – внутренней полости не было!

Наши археологи просто взбеленились: ведь не копать же по периметру всю почву вокруг пирамиды в глубину! Тут и пирамида могла осесть, и времени просто не оставалось. Да и понадобилось бы человек сто…

И тут бы нашей чёртовой экспедиции и, как говорится, кирдык. Если бы не (Не хочу скромничать!) ваш покорный слуга. Хоть мамуля и втемяшивала мне своё, что, дескать, покой усопших лучше не тревожить, а взыграл у меня, так сказать, дух спортивного азарта. И нашёл-таки я им их галерею. И даже бешенный кайф при этом испытывал…

Ничем она (В-смысле, не мамуля моя, а – галерея!) облицована не была, а просто шла под землёй, на глубине добрых сорока футов, от какой-то полости у южного угла пирамиды, далеко в джунгли, и кончалась в четверти мили от неё.

И была она вся практически полностью затоплена грунтовыми водами. Обнаружить её, даже если вы самый ретивый и прожжённый грабитель могил, или, там, археолог, (иногда, особенно, когда они высказывались после очередного облома, или их кто-нибудь особенно болезненно кусал, или ещё что-нибудь такое получалось, мне казалось, что особой-то разницы и нет) было практически невозможно. Ну, то есть, обычными приборами. А уж пройти – ха-ха!.. Разве что в акваланге.

Это я догадался, как и что подрегулировать в излучателе, чтобы его детекторы реагировали на простую воду: я вначале-то настраивал их на воздух, то есть – на воздушные полости или карманы, в поисках галерей-то. Но потом словно завеса спала: я понял, что если галерея лежит поглубже уровня грунтовых вод, она, или они – должны быть затоплены!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.