Николай Прокофьев
Лепила

Вместо пролога

Самолет замер на рулежке. Замер не по своей воле. Как будто чья-то злая рука схватила в последний момент огромную стальную птицу за хвост и прижала к земле. Казалось, что и без того грустная дельфинья морда «Боинга-737» выражает сейчас необычайное сожаление: я не виноват, взлететь не могу; те, кому положено мной управлять, отстранены и заблокированы в туалете для пилотов. Выручайте, но только скорее, я хоть и железный, но тоже живой: внутри меня нарастает неукротимая страшная боль, готовая разорвать внутренности и выплеснуться наружу смрадным черным дымом или красными кровяными подтеками.

Внешняя основательность авиалайнера, радовавшая когда-то его конструкторов и подкупавшая пассажиров, сейчас контрастировала с тем, что происходило в его чреве. Сто с лишним человек наэлектризовывали своими запуганными волями пространство салона. Не было закоулка, куда бы не проникло чувство высшей тревоги – тревоги за свою жизнь. В этот момент каждый из них понимал, что в случае катастрофы никому не удастся спрятаться за чужую спину, никому не удастся отсидеться, отлежаться, притвориться спящим; каждый ступит на этот последний порог в одиночку, со своим ужасом и погубленным ожиданием.

…Я в очередной раз дослушал шаблонное сообщение оператора сотовой связи и нажал отбой. Здесь на командно-диспетчерском пункте аэропорта было тревожно и сосредоточенно невесело. Кроме штатных диспетчеров, обслуживающих полеты, в стеклянной голове сооружения собрались все те, кому положено разруливать подобные ситуации. Из знакомых – мой давний друг майор Володя Коновалов и… пожалуй, все. Остальных я видел впервые.

Руководил операцией полковник ФСБ Левашов, немолодой, но еще крепкий человек с аккуратными залысинами и строгим волевым лицом. Сейчас он сосредоточенно смотрел в экран монитора, словно прожигал пространство и дюраль фюзеляжа в надежде различить среди испуганных пассажиров тех самых негодяев, которые стали причиной ЧП.

– Молчат? – Голос полковника полностью соответствовал его внешности – такой же строгий и граненый как обелиск.

– Молчат, – односложно ответил я и добавил: – Порядки свои наводят.

– Уже навели. Сколько человек прошли регистрацию?

Диспетчер щелкнул мышью:

– Сто двадцать пять. Мы проверили: никого, кто бы проходил по ориентировкам…

– Ни по паспорту, ни по лицу, – попытался пошутить Коновалов, но, похоже, не к месту.

– Это ничего не значит. – Левашов поморщился, выказывая недовольство: выводы здесь делаю я, ваше дело подчиняться.

Я единственный, кто заметил его реакцию. Нервничает, не уверен, надо бы помочь успокоиться. Хотя, нет, не надо показывать полковнику свои наблюдения, не надо лезть в область личных переживаний, он сейчас главный, пусть руководит.

Я отвернулся к окну. Блестящая, словно надраенная, тушка самолета стояла на прежнем месте, там, где ее застигло несчастье. Мне показалось, что самолет даже немного присел, опустился на колени, готовый то ли сдаться и окончательно лечь на землю, то ли неожиданно воспрять и ринуться в небо.

Ранние сумерки оттеняли пространство за огромными окнами КДП. Словно на невидимом порубежье встретились в этот час извечные противники: добро и зло. Там, на рулежке, страшное и непредсказуемое, крепко пришпиленное к земле иглами прожекторов затаилось зло. Здесь же, в освещенном помещении диспетчерского пункта, в свете теплых ламп царило добро, здесь собирались с силами былинные богатыри, принявшие вызов темных заоконных сил – полковник Левашов, опер Коновалов, офицеры, диспетчеры… И еще один – немного неуместный в этой компании – Сергей Иванович Сомов. Вот он смотрит на меня отражением в туманном стекле: крепкая загорелая шея, строгие, почти правильные черты лица, светлые немного волнистые волосы и голубые глаза. Впрочем, то, что они голубые, в отражении не видно, но я знаю это точно. Знаю, потому что Сергей Сомов – это я, врач-психиатр, без малого сорока лет от роду. Готовлюсь в любой момент вступить в поединок с террористами, захватившими лайнер. А пока исполняю среди «богатырей» роль Алеши Поповича – снимаю психологическое напряжение, пытаюсь что-то советовать – работаю, словом.

Я невольно усмехнулся: «Ну и фантазии! Прямо поэтические».

Из пелены размышлений и табачного дыма меня вырвал все тот же командный голос:

– Сомов, ну что же вы? Продолжайте дозваниваться, время на их стороне. Долбите, когда-нибудь отзовутся. Действуйте!

Я в очередной раз нажал значок вызова. С этого номера час назад на личную трубку одного из диспетчеров пришла эсэмэска: «Самолет захвачен. Не делайте глупостей. Экипаж блокирован. Готовьте два ляма евро и коридор до Стокгольма. На все два часа, потом – бойня».

Номер тут же проверили. Корпоративная симка обанкротившейся год назад торговой фирмы «Супермастер и Ко». Кому конкретно из сотрудников принадлежала, выяснить не удалось.

…Настойчивый стук в дверь разбудил меня в пять часов утра. «Ну, кто там в такое время? Воскресенье же!» Не было в тот миг человека более рассерженного, чем я. Сидя на кровати, я пытался прийти в чувство. Конечно же, я умею быстро приводить себя в полноценное рабочее состояние, есть у меня один верный способ – контрастный душ. В принципе процедура известная, но только пользуются ей не всегда правильно. Обычно горячую и холодную воду пускают попеременно. Я же, стоя под душем, делаю так, чтобы холодная шла постоянно, а горячая лишь изредка дополняла ее. Но – только дополняла, не меняя холодного тонуса. Эффект практически моментальный.

Но это – если нужно быстро ожить. Сейчас же, пребывая в тягучей полудреме, я не спешил в ванную, больше всего меня интересовало, кто же все-таки там, за дверью. Стук не смолкал. Дверной звонок я давно снял, он почему-то раздражал меня, наверное, из-за того, что напоминал мою прежнюю, семейную жизнь.

Прошло не больше минуты, когда к стуку неожиданно и очень резко добавился телефонный звонок. Коновалов! Володя жил в соседнем подъезде, мы дружили со школы, часто ходили друг к другу в гости, иногда засиживались допоздна. Но что б в такое время… Что-то случилось…

– Алло, – хриплым со сна голосом буркнул я.

– Открывай быстрее.

В том, что произошло что-то неординарное, я убедился, как только увидел оживленное и немного испуганное лицо майора. Коновалов начал прямо с порога:

– Собирайся, едем в Шереметьево! Террористы захватили самолет. Через стюардессу выманили обоих членов экипажа из кабины, где-то заблокировали, летчики перестали выходить на связь. Угонщики затребовали контакты с кем-нибудь из диспетчеров. Теперь выходят на связь по мобильнику.

«Ничего себе утро!»

– Что они хотят?

– Как всегда: деньги, два миллиона евро, и коридор до Стокгольма.

– А почему до Стокгольма?

Коновалов пожал плечами. Я потихоньку приходил в себя:

– А чем, собственно, я могу?..

– Как чем? Ты же профессионал по работе с разным неадекватом. Нужен переговорщик, надо убедить этих отморозков отпустить людей, там больше сотни пассажиров! А дальше – дело техники. Нас всех подняли по тревоге. Аэропорт оцеплен, спецназ на низком старте. Сам Левашов, главный фээсбэшник, распорядился насчет тебя. Я посоветовал. Так что выручай. Меня за тобой и послали. Решили, что не откажешь.

Я посмотрел на майора с чувством неоплатного долга.

– А штатный переговорщик? Я слышал, есть такие…

– Нету, вчера убыл куда-то в командировку, как назло, именно сейчас. Давай собирайся, поехали. Бандиты дали два часа.

– Давно?

– Что давно?

– Дали давно? Сколько осталось?

– Точно не скажу… Но в любом случае – цейтнот.

– Зачем было приезжать? – Недовольство нежданным визитом все еще не покидало меня. – Нельзя по телефону, вдруг я не один?

– Ну ты даешь, – хмыкнул майор. – Что я скажу: Сергей, бери такси, приезжай, у нас ЧП? А вдруг не дозвонюсь? А насчет любовницы… – Он на всякий случай заглянул через мое плечо, – я тебя знаю: ты не из этих. После Людмилы…

– Ну, ладно, хватит. Сколько террористов – удалось установить?

– Я уезжал – не было известно. Бригада на месте работает. Доклад – лично замминистра.

Я прошел на кухню, взял чайник.

– Есть будешь?

– Да какое есть?! Некогда!

Да, это я сглупил. Сплю еще. Цейтнот! Обойдемся водой. Кстати, стакан теплой воды натощак сразу же после пробуждения – очень полезная вещь. Японцы, например, поголовно следуют этой привычке, потому, наверное, и живут так долго. Вот перейду на воду и проживу сто лет!

Наскоро умылся, оделся. Захлопал кухонными шкафами в поисках сигарет. Вот еще привычка. Хм, я тоже заложник. Все собираюсь бросить и – никак.

Значит, сто лет не получится…

Оглянулся в прихожую: Володя делал вид, что разглядывает настенный календарь…

В кабинке лифта я немного замешкался. Коновалов быстро вдавил цифру «один», лифт со скрипом поехал вниз.

Со мной такое бывает: делаю одно, а мысли работают в совершенно другом направлении. Нет, если нужно сосредоточиться, я действую безукоризненно. Но сейчас, заходя в кабинку лифта, я мысленно был уже там, на аэродроме, в гуще событий; я уже придумывал, как влезть в душу этим негодяям, какой метод выбрать.

Майор продолжал информировать:

– На видео из терминала ничего подозрительного, все чисто. Личный досмотр тоже – без эксцессов. Может, блефуют, а может, и нет – черт их знает…

Мы сели в машину, немного попетляли по пустым улицам и выскочили на Ленинградку. Погнали, нарушая правила. После знаменитых «Ежей» свернули направо. Я окончательно проснулся, начал мыслить ясно и логично:

– Деньги наличными?

– Нет, конечно. На счет.

– Самолет?

– «Боинг-737», компания «Аэрофлот – Российские авиалинии»», рейс до Санкт-Петербурга.

– Потребуется быстрый доступ в Интернет и компьютерщик экстра-класса.

– Уже на месте. Зовут Влад. Самый продвинутый, к тому же хороший знакомый Левашова. – Коновалов усмехнулся, на секунду отвлекся от дороги. – Мы этого Влада недавно в разработку брали: он было непотребные сайты стал штамповать. Ну, мы его и прихватили. Дошло до ФСБ, там его Левашов и обработал. Теперь они лучшие друзья…

В предутренних сумерках широкая лента темно-серого шоссе напоминала стремительно мелькающую кинопленку.

Гудки, гудки…

И вдруг, как гром среди ясного неба:

– На связи!

Все, кто был на КДП, моментально поняли по моей реакции, что я дождался-таки ответа, дернулись и замерли в едином порыве. Обратились в слух, замахали друг на друга руками, призывая к тишине. Левашов щелкнул в направлении меня пальцами, указывая на трубку. Я понял, он просит дать громкую связь. Судорожно нашел нужный значок на дисплее телефона, ткнул в него пальцем. Тишина стала невыносимой. Секунды ринулись, как спринтеры со старта. Полковник сверлил меня победитовым взглядом, ожидая чуда. Я почувствовал, как покрываюсь испариной. Как ни ожидал я услышать голос террориста, случилось это в прямом смысле внезапно.

– Алло, КДП на связи, – проговорил я первое, что пришло в голову, только чтобы не дать сорваться абоненту.

– Борт смертников хочет уточнить: выполнены ли наши условия. Время истекает.

Он еще шутит: «борт смертников».

– Процесс идет, – уже более уверенно ответил я, стараясь зацепиться за ироничный тон, заданный бандитом.

– Ваш «процесс» давно живет в Германии и в ус не дует. Деньги готовы?

В голосе напряжение. Значит, человек контролирует каждый свой шаг, выверяет ответы, подбирает слова – признак самодисциплины и замкнутости.

– Первый миллион переведен на указанный счет. Можете проверить.

– С кем я говорю? – Голос в трубке насторожился. – Где прошлый собеседник?

– Говорит штатный психиатр. Фамилия моя Сомов. Прошлый собеседник здесь, рядом. Ждет от вас адекватной реакции. Как к вам обращаться?

– Мясник.

Связь прервалась.

«Ничего себе заявка – Мясник – ни много ни мало!»

– Проверяет деньги, – прокомментировал кто-то из оперативников.

Левашов обернулся к Владу:

– На чье имя открыт счет?

– Агафонова Инна Петровна, 1955 года рождения.

– У нас на нее есть что-нибудь? – Взгляд на одного из подчиненных.

– Москвичка, работала лаборантом на кафедре МАИ, вдова (муж – капитан ВВС погиб при испытании самолета), недавно потеряла дочь, живет одна, пенсионерка.

Полковник насупился, посмотрел на Влада:

– Пробей пассажиров на предмет «мяса»: работают в сфере питания, в продовольственных магазинах, имеют свое подсобное животноводческое хозяйство, живут на улице с «мясным» названием типа Коровинского шоссе, созвучные фамилии…

– И похожие ники в соцсетях, – вставил я и поймал на себе суровый взгляд Левашова: не суйся, пока я не закончил. – Извините, товарищ полковник, но это важно.

Фээсбэшник многозначно промолчал. Влад застучал по клавиатуре.

– Нет, ничего похожего, – сообщил он через несколько минут. – Ни с адресами, ни с фамилиями. Есть Лопаткина, женщина. С никами разобраться – потребуется время, – Стас вопросительно посмотрел на полковника, дескать, если скажете, сделаю. Тот демонстративно отвернулся.

И тут меня осенило:

– Подожди-ка с никами. Дайте мне распечатку.

Я буквально выхватил листок из рук диспетчера и впился в него взглядом.

– Есть! Вот, смотрите: Мягков Сергей Николаевич! Сократим – МяСНик! А? Срочно – данные на этого Мягкова! Желательно из базы МВД!

Влад округлил глаза и, высунув от усердия кончик языка, еще проворнее застучал по клавишам. Принтер выдавил из себя листы бумаги одновременно с входящим звонком. Опять все замерли.

– Да, – откликнулся я, уже чуя за собой некоторый перевес в инициативе.

– Сомов, вы человек интеллигентный, а ведете себя как мальчишка.

– Деньги не пришли? – забеспокоился я, обводя собравшихся вопросительным взглядом.

– Пришли.

– А что тогда?

– Если мы будем сотрудничать в таком темпе, кое-кто из заложников не доживет до рассвета. Готовите штурм? Очень напрасно. Я вооружен. Жертвы гарантированы. Одна как минимум.

– Деньги будут, Сергей Николаевич, не беспокойтесь.

Трубка замерла. Я понял, что отправил соперника в короткий нокдаун. Несколько секунд он молчал, видимо, переваривая услышанное имя. За это время я успел изучить оперативную информацию, переданную мне компьютерщиком. Заметив, как посуровел мой взгляд, Левашов отобрал у меня листы и принялся читать.

– Что ж, похвально, – захватчик явно занервничал, – да это и нетрудно. Так, ребус для младших классов.

– В салоне сто с лишним человек. Выпустите хотя бы детей и женщин. Во-первых, проявите гуманизм, во-вторых, облегчите себе работу. Контролировать такое количество людей – дело нелегкое.

– А я не один. Кто-то держит пилотов на мушке, другие за салоном присматривают…

Ситуация прояснялась. Теперь я был точно уверен: сообщников у него нет! Ни один террорист, имеющий сообщников, не будет объяснять спецслужбам, кто чем занят и где находится. Да и не профессиональный он угонщик, а заложник обстоятельств. В эту минуту я уже знал, как буду действовать дальше. Наиболее эффективной в данном случае может стать только методика убеждения. Нельзя провоцировать преступника, в руках которого оружие и жизни десятков людей. Только слово, речь. Надо убедить этого человека изменить свое отношение к обстоятельствам, сместить фокус внимания с больной точки, то есть с предполагаемой жертвы. Потребуется найти способ прямого контакта, лучше визуального, даже если мне придется подняться на борт самолета. Хотя… этого он, конечно, не допустит.

– А слабо – выйти на взлетку и продолжить один на один? – Мясник словно прочитал мои мысли. Я внутренне оживился.

– Можно. Только и вы, Сергей Николаевич, в этом случае покиньте борт.

– Чтобы меня тут же схватили? Нет, выходи один. И не вздумай мудрить, психиатр. Взрывать буду потом, а пока буду резать. Даже знаю, с кого начну.

– Ты о Лере Петренко? – второй нокдаун.

– Черт! Да о ней. Учтите, я своего добьюсь.

– Своего? Наказания за убийство?

– Мести за убийство. Не выйдешь, ей конец!

– Я иду.

К тому времени все члены оперативного штаба уже ознакомились с данными на угонщика. Первоначальная рассеянность сменилась уверенностью. Что ж, все верно: вслепую играть, а тем более сражаться, очень сложно. Теперь же образ преступника проступал более-менее ясно, как раннее солнце в утреннем мареве, стоящем над аэропортом.

Я шел по асфальту рулежки, держа в руке телефон и внимательно оглядываясь вокруг. Даже имея информацию о силах, задействованных в этой операции, я так и не смог разглядеть ни одного бойца оцепления, ни единого признака готовящейся атаки. Работали профессионалы.

Огромная крылатая конструкция надвигалась на меня, словно айсберг на беззащитное суденышко. На самом деле это я шел ей навстречу. Еще немного, и я окажусь под тяжелым крылом и, что еще страшнее, – под пристальным взглядом террориста или у него на мушке. Есть ли у него оружие? Он сказал: «Буду резать», значит, нож как минимум. Как пронес? В каком он будет иллюминаторе? Откуда будет следить за мной? А будет ли? Может, это всего лишь тактическая уловка. Чтобы выиграть время… Этот Мягков – боевик-одиночка, несчастный, по сути, человек, обреченный на неминуемое поражение. Что я про него знаю: в прошлом – рядовой инженер, потом – менеджер по продаже, вдовец. Что его ждет – суд, срок… Настоящий заложник сейчас он, а не те, кто собрался лететь этим рейсом.

Какая бы причина ни побуждала его к действию, он преступник, насильно удерживающий десятки людей, доставляющий им неудобства, наводящий страх. От одной только мысли – я заложник – человек может впасть в панику, натворить бед, навредить себе и окружающим. Наверняка в салоне сейчас творится что-то подобное. А Мягков один на один с одной стороны – с силовиками, с другой – с обезумевшими пассажирами, с третьей – со своей злобой и чувством беспомощности. Да, именно беспомощности, ибо понимает, что ситуация выходит из-под контроля.

К тому же я уже знал его историю.

– Алло, Мясник. – Я остановился у правого борта, недалеко от блестящей стальной консоли крыла. Из салона я должен быть виден очень хорошо.

– Да, – я уловил в его голосе нотку усталости. – Я тебя вижу.

– Отпусти пассажиров.

– Деньги!

– Зачем они тебе в таком количестве? Что ты с ними будешь делать?

– Найдется применение, не сомневайся.

Пауза. Я поспешил сменить тактику:

– Почему ты выбрал именно ее? Ты предпочитаешь блондинок?

– Черт возьми, откуда тебе это известно?!

– Во-первых, я психиатр, я умею читать чужие судьбы. Во-вторых, у меня тоже была личная катастрофа. Я тоже… потерял жену.

– Врешь! – резко отозвался он.

Но я продолжал:

– Это случилось несколько лет назад. К операционному столу встал дилетант. Она умерла под его ножом… – В трубке натужное сопение – слушает, значит, молчать нельзя. Давай, доктор, как бы тяжело это ни было. Ради других. Скрепя свое ноющее сердце. – Через несколько месяцев он поступил в нашу клинику с тяжелой формой абстинентного синдрома. Случай исключительный. Я сразу узнал его… У меня была возможность отомстить, он весь был в моей власти. Я мог его залечить. Но я не сделал этого. А искушение было, ох какое искушение!

– А эта откупилась, – вот он – проблеск доверия! Мясник превращается в собеседника, это уже успех! – Суд признал Петренко невиновной. Обвинили мою жену. Будто это она переходила дорогу на красный свет. А она шла на зеленый! Есть свидетели. Но эти буржуи заплатили им, и все промолчали. Трусы! Оленьке было всего двадцать пять, она очень хотела детей, – голос его окончательно потух, слезы душили, не давали говорить. И вдруг он воспрял, словно вынырнул из воды и обрадовался свежему воздуху: – Я долго их караулил. Но там охрана, заборы… А здесь вот она, одна, тепленькая, еще живая! – Яростный женский вопль. – Я убью ее, что бы мне за это ни было. Папаша в Америке, спасать никто не придет. Только вы… уйдите, не мешайте вершить правосудие! – Он снова был на коне. Мне не было видно, но я представлял, каким огнем вспыхнули сейчас его глаза, как съежились от страха заложники. – А ты все врешь, от начала до конца, это твоя уловка, психиатр. Ты не можешь знать, как мне больно…

Трубка снова захлюпала. Истерика.

– Ты выбрал жертву. Зачем тебе остальные? Отпусти их.

Я пытался представить себя на его месте и понимал, что, возможно, рассуждал бы точно так же. Упирался до конца. Значит, надо попробовать убедить прежде всего себя.

– Мне трудно советовать, – продолжал я. – У меня тогда советчиков не было, только моя совесть. Она оказалась выше моего желания отомстить. Этот гад вышел из клиники практически здоровым. – Пауза. – Не молчи! Говори! Станет легче!

– Не станет! – отрезал он. – И терять мне нечего! Я остался один!

Еще один шлепок, еще один крик. Он ее бьет! Я почувствовал леденящий холод, пронзивший тело.

– Я любил Оленьку. Мы познакомились по Интернету и сразу стали встречаться. Она была для меня – все. Была… В тот день она шла на занятия, она поступила на курсы дизайнеров, она была такой умницей, фантазеркой. Эти густые красивые волосы и бежевое платье с орнаментом… Оно ей так шло… А эта опаздывала на встречу. Уже загорелся красный, но она решила проскочить!..

Я понимал, что у заложников, слышавших его рассказ, может начаться стокгольмский синдром – сочувствие к террористу. Если они узнают, кто истинный виновник случившегося, бедной Лере Петренко не позавидуешь.

– Сергей, тезка, твой гнев понятен… Я не знаю, как бы поступил на твоем месте. Но я на своем, а ты на своем…

– Какое место?! Какое, к черту, место?! – Он сорвался на крик. – Я был на своем, когда у меня была жена! Сейчас ее нет, и места у меня нет…

Время словно застыло. Утренняя прохлада, зловещие блики на фюзеляже самолета, ком в горле…

– Ты поставил ей памятник? – спокойно спросил я. Третий нокдаун потребовал от меня невероятных усилий.

Трубка молчала. Я слышал лишь его дыхание и отдаленно – приглушенный плач Леры. Осторожно продолжил:

– Кто будет приходить к Оле на могилу? Ты подумал, как ей будет одиноко?

– Не смей, – перебил он меня, однако былой уверенности в его голосе я не почувствовал. – Это мое, никого не касается.

– Конечно. Но своим поступком ты очень ее огорчишь.

– Это не твое дело.

– Я понимаю, Сергей. Но если ты убьешь хоть одного заложника, ты уже никогда не придешь к ней на могилу. Она останется там совсем одна.

Тишина. Я только догадывался, что происходит в эти минуты в салоне самолета. В любой момент может раздаться взрыв. Я слушал собственное сердце, оно колотилось везде: в груди, в висках, в ушах.

В какой-то миг я решил, что связь прервалась или у него села трубка. Наконец в динамике послышался тяжелый вздох, и хриплый, почти неузнаваемый голос произнес:

– Мне все равно конец. Подавайте трап. Они опять победили.

…Я стоял у входа в КДП и докуривал очередную сигарету. Руки предательски дрожали. Это от пережитого нервного напряжения и утреннего холода. Только сейчас теплое августовское солнце явило себя миру, всем своим радостным видом рассвечивая мрак недавно закончившегося действия. Прямо фототерапия какая-то.

Как там, у Горького: «А был ли мальчик?» Да, а был ли теракт?

Автозак рванул с места, как только дверь его фургона захлопнулась за несчастным Мясником. Я так и не увидел его лица: плотный колпак, напоминающий одеяние приговоренного к расстрелу, скрывал его голову и плечи. Двое бойцов спецназа прогнали его вдоль рулежки и бесцеремонно запихнули в машину.

Глядя вслед автозаку, я испытывал двоякое чувство. С одной стороны, я выполнил задание штаба и свой долг – спас людей от ужасной экзекуции, сохранил в целости самолет, доказал силу здравого смысла над минутным порывом слепой мести. С другой стороны, это я послал неудачливого, подавленного и без того обреченного на страдания человека на новые неведомые ему испытания. Сколько там полагается за терроризм? Кажется, до двадцати лет. Вот уже где точно не пригодится ему эта кличка, Мясник, – в тюрьме, он совсем ей не соответствует.

Когда выводили пассажиров, я пытался найти среди них Леру Петренко. Ее фото я видел в распечатке, зрительная память у меня хорошая, но на этот раз она не помогла. А может быть, девчонки, из-за которой закрутилась вся эта катавасия, и не было среди этих несчастных? В том смысле, что ее увели через другой выход. Наверное. Это было бы логично. Еще логичнее было бы отправить дело о ДТП на пересмотр. Но это уже из области смелых предположений.

Подошел наконец-то освободившийся от телефонных докладов полковник Левашов. Лицо его по-прежнему было невозмутимым. Зато в глазах мне удалось разглядеть оттенок удовлетворения и какой-то новой собственной значимости. Он смотрел на меня как игрок, только что прошедший очередной сложный уровень и готовый, пока везет, сделать попытку немедленно двинуться дальше. Все это жило у него внутри и было, так сказать, для служебного пользования. Внешне же это был все тот же строгий и уверенный в себе человек.

– Поздравляю, Сергей Иванович (ого! Впервые за все время по имени-отчеству). Вы сделали все, как надо. Отдаю должное вашему профессионализму. Буду ходатайствовать перед руководством.

– Спасибо, Андрей Леонидович.

Он пожал мне руку и быстро пошел к своей служебной машине. Следом за ним поспешили его подчиненные.

Появился радостный Коновалов.

– Молодец, доктор! Вот видишь, я в тебе не ошибся. Ловко ты его обработал. Только что принесли распечатку вашего разговора. Прямо в лоб, против такого никто не устоит.

Я посмотрел на майора. Искренне радуется успеху, искренне хвалит, в первую очередь себя. Даром что опер, а второго дна нет, все наружу – и мысли, и эмоции.

– Спасибо, – поблагодарил я. Коновалов тут же смутился, полез за сигаретами.

– Слушай, а про Люду-то, может, не стоило, – с ноткой сочувствия произнес он, стараясь не глядеть мне в глаза. – Получилось, ты ее вроде как… использовал.

– Тому, что я сделал, есть оправдание. Мясник будет знать, что он не один в своем несчастье, может, ему от этого легче в камере будет. А если узнает, что я ему соврал, жить не захочет… Ты знаешь, я ведь ничего не придумал.

– Знаю. Тебя послушать, так он и не террорист – агнец какой-то.

– Не знаю. Это пусть решает следствие.

– Ну да. А здорово ты с ребусом – МяСНик. Я бы сразу и не догадался.

– Да все просто. Помнишь, в школе баловались: Ковалева Зинаида Андреевна, химичка, – КоЗА. Вот я попробовал и угадал. А потом, когда прочитал в распечатке, что Мягков работал в «Супермастер и Ко», стало понятно с симкой. Там же и про аварию, и про Петренко было. А вот кто такая Агафонова?..

– Его теща. Он на ее счет деньги просил перевести. Знал, что сам вряд ли выберется, так пусть хоть она попользуется. Компенсация за дочь… Наивная душа – счет-то можно в любой момент заблокировать. Ее, кстати, чуть инфаркт не хватил, когда эсэмэска про деньги пришла. Он же ее не предупредил, потом только звонил, уточнял.

– Ну, а взрывчатка-то была?

– В том-то и фокус, что нет. Была коробка из-под электробритвы.

– Вот дурак! Идиот! – Накопившиеся эмоции выплеснулись в самой неприглядной форме.

– Ладно, успокойся. Куда сейчас?

– Домой, отсыпаться. Хорошо, что выходной, на работу не надо.

– Везет. Слушай, а как ты стресс снимаешь?

– А то ты не знаешь.

– Мы вот все по старинке – через магазин. Но однообразие, знаешь, приедается.

– Ты хочешь сказать – заедается.

Продавили напряжение негромким смешком. Я смотрел на него: лукавишь, товарищ майор. Однажды пристрастившись к этому зелью, вот так, запросто не отстанешь. По себе знаю: едва на рельсах удержался.

– Ну, как снимаю: есть специальная гимнастика, аутотренинг, секс…

Майор крякнул.

… – а еще хорошо: водные процедуры. Наливаешь ванну, добавляешь в воду масло можжевельника или эвкалипта, включаешь музыку и расслабляешься. Можно бокальчик красного, но только один, не больше, – противосклеротическая доза. И не каждый день, а только когда действительно нервы на пределе.

– Надо попробовать. Тебя подбросить?

– Спасибо.

Всю дорогу мы ехали молча, переживая, каждый по-своему, события этой ночи.

Если бы я тогда знал, что вся эта эпопея – не последний эпизод в моей «боевой» практике и в скором времени мне предстоят такие испытания, что строчки милицейских отчетов будут корчиться от нестерпимого жара передаваемой информации, я бы так и не уснул в то долгожданное утро.

Глава 1

Волна черного едкого дыма накатывается одновременно с нарастающим гулом самолетов. Огонь, пожирающий джунгли, становится нестерпимым. Сучковатые выступы на стволах деревьев все сильнее походят на кровоточащие культи, тянущиеся за помощью и норовящие ткнуть в лицо раскаленным своим торцом.

И снова удушливый дым. Он обволакивает, будто обнимает, потом начинает давить, парализует члены, выжимает последнюю волю к жизни. Еще немного, и тело превратится в тяжелый куль и беспомощно рухнет в пепел и грязь, замешанные под ногами. В последнюю секунду перед удушьем раскрытые в отчаянье глаза различают в копоти и гари силуэт. Опять она! Эта старая взъерошенная женщина с мертвым ребенком на руках. Она давно ждет, вот снова пришла, чтобы увидеть, как он будет умирать. На этот раз страшный призрак точно дождется отмщения. Но он не хочет этого! Ему надо жить!

Он вскочил с постели в холодном поту. В голове шумело, язык прилип к небу и казался куском замазки, вдавленным в горло (вот что мешало дышать!), руки тряслись, сердце возбужденно колотилось.

С недавнего времени он стал очень бояться смерти. Больше всего – смерти во сне. Даже клал под подушку телефон. Вдруг случится так, что у него будет время для звонка. Эти драгоценные секунды не хотелось тратить на отчаянное метание по квартире. «Скорая» – хоть и не панацея, но все-таки шанс…

Подумать только: он, столько переживший, возродившийся в прямом смысле из пепла, и вдруг – такая фобия. До паники, до внутреннего содрогания. Врачи называют это «астенией». Говорят, легко лечится. Но разве может он сознаться кому-то в своей слабости, тем более в такой человеческой. Он же вождь, учитель! Он – Гуру, почти Бог! И вдруг – какая-то астения.

Он прошел в ванную, включил свет, посмотрел на себя в зеркало. Ему давно за шестьдесят, но на вид – полтинник, не больше. Вождь должен соответствовать, держать марку, быть в форме. Ведь ему верят, ему поклоняются.

К собранности и запредельным нагрузкам его приучила война – та, что разделила его жизнь на две части. Она, страшная и нелепая, снится ему практически каждую ночь…

Молодой лейтенант, выпускник Военного института иностранных языков Олег Злобин попал в этот список с подачи начальника курса. Перспективный, подающий надежды офицер получал уникальную, как ему объяснили, возможность попрактиковаться в языках, набраться опыта, заслужить авторитет среди товарищей, в том числе – старших. Да и материальная сторона была не последним делом – командировочные, то бишь боевые, заметно отличались от скромного оклада обычных строевых офицеров. Словом, гордись, лейтенант, улыбнулась тебе удача!

Все так, если бы не одно обстоятельство – список этот включал в себя тех, кто должен был набираться опыта в самых что ни на есть боевых условиях, в охваченной войной Камбодже. Именно туда, на огненную передовую холодной войны, в качестве помощника военного советника и направили лейтенанта Злобина.

Думал ли он тогда о смерти? Разве что иногда, да и то не всерьез. Ему представлялась эта мысль несвоевременной, с ним такого не может случиться, хотя бы в силу его возраста, просто рано еще. Он видел себя героем, как и положено солдату, спасителем несчастного народа, попавшего под гнет империализма. Он всерьез настраивал себя на подвиг. Вот тогда о нем заговорят и пошлют в его родной Воронеж престарелой матери письмо и газетную вырезку с его портретом. А когда он вернется, его станут приглашать в школу на уроки Мужества…

Но домой он так и не вернулся. В один из дней машина, в которой они ехали на секретное совещание с местными повстанцами, подорвалась на мине. Олега, единственного, кто выжил после взрыва, откопали совсем не свои.

Командовал отрядом капитан-американец. Все называли его Саймоном. Настоящего имени никто не знал, да это и не было нужно. Война – стихия силы и секретности. Если какого-то из этих компонентов нет, армия обречена. У этих было все: полная поддержка западного капитала, самое новое оружие и очень мощная шпионская сеть.

Капитан вовсе не был плакатным исполином с горой мышц – среднего роста, крепко сбитый вояка, чуть за тридцать, с короткой стрижкой и неприятной родинкой на щеке. Но вот, что действительно выдавало в нем исключительного профи – так это оперативное чутье, умение уйти от неминуемой опасности, чтобы потом ударить в ответ неожиданно и очень больно. Костяк отряда составляли такие же, как он, рейнджеры, числом не более трех десятков, основная же масса была собрана из уроженцев Южного Вьетнама, слепо повиновавшихся боевому командиру, готовых по первому приказу пойти в прямом смысле в огонь и в воду. Саймон контролировал значительную территорию по правому берегу Меконга, воевал со всеми сразу и карал непослушных старым проверенным способом – огнем и мечом.

Олег сразу же отметил интерес к своей персоне со стороны капитана. Еще бы – такая удача! Советский офицер, владеющий пусть и не всеми, но военными секретами, знает английский, кхмерский, понимает по-китайски, по-вьетнамски и по-лаосски. Имея на руках такой козырь, можно диктовать противнику любые условия. Или… использовать добычу с пользой для своих грязных дел.

Оправившись от контузии, Олег начал понемногу осознавать всю безвыходность своего положения. Для своих он – пропавший без вести, как и все остальные, кто ехал на ту злосчастную встречу (говорят, они все сгорели, трупы невозможно опознать). Его вряд ли будут искать, если только он сам не даст о себе знать. Но как?! Для американцев и их подручных он – в лучшем случае разменная карта, а в худшем – очередная жертва, приготовленная на заклание.

Отчаяние все сильнее охватывало его. Поначалу еще удавалось не показывать виду, как он напуган, но постепенно страх бездарно погибнуть в этих вонючих джунглях, среди безграмотных «чарли», понимающих только силу, становился всеобъемлющим и тяжелым, как камень. Было ощущение, что весь он, Олег Злобин, – воплощенный ужас, наглядное пособие для бесстрашных. Не думайте, что вы всесильны, всегда найдутся обстоятельства, которые будут сильнее вас, они поработят вас и превратят в животных.

Однажды ночью ему приснился сон. Кто-то большой и невидимый склонился к его лежанке из прелого тростника и жарким скрипучим голосом проговорил прямо в ухо: «Твой час близок. Если ты не сделаешь над собой усилие, ты погибнешь. Стань тем, кем ты должен стать. Собери свои силы в кулак и прозрей. Ты будешь видеть людей такими, какие они есть на самом деле, а не такими, какими они стараются казаться, ты научишься подчинять себе их волю».

Он проснулся с каким-то новым ощущением. Ему вдруг показалось: все, что было до этого, было не с ним. Ощущение страха и подавленности ослабло, стало легче дышать. Он словно перешагнул какую-то очень важную черту, невидимую для непосвященных. Но он ее миновал, значит, стал одним из них, из посвященных. Только – во что?

Когда наутро ему, как обычно, принесли миску риса и чашку воды, он впервые почувствовал к себе полное презрение. Чувства такой силы он не испытывал никогда ранее. Волна горячей ненависти к своей беспомощности окатила его с ног до головы. Возмущение буквально закипело в его душе, прилило к голове, Олег почувствовал, как горят его щеки. Эту энергию надо было выпускать на свободу, иначе от ее напора можно погибнуть. Он дал ей выход, сконцентрировав в своем взгляде, полном безумия и испепеляющего гнева.

Маленький худой вьетнамец, принесший еду пленному русскому, неожиданно открыл рот и в ужасе кинулся прочь из хижины. Еще сотрясаемый неведомой силой Олег сумел расслышать душераздирающие крики перепуганных «чарли», метавшихся вокруг узилища:

– Он опалил мне лицо!

– Это демон!

На следующий день его вызвал к себе Саймон. Капитан сидел за деревянным столом и перебирал бумаги. Рядом стояли его помощник и несколько приближенных вьетнамцев. Саймон оторвался от бумаг и пристально посмотрел на Олега. Взгляд американца почему-то не показался Злобину зловещим, как это было раньше. Сейчас Олег ощущал превосходство над противником, ему вдруг показалось, что, стоит ему захотеть, он легко заставит Саймона подчиниться.

И он решил попробовать. Глядя прямо в глаза американцу, Олег попытался внушить ему, чтобы тот выставил за порог всю свою свиту. Пусть они уйдут, пусть не мешают разговору двух главных противников. Их место – на обочине, в обозе, а не здесь, в штабе, где представители двух великих держав будут решать их судьбы.

Саймон долго терпел взгляд русского, не понимая, отчего тот так неожиданно осмелел. Капитан был человеком по-настоящему бесстрашным и, как все смертные, от природы любопытным. Ему доложили об обезумевшем вьетнамце, и потому он сам хотел убедиться в необычных способностях пленного. Ему очень не хотелось выглядеть слабаком, он надеялся показать свою силу и выдержать этот жесткий взгляд.

В какой-то момент его одолело сомнение: а если не получится и он, храбрый капитан Саймон, спасует перед этим парнем на глазах своего штаба? Тогда все увидят, на чьей стороне сила – не оружия, а куда выше – человеческой природы. А проигрывать хозяину здешних мест нельзя. Выход прост: выставить всех зрителей за порог.

Не отрывая взгляда от Злобина, Саймон негромко, но четко произнес:

– Оставьте нас.

После того как штабисты поспешно вышли из палатки, Саймон позволил себе расслабиться: дальше выдерживать этот бронебойный взгляд он не мог. Последнее, что заметил капитан, обращаясь назад к бумагам, – легкую ухмылку на лице русского.

С этого дня положение Злобина изменилось. Нет, его не перевели в отдельное бунгало и не выдали чистую простынь. Зато ему улучшили рацион и усилили охрану: теперь вместо одного возле его палатки дежурили сразу трое храбрых вьетнамцев. Но главное – Олег почувствовал, что Саймон заинтересовался его способностями.

Пленных в лагере было несколько человек – все из местных, в основном бывшие чиновники (Злобин урывками слышал их разговоры), но к ним относились ровно и до поры снисходительно. Их участь была заранее решена – обмен, выкуп или, когда они перестанут ассоциироваться с деньгами, пуля в затылок.

Русский же офицер стоял особняком. Что именно замышлял Саймон, Олег не знал, но догадывался, что его главный «выход» еще впереди. Капитан чаще обычного справлялся о его здоровье, несколько раз лично приходил в палатку Злобина и пытался заговорить с ним. При этом никогда не смотрел русскому в глаза. Олег коротко и неохотно отвечал, капитан очень скоро уходил.

То злосчастное утро было пасмурным и каким-то особенно тоскливым. Возможно, из-за приближавшегося сезона тропических ливней.

После завтрака Саймон вызвал Олега к себе:

– Пойдешь с нами в разведку, нам нужен переводчик.

Они долго плыли на моторках вверх по течению Меконга – группа из двадцати человек смешанного состава. Саймон посадил Олега в свою лодку и всю дорогу тайком наблюдал за ним. Злобин молчал, было заметно, как сильно он нервничает, оказавшись в незнакомой ситуации. Капитану это нравилось: русский сейчас полностью в его власти, он, Саймон, может пристрелить его в любую минуту (от этой мысли рука еще крепче сжимала цевье винтовки), может моментально уничтожить вместе с его способностями. Но капитан не такой дурак, чтобы убивать курицу, способную нести золотые яйца. А в том, что яйца будут золотыми, Саймон не сомневался. Совсем недавно в его голове созрел очень перспективный план на этого русского.

Потом они продирались сквозь джунгли, обтирая одежду о длинные ветви деревьев и узловатые «руки» тропических лиан. Было ощущение, что эти «руки» пытаются схватить непрошеных гостей за рукава маскхалатов и стволы винтовок, задержать или даже придушить.

Наконец до Олега донеслись запахи жилья: дыма костра, готовящейся пищи, домашних животных. Он испуганно посмотрел на Саймона. Зловещая улыбка американца говорила лучше любых слов. Каратели развернулись в шеренгу и одновременно, по команде, двинулись в сторону деревни. Злобин с ужасом понял, что сейчас начнется…

Грохот автоматов и винтовок, вопли обезумевших людей, разрывы гранат, хруст ломающихся деревянных хижин – все слилось в сплошной гул. Олег бросился в кусты, припал к земле и охватил руками голову. Он не видел – догадывался, что происходит вокруг. Все это время он ждал, что кто-то из людей Саймона схватит его за ворот и выдернет из спасительных зарослей. А может быть, сразу выстрелит в затылок. С замершим сердцем, затаив дыхание, лейтенант ожидал смерти.

Но ничего такого не случилось. Вскоре страшная какофония утихла. Олег медленно поднял голову и увидел горящие руины. Деревянные остовы домов, будто скрюченные черные пальцы обгоревшего трупа тянулись из пламени к дымящимся кронам деревьев, словно надеялись ухватиться за них и выскочить из огня. Живых не было – то тут, то там нелепыми кучами валялись окровавленные тела несчастных жителей, в считаные минуты вычеркнутых из этого мира. Несколько опьяненных удачей рейнджеров бродили среди тел и добивали раненых.

Неожиданный окрик заставил Олега обернуться. Саймон, прокопченный и радостный, тащил за руку испуганную женщину. Свободной рукой она крепко прижимала к себе плачущего грудного ребенка – последнее, что осталось у нее в этой жизни.

– Вот, это твоя добыча! – Капитан толкнул несчастную в сторону Олега. Тот отшатнулся. – Оружие я тебе не дам, убей ее своей силой. Ты же можешь. Ну! – Саймон вскинул винтовку.

Олега охватила паника. Он судорожно метал взгляд между винтовкой американца и дрожащей от страха камбоджийкой. Та стояла на коленях, по-прежнему прижимая ребенка к груди, в ее широко раскрытых глазах колыхались два океана слез.

Близкий и бесславный конец ледяным стволом уперся в спину очумевшего лейтенанта. Назад ходу не было. Мир сузился до размеров мертвой поляны. Треск догорающих построек, крик потревоженных птиц, шум неожиданно усилившегося ветра и еще какой-то неясный стрекот в ушах.

Олег почувствовал себя роботом. В конце концов, чем он отличается от тех, кто только что стер с лица земли мирную камбоджийскую деревню? Он такой же солдат. Нужно показать врагу, что он не сдался. Пусть эти головорезы видят, что Олег Злобин тоже способен на поступок. Надо выжить, а там разберемся. Волна негодования прихлынула к горлу, заклокотала, запросилась наружу. Он выплеснул ее в лицо беспомощной женщины.

Колени подогнулись, он начал оседать, его подхватили под руки, удержали. Но делали это механически – все внимание было приковано к жертве. Женщина отпрянула от Злобина, раскрыла рот в немом крике и неожиданно резко, не отрывая обезумевшего взгляда от своего повелителя, схватила ребенка за горло…

Олег нашел в себе силы, чтобы не смотреть на это. Резко отвернувшись, он лицом к лицу столкнулся с помощником Саймона, в руке которого стрекотала любительская кинокамера.

Глава 2

За чередой рабочих будней события того «нелетного воскресенья» понемногу стали терять свои строгие очертания. Какое-то время моя профессиональная память еще удерживала подробности операции: цитаты из сводки, фрагменты разговоров, лица пассажиров, собственные ощущения. Но очень скоро все они стали расплываться, превращаясь в одно огромное бесцветное пятно, уверенно отдаляющееся от меня во времени.

Я принимал пациентов, выслушивал их жалобы, делал назначения, сидел на долгих и нудных планерках, писал отчеты. Заведующий клиникой профессор Левенбург, и без того относившийся ко мне очень уважительно и даже дружелюбно, еще сильнее проникся к моим способностям после официальной бумаги, пришедшей из местного Управления ФСБ. Яков Михайлович с гордостью зачитал ее на очередной планерке и призвал коллег действовать так же смело и профессионально, как «наш уважаемый доктор Сомов». Все аплодировали и смотрели на меня как на знаменитость. После такого не грех было и зазнаться. Но я не спешил воспользоваться случаем. Работа – она везде работа: и в ординаторской, и на летном поле.

Вечерами, придя с работы, я неспешно готовил незатейливый ужин, включал телевизор, все равно на какой программе, и с чувством полной отрешенности садился смотреть военные сводки из Сирии, бесконечные истеричные ток-шоу, недалекие юмористические программы – всю эту безумную мешанину сегодняшней жизни. И когда незаполненная за день чаша нервных переживаний наливалась под горло, я выключал телевизор и шел спать. Все вот так – серо и буднично.

В один из таких хмурых осенних вечеров мне позвонили. Звонки в неурочное время давно стали для меня редкостью. Близких родственников у меня не было, старых друзей оставалось мало – кто уехал и затерялся, кто безнадежно увяз в повседневных проблемах и просто не выходил на связь. Я постепенно удалялся от прелестей такого явления, как личная жизнь. Тем неожиданнее прозвучал этот сигнал извне.

Было около девяти вечера. За окном сгущались сентябрьские сумерки. Телевизор заливался очередной рекламой. Я дремал в кресле.

Звонок ворвался в мою размеренную жизнь скоростным локомотивом, сметающим на пути аккуратно выстроенный порядок мыслей и телодвижений.

– Да?

– Сергей Иванович? Говорит помощник полковника Левашова. – Пауза. Вспомнил? – Андрей Леонидович просит вас завтра приехать в Управление. К десяти часам.

– Но у меня в это время прием.

– Ничего страшного. Ваш руководитель в курсе. Вас подменят.

– А что случилось?..

Мой нелепый вопрос повис в воздухе – в трубке уже раздавались гудки. Вот так, возражения не принимаются. Просьба оттуда равносильна приказу.

Смущенный и озадаченный таким вниманием, я долго ворочался и не мог уснуть. В конце концов, перебрав все возможные причины их интереса ко мне и не найдя ни одной подходящей, я забылся протяжным сном, положившись на волю высших сил.

Неулыбчивый молодой человек в темном костюме посмотрел в мой паспорт, сверил с записью в журнале и указал в направлении длинного коридора:

– Комната сто пять.

В подобном учреждении я был впервые. Строгость и чистота отделки, пропитанные духом недосягаемой таинственности, делали помещения не просто казенными, а по-настоящему властными, всесильными. Казалось, нет такой силы, которая смогла бы растопить ту холодную и неприятную атмосферу, которая сгустилась здесь за долгие годы. Возможно, зная о специфике здешней работы по большей части из книг и фильмов, я невольно настраивал себя на подобное восприятие, выдавал, что называется, желаемое за действительное.

Кроме молодого человека на входе я не встретил больше ни одного здешнего сотрудника. Нет, это не признак засекреченности – просто мой путь по коридору занял всего полминуты. Я взглянул на часы (очень удачно – ровно десять), постучался в высокую темную дверь и взялся за ручку:

– Разрешите?

В кабинете за большим полированным столом сидели двое: сам Левашов и один из его помощников. Я узнал его: он был в тот день на КДП, а вчера звонил мне от имени своего руководства. Заметно моложе своего шефа, он был примерной его копией, особенно по манере двигаться и мало, но по существу говорить. Как и тогда, оба были в цивильном. При этом костюм помощника заметно отличался от костюма начальника – был явно дешевле и скромнее.

– Здравствуйте, Сергей Иванович. Проходите, присаживайтесь.

Я поздоровался, отодвинул стул и присел рядом с помощником. Мы обменялись с ним дежурными, но вполне приветливыми взглядами.

Полковник Левашов выдержал паузу, давая мне возможность освоиться в новой обстановке, потом встал со своего места и прошел к большому окну, наполовину прикрытому массивной фиолетовой шторой.

– Извините, что побеспокоили вас снова, – начал он, – но мне показалось по прошлой нашей встрече, что вы человек ответственный, готовый к нестандартным ситуациям. И, самое главное, вы – профессионал. А это в наши дни, согласитесь, редкость. Вы ведь любите свою работу?

Он неожиданно повернулся в мою сторону и пришпилил меня к стулу прямым и острым, как штык, взглядом.

– Люблю. Я почти пятнадцать лет в профессии, сразу после института. В клинике вроде на хорошем счету. Отзывы и характеристики можно запросить в отделе кадров или у профессора Левенбурга.

Получилось, как будто отрапортовал.

– Конечно, – ослабил напор Левашов. На его губах мелькнуло подобие улыбки.

«Какой же я кретин! Пытаюсь учить полковника. Да они уже давно все обо мне знают. И наверняка – не только из личного дела».

Андрей Леонидович тем временем вернулся на свое место.

– Нам понравилось, как вы сработали при освобождении заложников. Эта ваша уверенность и способность к неожиданному маневру. Скажите, у вас был до этого подобный опыт?

«Что спрашивает? Ведь знает же».

– Нет, такой опыт у меня впервые. Правда, были нестандартные случаи. Однажды я предотвратил суицид, когда человек, полностью потерявший вклад в банке, пытался прыгнуть с крыши пятиэтажки. Хотел тем самым привлечь внимание общественности. Еще раньше работал в группе, сопровождавшей родственников жертв крушения поезда. Тогда погибли люди.

– Невский экспресс…

– Да-да. С военными из «горячих точек» часто работаю. Но вот так, чтобы с террористом один на один – впервые.

– Хорошо. – Левашов опять встал, заходил по кабинету. – Вы понимаете, что мы пригласили вас не только для того, чтобы вспомнить, так сказать, «минувшие дни», – он посмотрел на меня, ожидая соответствующей реакции. Я внутренне собрался, обратившись в слух и внимание.

– Понимаю.

– Слышали ли вы о такой речке – Медведица?

Что-то, кажется, знакомое… Я напрягся, пытаясь вспомнить. Нет, ничего конкретного, название как название. Мало ли по России – бурундуков, львов, зайцев, лис – и все они тоже реки.

Левашов честно дожидался, пока я переберу свои «архивы».

– Хорошо, не утруждайтесь, – разрешил он. – Это не обязательные знания. А вот то, что я буду говорить, постарайтесь усвоить и дать этому свою профессиональную оценку. Это уже будет касаться лично вас. По крайней мере, в ближайшее время.

Это севернее Москвы примерно на двести километров. Там Медведица впадает в Волгу. Места в общем-то глухие и одновременно очень живописные. Природа почти первозданная. Водоемы, необитаемые острова! Аномальная зона. Неужели не слышали?

Я пожал плечами. Полковник продолжал:

– Плотность населения, несмотря на близость городов, небольшая – остатки коренного населения плюс немногочисленные туристы и дачники. Очень благоприятная почва для разного рода любителей острых ощущений, аферистов и шаманов всех мастей – делай что хочешь, никто не заметит, не пресечет. Но это только так кажется… – Полковник на мгновение задумался, – на самом деле нам известно все или практически все, что там происходит.

С некоторых пор в тамошних краях действует секта, по-другому не назовешь, «Аква Матер»…

– Почти Альма Матер, – я зачем-то сунулся со своей латынью.

Полковник, словно опытный нападающий, выдержал паузу, пропуская бесполезный финт защитника, затем продолжил:

– Люди поклоняются рекам и озерам, воде вообще. Собираются из окрестных деревень и городов и совершают культовые обряды на одном из островов. Первое время тайно, теперь практически открыто. Вход, как говорится, свободный. Численность секты неизвестна, по нашим подсчетам, от тысячи до трех. Вроде ничего противозаконного. Ну, язычники и язычники. Странно другое: в последнее время некоторые из ушедших в эти леса людей назад не возвратились. То ли остались в секте, то ли утонули в болотах, то ли куда-то переехали – до конца неясно. При этом случаев их, так сказать, материализации в других регионах не наблюдается. Заявлений о пропаже тоже. Вот уж действительно: как в воду канули. И еще одна особенность. Все материальные блага этих «переселенцев» – квартиры, машины, просто сбережения – незадолго до исчезновения были аккуратно отписаны фонду «Аква Матер». Есть и такой, зарегистрирован в Москве. Мы проверили их финансовую деятельность – все как будто чисто – практически все средства идут на благотворительность, никаких двойных бухгалтерий и черных схем.

И еще. У тех, кто, скажем так, «переехал», нет ни наследников, ни близких родственников. Беспокоятся обычно соседи, и то недолго и недостаточно активно. Иными словами, никто не заинтересован в розыске пропавших. В этом случае их можно рассматривать как очень удобные объекты наживы, потенциальные жертвы мошенничества или преступления. Мы практически уверены, что здесь царит криминал, хотя и не имеем пока достаточных доказательств.

Во главе секты и одновременно фонда стоит некто Королев Артур Дмитриевич. В прошлом предприниматель, человек средних способностей и большого личного обаяния. Мы проводили с ним беседы. Он охотно шел на контакт, но всякий раз приводил убедительные доводы в пользу законности своей деятельности. И формально он прав: у нас свобода вероисповедания, то есть отправление культовых обрядов законом не запрещено. Про «переехавших» он ничего не знает, уверяет, что все, кто приходит в его «дом», уходят оттуда когда и куда захотят.

У самого Королева не все чисто с биографией. Он легализовался в здешних краях сорок лет назад, учился и работал, но вот что касается первой части его жизни, – полной ясности нет. Сам он говорит, что в детстве тяжело болел и был при смерти. Но его спас некий целитель, кстати, с помощью особой воды (отсюда и поклонение). Родители от него якобы отказались, посчитав обреченным, а он после выздоровления переехал в Калининскую область, где и начал во всех смыслах новую жизнь. Сейчас ему шестьдесят пять, он здоровый мужик с темным прошлым и большими амбициями.

– Поня-я-тно, – задумчиво протянул я, – и мне, как я понимаю, предстоит распутать клубок с пропавшими сектантами и высветлить темные пятна в биографии этого Гуру.

– Гуру? А что, вполне подходящее название для человека и всей операции. Вы не возражаете? – Полковник поочередно посмотрел сначала на своего помощника, потом на меня.

– Нет, не возражаю, – усмехнулся я.

Фээсбэшник тоже согласно кивнул.

– Но это не все. Возможно, мы бы не придали этой структуре такого серьезного значения, это больше епархия МВД, но у этого явления есть и еще одна сторона медали. И вот она-то как раз самая страшная. И не менее загадочная… – Полковник достал лист бумаги, протянул мне. – Вот сравнительные данные криминальной статистики за последние два года. Обратите внимание на раздел «Трафик».

Я погрузился в чтение. Признаться, вот так вот с ходу понять фээсбэшную бухгалтерию было непросто. В ушах еще звучал голос Левашова, перед глазами стоял образ лесного соблазнителя, и совместить это с сухими цифрами отчета мне никак не удавалось.

Полковник пришел мне на помощь:

– Я вижу, с арифметикой у вас сложнее, чем с террористами, – улыбнулся. – Подробную информацию до вас доведет Игорь Петрович (помощник Левашова в очередной раз кивнул). Он же будет курировать операцию по вашему внедрению. Скажу своими словами. За последний год в регионе наблюдается значительное увеличение оборота средств, вырученных от незаконной продажи человеческих органов. Мы связываем эти события – пропажу людей и активизацию черного донорства – в одну цепь.

– Это уже сложнее.

– Мы хотим, чтобы вы, Сергей Иванович, подключились к работе и помогли нам разобраться.

– Как?

– Вам предстоит стать одним из членов этого сообщества, секты. На время, конечно. До тех пор, пока с вашей помощью не подтвердятся или не опровергнутся наши предположения. Проще говоря, вы должны разоблачить этого… Гуру. Вы будете работать в тесном контакте с полицией, в частности с майором Коноваловым.

Я очень обрадовался этому факту, что ни говори, а Володя – мой старый товарищ.

– А моя работа в клинике?

– Там никто ничего не должен знать. Официально на ваше имя через руководство придет персональное приглашение на международный симпозиум по психиатрии. Он планируется в Швейцарии, так что случайно в местном гастрономе вас никто не встретит. Ваш уважаемый профессор Левенбург, я надеюсь (взгляд на помощника, очередной кивок), не будет возражать против кандидатуры доктора Сомова и спокойно переживет его отсутствие в течение нужного нам времени.

– Понятно.

– Что вы обо всем этом думаете?

Я откинулся на спинку стула, шумно вздохнул:

– Дело, конечно, серьезное…

– …и отчасти небезопасное, – «обрадовал» напоследок Левашов.

– …но с помощью таких могучих соратников, – я с улыбкой обвел глазами кабинет, – надеюсь справиться. Но, если этот Гуру меня заколдует или пустит на органы…

– …ваше имя будет носить одна из кафедр вашей замечательной клиники.

«Тиски, самые настоящие железные тиски, – размышлял я на обратном пути, сидя за рулем своей «Хонды». – То прикусят, то ослабят хватку. А в принципе судьба уже решена, приказ получен. Назад пути нет. Что ж, будем пробовать, какой-никакой опыт».

Я перевел взгляд с красного бельма светофора на лежащую на сиденье папку с досье новоявленного противника – водяного Гуру.

Глава 3

Этот противный стрекот преследовал Олега всюду: в походной палатке, у костра под проливным тропическим дождем, в долгих утомительных переходах по непролазным джунглям, во время коротких и беспощадных набегов на мирные деревни и лагеря противника. Стрекот, ставший для лейтенанта набатом, погребальным колоколом… В тот день он перестал быть человеком и превратился в животное, начавшее убивать вместе с другими хищниками этой стаи.

Набеги осуществлялись почти ежедневно. Саймон поставил себе целью окончательно поработить подвластную ему территорию. Поэтому не щадил ни себя, ни своих подчиненных, ни тем более местных жителей, в каждом из которых он видел потенциального врага.

Он был в восторге от преображения пленного русского. На его глазах молоденький офицер становился матерым убийцей, со своим уникальным почерком и беспрестанно растущим послужным списком. Саймону нравилось, что Олег больше не нуждается в особых указаниях, действует быстро, четко, иногда с фантазией. Так было, когда во время одной из вылазок он сумел внушить сразу нескольким чарли, что их спасение – в воде. Обезумев от неожиданно открывшейся возможности выжить, они кинулись в Меконг именно в том месте, где глубина достигала максимума. С криками радости один за одним они так и ушли на дно, экономя боеприпасы карателей и доставляя им невероятное наслаждение. Этот эпизод, как и многие другие заснятые на кинокамеру, потом много раз прокручивали солдаты Саймона в редкие часы своего отдыха. Смотрел его и Олег. Смотрел и удивлялся: странная на первых порах способность постепенно становилась его единственной необоримой силой, табу, которое давало ему возможность до сих пор оставаться в живых. С каждым разом сила его росла и крепла, становясь действительно убийственной. Подтверждения тому были разбросаны по всему левому берегу мрачной чужой реки.

Саймон все больше проникался к Злобину. И, хотя оружия ему по-прежнему не давал, перестал держать под крепкой стражей и даже иногда посылал в составе групп с мелкими поручениями в соседние отряды. Олег был для него своеобразной диковинкой, опасной игрушкой, которая при всей своей забавности могла тем не менее в любую минуту навредить своему хозяину.

Целые делегации от других подразделений приезжали к капитану Саймону посмотреть на его «тайное оружие». И тогда начиналось настоящее представление, благо недостатка в расходном материале не было. Шоу практически всегда получалось, довольные гости хвалили Саймона и уезжали рассказывать об увиденном в свои лагеря.

…Как-то раз капитан приказал Олегу сопровождать в качестве переводчика (и нелегально – особого телохранителя) группу бойцов со спецдонесением в штаб группировки, расположенный в пригороде Пномпеня.

Видавший виды «Виллис» отправился в дорогу ранним утром. Кроме Олега в машине находились двое рейнджеров и пухлый портфель с опечатанным кодовым замком. Дорога шла по берегу реки сквозь естественные просветы в густых зарослях. В некоторых местах можно было даже различить наезженную колею. Это успокаивало, но только отчасти.

Олег трясся на заднем сиденье. Он не знал точно, но чутье подсказывало ему исключительность этого задания. Что это – внезапный приступ полного доверия? Или под видом ответственного мероприятия – избавление от ненужного свидетеля? Что, если по прибытии на место его передадут в руки правосудия или, того хуже, – в руки красных кхмеров? Вдруг он, бывший лейтенант Злобин, стал разменной монетой в этой безумной игре? Нет, уж лучше бы убили там, на месте, без лишней волокиты. Сердце отчаянно колотилось, ставший неотвязным противный стрекот заметно усилился.

В одном месте наезженная дорога выруливала на безлесую часть берега. Взору гонцов предстала большая поляна, окруженная словно лысина аккуратным венчиком волос густой чащей тропического леса. Водитель притормозил: «Надо набрать воды». Олег тоже вылез из машины размять ноги и унять трясучку. Тот, что держал портфель, строго поглядел на Злобина: не расслабляйся.

Олег поднял лицо к небу, радуясь открывшемуся чистому пространству. Джунгли душили его; черной, но все еще русской душе не хватало извечной шири и неоглядного простора. Когда еще представится такая возможность? Олег закрыл глаза и попытался вспомнить, как бегал по берегу реки с таким родным названием Воронеж.

Солнце неожиданно сверкнуло в глаза. Почему так резко? Олег даже не успел вынырнуть из своих воспоминаний – совсем рядом раздался оглушительный взрыв. Огромный пласт вонючей земли смел Олега, опрокинул его на спину, придавил чем-то тяжелым и сырым. В последний миг запрокинутый взор различил все то же голубое небо и две удаляющиеся серые точки.

«МиГи!»

Сколько он пролежал без сознания, Злобин не знал. Очнулся, когда уже стемнело. Он лежал рядом с перевернутым «Виллисом», заваленный слоем земли, веток и измочаленных корней. Все тело ныло, хотя видимых повреждений не было. Голова кружилась, сильно болела ушибленная грудь. Первая мысль: «Везет же мне с этими машинами». Он с трудом вылез из-под завала, огляделся. Огромная воронка уродовала безжизненную поляну. Журчала потревоженная вода. Тела обоих рейнджеров валялись неподалеку.

«Неужели это судьба?»

Он стал рыться в дымящемся месиве, прислушиваясь к шорохам в прибрежных зарослях. Откопал невредимую винтовку и то, что искал с особым усердием, – тот самый портфель. Вот он – целый, хотя и с оторванным клапаном. Затаив дыхание, Олег открыл его: карта местности, отчеты о работе отряда сразу на трех языках, пухлый пакет с долларами (видимо, дань начальству) и еще какой-то сверток. Дрожащими непослушными пальцами Злобин разорвал подмокшую бумагу – документы. В слабом свете вечернего заката на одном из них мелькнуло до боли знакомое: Советский герб, «СССР», «Паспорт». Что-то насторожило Олега. Корочки казались багровыми. Или на самом деле были такими? Раскрыв паспорт, Злобин с изумлением увидел в нем свою фотографию…

Глава 4

Некоторое время после того памятного визита «куда надо» я ходил как в тумане. Мне казалось, что все, кто меня окружает, смотрят на меня как-то особенно: пристально, с нескрываемым подозрением и одновременно с надеждой – на спасение от чего-то очень страшного и кровожадного. «Спокойно, доктор, – внушал я сам себе. – Это точно не паранойя. Больше похоже на мегаломанию. Вот обуяет тебя пресловутая мания величия и будешь ходить с закинутым профилем. В собственной же клинике и поставят на учет».

Но шутить хотелось все меньше и меньше. Дело, которое мне поручили, – по-настоящему серьезное и опасное. Перспектива остаться именем на бронзовой табличке у входа на кафедру была более чем реальной. Надо собраться, определиться с тактикой, задействовать все доступные механизмы, прежде всего память и внимание.

За годы врачебной практики я сделал для себя один важный вывод. Чтобы улучшить память, нужно внимательно следить за ее повседневной нагрузкой. Она, родная, очень нежна и потому избирательна: оставляет в своих «закромах» только то, что действительно важно, и безжалостно избавляется от всяческого «хлама». Чем больше мы заваливаем свой мозг ненужной информацией, тем сложнее ему работать, тем больше времени нужно, чтобы отдохнуть, избавиться от инфоперегруза. А это чисто ночная работа. Может так случиться, что в один «прекрасный» момент вашему организму, чтобы очистить рабочие «файлы», не хватит не только положенных восьми часов сна, а потребуется пятнадцать-двадцать часов. А кое-кому, особенно увлеченному бесцельным сидением за компьютером и телевизором, может и суток не хватить. И придется тогда этому несчастному впасть в пожизненную спячку или продолжать жить, но – полностью закрытым для новой, по-настоящему полезной информации. Память-то перегружена. Придя к такому выводу, я резко оградил себя от влияния всякого рода медиа, вымещающих на мне свою профессиональную ретивость. Практически перестал «бродить» по сайтам и смотреть сериалы. К своему несчастью, после смерти жены я отчасти вернулся к ежедневному сидению перед телевизором. Но – только для того, чтобы не одуреть от одиночества и мрачных мыслей. В эти минуты я включаю настолько мощные фильтры, что практически не слышу, что мне сливают СМИ. И еще… я очень надеюсь выкарабкаться из этого состояния, поскорее бы…

А вот кто действительно страдает этой самой мегаломанией (манией величия), так это мой невидимый, пока невидимый оппонент. Хотя, почему невидимый? Вот он, на фото из досье: по-своему привлекательное лицо, не молодое, конечно, но и не такое уж старое. Гуру никак не тянет на свои шестьдесят пять, выглядит явно моложе. Что это – грим или пластика? Надо будет выяснить. Благородная седина, волосы волнистые, красивые, средней длины, по моде зачесаны назад. Изогнутые брови, тонкий, прямой, почти античный нос с классической горбинкой, большие бесцветные глаза. Аккуратные усы и бородка. Даже на фотографии его взгляд притягивает и пугает. И – ничего из знаменитой теории Ломброзо: ни выдающихся надбровных дуг, ни массивной челюсти… Не знай я, о ком идет речь, сказал бы, что передо мной священник, философ прошлого века или современный олигарх, сохранивший свои молодецкие замашки до седых волос.

Кто ты такой, Королев Артур Дмитриевич? И как с тобой бороться?

Я дождался, пока засвистит мой любимый чайник, заварил «остатки былой роскоши», китайский красный чай Пуэр, привезенный когда-то Людмилой из Таиланда, и отправился в комнату. Сел в кресло напротив выключенного телевизора, сделал первый, самый приятный глоток.

Надо сказать, что из всех чаев красный – наверное, самый полезный. Конечно, так можно говорить о многих сортах, и почти всегда это будет правда, но мой напиток, ко всему прочему, проверен горьким опытом. Еще когда страшная болезнь только-только подкрадывалась к Людмиле и первые боли не вызывали особых опасений, она, видимо, чисто интуитивно потянулась к красному чаю. Словно по какому-то знаку свыше, она привезла именно его и стала регулярно пить на ночь. Боли в желудке исчезли практически сразу и очень долгое время совсем не давали о себе знать.

Это потом мы прочитали об удивительных свойствах этого напитка: регулировании уровня холестерина, улучшении пищеварения и функционирования печени и, самое главное, – противораковом действии…

Я постарался прогнать от себя грустные мысли и сосредоточиться на чтении.

Биография моего «подопечного» начиналась не как у всех нормальных людей: родился тогда-то, там-то, в семье таких-то. Артур Дмитриевич буквально выныривал на свет божий уже в довольно зрелом возрасте, двадцати трех лет от роду. Более ранних сведений о нем не смогла добыть даже всемогущая контора. То ли их не было вообще (а так иногда случается), то ли они с каким-то непонятным пока умыслом были здорово законспирированы. Вот тебе, доктор, и первая загадка.

В семьдесят четвертом году Артур легализовался в списке строительного отряда, работающего на участке только что широко объявленной по всей стране Байкало-Амурской магистрали, конкретно – в районе Нового Ургала. С этого времени, согласно документам и ведомостям, жизнь Королева А. Д. стала обретать реальные физические и географические очертания.

Вот один из документов.

Характеристика на кандидата в члены ВЛКСМ

Королев Артур Дмитриевич, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, русский. С октября текущего года тов. Королев А. Д. работает разнорабочим в бригаде путеукладчиков строительного участка № 4. За время работы проявил себя как активный, исполнительный, добросовестный труженик. Всегда своевременно и качественно исполняет приказы и распоряжения руководства участка. Выступает с инициативами по улучшению технологий рабочего процесса. Так, благодаря внедренному методу тов. Королева А. Д. по утилизации отходов лесостроительных заготовок в текущем квартале в общей сложности сэкономлено сто двадцать человеко-часов. Это позволило высвободить ресурсы для оперативного решения других производственных задач.

Тов. Королев А. Д. пользуется неизменным уважением в коллективе. Жизнерадостный и инициативный, он всегда в центре внимания товарищей. Принимает активное участие в худ. самодеятельности, является членом редколлегии. Хорошо знает английский язык, вследствие чего неоднократно привлекался партактивом участка к работе с иностранной прессой и проведению политинформаций.

Политически грамотен. Морально устойчив. Рекомендую для вступления в ряды ВЛКСМ.

Число. Подпись.

Несла́бо. Только появился в коллективе и уже такое высокое доверие. Мало того! Вот показательный факт – решение общего комсомольского собрания включить Королева А. Д. в состав делегации на очередной, XVIII съезд ВЛКСМ.

Я допил красный чай, с сожалением посмотрел на пустую чашку: заварить еще или не надо? Решил – не надо, меру надо знать во всем, даже в удовольствии. Подошел к окну, закурил. Вереница машин мрачным потоком ползла в направлении МКАД. Рабочий день давно закончился, но люди только сейчас выбрались из офисных закоулков столичного центра, чтобы обреченно влиться в новую, более широкую красно-белую реку, текущую за город.

Мысли опять обратились к досье.

Что это? Стремление во что бы то ни стало сделать головокружительную карьеру или тонкий план внедрения? Что, если наш Гуру – иностранный шпион? Все может быть – активный, знает английский, умеет войти в доверие…

Не исключено, что такое упорство – результат неправильного воспитания или детской фобии. Если ребенку с первых лет внушать, что он – особенный или, наоборот, – никуда не годный, то он будет себя вести так, чтобы доказать, что родители не ошибаются, или – что они слишком плохо о нем думают. Но в нашем случае это всего лишь психиатрическая гипотеза – о детстве и отрочестве нашего «пациента» мы ничего не знаем. Значит, одна из основных моих задач при личном контакте – выведать что-нибудь «из раннего» тов. Королева А. Д.

Я вернулся к чтению.

До XVIII съезда наш герой на БАМе не доработал – в самом конце семьдесят седьмого рассчитался и, ко всеобщему огорчению, уехал, имея на руках идеальную характеристику кандидата в члены КПСС и, вероятно, кое-какие сбережения.

Новым местом работы Королева стал НИИ при Калининском государственном университете. Вот справка с места работы. Одновременно – учеба на заочном отделении гуманитарного факультета. Та-а-ак. Картина в общем-то предсказуемая. Младший лаборант, помощник декана по воспитательной работе, член комитета комсомола. Грамоты, поощрения, поездка в Болгарию…

А вот и личная жизнь. В начале восьмидесятых Королев женился. Но семейная жизнь не сложилась. Через три года супруги расстались, похоже, без взаимных претензий. Или все-таки таковые были?

НИИ закрылся в начале девяностых. Сотрудники разбежались в поисках хлеба насущного. Компартия тоже оказалась не у дел. Бедный Королев… Как же ты жил в это время?

Вот справка об оформлении ПБОЮЛ. Значит, пытался заняться мелким бизнесом. Та-ак, копии налоговых документов – все по мелочи. Но платил исправно… вплоть до девяносто седьмого года. Здесь ниточка мелкого спекулянта Королева обрывается. Что-то случилось.

За окном окончательно стемнело. Не знаю почему, но свет в комнате включать совсем не хотелось. Вполне хватало отблеска электронного циферблата часов. Да и думалось так лучше.

Я собрал уже проштудированные листы в отдельную пачку, постучал торцами по столу, выравнивая. Потянулся за сигаретами. И в этот момент отчетливо услышал звук открывающегося дверного замка. Моего замка.

Глава 5

– А мой папа может на руках стоять!

– А мой, а мой – гирю сто раз поднимает!

– А мой знает немецкий!

– А мой – английский!

– А у моего самая классная машина!

– А мой…

– А мой…

Он остановился, заслушался, невольно стал размышлять, что бы в их возрасте ответил он.

Его папа был простой «инженер Караваев», который ничего такого не мог, разве что считал очень быстро и всегда правильно, да еще подолгу чертил «трешки» (так их называет мама), а папа говорил: «чертежи» и «так надо».

А еще в доме было много книг: «Незнайка», «Буратино», «Винни-Пух», «Следопыт», «Три мушкетера». Читать он научился рано и уже с первого класса глотал буквально все, что удавалось достать – купить или обменять, – периодику, классику, приключения, мемуары.

В пятом классе он увлекся книгами про разведчиков и суперменов. Конечно же, он хотел быть похожим на них. Даже в секцию по дзюдо записался. И, хотя бицепсы Сталлоне так и остались недосягаемыми по объему, он упорно продолжал качаться и тренировать силу воли.

Учился он хорошо, даже можно сказать, отлично. «Весь в отца», – частенько говорила мать, причем так, чтобы эти слова слышал и сам «инженер Караваев». Тот делал вид, что не замечает комплимент, а сам начинал светиться изнутри, так ему это нравилось. Сначала мальчик не замечал, но потом стал улавливать, что мать, отпуская в его адрес очередную похвалу, думает как будто о чем-то своем, далеком и нездешнем. И уж точно – не об «инженере Караваеве». И это вместо того, чтобы одарить мужа благодарным взглядом.

Это тревожило парня, он подсознательно понимал, что наблюдает тайну, познать которую ему пока не дано. Одновременно с этим его отношение к отцу, вечно занятому своими делами и не уделяющему сыну отдельного внимания, становилось прохладным и настороженным, причем с каждым днем все больше и больше. Он видел – нет, скорее чувствовал, что родителей разделяет какая-то невидимая грань, пройти сквозь которую им очень сложно да и, похоже, не очень-то хочется.

Мальчик интуитивно вставал на сторону матери, хотя причин не уважать и не любить отца у него не было. Разве только за то, что он не такой деловой, как некоторые их знакомые. Да, он не может спекулировать, прикрываясь вывеской «Предприниматель», у него нет могучего торса и белозубой улыбки, как у того же Сталлоне, он неспособен обеспечить семью современными материальными благами, о которых постоянно твердят по телевизору и в школе… Но он – его отец, одно только это должно служить основанием для доброго к нему отношения. Родителей ведь не выбирают.

Мать вела хозяйство, иногда подрабатывала репетитором по русскому языку, внося, по мере возможности, свой скромный вклад в семейный бюджет. Первые годы после рождения сына она еще числилась в какой-то научной конторе. Но постепенно работы там становилось все меньше и меньше, денег практически не платили, и ей пришлось уйти. Вся надежда была теперь на «инженера Караваева», работавшего в том же институте на небольшой руководящей должности. На этом уровне дела тогда еще более-менее ладились.

Жестокие девяностые давили на людей, навязывая им свои безжалостные правила. Сын все яснее видел, как гнутся под тяжестью быта его родители. Все прочнее становилась та самая непробиваемая грань отчуждения. Все больше некогда дружная семья напоминала разваренную картошку в выкипевшей кастрюле на плите, которую некому выключить…

Это случилось в новогодние каникулы, прямо за праздничным столом. За окном стрекотала пальба (то ли хлопушки, то ли, в соответствии с эпохой, бандитские разборки – в любом случае весело!), телевизор пытался убедить пьяных россиян, что это самые счастливые дни в их жизни, то тут, то там раздавались радостные возгласы подзагулявших компаний.

Они сидели с матерью на диване и смотрели «Песню года». Как-то неожиданно быстро захмелевший «инженер Караваев» спал в другой комнате.

– Мама, как жить дальше?

Как гром среди ясного неба! После символически принятого в честь праздника шампанского этот вопрос сына-школьника показался ей вторым ударом «по мозгам».

– А что такое? – Она обернулась к нему и вдруг ясно увидела во вчерашнем мальчишке уже взрослого молодого человека. Вот, оказывается, как это происходит. Только что он был маленьким, лежал в коляске, ходил в детский сад и вдруг, задав всего лишь один насущный вопрос, стал таким же, как они, его родители, – большим и озабоченным. Вырос прямо на глазах.

И еще она поняла, что, наверное, пришло время рассказать ему правду. Ту самую. Рано или поздно он все равно ее узнает, а держать в себе дальше – и тягостно, и тошно. Пусть это случится сейчас, в день начала нового года. На дорогой подарок денег у нее все равно не нашлось…

– Мы же перестали слышать друг друга, – он покосился на дверь, за которой храпел «инженер Караваев».

Только бы хватило духу.

– Ты уже большой. И думать должен по-взрослому. Надо настраиваться на сложную жизнь, видишь, что происходит в стране… Мы оказались неприспособленными к такому повороту, хотя всегда старались жить по совести, – она осеклась. Сын, убрав звук телевизора, внимательно слушал. – Нужно работать и работать по возможности честно. Мы в свою пору по-другому и не умели…

И она рассказала сыну, как сразу же после института пришла работать в НИИ, как с ходу взялась за дело и очень быстро стала одной из лучших сотрудниц. Как встретила веселого и обаятельного парня, красавца и активиста, как увлеклась им и потеряла голову. Он сразу же выделил ее из разношерстного женского коллектива, стал оказывать знаки внимания, добиваться встреч. Она долго не соглашалась, стеснялась и сомневалась, но потом, не выдержав напора, сдалась…

Мальчик слушал откровения матери и будто заново узнавал ее. Никогда раньше ничего подобного с ней не случалось. Шампанское? Да нет, тут что-то другое – похоже, очень серьезная потребность высказаться или просто повспоминать. И еще он с тайной гордостью поглядывал на дверь в соседнюю комнату, пытаясь сопоставить услышанное с наглядным его воплощением. Ай да отец! А ведь сразу и не скажешь, что способен на такое!

Мать, отметив тихое восхищение в глазах сына, собралась наконец-то с духом и кинулась словно в пропасть:

– А потом мы поженились. Жили сначала в общаге. Потом, когда умерла моя мама, твоя бабушка, переехали сюда, в эту двушку. Жили неплохо – купили мебель, телевизор. В кино ходили, в гости… А потом… расстались. Он не вынес испытания свободой и отдельной жилплощадью: стал задерживаться на работе, выпивать, говорят, завел себе кого-то. Потом и вовсе ушел из дома.

Мальчик непонимающе завертел головой – мать ничего не путает? Вот же он – отец, храпит себе в комнате и ничего такого про себя не знает.

– Нет, сынок, Караваев не твой отец…

У парня сам собой открылся рот.

– …Петя взял меня уже после того, как мы расстались с твоим… настоящим отцом. Тот даже не знал, что я беременна. А Петя Караваев давно меня высматривал, даже сватался когда-то. Ну, вот так получилось. Твой отец не знал, что ты родился, лет пять или шесть. Потом неожиданно появился, звонил, писал, прощения просил, хотел вернуться. Вот тогда я ему про тебя и сказала. Он хотел начать все сначала, только уже с тобой. Я не согласилась – мы уже с Петей расписаны были…

После этого разговора парня как будто подменили. Вот что значит: сердце не обманешь. Не зря же он не чувствовал к отцу… к «инженеру Караваеву» никакой сыновьей привязанности. Чуял, что-то здесь не то. Так и вышло.

Вместе с тем интерес к неведомому настоящему родителю – задорному, боевому и упорному – с каждым днем становился все сильнее. Юноше хотелось не то чтобы сблизиться, но хотя бы увидеться, хотя бы немного поговорить с тем, кому обязан своим рождением. Порой эта мысль настолько обуревала его, что парень был готов прямо сейчас отправиться на самые настоящие поиски.

Но мать не знала (или специально не давала) адрес отца. Она и без того считала себя виноватой в этом своем проступке. Не надо было ничего рассказывать. Так или иначе, но тот новогодний разговор окончательно разъединил их и без того непрочную семью.

Окончив одиннадцать классов с серебряной медалью, он ушел служить в армию. Служба показалась ему делом интересным, и после демобилизации он, не раздумывая, подал документы в Академию Федеральной службы безопасности. Вот где настоящая работа! А еще ему по-прежнему хотелось найти отца. Он был уверен, что, став частью такой мощной структуры, он обязательно осуществит свою мечту. По-другому просто и быть не может.

Ему повезло. В бывшей «Пятке», куда он попал работать по окончании вуза, обнаружились сведения о том, кого он искал. Но вместе с радостью обретения пришло и неприятное чувство всеобщего повышенного внимания. Отец его оказался не таким простым и однозначно положительным человеком, каким представлялся в юношеских мечтах. Разобраться и при необходимости защитить его стало для молодого комитетчика делом чести.

– А мой может всех людей победить!

– А мой…

– А мой…

Глава 6

Первой реакцией было ринуться в прихожую и не допустить вторжения. Но инстинкт самосохранения заставил меня остаться на месте и ждать. Для большей безопасности я неслышно отступил к окну и встал у плотной шторы.

Сомнений не было: кто-то проник в мою квартиру, спокойно отперев дорогой английский замок, и сейчас пытается сориентироваться в незнакомом пространстве. Слышались сопение и плохо скрываемая тяжелая поступь. Мне показалось даже, что я вижу его: сквозь стеклянные вставки межкомнатной двери мелькнула огромная черная фигура. Фантом проплыл на кухню, задел там табурет, на некоторое время затаился. Не уверен, что дома никого. Залез наугад? Иначе не объяснишь такое поведение. Те, кто знает, что в квартире пусто, так не остерегаются.

Рука сама потянулась к мобильнику. Он где-то тут, на тумбочке рядом с телевизором. Набрать эсэмэску Коновалову, главное хорошенько прикрыть светящийся экран, той же шторой. Володя должен быть сейчас дома. Пусть срочно прибежит сам или пришлет наряд… Кажется, получилось. Схватим негодяя с поличным.

А что он ворует на кухне? Нормальный грабитель пройдет в комнату, начнет рыться в шкафах, искать деньги, ценности. Может, он хочет сначала вооружиться хозяйским ножом? От такой мысли стало еще тревожнее.

Некоторое время его не было слышно. Потом опять грохнул табурет, незнакомец зашаркал на выход.

Уйдет! Этого никак нельзя было допускать. Надо действовать на свой страх и риск.

Я неслышно выскользнул из-за шторы, на цыпочках подошел к прозрачной двери и резко распахнул ее. Злоумышленник уже переступал порог. Он испуганно обернулся и выставил в мою сторону руку. Я кинулся на него, стараясь свалить с ног. То, что приличного кулачного боя в прихожей не получится, я понял сразу: слишком тесным было пространство и слишком крупным оказался противник.

Я придавил его корпусом и обрушил несколько неуклюжих, но ощутимых ударов. Кое-какая подготовка у меня была: когда-то в юности я серьезно занимался боксом, даже выступал за институт. До профессионала не дошел, но технику освоить успел. Несколько раз в жизни пригодилось.

Попал в голову, в шею и в плечо. Мужик зарычал, стал извиваться, пытаясь высвободиться из-под моего веса. Испуг и досада постепенно сменялись животной злобой и желанием поскорее вырваться из западни. Я продолжал наседать, но уже чувствовал, что инициатива в любой момент может перейти на его сторону. Пришлось задействовать все свои силы. Мы сцепились, грозно рыча, выкатились на лестничную клетку. Ему удалось ненадолго вырваться из моего захвата, меня это разозлило, я изловчился и ударил его лицом в пол. Он огрызнулся. Я вывернул ему за спину руку, еще раз приложил головой о плитку и в этот момент услышал за спиной знакомый голос:

– Убьешь ведь!

С нижнего этажа, перемахивая сразу через несколько ступеней, мне на выручку мчался Володя Коновалов. Молодец, успел!

Вместе мы кое-как втащили окончательно обмякшего злодея обратно в квартиру. Включили свет, связали за спиной руки, усадили на табурет. Перед нами предстала типично уголовная физиономия со свежерасквашенным носом, злобным взглядом и чересчур подвижной нижней челюстью. Он перекатывал желваки, тяжело дышал и затравленно озирался, ожидая новой оплеухи.

– Кто такой?

Мужик зыркнул на майора:

– А тебе что?

– Ах ты, гад, – я еле сдержался, чтобы еще раз не ударить его. – Он еще огрызается! Залез в дом, оказал сопротивление. Колись, кто навел?

Я уже был уверен, что это не простой вор (он ведь меня даже не ограбил! По крайней мере, во время схватки я чувствовал, что его карманы пусты), а моя квартира – не случайный объект нападения. Чутье подсказывало, что передо мной исполнитель чьей-то злой воли, а сам визит – часть спланированной акции. Акции против кого? Против меня. А почему? Неужели потому, что я взялся за эту операцию? Очень все как-то скоро…

– Человек один просил записку занести.

– Какую записку?

– Вон, на столе.

Только сейчас я догадался заглянуть на кухню, не зря же он там копошился. Заодно вилки посчитать.

Я замер в предвкушении страшной угрозы, нацарапанной, как положено в таких случаях, ржавым пером левой рукой с помощью зеркала на каком-нибудь бланке несуществующей гостиницы. Ничего такого. В действительности на кухонном столе лежала мятая, но вполне читабельная бумажка – обычная компьютерная распечатка.

«Подумайте, пока не поздно, а надо ли?»

И все. Ни угроз, ни условий. Писал кто-то очень деловой, привыкший, что его понимают с полуслова, умеющий лаконично выражать свои мысли, уверенный в своих возможностях, привыкший одерживать верх в любой ситуации – словом, достойный противник. Мысль эта пронеслась в моем мозгу, едва я прочитал это странное послание. А почему доставлено таким старомодным способом? Да еще с риском для жизни? Ну, это просто: эсэмэску, звонок или письмо на электронную почту можно легко идентифицировать, вычислить автора. Хотя нет, простому человеку это не по силам. Значит, автор записки знает, что я работаю не сам по себе, а заодно с силовиками, с тем же Коноваловым. Он-то и поможет мне, если будет надо, найти писателя.

Чем больше я размышлял, тем серьезнее представлялся мне мой новый невидимый «друг». Уже второй за последнее время. После Гуру. Что ж, охота на меня открыта, война начинается.

Тем временем Коновалов разговорил задержанного. Бывший сиделец, домушник старой закалки, а ныне – бродяга по прозвищу Ключ. Никаких дел за ним не числилось (Коновалов позвонил в отдел, пробил его по базе). Оставалось выяснить, кто отправил этого Ключа на мой адрес.

– Человек один. Вкладывать не буду.

– А сесть за кражу не хочешь? – Володя запрыгнул на своего «конька».

– Я ничего не взял. Не за этим приходил. Записку вон…

– А мы тебе поможем отовариться…

– С вас станется. Но я давно в завязке. Ты же знаешь, начальник.

– Кто тебя сюда послал?

– Я не знаю, как его в натуре зовут. Он мне не докладывался. И виделись всего пару раз. Давно. Помог он мне. А теперь через гонца общается. Редко, только когда сильно нужно. Деньги дает. Доверяет…

Мы поняли, что толку от этого кадра не будет. Надавать ему напоследок да выгнать взашей. Он, по-моему, ожидал того же самого. Пауза затягивалась.

– Он еще на остров велел съездить.

– На какой остров? – Я посмотрел на Володю.

– На такой.

– Тоже записку передать? Где она?

Ключ кинул себе за пазуху.

Глава 7

Несколько комнат на первом этаже бывшего детского сада. Одинаково безликие двери с неброской фурнитурой; стены с претензией на евроремонт: свежеоштукатуренные, выкрашенные современной акриловой краской в неприятный серый цвет; подвесные потолки; энергосберегающие светильники.

На одной из дверей – табличка с едва различимой надписью мелкими золотистыми буквами: «Аква Матер». Лаконично и непонятно для непосвященных. Видимо, на это и расчет: кому надо – знают, остальным будет недосуг выяснять, а значит, они пройдут мимо и с проверкой не полезут. Мало ли в современных новоделах всякого рода дверей и табличек! Как очень метко сказал кто-то из юмористов: «Москва – это офис страны».

Я пришел по адресу, чтобы узнать условия вступления в «Клуб защитников российской природы». Так, согласно рекламной листовке, переданной мне моими кураторами, именовалась эта самая община. А что, вполне лояльно и главное – актуально. Подобная «макулатура» килограммами оседала и в почтовых ящиках простых граждан, трепетно взывала с досок объявлений. Многие, не глядя, выкидывали эти послания, а кто-то все-таки читал и задумывался. Согласно статистике, открытой мне помощником полковника Левашова Игорем, примерно половина сегодняшних адептов нашего Гуру нашла себя в его лагере благодаря именно таким листовкам. Читали, увлекались и вступали «в ряды». Кто же против спасения родной природы? И что самое удивительное – это в основном молодые люди, не юнцы-нигилисты, а мужчины и женщины до и после тридцати. Видимо, в это время созревшая человеческая натура с особой силой ищет действенное применение своим способностям и убеждениям.

Так что я со своим «фиговым листком» смотрелся в этом коридоре вполне логично. Я постучал в дверь с нужной табличкой и шагнул за порог. Практически новый ковролин, несколько стульев новомодного дизайна, стеклянный книжный шкаф, простой письменный стол. На столе, кокетливо отвернувшись от посетителей, – современный многодюймовый монитор компьютера. Письменные принадлежности, бумаги.

Из-за стола навстречу мне поднялась очень приятная женщина – уже немолодая (догадка), но еще не сильно тронутая возрастом (очевидно). Ей пока еще удавалось сохранять привлекательность, не прибегая к косметическим операциям и критическому количеству косметики.

– Здравствуйте, – всем своим видом я попытался изобразить смесь предельной вежливости, наивности и врожденного преклонения перед всякого рода кабинетами.

– Добрый день. Пожалуйста, проходите, – так же вежливо отозвалась хозяйка офиса.

Я заметил, как она сквозь дежурную улыбку будто невзначай, но при этом очень внимательно окинула меня взглядом.

«Оценивает платежеспособность».

Я продолжал разыгрывать наивного посетителя:

– Я вот… Прочитал рекламу и очень заинтересовался. Я с детства люблю природу, когда-то даже был юннатом, собирал разные наблюдения, птиц подкармливал. Долгое время жил в деревне… (Дама едва заметно улыбнулась.) А сейчас вон – химкинский лес и все такое. Вы правда защищаете?..

– Конечно. Присаживайтесь, пожалуйста. Видите ли, уважаемый…

– Иван Сергеевич.

– …уважаемый Иван Сергеевич, мы в отличие от других организаций делаем дело. Наш «Клуб» – передовой форпост борьбы за наше общее богатство. Не за деньги, конечно, вы меня понимаете, а за настоящее богатство – за леса, реки, за редкие виды птиц и животных.

– Это здорово.

– В отличие от тех, кто сидит в кабинетах и ничего не делает, мы ведем свою основную работу на местах. У нас практически круглогодично работают выездные отряды добровольцев в центральных районах России и даже, было дело, на Урале. К сожалению, в последнее время на Урал не ездим – как все общественные организации, мы не получаем государственных дотаций, а поездки такого рода – удовольствие дорогое. Поэтому большие надежды мы возлагаем на наших добровольных помощников и старейших и преданных членов «Клуба».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.