Юрий Токарь
УЧИТЕЛЬ

Светлой памяти моего друга Василия

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НЕСОРАЗМЕРЕННОСТЬ

Глава 1

В 1992 году двадцатипятилетний Кропивин Игорь Владимирович, окончив за четыре года до того университет, преподавал математику в сельской школе. Правда, несмотря на настоящий его возраст, многие, едва с ним познакомившись, сначала считали Кропивина старшим. Довольно заметные залысины, которые хоть и появились не так давно, казались многим внешним признаком возраста молодого и, в общем, слишком обычной внешности учителя. Вместе с тем, не просто наигранно-спортивная, а какая-то внутренняя подтянутость, искренний, ненадуманный юмор и элементарная человеческая доброта, выявляемые при более близком знакомстве с Игорем Владимировичем, или, для друзей, конечно, просто Игорем, нивелировали внешние признаки возраста и помогали установлению дружеских отношений и с учениками, и с коллегами. И залысины учителя никак не мешали тем добрым отношениям, а всего лишь забирали место у темно-каштановых волос, но это не сильно беспокоило молодого педагога. Кнышев, а именно такое название имело село, где учительствовал Кропивин, старинно и удивительно живописно. В центре его не могло не броситься в глаза огромное и вместе с тем выглядящее отчего то очень беззащитным озеро, плотно окруженное старыми, всегда грустными ивами. Кнышев относился к населенным пунктам пострадавшим от аварии на Чернобыльской АЭС, а потому детей, проживающих в нем и других селах Комаровского района Киевской области, где Кнышев располагался, ежегодно, организованно вывозили в санатории и детские оздоровительные лагеря на отдых. В конце мая директор школы сообщила молодому учителю, что двадцатого июля он должен отправиться с группой учеников в детский оздоровительный лагерь, к берегу моря, в Одесскую область. Игорю Владимировичу на восемнадцать дней предстояло стать воспитателем и работать с Кнышевскими детьми разного возраста, в том числе и с второклассниками, и с третьеклассниками. Это несмотря на то, что Кропивин преподавал только в старших классах. Но отказаться от неожиданной командировки он не мог. Ведь жил Кропивин один, в пришкольном общежитии, участка земли с огородом не имел и летом ничто его, по мнению руководства, в Кнышеве не держало. А другие учителя, обремененные заботами о своих подсобных хозяйствах, не могли запросто оставить село на восемнадцать дней.

Оказался в группе Игоря Владимировича и Виталик Давлацкий. Кто он такой? Ничего не знал о нем изначально и откомандированный на море учитель, хотя видел, конечно, фамилию мальчика в списке детей, отправляющихся на юг, но не ведал воспитатель ничего о том, насколько неординарным был, теперь уже его подопечный, второклассник Давлацкий. Оно и понятно, Кропивин же работал в школе только с учениками девятого, десятого и одиннадцатого классов. По настоящему Игорь Владимирович познакомился с маленьким, худощавым, светловолосым Давлацким только двадцать первого июля, то есть в тот день, когда с учениками он попал на территорию удивительно уютного, будто плавающего в зелени дубов, тополей, осин и диковинных, но аккуратно подстриженных кустов, детского оздоровительного лагеря «Дружный».

Несмотря на внешние признаки комфорта, название здравницы, которая приняла Кнышевцев, совсем не соответствовало тому, что не могло не броситься в глаза только что прибывшим отдыхающим с первых минут знакомства с «Дружным». О чем речь? Уже в самом лагере выяснилось, что чернобыльцы будут отдыхать вместе с детьми, приехавшими из Молдовы и Приднестровья, то есть с теми, которые оказались в «дружном» раньше Кнышевцев. Ученики Игоря Владимировича, и сам он с непониманием обращали внимание на чем-то странных, смуглых ребятишек. Казалось, что кто-то украл у них улыбки. Дети те не то чтобы недружелюбно, но как-то равнодушно скользили взглядами мимо Кнышевцев, не замечая их. Однако, в те дни на территории Приднестровья шли бои. Молдаване, считая населенное преимущественно русскими Приднестровье своим, воевали с приднестровцами, не желающими признавать молдавскую власть над своей землей. Как только Кропивин услышал об отдыхающих школьниках, вывезенных из зоны боевых действий, от пятидесятилетнего директора «Дружного» Михайлюка Павла Павловича, то удивленно посмотрел на него и спросил:

– Как же так, здесь и русские, и молдавские дети?

– Да. Почти все из Тирасполя.

– Но там же война.

– Война, – сказал, вздохнув, Михайлюк, – но что же делать, детям и молдавским, и российским отдыхать тоже где-то нужно, а нам деньги зарабатывать, реализовывая путевки.

Тяжелый вздох руководителя здравницы неожиданно перешел в неуместный смешок.

Но Кропивин никак не мог понять, как так случилось, что в одном лагере оказались дети людей, стреляющих друг в друга, а вместе с ними еще и ученики, отмеченные тенью Чернобыля. Ясно было только то, что директор здравницы пытался заработать деньги, ведь платили и молдаване, и русские. Только через несколько дней от работников столовой Игорю Владимировичу стало известно, что лагерь принадлежал ранее Комитету Государственной Безопасности Молдавской Советской Социалистической республики, а затем стал принадлежать непонятно кому: или Министерству Национальной Безопасности Молдовы, или Службе Безопасности Украины, или, возможно, сам директор, с кем-то стоящим за его спиной, легальным или полулегальным способом (тогда в Украине многое делалось полулегально) приватизировал детскую здравницу. Кстати, всезнающие работники пищеблока «Дружного» за глаза называли своего директора шашлычником. Он, бывший прапорщик КГБ, специализировался во время службы в мощной, в свое время, закрытой структуре, в основном на организации неформальных мероприятий. Иначе и проще говоря, готовил шашлыки на пикниках, которые устраивало руководство. Возможно, на пикниках тех и решались какие-то вопросы государственной важности, но прапорщику Михайлюку о том, конечно, никто не докладывал.

Теперь вернемся к Виталику Давлацкому. Чем же он привлек к себе внимание воспитателя в «дружном»? Поведением своим, конечно. Нет, мальчик не дрался ни с кем, не ссорился, ничего не крал, но… Но когда в день приезда в здравницу Кнышевские дети, расселившись по комнатам, в них и находились, раскладывая свои вещи, Виталик занимался другим делом.

Кропивин, устроив школьников в комнатах и решив пройтись по территории здравницы, спускаясь по лестнице со второго этажа спального корпуса, отведенного Кнышевцам, услышал громкий, медленный и ритмичный стук. Воспитателю показалось, что кто-то бьет по кафельному полу тяжелым предметом. Спустившись в вестибюль, Игорь Владимирович понял, что так оно и было. Мальчик, в котором Кропивин узнал ученика Кнышевской школы, не замечая воспитателя, сидя на корточках, огромным камнем (и как только он удерживал его в маленькой руке) упорно бил по кафельному полу. «Но зачем?», – Мелькнула мысль в голове воспитателя, когда он, сделав два прыжка, выхватил камень, высоко занесенный перед очередным ударом, из рук, как позже открылось, Виталика Давлацкого. И только тут Кропивин понял, что мальчик бил не просто по полу, а по боевому патрону крупнокалиберного пулемета. Игорь Владимирович, не успев еще в полной мере в те секунды осознать, чем мог закончиться жестокий эксперимент ребенка, действуя автоматически, быстро спрятал патрон в нагрудный карман своей рубашки. Только потом он выяснил и то, как звали мальчика, и то, что патрон Виталик выменял у одного из молдавских школьников на шоколадку, которую в дорогу Давлацкому дала бабушка.

А что касается оружия и боеприпасов, то всего этого находилось на территории детской здравницы немало: и армейские штык-ножи, и патроны различного калибра, и даже две гранаты Ф-1, которые, правда, как рассказал директор «Дружного» Кропивину позже, были случайно обнаружены в комнате одной двенадцатилетней девочки из Приднестровья еще до приезда в лагерь Кнышевцев и переданы работникам милиции.

«Детство обожженное войной», – где-то Кропивин слышал такую фразу, но только в «Дружном» он почувствовал всю ее тяжесть и вопиющую неестественность в сочетании слов тяжесть эту обозначающих. «Если дети, то при чем же война?», – подумал Игорь, который вырос в отечестве, подарившем ему мирное детство, – «несоразмеренность какая-то получается, несоразмеренность слов или это уже несоразмеренность явлений непостижимых умом человеческим».

Патрон, своевременно выхваченный у Виталика, воспитатель выбросил в море.

А через день Давлацкий купил игрушечный грузовик. Маленькие размеры машинки не помешали торговцу, принесшему свой товар в детский лагерь, и, очевидно, отстегнувшему определенную сумму директору здравницы за получение разрешения на торговлю, продать игрушку Виталику очень дорого. Мальчик заплатил за симпатичный внешне грузовичок все деньги, которые дала ему в лагерь бабушка для того, чтобы внучек мог покупать себе мороженое и фрукты. Об этом он сам рассказал воспитателю. Конечно, Виталик в «Дружном» с голоду бы не умер. В здравнице кормили хорошо. Но в то время когда другие дети, возвращаясь в лагерь с пляжа, могли покупать себе что-то вкусненькое на небольшом, импровизированном базарчике, приютившимся неподалеку от здравницы, Давлацкий этого делать уже не мог.

Выслушав Виталика, который радостно но, вместе с тем, по деловому поделился новостью о приобретении автомобиля с воспитателем, Кропивин, почувствовав, что с мальчиком можно говорить только серьезно, вздохнув спросил:

– Ну вот скажи, зачем тебе нужен грузовик?

Мальчик сразу же, не задумываясь, лишь удивленно взглянув на Игоря Владимировича, ответил:

– Мертвых отвозить на кладбище.

– Мертвых? На кладбище? – изумился сначала воспитатель, но через несколько мгновений вспомнил, что перед отъездом из Кнышева заместитель директора школы предупредила его о том, что на море с ним поедет мальчик, который живет только с бабушкой, поскольку его мама не имела мужа, давно уже пристрастилась к спиртному и в селе появлялась не часто, загуливая обычно где-то в столице. Теперь Кропивину стало понятно, что речь тогда шла о Давлацком. А бабушку мальчика, по словам завуча, хорошую кухарку, родственники умерших Кнышевцев обычно просили готовить на похоронах, которые случались в селе иногда. Виталика она на все похороны брала с собой, чтобы мальчик был не голоден и не оставался без присмотра. Таким образом, маленький Давлацкий досконально выучил весь обряд погребения.

– А может лучше ты будешь мороженное развозить машиной?

– Мороженное? – переспросил мальчик, задумавшись на несколько секунд, – нет, я буду возить мертвых.

Машинку Виталик потерял через четыре дня, а старшие ребята позже нашли ее и принесли воспитателю. Игорь Владимирович спрятал дорогую игрушку в своей комнате, а потом позвал Давлацкого. Когда мальчик вошел в комнату, Кропивин спросил его:

– Виталик, а где же твой грузовик?

– К бабушке поехал, – не задумываясь, совершенно деловым тоном ответил странный ребенок.

Игорь Владимирович смущенно посмотрел на воспитанника, который стоял перед ним. Казалось, мальчик искренне верил в то, что сказал.

– Давно? – уточнил воспитатель.

– Два дня уже.

– А топлива хватит?

– Топлива? – переспросил Виталик и поднял голову вверх, высматривая что-то на потолке и шепча какие-то цифры. Создавалось впечатление, что он проводил определенные вычисления, – да, топлива хватит, точно.

Игрушку мальчику Кропивин отдал только в день отъезда домой.

Прямо и грубо Виталик дисциплину не нарушал никогда, но однажды он исчез. На «тихом часу» воспитатель не обнаружил его в комнате, а мальчики, которые с ним вместе проживали, утверждали, что им неизвестно где Виталик. Игорь Владимирович, естественно, организовал поиск пропавшего ребенка, задействовав в нем большую часть Кнышевцев. Искали по всей территории «Дружного», в корпусах, даже в подвалах и на чердаках, но безрезультатно. И только через час после того, как выяснилось, что Виталик исчез, одна из девочек сделала бессмысленное, на первый взгляд, предположение:

– А может он в женском туалете, на нашем этаже?

Предположение казалось абсурдным не только потому, что искать Давлацкого предлагалось в женском туалете, а и потому, что туалет тот утром не работал, о чем сообщала табличка, закрепленная на его дверях. Девочки, в связи с этим, вынуждены были пользоваться туалетом, находившемся на улице, метрах в сорока от корпуса. Однако, воспитатель попросил одиннадцатилетнюю, светловолосую Олю, которая сделала неожиданное предположение, самой проверить его правдивость. К удивлению всех девочка оказалась права. Спящего Виталика она действительно нашла в неработающем туалете. Он спал там.

Маленький мальчик, на котором одеты были только плавки, смог примоститься в биде, а когда забрался в него, открыл кран и пустив на себя тоненький ручеек теплой воды, заснул, расслабившись, вероятно, от невиданной роскоши. Ведь дома, в деревне у Давлацкого не было ни ванны, ни душа.

А что касается денег на фрукты и мороженное, то Виталик и при отсутствии финансов не страдал. Почему? Кропивин быстро нашел ответ на этот вопрос. На следующий день после покупки грузовика Давлацкий и другие дети, возвращаясь с воспитателем с морского пляжа в лагерь, зашли, как обычно, по дороге на базарчик. Отпустив детей на двадцать минут, Игорь Владимирович ждал их возвращения в тени развесистой акации дарившей легкую прохладу, откуда видел все торговые ряды. Он наблюдал за Давлацким, заинтересовавшись, куда направится мальчик, не имея денег. А мальчик вместе со своими односельчанами пошел в сторону бабушек и дедушек, мужчин и женщин, торгующих сочными, желто-красными персиками, аппетитными, ярко-оранжевыми дынями, обещающими одарить сладостью арбузами, сливами и алычой. Виталик отделился от других Кнышевских детей и не торопясь подошел к невысокой, седой бабушке, на прилавке перед которой лежали крупные, сочные персики. У Кропивина мелькнула мысль: «неужели Виталик начнет просить персик?». Но нет, не стал ничего клянчить Давлацкий, но чтобы понять то, что произошло дальше, надо представить как выглядел Виталик. Если вам приходилось видеть снимки детей-узников концентрационных лагерей периода Великой Отечественной войны, то легче будет представить Давлацкого. Он, возвращаясь с пляжа только в плавках и изрядно помятой кепочке, слишком худой, сильно напоминал тех детей с фотографий военной поры. Так вот, Виталик, подойдя к торгующей бабушке, просто остановился возле нее и начал внимательно смотреть на персики. Это продолжалось несколько минут, а затем торговка, сжалившись, очевидно, над маленьким мальчиком, протянула ему два персика. Давлацкий взял персики и, отойдя на несколько метров, не торопясь, с достоинством их съел. Безусловно, бабушке он сказал: «спасибо», получив южные сладости.

Нечто похожее происходило регулярно, каждый день. Только, естественно, Виталик пытался подходить к различным торгующим бабушкам, а иногда и дедушкам. Но никогда и ничего у владельцев товара не просил, а просто стоял и смотрел на прилавок. Что же было делать, обстоятельства жизненные научили мальчика приспосабливаться к реальности именно так. А мы не приспосабливаемся? Пусть не настолько примитивно как Виталик, но разве может изысканность формы действий затмить их суть? Так что не стоит, пожалуй, порицать семилетнего мальчика за то, что он жил в вымышленном им мире, который, все-таки, при всем желании Виталика, не мог не соприкасаться с миром реальным.

Глава 2

Раиса Ивановна Милеева, – так звали старшего воспитателя «Дружного», тридцатипятилетнюю, очень полную, светловолосую, коротко подстриженную женщину, которая в студенческие свои годы довольно основательно занималась греблей. Приехала она в лагерь из Тирасполя. Там бывшая спортсменка, русская по национальности, преподавала в школе географию. Замужем никогда не была, а жила вместе со старенькой своей мамой. За два года до начала войны в Приднестровье Раиса Ивановна похоронила отца. Кропивин с первых дней работы в детской здравнице понял, что Милеева относится к тем педагогам, кому профессия далась от Бога.

Эта женщина сопровождала в пути русских мальчиков и девочек из Приднестровья, а когда привезла их в лагерь, то решила устроиться работать уборщицей. Да, уборщицей. О должности воспитателя учительница из Приднестровья не могла и помышлять и вовсе не потому, что лагерь был украинский (возможно) или, во всяком случае, находился на территории Украины, то есть, другого государства. Нет, иностранство здесь ни при чем. Просто директор, Павлович, как по-простому, за глаза, называли его многие работники здравницы, набрал на работу воспитателями учителей из местных, Васильевских школ. Ведь «Дружный» находился как раз в Васильевке. В то время заработную плату педагогам не выплачивали по три-четыре месяца. И Васильевские преподаватели были несказанно рады устроиться воспитателями, а устроившись согласились беспрекословно подчиняться директору здравницы, что очень нравилось Павловичу. Ни о каких спорах с начальством в «Дружном» не могло идти даже речи. Педагогический состав оказался более чем управляемым. Но вот уборщиц первое время не хватало, а потому Раиса Ивановна Милеева была принята на работу без проблем.

Когда через два дня пребывания в здравнице Кнышевских детей Милеева стала руководить воспитателями, то на первом же совещании педагогов, которое проводила уже она сама, Раиса Ивановна сказала довольно глубокомысленную фразу. Во всяком случае, именно такой сентенция ее показалась присутствующему на совещании Игорю Владимировичу. На едкий и примитивный до грубости вопрос, заданный, возможно, и не со злости, и не от зависти совсем, а от элементарной невоспитанности одной учительницей-молдаванкой: «А как вам новое место работы?» Милеева, не долго думая, искренне ответила:

– Знаете, с детства мама приучила меня, что любую работу, какой бы ни заставила заниматься жизнь, надо делать хорошо. С тряпкой я пыталась работать качественно. Не знаю, возможно, это и заметил Павел Павлович, а затем принял решение о моем повышении по службе. Надеюсь справиться и с новой своей должностью.

Оценив достоинство честного и простого, молниеносного ответа Раисы Ивановны Кропивин посмотрел на женщину, задавшую провокационный, бестактный вопрос, на женщину, которая явно подразумевала изречение: «из грязи в князи». Подумалось ему тога о словах Шекспира: «простота хуже воровства», и затем возникла у Кропивина мысль об ангнлийском классике: «насколько же гениальным должен быть автор, чтобы сформулировать емкое выражение, которое остается таковым и через сотни лет».

А потом Игорь Владимирович спросил себя: «я заметил, что бестактной женщиной оказалась молдаванка. Почему заметил? Раньше же о национальности даже не задумывался. Что это? Откуда попал ко мне вирус национальный? Национальный вирус или вирус национализма? Или шовинизма? Или каким там измом это называется? Какая чушь. О чем я вообще? Как же гнусно разделять людей по национальному признаку».

Гнусно, конечно. Кропивин, воспитанный в обществе, пытавшемся, далеко не будучи идеальным, все-же, привить детям понимание дружбы свободное от признаков искусственно людей разделяющих, несомненно сознавал недопустимость национального привкуса в общении, желая пониманием таким подавить случайную (случайную ли?) мысль о национальности воспитательницы, задавшей злосчастный вопрос Раисе Ивановне.

Что же касается стремительного взлета в карьере Милеевои, то объяснялось все просто. Свидетелем сцены, в результате которой техничка получила должность старшего воспитателя, оказался Игорь Владимирович случайно. Однажды, после обеда, на второй день пребывания Кнышевцев в «Дружном», Кропивин услышал чьи-то крики, раздававшиеся за одноэтажным подсобным помещением, которое располагалось метрах в двадцати от спального корпуса. Прислушавшись, Игорь Владимирович узнал голос Андрея Андреевича, на тот момент старшего воспитателя. Через пару минут четверо мальчиков лет четырнадцати-пятнадцати, на которых, вероятно, и кричал старший педагог, вышли из-за угла сарайчика ругаясь друг с другом, успевая при этом огрызаться и на обращения к ним Андрея Андреевича, шагающего позади подростков. Они прошли мимо Кропивина, не замечая его, и направились к воротам лагеря. Ребята не стеснялись в выражениях и для доходчивости, очевидно, пользовались откровенным матом. Старший воспитатель, сверстник Кропивина, но в отличие от него очень высокий и стройный, с густой шевелюрой черных волос на голове, не стал преследовать подростков, а махнув на них рукой подошел к Игорю Владимировичу, желая, вероятно, с кем-то поделиться переполняющими его чувствами:

– Ты представляешь! Я их застал с сигаретами в зубах.

– Ну и что? – Не понял Кнышевский воспитатель, который тогда еще не знал, что Андрей Андреевич Кромбет был каким-то дальним племянником директора «Дружного» и студентом Киевского педагогического института. Очень амбициозным студентом.

– Как? Ты что, разве не гоняешь своих за курение?

Кропивин оставил вопрос Кромбета без внимания, заметив, что курящие ребята возвращаются обратно. Но не одни. С ними вместе шла Раиса Ивановна и что-то тихо объясняла подросткам. Те ей не перечили, а наоборот, явно внимательно слушали женщину. Оказалось, что это были именно те парни, которые приехали в «Дружный» с группой детей, сопровождаемой Милеевой. А дальше произошло нечто невероятно-удивительное. Фантастическая метаморфоза приключилась с подростками, которые только что ругались матом. Они подошли к Андрею Андреевичу и высокий, очень загорелый мальчик, очевидно, самый старший из всех, опустив глаза, тихо сказал, обращаясь к старшему педагогу:

– Извините нас. Мы не должны были так с вами разговаривать.

Озадаченный старший воспитатель удивленно посмотрел на перевоплотившихся нарушителей дисциплины непонимающим взглядом и промолчал.

– Идите, ребята, – отпустила детей Раиса Ивановна, и те, послушно повернувшись, зашагали по своим делам.

– Поразительно. Как это у вас получилось? – Восторженно спросил Игорь Владимирович у Милеевои.

– Что? – Не поняла она.

– Как вы справились с ребятами?

– А разве они здесь бесчинствовали?

– Парни вели себя ужасно, вступил в разговор Кромбет, – вы представляете, они курили сигареты!

– А вы не пробовали это делать в подростковом возрасте?

– Нет, – сухо ответил Андрей Андреевич.

– А я пробовала, грустно улыбнулась Милеева, – еще в детстве. Но так, просто, ради забавы. Я занималась спортом, а потому стать курильщиком мне не пришлось, а эти мальчики… Ну, как бы вам объяснить. Пожалуй, не стоит их ругать за сигареты. Не тот случай. Вы знаете, что многие из них кричат по ночам? А курильщик Антон, которому тринадцать, хоть он и самый высокий из прибывших сюда ребят, четыре дня сидел в подвале, боялся выбраться на улицу, потому что там стреляли и днем, и ночью. А в подвал они с мамой своей бежали из квартиры, думали пересидеть там в надежде, что стрельба будет недолгой, но мама Антона не спаслась. Ей досталась шальная пуля. Так она и лежала мертвая четыре дня на улице, в нескольких десятках метров от сына, который скрывался в подвале. Российские солдаты помогли потом Антону выбраться на улицу и там, когда он увидел труп своей матери, с ним случилась истерика, а потом… Ну, в общем, позже он попал сюда. И у многих детей, приехавших в «Дружный», похожие истории. Знаете, теперь как-то даже язык с трудом поворачивается называть этих девочек и мальчиков детьми. Ведь многим взрослым за всю свою жизнь не приходилось видеть ничего подобного тому, что познали дети Приднестровья.

Раиса Ивановна вдруг замолчала, но Игорю Владимировичу показалось, что она еще хочет что-то сказать. Поведение Андрея Андреевича задело ее за живое, но Милеева решила не предоставлять свободы чувствам, а не замолчи она тогда, возможно, вся сущность ее надорванной войной учительской души вырвалась бы наружу и что бы произошло тогда неизвестно. Не приходилось никогда раньше ни Кропивину, ни Кромбету сталкиваться с изъявлениями души человеческой, обожженной войной. Ведь о том, что пережил Антон, выслушав учительницу, мужчины узнали, а о том, что происходило в Приднестровье с самой Милеевой, они не ведали.

Видно было, что Раиса Ивановна с трудом сдерживается, чтобы не расплакаться, хотя слезы уже выступили на глазах… Усилием воли она не позволила себе разрыдаться.

– А что это вы все вместе собрались здесь? – громко и, вроде бы, удивленно спросил директор, Павел Павлович, неизвестно откуда появившейся возле трех педагогов. Он, вообще, обладал уникальной способностью оказываться там, где его никак не ожидали увидеть. Шашлычник шашлычником, но служил он все-таки в КГБ, а советская спецслужба представляла собой серьезную организацию и работники ее проходили сложный и многоплановый отбор.

Но для Андрея Андреевича, казалось, появление родственника не воспринималось как неожиданность.

– Павел Павлович, я хочу вам кое-что сообщить и мне кажется, что есть смысл это сделать именно сейчас, – решительно обратился к руководителю «Дружного» старший воспитатель.

– Слушаю вас, – подчеркнуто-официальным тоном но, вместе с тем, почему-то улыбнувшись, дал слово Андрею Андреевичу директор.

– Дело в том, что мне необходимо срочно уехать на несколько дней в Киев, к другу, на свадьбу. Сегодня я звонил ему и меня неожиданно пригласили принять участие в этой праздничной церемонии. Недавно он жениться не собирался, но что же делать, если все получилось так внезапно. Речь идет о моем лучшем друге и ехать мне необходимо. Улыбка исчезла с лица Михайлюка и он, в какой-то степени, растерянно глядя на Кромбет, медленно произнес:

– Поехать… Легко сказать. А кто за тебя работать будет?

– Ну вот, Раиса Ивановна, например, – ответил Андрей Андреевич.

Трудно сказать, внес он такое предложение искренне или, будучи уверенным, что директор не назначит старшим воспитателем техничку, тем самым хотел уколоть Милееву.

Павел Павлович внимательно посмотрел на Раису Ивановну и задумчиво спросил:

– Ты так считаешь, Андрей?

Родственник директора промолчал.

Михайлюк был руководителем прирожденным. И хотя в КГБ он не занимал высоких постов, став начальником детского учреждения, организационные вопросы пытался решать основательно. Возможно, потому что директор воспринимал доверенную ему здравницу как свою. Так или иначе, но на должности старшего воспитателя Павел Павлович хотел видеть человека безоговорочно послушного, с одной стороны, и способного управлять людьми с другой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.