Настроение
Людмила Ермакова

© Людмила Ермакова, 2017

ISBN 978-5-4483-7686-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Давай поженимся!

Не люблю я таких женщин! Всегда считал, что мужчина сам должен выбрать себе подругу, а эта девица первой подошла ко мне, взяла мою руку в свою и бесцеремонно спросила, как приказала:

– Давай дружить?!

Вокруг нас шумела-гудела толпа народу, а она, нахалка, не отпуская мою руку, все заглядывала мне в глаза и упрямо повторяла:

– Давай дружить! Я – Алена, но ты, так и быть, можешь звать меня Аленушкой. А ты кто – Иванушка?

– Почему это я вдруг – Иванушка? Я – Валерий Борисович!

– Ха-ха, глядите-ка на него – Борисович!

Я, обидевшись на эту противную девицу, с трудом освободил затекшую руку из ее крепкой ладошки и отошел к своей, мужской компании.

Не люблю я таких женщин, и вообще – рыжие не в моем вкусе! Во-первых, сейчас в моде длинные волосы, а у этой – коротко остриженные рыжие кудри, перехваченные обручем с каким-то дурацким бантом на боку. И она, как назло, проходу мне не дает – целый день по пятам, только и слышу:

– Ну, Валер, давай дружить!

Только дома я, наконец, забываю про эту приставучую девчонку. А наутро – все начинается сначала. Но для себя я решил: завтра же, не откладывая, твердо, по-мужски, поговорю с ней! Наутро, едва завидев, она подбежала и протянула мне огромный рыжий, как и ее волосы, апельсин.

– А я что, апельсинов не видел? —

Так и сказал ей, а она, глупая, подняла на меня свои огромные (и как я раньше этого не замечал?) зеленые глаза, в которых медленно закипали слезы обиды. Мне стало не по себе: я никогда ранее не видел таких чудесных глаз, в которых не слезы – звездочки – сверкали в лучах яркого летнего солнца.

От растерянности и жалости к Алене я взял этот несчастный апельсин и разделил его на две равные части. Мы сели на ближайшую лавочку, я, как старший (на целых полгода!), вытер ей салфеткой глаза, и (а что еще мне оставалось делать?) помахав ею, как солдат белым флагом – сдался девчонке в плен.

– Согласен! – сказал. – Давай дружить! – и протянул ей половинку апельсина.

Молча съели мы это оранжевое лакомство, и мне показалось, что никогда и ничего вкуснее этого я не ел.

Именно в эти минуты я подумал, что, оказывается, рыжие курчавые волосы в сочетании с огромными зелеными глазами – не только неплохо, это – просто прекрасно! Еще двумя минутами позже я понял, что пропал! – Пропал раз и навсегда! И опять эта девица опередила меня – обхватив мою голову двумя руками, она неумело чмокнула меня куда-то в ухо.

Потом она долго гладила (почти как мама!) мои волосы, а потом тихо и ласково прошептала мне в это самое ухо:

– А давай поженимся?

От неожиданности я, опешив, успел очередной раз утонуть в этих дивной красоты глазах, и обещал подумать над ее предложением.

На размышление она дала мне ровно час. Решение пришло в самую последнюю минуту.

– Ну что? – уперев свои прекрасные пальчики в стол, строго и заметно волнуясь, спросила Алена.

– Я решил, что со свадьбой надо повременить!

– Но почему? – воскликнула моя подружка. – Мы ведь любим друг друга!

– Да рано нам еще, Аленушка – как можно более мягко сказал я. – Давай хотя бы первый класс закончим нормально!

Но до свадьбы дело не дошло: еще до окончания учебного года семья Алены вместе с папой-полковником отбыла к новому месту службы отца.

А в моей памяти эта рыжеволосая девчушка осталась ярким солнечным лучиком из далекого счастливого детства…

Ну, привет!

Сна нет! Открыл глаза: семь утра! Елки! Ведь именно сегодня, в воскресенье, можно было бы отоспаться за неделю! Но не тут-то было! Удалось задремать только под утро. Вялость, недовольство собой и всем на свете…

Открыл окно: пахнуло весенней свежестью. Зябко поежился. Тучи! Небось, опять будет дождь! Умылся – не полегчало. Почистил зубы – все то же. Глотнул остатки вчерашнего чая – ого! А глотать-то больно! Вот и горло красное: ангина! Только ее и не хватало!

Уронил зеркало. – Быть беде! Однако не разбилось! – Хороший знак! Нагнулся поднять – прострелило поясницу! С превеликим трудом добрался до кровати, по дороге зацепившись ногой за ножку кресла и чуть не свалив его. Больно!

Ну и утречко выдалось! – подумал я. Кое-как обретя удобное положение тела, я погрузился в свои тягостные думы. Старик, тебе сегодня 40 лет! Хорошо, что в мире теперь мужики не празднуют эту дату – не принято! Ну и мне не до юбилеев… А что праздновать-то? Из плюсов – только высшее образование, ну, еще – приличная работа. Ну – еще «двушка» трамвайчиком. Минус – один, зато жирный! – Нет семьи!

Первый «студенческий» брак развалился – «недолго музыка играла»! Даже дети не успели народиться. Дальше – карьера, командировки, легкие знакомства, встречи – расставанья. Лишь раз судьба свела меня с Женщиной! Не женщина – мечта! Все при ней! Как пела моя душа, как сладки были ночи!

И как же тяжело было расставаться! Как горько, как нестерпимо больно!

Это было давно… А сейчас она, моя единственная Женщина, благополучно живет в другом городе, но – без меня!

– Дзин-нь! – внезапно заорал телефон. Тьфу-ты, – Борька! Выбрал же время!

– А ну-ка вставай, соня – раздался в трубке знакомый голос.

– Это я-то соня? Да я…, да у меня…

И на друга юности Бориса обрушился целый шквал жалоб: на горло, на спину, на больной палец, на жизнь, наконец.

– Леш, остановись! Замри на минуту и слушай!

– И слушать не хочу!

– Я же сказал: замри и слушай! План такой: ровно через час – я, ты, и Ленка – встречаемся у входа в сквер и отправляемся на велосипедах за город, к озеру. Я такое место знаю: красота – закачаешься! Мигом хандра пройдет!

– Какая прогулка, какие велосипеды – начал было причитать я.

И вдруг, как молния сверкнула:

– Ле-ле-ленка?! – выдавил в ответ я. – А-а-от-ку-да?

Внезапно начавшееся заикание так же внезапно прошло.

– Ленка-то откуда взялась?

– Да вчера из Ростова прикатила: у нее отгулов накопилось на две недели! Между прочим, это она предложила позвонить тебе! Что? Да, конечно, спрашивала. Да, конечно, помнит. Да, такая же, – даже еще похорошела! И думать не моги отказываться!

– Какой отказываться? – Ноги вдруг стали ватными, на лбу появилась испарина. Неужели всерьез заболеваю?

– Алло, алло! Куда ты пропал? – раздалось в трубке. Живо собирайся! Ленка уже и перекус нам по пакетикам разложила. Все: отбой!

Растерянный, в растрепанных чувствах, я с трудом поднялся с постели, вновь открыл окно: свежесть, птички поют, да и тучки совсем маленькие!

С трудом дотянулся до турника, повисел, как мокрое белье на веревке – поясницу-то и отпустило! Помассировал палец на ушибленной ноге – боли как не бывало! Глотнул свежего чая с лимоном – хорошо пошло, и горло не саднит!

Как говорит Жванецкий: «Нормально, Григорий! – Отлично, Константин!»

– Дзин-нь! – Бросился к телефону. Внутри похолодело: – Неужели встреча накрылась?

– Лешка, по секрету – пока сеструха в ванной – но учти: ты ничего не знаешь! Ленка-то наша – в разводе! Муженек ее гульнул пару раз, ну, а наша девушка не стерпела, да и выпроводила гулену куда подальше. Смотри, парень, – твой шанс: не упусти!

От неожиданной вести я чуть не спятил! Я заметался по комнате, я по второму разу умылся и почистил зубы. Остатки сна мгновенно улетучились! То и дело поглядывая на часы, я одел свой новый спортивный костюм, купил на углу букетик гвоздик и, оседлав двухколесного друга, отправился туда, где ждала меня моя Любовь – единственная и неповторимая!

– Ну, привет, Ленка! Лена, Леночка, Солнышко! Как же я соскучился по тебе!

Зацеловал ее, подхватил на руки и закружил мою красавицу!

Вот оно, мое счастье:

– Ленка, Леночка, Солнышко!

В этот самый миг я, наконец, понял: в сорок лет – жизнь, действительно, только начинается!

Совсем рядом кто-то деликатно кашлянул: раз, другой – но ничто и никто на свете не мог помешать нам в эти счастливые минуты!

И, только выпустив из объятий Женщину моей мечты, я, ошалев от нечаянной радости, повернулся в сторону друга:

– А-а, Борис! Ну, привет!

Не говоря ни слова, приятель откуда-то из-за спины достал бутылку «Шампанского», каким-то неуловимым движением ловко откупорил ее, разлил прекрасную пенистую влагу по пластиковым стаканчикам и торжественно провозгласил:

– Лешка! С юбилеем!

Невольные свидетели незапланированного торжества тут же скандировали хором:

– По-здра-вля-ем! По-здра-вля-ем!

Борис потихоньку взял меня под локоток и прошептал:

– Ну, как тебе подарок ко дню рождения? – и взглядом указал на Лену.

– Спасибо, Борька: ты – настоящий друг! И сюрприз твой – удался!

И я, враз скинувший десяток лет, помолодевший и счастливый, как мальчишка, – крепко расцеловал моего давнего приятеля.

Потом, ловко подхватил на руки (и где та поясница?) зардевшуюся от радости невесту, усадил ее на свое двухколесное «такси» и повез в новую, счастливую жизнь!

Про кота Масяню и его Большую Любовь

Уж не знаю, кто и когда внушил этому куршивому созданию, что именно он – Масяня – будущий Царь Зверей… Скорее всего, – это уличная мама-кошка, в последний раз перед расставанием облизывая своего несчастного потомка и торопясь начать с чистого листа семейную жизнь с неким Василием из соседнего двора, – шепнула сынишке с виноватым видом:

– Не обижайся, милый. Я точно знаю – будет у тебя и свой дом, и вкусная еда – с витаминами да минералами, и постель мягкая, и туалет отдельный.

Сказала – и растворилась в темноте подворотни. Сколько часов пролежал малыш, в котором едва теплилась жизнь, на холоде – никто уже не скажет.

Прохожая – сердобольная старушка, обрыдавшись от жалости к сиротинке, что тоненьким дребезжащим голоском взывал о милосердии, кряхтя, склонилась почти до земли, подняла это жалкое создание, завернула в тряпицу, да и отнесла кроху к ветеринару, чья лечебница располагалась по соседству.

– Вот, милай, котёночка принесла, плохой совсем. Подмогни ему Христа ради, а то —неровён час— издохнет, болезный.

– Не видишь, бабуль, занят я. Потом, потом…

Ветеринарный доктор в это время за хорошие деньги скальпелем и пинцетом лишал красавца-перса возможности любить и быть любимым какой-нибудь изящной, возможно, в меру капризной, но нежной и ласковой кошечкой.

Поэтому всякое вмешательство в это «священнодействие» вершитель кошачьих судеб счёл неуместным.

Но и бабуля считала своё дело правым и не терпящим отлагательств.

– Дохтор, а дохтор, посмотри котика – уже со слезами в голосе робко проскрипела старушка.

Врач, опасаясь, что постороннее вмешательство не позволит ему качественно отсечь ничего не подозревающему пациенту лишние детали, раздражённо кивнул:

– Бабуль, ну ты достала меня! – и, не оглядываясь, рукой, затянутой в резиновую перчатку, указал куда-то в дальний угол коридора.

– Ладно, положи его в коробку и иди, иди уже, не мешай.

Очень бережно старушка опустила котёнка, не перестававшего жаловаться на жестокую жизнь, на импровизированное ложе.

Перекрестив на всякий случай найдёныша, бабуля ладошкой утёрла заблудившуюся в лабиринте морщин слезинку и пошла себе по своим старушечьим делам.

Закончив операцию, доктор подошёл, наконец, к пищащему в углу комочку.

Осторожно осмотрел бедолагу, послушал крохотное, трепыхающееся от холода, страха и обиды, сердечко, и грустно констатировал:

– Не жилец!

Действительно, вид у котёнка был никудышный: он дрожал всем своим тщедушным тельцем и щурил маленькие слезящиеся глазки с засохшими корочками гноя; под носом его красовались зелёные пузыри. Это был по-настоящему сильно простуженный больной ребёнок – только не человеческий, а кошачьего роду-племени.

Профессиональная жалостливость к животному в любом его состоянии заставила ветеринара хотя бы попытаться покормить заморыша. Через пипетку несколько капель молока попало внутрь малыша, а шерстяная тряпица, укрывшая его заботливой рукой доктора, сделала своё доброе дело: котёнок забылся тревожным кошачьим сном.

В это время прозвучал телефонный звонок:

– Алло! Аркаша? Это тётя Полина.

– Ты думаешь, тётя, я бы тебя не узнал? Да я тебя…

– Ладно, племянничек, воздержись от славословий: и так знаю, что я самая лучшая, самая любимая… Я, Аркаша, по делу.

По голосу тёти было ясно, что дело, действительно, важное. Но то, что доктор услышал далее, вызвало у него невольную улыбку.

– Помнишь, Аркаша, мою давнюю подругу – Раю?

– Ещё бы не помнить! Это та, которая в стародавние времена пыталась меня женить на своей дочери? Не вышло у нас с ней романа: Ольга моя вовремя узнала обо всём и быстренько сама сделала мне предложение руки и сердца…

– И ты согласился! – прервала воспоминания тётушка.

– Да, милая, и за эти годы ни разу не пожалел о содеянном.

– Знаю-знаю, что ты счастлив с Оленькой. Да я не об этом. Просто у Раечки – внучка подрастает – дочь, стало быть, несостоявшейся невесты. Так вот она уже целый год канючит:

– «Котика обещали, а не покупаете! У Кати есть котёнок, у Лены – собачка, а у меня – никого! Не любите вы меня!»

– Замучила прямо своих домашних. Они уж и хитрили, покупая ей игрушечных кошечек и собачек, и книжки с кукольно-фарфоровыми кошачьими мордочками приносили, да что толку? Разве современного ребёнка можно обмануть? Ещё сильнее распалили! В общем, выручай, Аркаша! Присмотри для этой девочки хорошенького котика. Авось, всё в семье и успокоится.

– Не смею отказать, тётушка. Как только будет подходящий здоровый котёнок, считай, он твой, то бишь, девочкин. Ждите. А сейчас, извини, у меня тут уличный котёнок на ладан дышит. Надо бы посмотреть, как он там.

Не успел уставший доктор, осмотрев малыша, притихшего в своём временном пристанище и, убедившись, что тот ещё дышит, выпить чайку, какза окном резко завизжали тормоза. Из такси спешно высадились пассажиры.

Тётя Рая, пытаясь удержать рвущуюся в кабинет растрёпанную девочку с двумя задорными хвостиками рыжих волос, запыхавшись и глотая слова, пыталась объяснить причину столь скорого визита, но девочка, без труда вырвав руку, уже влетела в помещение и, ведомая каким-то шестым чувством, подлетела к коробке в дальнем углу.

Увидев крохотный клубочек рыжей шерсти, девочка вдруг, неожиданно для окружающих, проявила поистине материнский инстинкт, заложенный в женщинах испокон веков, данный им свыше, – этакую смесь любви, жалости и сострадания.

Даже не попытавшись сопротивляться этим, внезапно нахлынувшим чувствам, маленькая Женщина своими нежными пальчиками стала осторожно, почти не дыша, гладить котёнка, и, глядя в прямо в слезящиеся глазки его, беззвучно шептать:

– Миленький мой, масенький! Ты – мой дружок! Я назову тебя Масяней и непременно вылечу! Договорились?

Не дожидаясь ответа, девочка тихонько попросила котёнка в самое ушко:

– Ты только выздоравливай поскорее!

И, резко обернувшись, словно не видя ничего вокруг, кроме понимающих глаз врача и обращаясь прямо к ним, робко спросила:

– Вы поможете нам, доктор? Пожалуйста!

– Детка, я могу только попробовать вылечить его. Уж очень долго он был на холоде, да и оголодал сильно. В чём только душа держится!

Тут уже и бабушка Рая взяла слово и прокомментировала события последнего часа:

– Поверите ли, Аркадий, как только Женечка услышала про больного котёнка (а она была свидетельницей разговора с вашей тётушкой), сразу же стала собираться – вот и корзинку приготовила! На мой вопрос: «Куда?» – она удивлённо воскликнула: «Как куда? За котиком!»

– Никакие объяснения и уговоры не помогли – посетовала бабушка и развела руками.

Девочка же во время этой тирады продолжала нежно поглаживать котёнка и говорить, говорить – наверно, так необходимые в данной ситуации больному малышу, слова:

– Я обещаю, рыженький, будет у тебя и тёплый дом, и мягкая постель, и вкусная еда, и отдельный туалет! А когда вырастешь, – то станешь Царём Зверей!

В крошечной душе котёнка пробудились какие-то неясные воспоминания, как будто кто-то близкий и ласковый когда-то говорил ему уже эти слова. Маму-кошку он успел забыть: слишком много испытаний выпало на его долю в последнее время. И девочка с рыжими хвостиками волос была воспринята им, как собственная мама. Похоже, в этой рыжеватости он усмотрел фамильное сходство.

Уставший от нахлынувших чувств, котёнок уснул прямо на руках у девочки и, наверно, впервые в жизни, тихонечко, едва слышно замурлыкал. И все улыбнулись.

Но доктор, сделав строгое лицо и взяв котёнка из маленьких тёплых ладошек, стал, как и в первый раз, кормить его молоком из пипетки.

– В общем, так, Женечка: сегодня я тебе твоего Масяню не отдам. До завтра он останется в лечебнице – нужно за ним понаблюдать. Бог даст, и поднимем нашего малыша. А вы готовьтесь к приёму нового члена семьи – прощаясь, сказал он с улыбкой.

Ночью девочке снился рыженький котёнок: она играла с ним в мячик, кувыркалась в снегу, и на фоне белого снега попеременно мелькали то рыжие кудри девочки, выбившиеся из-под шапочки, то рыжие ушки и хвостик её маленького дружка.

С превеликим трудом дождалась Женя, когда же бабушка позвонит, наконец, в лечебницу.

И вот доктор, пряча в усах улыбку, торжественно, словно дорогой подарок, вручает девочке её маленького друга и довольный ребёнок, как заклинание, шепчет едва слышно котёнку:

– Я спасу тебя, малыш! И ты БУДЕШЬ Царём Зверей!

И малыш, в знак согласия, довольно замурлыкал.

Но тут вмешался доктор. Он написал свои рекомендации по выхаживанию больного, и передал бабушке необходимые рецепты.

– Тётя Рая, Женя! Пожалуйста, соблюдайте всё, что я вам советую и, если что, – звоните.

– Пока, малыш! – помахал он вслед уходящим.

…Шло время. Из маленького заморыша, которого когда-то подобрала на улице сердобольная старушка, повзрослевший Масяня превратился в красивого, ухоженного, уверенного в себе мужчину с томным, зовущим взглядом своих зелёных глаз, с вальяжной походкой и гордо поднятым вверх хвостом. Любил этот донжуан показать себя ВО ВСЕЙ КРАСЕ!

Подросла и девочка. Кот и его юная хозяйка стали настоящими друзьями: у них сложились свои, доверительные отношения.

Спал Масяня только с Женей – или в ногах, или, доверчиво положив свою симпатичную рыжую мордашку на Женину подушку, которую искренне считал своей.

Укрывались они одним одеялом. Что уж намурлыкивал Жене в ушко её мохнатый друг, но те трогательные отношения, которые установились между девочкой и котом, вызывали у взрослых умиление и даже некоторую зависть.

Похоже, для Масяни Женя была неким Высшим Разумом, которому он подчинялся беспрекословно. Только Женин голос мог запретить коту драть обивку на новом диване или обгладывать листики на свежем букете.

Рыжий друг, опережая звонок, непременно встречал девочку у дверей лифта.

Когда Женя делала уроки или сидела за компьютером, он садился рядом на стопку книг и молча, немигающими глазами наблюдал за своей юной хозяйкой. Он долго и упорно колотил лапами по двери ванной комнаты, как только девочка уединялась в ней.

И только в отсутствие своей Повелительницы Масяня позволял себе так называемую «личную» жизнь: в определённый (по одному ему известным ощущениям), час, Рыжий женоугодник усаживался, как на пьедестал, на бетонный край балкона. И почти сразу же с разных концов двора к небольшой плешинке посреди газона тянулись представительницы прекрасной половины кошачьего сообщества.

Усевшись в чётко очерченный полукруг, они, как по команде, поднимали в сторону балкона свои прелестные (во всяком случае, так казалось Масяне) мордочки, и вострили ушки, приготовившись с благоговением внимать всему тому, что сочтёт нужным сообщить им их Повелитель. В эти минуты Масяня и вправду ощущал себя Царём Зверей.

Наблюдающему это зрелище показалось бы уморительным подобное «собрание». На плешинке постепенно воцарялась звенящая тишина. Тем не менее, что-то происходило, что-то висело в воздухе. Как потом оказалось – и это отмечено в научной литературе – четвероногие братья наши меньшие общаются на своих, недоступных восприятию простых смертных, частотах и их сборища, помимо обмена определённой информацией, позволяют совершать групповые медитации, что способствует укреплению здоровья этих умных животных.

Ровно через двадцать минут (можно проверять по часам!) мохнатые члены группировки расходились по своим «хаткам».

Масяня, конечно же, замечал весьма выразительные взгляды одной из представительниц прекрасного кошачьего пола – грациозной «девушки» в чёрном меховом одеянии с белой манишкой и в белых носочках, но поскольку дальше балкона прогулки котика не распространялись, эти взгляды ложились сладким грузом на его сердце. А нашего героя просто-напросто не выпускали на улицу, опасаясь легкомысленных романов, а заодно и болезней, которые после ночей любви мог принести Масяня в приличный дом.

А потом, когда изголодавшийся по настоящей, не виртуальной, любви, котище, очень хорошо усвоивший услышанные в далёком сиротском детстве слова: «Ты станешь Царём Зверей!», стал закатывать настоящие концерты с любовными завываниями и надрывными призывами, – домочадцы решили, что превратить уютные апартаменты в кошачий бордель не входит в их планы, а посему – пора везти котяру к доктору, который когда-то спас маленького Масяню..

Тактично, как могли, взрослые объяснили девочке причину «болезни» её любимца…

Когда доктор на приёме увидел перед собой пышущего здоровьем холёного самца, исполненного сознанием собственного достоинства, то просто опешил:

– Да неужели это тот самый Масяня?

– Да он, он, не сомневайтесь! – пискнула довольная девочка. Она улыбалась, а сердечко её трепыхалось от страха за своего четвероногого друга.

– Да уж, изменился наш котик! – подтвердила бабушка. – Одна беда – больно до «девочек» охоч…

– Доктор, а Масяне не будет больно? – волнуясь и заглядывая в глаза врачу, допытывалась Женя.

– Да не волнуйтесь вы так – всё будет в порядке! Подлечим мы вашего котика. Приходите вечером, заберёте его домой.

Умелые руки ветеринара свершили привычные манипуляции (опять же – за хорошие деньги!) и у Масяни началась новая жизнь.

Не сразу он понял изменения, происшедшие в отлаженном кошачьем организме, но стал явно спокойнее в проявлении своих угасающих мужских инстинктов.

Всё реже он выходил к ожидающим его «барышням» и всё меньше этот кот ощущал себя если уж не Царём Зверей, то хотя бы просто завидным женихом.

Рыжеволосая его подружка Женя не оставляла котика своим вниманием: она играла с ним в разные игры, даже дрессировала его.

И Масяня, начисто лишённый внимания дворовых «дам», совсем было загрустил, но тут произошло непредвиденное: на каникулы в гости к Жене приехала её двоюродная сестра Настя. Она была младше Жени, по возрасту ближе к Масяне. И кот на какое-то время ожил: втроём – две девочки и кот – носились по всей квартире – пыль столбом стояла после этих игрищ.

С окончанием праздников закончились и каникулы. Настя уехала, Женя пошла в школу, и Масяня явно приуныл. Никто и подумать не мог, что маленькая девочка своим отъездом нанесет сердечную рану романтичному не в меру Коту. Он практически перестал есть, отказался от прежних игр со своей подружкой Женей, и всем своим видом выказывал тоску и душевные страдания. Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта кошачья ипохондрия, но…

Однажды, когда дома проводили генеральную уборку, неожиданно для всех из-под комода вынырнула, вся в пыли, мягкая игрушка. Несмотря на то, что эта, забытая Настей, кукла, несколько дней провалялась в своём пыльном убежище, она выглядела (после соответствующей чистки) – просто обворожительно! В летнем цветастом сарафанчике, в белых носочках, миниатюрная, с прекрасным цветом лица, она невольно притягивала взгляд. Изящный носик, выразительные голубые глазки смотрели открыто и доверчиво.

Первым эту неземную красоту оценил Масяня.

Не спрашивая разрешения хозяев, он, «не говоря ни слова», взял красавицу в зубы и понёс в свой угол за шкафом. Там уже лежали все его кошачьи игрушки – мячики, катушки и пр. На лучшее место у окна «усадил» он новую подружку и целый час, не мигая, искренне любовался ею.

Неоднократные попытки «разговорить» куклу ни к чему не приводили. Несмотря на недвусмысленное мяуканье, приглашающее к дружбе и душевному общению, красавица продолжала хранить молчание. Желание котика по-настоящему подружиться с «новенькой» объяснялось тем, что она удивительным образом напоминала этому «рыцарю без страха и упрёка» одновременно и прелестную девочку Настю, покинувшую гостеприимный дом, и ту самую кошечку в белых носочках, которая с таким восхищением и преданностью заглядывала в его, Масянины, глаза во времена их дворовых посиделок.

Воспоминания о девочке Насте были столь сильны, что всю нерастраченную нежность четвероногий влюблённый перенёс на забытую Настей игрушку. После известной операции, Масяня, осознавший, наконец, какие непоправимые изменения произошли в его теле, а, следовательно, и в жизни, постепенно свыкся с мыслью о том, что пребывание его в статусе Царя Зверей ушло в прошлое.

Юная хозяйка Масяни недоумевала:

– Котик, милый, да что с тобой? Неужто вправду влюбился в куклу? А как же я?

Тем временем «нездоровая», по мнению людей, любовь развивалась по своим, неведомым им законам.

Всё «свободное» время Масяня проводил в обществе красавицы-куклы. Он обнимал её, гладил своими мягкими лапками, делал ей массаж. Он приносил к её ногам украденные на кухне косточки и, ожидая заслуженной благодарности или хотя бы просто доброй улыбки, и не получая ни знака благосклонности, уходил, поджав хвост куда-нибудь в ванную.

– Аркаша, выручайте! – сжалившись над девочкой, взмолилась по телефону бабушка. – Сделайте хоть что-нибудь!

– Но тётя Рая, я – простой доктор, а тут нужен психиатр! Я вообще первый раз в жизни сталкиваюсь с подобной, как Вы изволили выразиться, любовью. Это вообще вне рамок науки ветеринарии!

– Но, доктор, что я скажу девочке?

– Извините, дорогая, – дело это, как говорится, семейное, но лучше всего – доверьте это деликатное дело внучке: думаю, у неё получится.

– Может, вы и правы, – скрепя сердце, согласилась бабушка и повесила трубку.

Внучка в это время пыталась делать уроки, но время от времени глаза её застилали слёзы и строчки в учебнике сливались в сплошное белёсое пятно: она не знала, что в эти минуты сердобольная бабушка пытается ей помочь.

Женщина приоткрыла дверь в комнату девочки и, увидев её заплаканное личико, горестно сложила руки на груди:

– Всё, деточка, я придумала: сегодня же эту дурацкую куклу выброшу в мусоропровод. Что скажешь?

– Что ты, бабуля! Масяня сразу же нас возненавидит или вообще выбросится из окна. Нет, так нельзя!

– Девочка моя, ну поговори с ним! Вы же так хорошо дружили! Выбери подходящий момент и…

– Я постараюсь, бабушка, – утирая слёзы, пообещала Женя и задумалась.

Она, как взрослая, всерьёз готовилась к предстоящей «тет-а-тет» беседе со своим другом, подыскивала нужные слова. Вечером Масяня, так и не притронувшийся к еде, уныло сидел в своём уголке за шкафом и немигающими глазами, в которых уже не светился, как прежде, огонёк надежды на взаимность, смотрел на предмет своего обожания и жалобно, тоскливо скулил. Именно скулил – иначе не назвать исполненные отчаянья жалобные звуки, напоминавшие давние одинокие дни в тёмной подворотне.

И вот как раз в этот самый миг, когда Масяня своим кошачьим умом понял, наконец, что его Большая Любовь, его Принцесса, которой он отдал столько душевных сил, ради которой чуть было не растоптал давнюю и верную дружбу с девочкой Женей, оказалась всего лишь бездушной куклой, не способной на настоящие чувства, и что это он, кот, который был, пусть и недолго, – Царём Зверей, оказался игрушкой в руках этой жестокосердной барышни с насквозь фальшивыми— и внешностью, и душой, – к нему неслышно подошла девочка Женя.

На своей спине Масяня ощутил вдруг лёгкие, ласковые прикосновения нежных девичьих ладошек, и когда её пальчики почесали его за ушком, когда прозвучали полузабытые, услышанные им в раннем сиротском детстве слова:

– Миленький мой, масенький! – то чуть было по-человечески не разрыдался: так ему именно сейчас нужны были эти добрые, идущие от самого сердца, слова его славной подружки.

Но он не разрыдался, а просто потёрся бочком о девичьи ноги и весь вечер уже не отходил от Жени.

Спал в эту ночь Масяня, как и прежде, на кровати девочки. И она впервые за последние недели заснула спокойным детским сном и всхлипнула только один раз, когда ей приснился маленький больной котёнок в углу ветеринарной лечебницы.

А проснувшаяся, как всегда, ранее других домочадцев, бабушка, вышедшая на балкон, увидела внизу, на траве, – на том месте, где раньше собирались на свои посиделки дворовые кошки, – куклу.

Она лежала лицом вверх – холодная Принцесса, разбившее сердце последнего из котов-романтиков и глаза её уже ничего не выражали.

А девочка ещё больше зауважала Масяню: он сам, решивший расстаться со своей барышней, этой бездушной особой, выбросил её из окна, таким образом разрубив, наконец, «гордиев узел», и расставив все точки над «и».

Теперь на старости лет Масяне будет, о чём вспомнить с тихой грустью: он, хоть и недолго, а всё же был Царём Зверей, и в его жизни была, пусть и безответная, но такая Большая, Любовь!

А давай стариться вместе!

Поздний вечер. В доме тихо и пусто… Хотя, не совсем пусто: кот Васисуалий, а по-простому – Васька – сладко дремлет на моей постели, которую искренне считает своей. Да и не совсем тихо – в открытую форточку доносится шорох опадающих с крыши капель – остатков первого весеннего дождя. Свежее ночное дыханье, едва слышимые звуки давно позабытой песни со стороны соседского дома настроили меня на минорный лад.

Глеб, первая и незабвенная моя любовь… Где ты, с кем ты? Столько лет прошло, сколько зим! Но почему-то каждую весну с каким-то необъяснимым чувством я ожидаю весточку от Глеба – звонка ли, письмеца ли, хотя никаких оснований для этого никогда у меня и не было. Я, и только я одна была виновницей нашего разрыва! Я оборвала последнюю ниточку, связывающую нас когда-то!

Ах, да что толку теперь в этом самоедстве? За плечами – два брака, оба – по любви. Да только не я любила, это мужья мои – Валера и Алеша любили меня всем сердцем, а я, опустошенная изнутри, не смогла сделать их счастливыми! Нет, я была хозяйственной и заботливой, верной и благодарной, но…

Даже детишек не смогла подарить своим мужчинам: видно, не очень-то и хотела! Теперь вот пожинаю плоды горького одиночества… А все эта моя дурацкая гордыня, присущая множеству юношей и девушек в период их ранней, всепоглощающей любви! Не спится… Завтра, – нет, уже сегодня – наступило 1-е мая, день нашего с Глебом знакомства. Как же это было давно: тысячу лет тому назад!

Тогда, прекрасным солнечным утром вышагивая в ряду демонстрантов вдоль нарядных трибун, я оступилась, но чьи-то сильные руки мгновенно подхватили меня и не позволили упасть.

Эти руки, как оказалось, принадлежали ему, Глебу, который стал на все последующие годы и судьбой моей, и незаживающей раной.

Лицо мое отчего-то повлажнело: слезы это или просто капли дождя, залетевшие в открытую форточку с порывом ветра? Ах, если бы, если бы знать… И зачем я, глупая, безоглядно поверила соседкой девчонке Зойке, которая якобы была свидетельницей любовного свидания Глеба с прелестной незнакомкой?

Это уже потом, много позже, узнала я о явном интересе Зойки к моему другу. Что ж, каждый выбирает свой собственный путь к намеченной цели. И она добилась задуманного исхода: мы расстались, даже не успев испытать желанной близости!

Замуж я вышла от отчаянья: первый муж стал и первым моим мужчиной! Лишь иногда позволяла я себе заглянуть в то далекое, такое светлое и радостное прошлое, когда ранним весенним или летним утром, вдруг, ниоткуда появлялись на подоконнике нежные ландыши или ветки пахучей сирени, когда в маленьких самодельных конвертиках подбрасывались совсем еще неумелые, почти детские, стихи.

Я пыталась вспомнить хотя бы одно из них, но, измученная воспоминаниями, незаметно для себя, уснула.

Утром, хорошо знающий свои права кот Васька, он же – Васисуалий, громким мяуканьем заявил о том, что последние крошки корма давно съедены и что пора бы пополнить его дневной рацион.

Едва приоткрыв заспанные глаза с немного припухшими веками, я с удивлением обнаружила себя в моем любимом кресле, в котором, как оказалось, я провела всю ночь. Но что более всего меня удивило, нет – поразило, нет – потрясло – это свешивающаяся из форточного проема большая охапка лиловой персидской сирени и скромный букетик нежнейших лесных ландышей, которые источали такой восхитительный аромат, что голова моя буквально пошла кругом. Я забыла про Ваську и про свои обязанности его хозяйки.

Погрузив лицо в этот роскошный букет, я дышала – и не могла надышаться этими потрясающими ароматами весны – нет, не весны: так пахнет настоящая любовь, не угасшая за долгие годы разлуки. Кинулась к двери: во дворе – пусто, а на подоконнике – выпавший из букета маленький самодельный конвертик. – «Как тогда!» – мелькнуло в голове. А в конвертике всего две строчки:

«Родная, помню тебя и люблю! А, знаешь, давай стариться вместе!» И – номер телефона.

Я в совершенно обалдевшем состоянии схватила букет и закружилась с ним по комнате. Смеясь и плача от счастья, я выкрикивала все те слова любви и нежности, которые столько долгих лет хранились в самых потаенных уголках моей души и которые, как из-под замка, помимо моей воли вырывались на свободу: милый, любимый, родной, самый лучший, самый красивый, и, как апофеоз: ЕДИНСТВЕННЫЙ!

Васисуалий, как всякий умный и интеллигентный кот, разбирающийся в настоящих чувствах, не проронил ни единого «мяу», ни звуком не омрачил это мое удивительное состояние окрыленности любовью.

О, Боже, мне всего-то 35 лет! Как и Глебу. Вся жизнь – впереди, и до старости – как до Луны! И каких замечательных деток подарю я своему любимому – мальчика и девочку! Ох, и заживем же мы!

Я не успела до-мечтать и до-планировать светлое будущее своей, еще не существующей, семьи, как раздался телефонный звонок, и знакомый до боли голос произнес:

– Ну что, давай стариться вместе?

И я непослушными от волнения губами, тихо ответила:

– Давай!

На острие пера

1

Событие, которое память во всех подробностях хранит до сих пор, произошло в бытность мою студенткой одного из ростовских ВУЗов. И было мне от роду 20 лет. Осенью, в пору паутинно-оранжевого бабьего лета, улучив небольшой перерыв в занятиях, я поехала в город Нальчик, в гости к добрым знакомым нашей семьи, которые за долгие годы общения стали практически родными.

Тётя Таня и дядя Серёжа были уже достаточно пожилыми людьми, но глядя на эту пару, у которой, как в ранней юности, по-молодому блестели глаза, и во взглядах, которыми они одаривали друг друга, читалась такая светлая и искренняя любовь, – невозможно было представить, что они уже 40 лет живут вместе. И вправду, жили они – душа в душу. Вот только детей у них не было. Не случилось. Зато всю свою добросердечность, ласку и заботу они дарили своей племяннице – Тамаре. С Томой мы были одногодки: и переписывались, и во время каникул встречались: короче, – дружили. Поэтому и мне перепало и доброты, и заботы от этих славных людей. К сожалению, Тамару я не застала: она по распределению после техникума работала в другом городе.

Как-то незаметно, за отсутствием подруги, я сблизилась с ребятами, которые квартировали у дяди и тёти во флигеле: вечерами делились мы новостями; собираясь в садовой беседке, слушали гитарные переборы новоявленного барда Коли, сами подпевали; иногда баловались картишками – проигравшего «дурачка» заставляли отрабатывать проигрыш – то прокукарекать, то промяукать, то проблеять овечкой. Вот такие были наши «курортные» развлечения.

Днём же все были при деле: дядя Серёжа шоферил, тётушка отвечала за сад с огородом, да за кухню, а уж хозяйка она была – отменная! Коля преподавал физкультуру в школе, Лёша вкалывал на заводе, а красавчик Ахмет – балкарец из горного аула – работал на мебельной фабрике мастером-краснодеревщиком.

Доброжелательный, улыбчивый, обаятельный Ахмет прямо-таки располагал к дружбе. Для парня из сельской глубинки он был на редкость серьёзен и целеустремлён: постигнув одну из самых востребованных в тех местах специальность, он ещё и учился на заочном факультете института, постигая все премудрости современных технологий. Этот прелестный мальчик явно симпатизировал мне – даже, заикаясь от смущения, сделал предложение руки и сердца. Но я, к тому времени уже обручённая с очень достойным юношей и верная своему слову, ждала его возвращения из армии.

Буквально через неделю Ахмет, радостный и непривычно-торжественный, по секрету сообщил мне, что посоветовался со своими родителями и те обещали, что непременно купят для молодой семьи хорошую корову, лишь бы ещё не знакомая им избранница сына дала согласие на этот брак. По-видимому, мои слова об уже состоявшейся помолвке с солдатом срочной службы не возымели никакого действия – вроде их и не было. Я, ошарашенная этим, даже не нашлась, что ответить, – сославшись на поздний час, сказала юноше, что не расположена сейчас обсуждать эту тему, т. к. завтра рано утром собираюсь на экскурсию в соседний курортный посёлок Долинск.

Это очаровательное местечко расположено всего в получасе езды от центра. Погода стояла великолепная: тёплое, как и положено ему быть в пору бабьего лета, солнышко не обжигало, а лишь ласкало кожу. Природа не спеша прощалась с летом: листья с тихим шелестом устилали парковые дорожки; заботливо ухоженные клумбы радовали взоры последними осенними цветами, а старые раскидистые дубы и клёны, как и другие представители кавказской флоры, радовали всё ещё яркими – от охры до багрянца – красками. Дышалось вольно и сладко: воздух, насыщенный ароматами хвои и близким дыханием гор Большого Кавказа, бодрил и, казалось, вливал новые силы в и так молодое и сильное моё тело.

На фоне всей этой красоты таким естественным и гармоничным показалось мне ненавязчивое внимание юноши, который прогуливался неподалёку и время от времени бросал на меня восторженные взгляды.

Экскурсионные группы всё прибывали и каждый гид добавлял в копилку моих знаний множество интересных сведений по истории Северного Кавказа, о природе и достопримечательностях этого замечательного края.

Восторженный юноша, наконец, решился и подошёл ко мне. При ближайшем рассмотрении «юноша» оказался достаточно зрелым молодым человеком, одетым современно, но как-то не совсем опрятно, что ли: обувь не вычищена, ворот на пиджаке залоснился, сорочка – не выглажена, волосы взъерошены. Взгляд его практически, кроме моего лица, ни на чём не задерживался, руки не находили себе места и поневоле привлекли моё внимание. Как оказалось, они были практически испещрены наколками (это уже потом узнала, что каждый рисунок на коже имел своё условное, понятное лишь посвящённым, значение).

Этот человек вызвал во мне не только подозрение, но и самый настоящий животный страх. Пришлось мне все эти эмоции спрятать поглубже и постараться не выдать своё истинное состояние. Уж не помню, что я отвечала на его многочисленные вопросы, которые обычно задаются при знакомстве, но, не приученная к вранью, рассказала, кто я и откуда. Назвался незнакомец Русланом и я ещё горько усмехнулась про себя: мол, надо же – Руслан и Людмила – как в поэме, у Пушкина!

Улучив момент, когда молодой человек отошёл покурить, я постаралась незаметно скрыться от назойливого ухажёра, не без основания опасаясь преследования с его стороны. Бежала я так быстро, как только может бежать от преследующего её хищника молодая, здоровая лань. Передохнуть я смогла только на остановке автобуса. Преследователя не было видно, но я на всякий случай спряталась за бочкой с квасом. Завидев подходящий автобус, я метнулась к нему, как к долгожданному спасителю, и испуганным зверьком забилась на сиденье в конце автобуса.

До следующей остановки я успокоилась и облегчённо вздохнула. Но триумф мой был недолгим: перед самым закрытием дверей в автобус не вошёл – ворвался Руслан! Одного беглого взгляда хватило моему преследователю для того, чтобы радость моя от «успешного» побега мгновенно улетучилась. Стараясь, по возможности, не привлекать внимания пассажиров, он уселся рядом и, крепко стиснув мою руку в запястье, не сказал, а выдавил: «Вздумаешь бежать – убью! „Перо“ у меня острое!» Потом он (незаметно для окружающих) вынул нож (думаю, что это была, как в читанных мною детективах, – финка), и приставил его прохладное остриё к моему боку.

Передать свои ощущения в тот момент трудно и сейчас: панический ужас, истинно животный страх, жалость к себе, такой ещё юной, но совершенно незащищённой, к тому же только недавно потерявшей маму; обида, недоумение и боль от царапнувшего кожу лезвия!

И – сверлящий мозги вопрос: «Что дальше?» Скосив глаза на соседа, я увидела абсолютно спокойное, невозмутимое лицо, – только глаза были странно прищурены.

Молча доехали до Нальчика. На конечной остановке Руслан железной хваткой взял меня под руку и повёл к остановке городских автобусов. Силой усадив меня на скамью, он опять достал свою «игрушку» – финский нож – и снова приставил его, но уже к другому боку. Мои ощущения (см. выше) повторить не берусь. Зато Руслан вошёл в «раж»: ему хотелось говорить и выступать, как в «Театре одного актёра», передо мной – единственный зрителем, не могущим не только аплодировать, но вообще что-либо понимать.

Как мог, новоявленный ухажёр дал мне понять, что только недавно он «откинулся с зоны», т. е. освободился из тюрьмы. Уставший от многочисленных «отсидок» за разбойные нападения, он решил, наконец, «осесть», т. е. жениться. На роль жены он, после недолгих исканий, выбрал, а точнее – «назначил» – меня.

Всё это было донесено до моего сведения тоном, не допускающим ни возражений, ни какой-либо альтернативы. И первым шагом к новой жизни, по мнению Руслана, должен был стать визит его к моим дяде и тёте, знакомство с ними, и, как следствие – наша первая брачная ночь! Моё мнение по поводу создания с ним семьи этого бандита абсолютно не интересовало. Он для себя уже всё решил.

Как только я представила возможную встречу этого «отморозка» с дорогими моему сердцу людьми, сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из грудной клетки. Я лихорадочно прокручивала в голове всевозможные сценарии собственного спасения – от громких призывов на помощь до резкого рывка к автобусу в последний момент перед его отправлением. Но мёртвая хватка, коей сдавил мою руку Руслан, не ослабевала, а лезвие ножа явственно холодило мне бок. Пришлось идти на переговоры.

Чтобы не травмировать моих гостеприимных родственников, я стала упрашивать своего мучителя поверить мне на слово и отпустить меня до вечера домой. В 7 часов он мне назначил свидание, практически уверенный в том, что он достаточно запугал меня своими далеко не шуточными угрозами, и я, полностью зомбированная, явлюсь к нему покорною овечкой, чтобы стать его заложницей, и наложницей – тоже.

Этот кабардинец, похоже, вообразил себя никем иным, как падишахом, вольным распоряжаться судьбами и жизнями других людей по своему усмотрению. Даже невооружённым глазом было видно, как ему не хотелось отпускать меня, как он колебался, и всё-таки отпустил. Не помня себя, я метнулась к автобусу и через полчаса явилась домой – на ватных ногах и с бледным, как мел, лицом.

Уже один мой внешний вид произвёл на домочадцев такое впечатление, что мне пришлось «расколоться» и, размазывая слёзы по лицу, рассказать в подробностях о том, что случилось в это, так прекрасно начавшееся, утро бабьего лета. Но, кроме сочувствия родных, мне нужна была их помощь: ведь в тот же вечер, часом раньше назначенного «падишахом» свидания, мне предстояло явиться на городской переговорный пункт для разговора с братом, который он заказал из Ростова. А пункт этот располагался аккурат напротив той остановки, куда я должна была прибыть на встречу со своим мучителем.

Короче, на домашнем совете с участием квартирантов было решено, что на переговоры я отправлюсь в сопровождении четырёх «телохранителей» – трёх квартирантов и дяди Серёжи. Особенно взволновался Ахмет – он не отходил от меня ни на шаг, утешал и убеждал, что не даст меня в обиду: этот юноша, небольшого росточка и довольно хрупкого телосложения, был настроен весьма решительно – по-моему, не совсем верно представляя реально исходящую угрозу со стороны моего преследователя.

Надев для маскировки тётину «огородную» широкополую шляпу, полностью скрывавшую причёску и пол-лица в придачу, её же юбку до пола и огромные чёрные очки, я стала неузнаваемой не только для окружающих, но и для себя, (что естественно – после коротенькой утром юбчонки и копны роскошных каштановых волос). Впятером мы отправились «на дело».

Всю дорогу от автобуса до переговорного пункта я шла, глядя себе под ноги, не смея поднять глаз, и до смерти боясь увидеть бывшего зэка, и только умоляла Господа не допустить роковой встречи. Но всё прошло благополучно: разговор с Ростовом предоставили сразу, без задержки. Брат, сразу оценив серьёзность ситуации, попросил моих «телохранителей» завтра же, за любые деньги, посадить меня на поезд и отправить восвояси, что они благополучно и выполнили.

Перед расставанием Ахмет пытался что-то нашептать мне на ушко, но я не в состоянии была воспринимать его напутствия. Я вообще ничего не видела и не слышала от непосильного напряжения. Бледная от страха и волнения, я всю дорогу до родного города находилась в таком нервном возбуждении, что у меня тряслись руки; к еде я так и не притронулась: всё время казалось, что неожиданно в вагон может ворваться Руслан – почему-то с финским ножиком в зубах.

По прибытии поезда на ростовский вокзал я, в изнеможении, буквально выпала из вагона на руки брата и накопившееся нервное напряжение выплеснулось на него потоком горячих слёз облегчения от того, что всё самое страшное – позади, что я – дома. Правда, кошмарное видение преследовало меня ещё много ночей после пережитого.

Квартирант Ахмет, этот чистый и романтичный юноша, ещё долго писал мне письма на ломаном русском языке, – с год, наверное, но так и не получив от меня согласия на брак с ним, постепенно остыл. На память от него остался изящный маленький кошелёк с его крохотной, сделанной для комсомольского билета, фотокарточкой, подписанной коротко и выразительно: «Люби меня, как я тебя. Твой друг Ахмет».

2

Это случилось в ту пору, когда всё, что производилось в Ростове предприятиями пищевой промышленности, непременно отсылалось в столицу для достойного пропитания ее жителей. На прилавках же наших магазинов красовались лишь неизменные пачки соли, банки с жёлтыми пересоленными огурцами, да страшное китовое мясо, которое народ так и не смог освоить, а тем более – полюбить.

Сыну моему было в то время лет десять и его растущий организм, естественно, нуждался в нормальной пище – с белками да с витаминами. И каждый день я решала свой трудный вопрос: «Чем его, этот организм, накормить?»

К тому времени я уже благополучно разошлась со своим супругом и поэтому отвечать на этот вопрос, кроме меня, было некому. Рабочим кое-что из продуктов ещё перепадало, номенклатурные работники тоже не бедствовали, а таким, как я, «работникам умственного труда» не спалось ночами. Вот и придумали эти умные головы так называемые «экскурсии», а по сути – «набеги» в ближайшие, более благополучные, города соседней Украины.

Итак, субботним утром сразу несколько не самых комфортабельных автобусов часа четыре по не самым лучшим дорогам России и, по несколько более укатанным – украинским, везли охочий до покупок люд на «экскурсию». Отсидев все части тела, которые только можно отсидеть, страждущий «десант» вываливался из автобусов и словно муравьи, расползался по улицам Донецка.

Кто-то, не сильно нуждающийся в продуктах, летел в универмаг; кто-то, предпочитая маленькие галантерейные магазины, отоваривался в них болгарскими дешёвыми шампунями, пахучим туалетным мылом, махровыми полотенцами, детской одежонкой; кто-то бежал в кондитерский за конфетами «к празднику».

У меня же был свой маршрут: на автобусе или на такси (тогда это было вполне доступно) я мчалась в далёкий от центральных улиц огромный кулинарный магазин, где отоваривалась «по полной программе». Я «хапала» всё: колбасу «московский хлебец», которою местный народец брезговал, а москвичи о существовании оной даже не подозревали, и так называемую – «чайную»; а если совсем уж повезёт, – то и «докторскую». Не было колбасы – брала «зельц». Сама я его в рот не брала, но ребёнок почему-то его любил (видимо, за неимением лучшего!).

А уже после отдела колбас я бежала в отдел полуфабрикатов: там маленьких котлеток по 8 копеек я набирала штук 30, а для себя – запечённого карпа. Счастливая, увешанная сумками, я по дороге к автостанции умудрялась пробежать по уже частично опустошённым коллегами промтоварным магазинам, чтобы накупить подарки близким на предстоящие у них дни рождения, т.к. в Ростове ничего приличного тоже нельзя было купить. Что поделать, коли пришлось жить в эпоху тотального дефицита?

Казалось, только на ушах не висели сумки, когда безумно уставшая, но по-матерински счастливая, возвращалась я в свой автобус с жёсткими не в меру сиденьями. Что творилось в ближайший после его отправления час!

Возбуждённые беготнёй по магазинам и удачными (так им казалось!) покупками, женщины пускали по всему автобусу обновы для всеобщего обозрения: кто-то восхищался, кто-то расстраивался по поводу не-встречи с таким замечательной вещицей, кто-то сразу засыпал, сражённый усталостью от стояния в очередях и перетаскивания тяжеленных сумок. А кое-кто, жадно отрывая зубами куски колбасы и отламывая грязными руками ломти вкусно пахнущего украинского хлебушка, запихивал в голодные рты долгожданные «деликатесы».

О том, как потом, обременённые поклажей, женщины добирались до дома – можно писать отдельный рассказ. Лично я, уже не в силах забраться в переполненный троллейбус, брала такси с доплатой водителю «за доставку» на 3-й этаж, после чего, «порастыкав» по полкам холодильника приобретённое с таким трудом добро и едва усев принять душ, сваливалась замертво на диван.

Растягивая, по возможности надолго, привезённые продукты, я жила относительно спокойно в некоем благостном состоянии: сын накормлен, учится прилично, спортом занимается – значит, всё хорошо.

Однажды, когда из драгоценных припасов оставался только кусок колбасы граммов на 400, я, придя с работы домой, обнаружила дома голодного зарёванного сына в порванной рубашке. Почувствовав неладное, стала расспрашивать ребёнка, что же такое произошло с ним в моё отсутствие. После долгих уговоров мальчик, явно не желавший возвращаться к неприятному эпизоду, всё-таки, волнуясь и путаясь в словах, рассказал о том, что, ожидая моего возвращения, он, не посмотрев в «глазок», открыл дверь Виктору – соседу, который никогда дотоле не бывал у нас в квартире и общение с которым осуществлялось только на уровне: «здрассьте-здрассьте».

Парень этот происходил из явно неблагополучной семьи: папа – прочерк, мама – алкоголичка. Я ещё застала её, обитательницу полуподвальной квартирки в задрипанной «хрущёвке», где двумя этажами выше проживала и я со своим сыном.

Мамаша Виктора – Маруся – женщина со следами былой красоты, вечно опухшая внешне и душевно опустошённая изнутри, улыбалась при встрече почти беззубой улыбкой и, шаркая ногами, медленно «уползала» в свою «норку». Так она выглядела в свои неполные 40 лет, а вскоре и умерла от неизлечимого недуга. Мальчик-подросток, сын, очень любивший свою непутёвую мать, сильно горевал поначалу, но потихоньку и сам пристрастился к выпивке.

В его квартире стали собираться подозрительные личности, из-за которых соседи чувствовали себя очень неспокойно. А потом стало известно, что Виктор неравнодушен и к наркотикам. И вот я узнала, что именно этот молодой человек решил навестить нашу квартиру в поисках закуски для себя и своих «друзей».

Слегка наподдав моему мальчику и пригрозив худшей расправой за сопротивление, он бесцеремонно выгреб из холодильника всё съестное, в том числе и тот злосчастный, последний кусок колбасы, и, прихватив, как и подобает «настоящему» интеллектуалу, – книгу (как сейчас помню – «Порт-Артур»), преспокойно удалился восвояси.

Когда после рассказа, вновь заставившего сына пережить неприятный визит, я заторопилась к двери, – мальчик буквально повис у меня на руках, умоляя не ходить к этому страшному для него человеку для «разбора полётов». Как могла, я объяснила, что только заберу нашу книжку (одну из любимых книг моей покойной мамы) и вернусь.

Страха во мне не было нисколько. Наверно, так бывает со всеми матерями, когда им приходится защищать своих чад перед обидчиком. На мой звонок в дверь Виктор вышел на площадку. Был он не сильно, но достаточно выпивши.

Я разъярённой кошкой набросилась на него, в запале выкрикивая свои обиды, а заодно и обиды всех женщин, обречённых в одиночку, в не самые лёгкие советские времена, воспитывать своих отпрысков. Вылила на парня столь сильный поток эмоций, что он некоторое время стоял столбом и молчал.

Когда я обозвала его мерзким вором, трусом и гнидой, он внезапно «ожил» и, недолго думая, достал из кармана нож-финку, с которым я, в силу некоторых жизненных обстоятельств, уже была знакома. И точно так же, как во времена моей юности, я почувствовала лёгкий укол в левый бок и леденящую кожу прохладу острого лезвия.

И всё-таки, – того прежнего животного страха во мне уже не было. Видно, сказался приобретённый жизненный опыт. Времени на размышление не было. Рискуя в порыве агрессии быть пронзённой страшным ножом, я как-то интуитивно подняла руку и погладила этого несчастного по голове.

От неожиданности парень на мгновение замер, продолжая держать нож в том же положении. А я, продолжая гладить его по волосам, стала говорить Виктору, что помню его очаровательным малышом, гордо шагавшим с тогда ещё молодой и трезвой его мамой в первый класс. И что в то время я никогда бы не подумала, что он, став взрослым, будет способен обидеть мальчика, который, как и он сам, рос без отца.

Я спросила, как бы прореагировала его мама, узнай она о таком неблаговидном поступке любимого сына. Говоря так, я уже сама по-матерински жалела этого обиженного жизнью парня, обделённого в пору своего взросления не только любовью близких ему людей, но и тогда, и впоследствии, – простым человеческим вниманием.

Совершенно неожиданно для меня Виктор как-то внезапно обмяк, расслабился и, как следствие, я уже не почувствовала холодного касания острия ножа о моё тело. Виктор отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза. Видно было, как быстро наступало его отрезвление.

А когда я, не отводя взгляда, сказала, что считаю его низменный поступок случайностью и уверена, что на самом деле он не таков, каким хочет казаться окружающим – этаким крутым безбашенным парнем. Я-то знаю, что он, Виктор, – хороший, светлый человек, просто заблудившийся на жизненной дороге и стоящий пока на распутье. Я сказала, что помогу ему, если только он сам этого захочет.

Не успела я закончить последнюю фразу, как этот, едва протрезвевший, практически потерянный для общества человек, обнял меня и, – буквально по-детски разрыдался у меня на плече. Всё думанное-передуманное, всё выстраданное этим юношей за его недолгую жизнь, вылилось мне «в жилетку». Я стояла, совершенно растерянная и опустошённая, не ожидавшая подобного финала.

Да это и не было финалом. Виктор, придя в себя и убрав, наконец, в карман ножик, сказал мне, глядя прямо в глаза, следующее: «Мать, прости меня и скажи своему пацану, что если кто его тронет, – будет иметь дело со мной: уж я найду, как защитить его! Он мне теперь – братан! Прости, мать! – Дурак я, подонок!»

И опять в его глазах заблестели слёзы. И тогда, когда, казалось бы, всё уже было сказано, я дала понять парню, что в любой момент, если ему понадобятся мой совет или уши, чтобы выслушать его, он может зайти к нам. Стоит ли говорить о том, что назавтра провинившийся сосед наш вернул украденную книгу и принёс вдобавок, неизвестно откуда добытый им, целый батон «докторской».

К моему величайшему изумлению после этого нашего разговора Виктор действительно стал мало-помалу выправляться, вернулся на работу, в течение года перестал пить, а потом и курить «травку». Изредка заходил он похвалиться положительными изменениями в своей судьбе, расспрашивал моего сынишку об учёбе, об увлечениях, а однажды, с премии, купил ему настоящий новый велосипед. Мы с сынишкой от души порадовались успехам и нежданному подарку новоявленного «родственника»

У Виктора появились новые друзья, а вскоре он познакомился с хорошей, очень симпатичной девушкой Викой, на которой впоследствии и женился. Уезжали мы из города, когда молодая пара – Виктор и Виктория – уже ждали своего первенца.

А как бы сложилась жизнь этого молодого человека, не случись та история с «докторской» колбасой?

Авторучка фирмы Паркер

Хотелось бы знать: могу ли я хотя бы в воскресенье отдохнуть от жарких объятий моей хозяйки?! Всю неделю, не зная покоя, трудилась я, как папа Карло! Так нет – надо и сегодня!

И что ей неймется, этой несносной женщине? Строчит, строчит что-то целыми днями! И чего строчит-то? Тоже мне писательница – Толстой в юбке!

Карандашей у нее – пруд пруди, ручек шариковых – море разливанное! Так нет же: руки, аки щупальца, так и тянутся – да не к обычным, перьевым, ручкам, а ко мне, авторучке фирмы «Паркер»!

Как подумаю, что снова окажусь в ее мокрых от возбуждения пальцах, что в который раз в порыве вдохновения она начнет кусать мой колпачок… – верите ли, чернила во мне от ярости закипают! Невостребованные ручки и карандаши возмущаются, даже ревнуют!

А почему, думаете, хозяйка так ко мне прикипела? Да потому, что она, видите ли, сочиняя свои так называемые стихи и романы, обычными ручками не поспевает за своими мыслями, а вот чернила – самое то! А вот что она не так давно учудила: сначала долго и нервно рылась в своем заветном сундучке, где хранились старые письма, открытки и фотографии.

Потом вытащила из него какую-то открытку с изображением ярко-красного сердечка и написала крупными красивыми буквами:

– «На тебе сошелся клином белый свет!»

Потом осторожно, с явным волнением, прикоснулась губами к написанному, вложила открытку в конверт и заспешила на почту. А через неделю эта открытка вернулась уже в другом конверте, и я подсмотрела, что там, чуть ниже ее поцелуя, не менее крупными буквами черным по белому было написано:

– «…Но пропал за поворотом санный след!»

Знаете, а ведь я растерялась: эти черные буквы на открытке стали медленно-медленно расплываться и вскоре стали совсем неразличимы.

Оказывается, моя хозяйка – эта гордая, уверенная в себе женщина – умеет страдать! Мне стало жалко ее, я даже сама чуть не расплакалась, но вовремя спохватилась: не хватало еще больше расстроить ее, оросив новую скатерть моими чернильными слезами!

Да Бог с ними – с выходными – я готова была работать сколько угодно без перерыва, лишь бы не видеть слез в глазах этой прекрасной женщины! Но я – я отдыхала целый месяц: она не притрагивалась больше ко мне! Она просто сидела часами, тупо уставившись или в окно, или в телевизор, и совсем не подходила к телефону. Я рано ложилась спать, поздно просыпалась – курорт, одним словом! Однако со временем в нашем большом доме стало душно, как в склепе.

И только однажды, вместе с весенним ветром и настойчивым звонком у входной двери, в дом ворвалась радость в виде корзины алых роз и визитки: на ней ярким фломастером – твердым мужским почерком было написано:

– «Прости дурака! – Это на ТЕБЕ сошелся клином белый свет!»

И я опять много работаю – иногда без выходных! И очень скоро из печати выйдет ее первая книга стихов под названием «С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ»!

Двор Парамоновых

Этих двух девчушек – ладно скроенных, розовощёких, вечно хохочущих, знал весь двор купцов Парамоновых. Название это, как и название самого большого дома в этом дворе, исходило из давних (для современного читателя) дореволюционных времён. Все постройки поменьше – одно- и двухэтажные дома принадлежали этой же фамилии. Двор был заселён сотнями людей всех национальностей, как и сам многоликий и многонациональный город моего детства – Ростов-на-Дону.

Малышки жили по соседству – в одной из коммунальных квартир одноэтажного домика в самой глубине этого огромного двора. Кроме двух семей – родных одной и другой девочки – в своей комнатушке проживала ещё одинокая вредная старуха Антониха (а может, она только казалась малолеткам старухой?). Для детей же она была воплощением Бабы Яги: необъятных размеров, с обезображенными болезнью ногами, с всклокоченными волосами, с лицом, красным и морщинистым, – она пугала их одним своим видом. Коронной фразой Антонихи, обращённой к детям, была такая: «Не люблю, когда брэшуть!». Причём, говорилось это по любому поводу. Но в общем, бабулька не сильно отравляла девочкам их существование.

Девчушки-соседки были разными, и в чём-то похожими: обе коротко острижены, в волосах – по банту; обе – в меру упитаны, несмотря на нелёгкие послевоенные годы, обе – в коротких платьицах и обе – хохотушки. Старшей, Людочке, к моменту их знакомства, было годика четыре. Младшая, Вика, была младше ровно на один год, один месяц и один день. Когда девочки хотели походить на взрослых, они, смиряя своё, по-детски неуёмное, желание мчаться куда-то не разбирая дороги, пытались чинно, взявшись под ручку, идти по двору. Умильная была картинка! Естественно, надолго их «взрослости» не хватало, и они с ходу встревали в любую игру на территории их большого двора, без раздумий присоединяясь к знакомой босоногой компании. Кстати, эта «босоногость» была ярким проявлением послевоенных лет, когда у многих и многих детей были одни сандалики «на выход» и детские ступни сполна прочувствовали и прохладу луж после летнего дождя, и ласковое тепло песка в песочнице, и горячее объятие раскалённого под южным солнцем асфальта.

Старшая из подружек, круглолицая, хорошенькая Людочка, смешно шепелявила, а когда смеялась от души, то смеялись и её широко распахнутые серые глаза, и задорные кудряшки на голове. Это дитя природы так открыто радовалось жизни, что смешинки в глазах и ямочки на щеках невольно выдавали посторонним тайну: ребёнок ждёт от жизни только сказочные подарки! Хотелось думать: да будет так!

И никто при взгляде на эту девочку тогда, в конце сороковых годов, когда разрушенная войной страна только-только залечивала раны, не мог предполагать, сколько тяжести свалится потом на её усталые плечи, как постепенно исчезнут ямочки на щеках, как поседеют некогда роскошные волосы, как, как, как…

Но всё это будет потом, а тогда, повторюсь, Люда и Вика были довольно упитанными детками, несмотря на трудные времена и копеечные, у большинства работающих, зарплаты. В детских садах кормили на удивление хорошо: вкусная, богатая натуральными витаминами пища для детей должна была служить государству залогом здоровья подрастающего поколения, идущего на смену старшему, воевавшему, холодавшему и голодавшему, пережившему все тяготы войны и страшные, бесхлебные 1933 и 1947-е годы, поколению. Даже в пионерских лагерях в далёкие пятидесятые годы итоги успешного летнего отдыха определялись «привесом» детей в конце смены с точностью до граммов. Если в каком-либо отряде отмечалось снижение веса у ребёнка хотя бы на 100 г, – это уже грозило пионервожатому определёнными неприятностями.

Вика, даже в самом нежном возрасте, всем своим видом давала понять окружающим: я крепко стою на ногах и весь мир – у моих ног! И всё у неё располагало к такой жизнеутверждающей позиции: зажиточная семья – дед, крупный чиновник, живущий в хоромах (по тем-то временам), т.е. в отдельной, огромной трёхкомнатной квартире; отец, замдиректора одного из крупнейших заводов Ростова; мама-врач и две бабушки обеспечивали вполне приличное существование для маленькой любимицы.

У Вики, как и у Людочки, щёчки были усыпаны симпатичными веснушками; волосы цвета воронова крыла, густые и жёсткие, были безнадёжно прямыми, как струны; лоб закрывала чёлка.

Подружки подражали друг другу во всём: Вике страшно хотелось иметь кудряшки, как у соседки. Для исполнения заветного желания она предпринимала поистине героические усилия: втайне от своей мамы накручивала свои волосики на какие-то папильотки – тряпичные, бумажные, даже на катушки от ниток. Ясно, что из этой затеи ничего не выходило. С досадой смотрела Вика на своё отражение в зеркале – оно оставалось неизменным! А в это же время Люда тайком от родных билась над своей причёской: уж очень ей хотелось иметь прямые волосы и особенно – чёлку, как у Вики. Но упрямые кудряшки слушаться не хотели! Она обильно смачивала их водой из-под крана и всё своё усердие прикладывала к расчёске: упорно она расправляла и приглаживала непослушные локоны, специально надевала шапочку на мокрые волосы, всерьёз мечтая о том, что однажды, подойдя к зеркалу и сняв надоевший головной убор, увидит эту волшебную картину – воплощение заветной мечты – прямые, как струны, волосы и необыкновенной красоты чёлку. Со временем обе девочки оставили эти свои детские потуги изменить собственную внешность. Это был первый жизненный урок: не всё зависит от нашего желания, каким бы сильным оно не было!

Как у каждого человека, у Людочки (так звала её мама) было несколько имён: дома – Люда, хотя братья могли обозвать и Людкой, или – ещё хуже – «Люда из верблюда». Кое-кто из взрослых называл её ласково Милочкой и ей это было приятно. А дворовые друзья могли запросто окликнуть: Людка, иди играть в жмурки! И она откликалась, хотя в душе недоумевала: почему её такое красивое имя можно так грубо искажать, а вот с именем подружки Вики таких метаморфоз никогда не случалось? И, чтобы успокоить ущемлённое самолюбие, она только что не воскликнула «Эврика!», когда нашла-таки эквивалент «Люд-ке» – «Вич-ка»! Да – с «присыпочкой» – «Вич-ка-спич-ка»! Радости Люды не было предела: хоть здесь сравнялись!

Впоследствии к тандему Вика – Люда как-то незаметно присоединилась соседская Наташа – тихая, послушная девочка. У неё были замечательно красивые косы и очень выразительные глаза, опушённые длинными тёмными ресницами.

Разными у подружек были не только имена и причёски, но и социальное положение, и жизненные устои. Людочкины родители, скромные интеллигенты, и должности занимали скромные, и зарплаты получали скромные. Викина, зажиточная по тем временам, семья держалась на бабушке – она была и прислугой, и гувернанткой Вике и её сводной сестре Лене. А так как родители вели светский образ жизни, то на бабушке держался весь дом. Вика и её старшая сестра имели свою, отдельную комнату и очень этим гордились. Через деревянную, казалось бы наглухо запертую дверь, отделявшую Людино жильё от Викиного, девочкам можно было даже договориться о планах на завтра – звукоизоляция была «на нуле».

Дверь единственной комнаты, в которой «в тесноте, да не в обиде» проживала семья Людиных родителей, практически никогда не закрывалась: у всех троих детей были общительные, как и они сами, друзья – и никто, как ни странно, не ощущал дискомфорта. В этом гостеприимном доме часто бывали родные, друзья родителей и для всех находилось доброе слово. Потому, наверно, и Людины подружки предпочитали устраивать свои детские игры не в трёхкомнатных хоромах Викиной семьи, не в огромной квартире их младшей подружки Наташи (по-дворовому – Натки) – почему-то слаще всего игралось им под квадратным толстоногим столом, закрытым цветастой скатертью, отчего пространство под ним воспринималось, как суверенное государство – со своими законами и своим языком…

Натка жила совсем рядом, тоже в одноэтажном доме, но в отдельной квартире. У нее была старшая сестра Лина, блондинка от природы, но почему-то детвора окрестила её на свой манер: «Рыжая». Когда подружки несколько повзрослели и пошли в школу, совершенно неожиданно, «ниоткуда» у Наташи появился братик по имени Шурик. Во дворе Парамоновых редко кто оставался без прозвища, и малыша тоже (не без причины) прозвали «Кусь-Кусь» – ведь он постоянно просил кушать! Конечно же, всем трём девочкам хотелось потискать, понянчить младенца (ведь он был для них почти что куклой), но строгая Наташина мама решительно пресекала эти ранние инстинкты будущих матерей. Все бывшие девчонки помнят эти сладкие игры в «дочки-матери», когда они, прижимая к груди затасканных тряпичных кукол, нежно пели им колыбельные своими тонкими неокрепшими голосками. Вскоре после рождения Шурика, третьего ребёнка в семье, Наткин папа посадил под окнами, рядом с домом, три юных деревца и все последующие годы дети и тополя подрастали вместе, будто соревнуясь друг с дружкой. Впоследствии два тополька превратились в высокие, красивые и стройные деревья, а третий – рос, рос какое-то время, да и зачах. И что символично: семейная жизнь Натки и ее брата Кусь-Куся очень даже удалась, а вот у старшей их сестры Лины («рыжей»), так и не случилась: ни мужа, ни деток.

«Общественная жизнь» послевоенной детворы проходила во дворе, за исключением времени посещения детского садика. А надо отметить, что огромное пространство, занимаемое разноэтажными домами, образующее замкнутый контур под названием «Двор Парамоновых», негласно делилось на две части: первая (центральная) – так называемая «площадка» – место встреч и игрищ малолетних обитателей двора, а также – место обсуждения насущных коммунальных проблем – для взрослых (эта часть двора имела выход на улицу Красноармейскую), и вторая – «тот двор» – так называлась часть двора Парамоновых, которая своими железными воротами и аркой сообщалась с улицей М. Горького (ранее – Сенной).

Уходя играть во двор, дети всегда говорили родителям, где они будут находиться и где их можно будет найти: «Папа, я на площадку» или «Мама, я буду на том дворе». Так было заведено и в урочный час в разных концах двора раздавалось разноголосое: «Миша, домой! Пора обедать!» или «Марина, ну сколько раз тебя звать?!» и двор на какое-то время пустел. Но так бывало ближе к вечеру, когда родители возвращались с работы. В остальное же время дети, живущие без бабушек, были предоставлены самим себе. Правда, старшим братьям и сёстрам поручалось «пасти» малышей, но чаще всего это родительское наставление игнорировалось старшими – у них ведь уже была своя, «взрослая» жизнь, и младшие в эту жизнь не вписывались.

В том далёком детстве Людочки и её подружек ещё существовали «кинопередвижки» и когда в их огромном дворе наступал «День Кино», из всех домов высыпали люди с табуретками в руках, чинно рассаживались; на стене разворачивался большой экран и, под звуки шлепков ветками или ладошками по открытым частям тел (бьющих и отпугивающих комаров), зрители заворожённо взирали на чужие страсти, сопереживая героям, влюбляясь в них. Эти сеансы были настоящим событием. Они объединяли жильцов двора – ведь телевизоров тогда не было и в помине! И после совместных переживаний и всхлипываний даже самые непримиримые соседи почему-то мирились. Плёнка в этих допотопных киноаппаратах частенько рвалась и тогда зрители дружно кричали: «Са-пож-ни-ки!»

А наутро всё место действия оказывалось устланным шелухой от семечек – любимого, а главное, доступного, лакомства ростовчан. Без них трудно представить мой родной город, да и моё детство тоже. Семечки – «цыганочка», «пуховочка» – продавались чуть ли не на каждом углу. Особенно хороши были семечки у бабушки (думается, я сейчас старше её, тогдашней), которую детвора, с лёгкой руки Людиного брата, за глаза называли «Бабушка постучи в окошко». То есть, если она не сидела на своём крылечке, постоянным «клиентам» разрешалось тихонько постучать в окошко, приставить к стеклу свою, тотчас узнаваемую мордашку, и терпеливо дожидаться, когда откроется дверь и добрая бабушка передаст из рук в руки заветный кулёчек, умело скрученный из куска газеты, с ароматными горячими семечками, что называется «с пылу – с жару». Бывало, по своей душевной щедрости, она без денежки, «за так», насыпала их в тёплую маленькую ладошку: наверно, она умела читать по глазам затаённые детские желания?!

Всё тёплое время года послевоенной детворы проходило вне дома. Стоило одному кому-нибудь вытащить из дому на площадку огурец (чаще всего немытый), как один за другим вся остальная ребятня так же смачно хрумкала своими, срочно взятыми из дома, такими же немытыми огурцами. То же самое было и с краюхами ароматного, с хрустящей корочкой «подового» хлеба! Кстати, воспоминания об этом вкуснейшем лакомстве детства ставшие взрослыми дети пронесли через всю жизнь! Правда, бывали и времена, когда за этим самым хлебом детям приходилось выстаивать длиннющие очереди, не идущие, впрочем, ни в какое сравнение с многочасовым очередями за сахаром-рафинадом. Отпускали этот сахар в синей бумажной упаковке, перетянутой тонкой бечёвкой, по две пачки «в одни руки», а очередь эту приходилось занимать на рассвете… Мамы сглатывали комок в горле, когда им приходилось ранним зимним утром поднимать из тёплых постелей своих малолетних «кормильцев».

Жизнь двора никак нельзя было назвать однообразной: кроме посторонних людей, сокращающих свой ежедневный маршрут (двор-то – проходной), туда заезжали грузовики – кому уголь привезти, кому – дрова; опять же, мусор дворовый вывозили. А иногда детворе удавалось прокатиться на телеге, запряжённой трудягой-лошадкой. Возчики не прогоняли малышей: они, мудрые, всё понимали… Иногда во дворе звучали самые неожиданные моно- и диалоги. Например, одна бабушка с балкона трёхэтажного дома кричала внуку: «Юрик, иди с ранцем в школу!«Другая поощряла любимую собачку к исполнению священного ритуала: «Джуля, пи-пи!». Стоило этой бабуле выйти из дома даже без собаки, как тотчас же раздавалось дружное детское: «Джуля, пи-пи!». Так потом и называли бабулю многие годы.

Самыми же известными и популярными персонами «при дворе» были дворничиха тётя Маруся по фамилии Бригадир (ах, какими приятными, освежающе-прохладными были струи из её поливального шланга в знойные летние дни!), управдом по фамилии Гурари и замечательная, всегда приветливая и улыбчивая почтальонша тётя Галя.

В детской памяти остались яркие «сольные выступления» уличных умельцев, которые хорошо отрепетированными голосами кричали, входя во двор: один – «А вот ножи-ножницы точим!»; другой – «Им-малированную посуду запаиваю! В кастрюли, в чайники, в вёдра Дны вставляю!».

После печального для советского народа события – смерти Вождя и Тирана И. В. Сталина – была объявлена амнистия, благодаря которой вышли на свободу тысячи криминальных элементов и город наводнили слухи один страшнее другого: грабежи, разбои, убийства следовали одни за другими. А по соседству, в другом дворе, жил один из бандитских «авторитетов» по прозвищу «Макура» и старшие ребята пугали малышей: мол, будете мешаться тут, позовём Макуру.

Но это были будни. Зато Праздники Детства были настоящими, великими праздниками для героинь этой маленькой повести, так же, впрочем, как и для большинства детишек того времени. Один из канувших в Лету праздников – День «всенародных выборов» в Верховный совет СССР. Празднично одетые люди семьями дружно шли к избирательным урнам, чтобы «отдать свои голоса за самых достойных представителей советского народа». Гремели духовые оркестры, на избирательных участках работали богатые продуктами дешёвые буфеты. Там же были организованы детские комнаты – с играми, игрушками, с добрыми воспитательницами: всё делалось для обеспечения стопроцентной явки избирателей. Конечно, многие понимали в те годы, что народ зомбирован, оболванен, но даже на супружеском ложе, ночью, шёпотом, боялись делиться крамольными мыслями с близким человеком!

День 7-го Ноября, то есть день очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической Революции и День международной солидарности трудящихся 1-е Мая всегда отмечались всенародными шествиями – демонстрациями трудящихся по улицам города в направлении Театральной площади – там, с балкона разрушенного войной драмтеатра, выступали с пламенными приветственными речами местные партийные деятели. Детвора, нарядная и счастливая, сидя на широких отцовских плечах, с упоением слизывала вкуснейшее сливочное мороженое с вафельных стаканчиков, не выпуская из цепких ручонок нитку с расчудесными разноцветными шариками. Нарядные люди с флагами и транспарантами шагали по Красноармейской, играли духовые оркестры, заядлые гармонисты наяривали народные мелодии, люди искренне веселились, пели, плясали.

Однажды Людочке сильно повезло: во время очередного праздничного шествия один старшеклассник (когда девочка ещё мечтала о школе), подарил ей (о, счастье!) этакий, обшитый марлей, круг с красной цифрой «5», насаженный на длинную палку, – это, видимо, означало, что советские, то бишь, ростовские школьники обещают Родине и Коммунистической партии учиться только на «отлично»! Люда очень гордилась этим подарком.

Самым же любимым праздником детворы всех времён был и остаётся Новый год – с настоящими лесными красавицами в каждом доме, с ароматами хвои и мандаринов (по одной мандаринке было в каждом детском подарке)! А подарки сыпались отовсюду: с маминой работы, с папиной работы, из детского сада, с городских ёлок, проводимых во всех Домах культуры и клубах. У каждого ребёнка были на эти новогодние утренники свои, красочно оформленные, пригласительные билеты.

И всё же самым главным, самым светлым праздником поистине «со слезами на глазах» был праздник Победы! Тогда он ещё не был объявлен выходным днём, но война закончилась всего несколько лет назад: много людей, искалеченных ею, жили где-то рядом и передвигались – кто на костылях, кто на низеньких тележках; ещё стояли в Ростове, как памятники войны, обугленные остовы старинных особняков, городского театра, административных зданий; ещё ждали матери и жёны своих пропавших без вести сыновей, мужей… Людочкина мама в этот день непременно накрывала нарядной белой скатертью старинный обеденный стол, на который торжественно выставлялась «фирменная» мамина выпечка: плюшки, пирог с повидлом и, конечно же, румяный «хворост».

Немудрено, что девочки-подружки пронесли свет этого праздника (а Люда вообще родилась в том самом, победном 1945 году) через всю жизнь: ведь окна их домика смотрели прямо на солдатские казармы и всё детство их сопровождалось военными маршами и песнями. Солдаты пели, идя со скатками из полотенец и пары чистого белья в баню, что на Кировском проспекте; пели, выезжая на учения; пели, шествуя мимо окон на ежегодный военный парад. И любимыми песнями детства наших подружек были не только «В лесу родилась ёлочка» и «Мы едем, едем, едем», но и «Полюшко-поле», и «Мы – красные кавалеристы», и «В лесу прифронтовом».

Счастливые дни детства были заполнены до предела. Во-первых, существовали какие-никакие домашние обязанности (в те далёкие годы детей рано приучали помогать взрослым) – пыль ли вытереть, подмести и вымыть пол (уж как получалось!), купить хлеб и тому подобные мелочи. Но и на игры хватало времени: в «казаков-разбойников», в «жмурки» (благо, места в огромном дворе с балконами и подвалами хватало для всех – было, где спрятаться!), в «выбивалки», в «штандер» и на прочие забавы. Также летом на площадке устраивали бесплатно так называемый городской пионерский лагерь с настоящими пионервожатыми, с походами в кино и в парки – это делалось для тех, кто не уехал на лето из города. И какой же был праздник, когда в конце лета собирались на площадке все вернувшиеся в город мальчишки и девчонки, загорелые и подросшие!

Рядом с площадкой располагался невысокий, с «крыльями», украшенный лепниной, особняк. В нём размещались ясли, в которые когда-то, до 3-х летнего возраста, водили Людочку. Она в те сладкие времена выглядела этаким румяным пупсиком с золотистыми локонами и ясельная нянечка, в умилении повязывая ей на головку яркий цветастый платочек, водила с детками вокруг любимицы хоровод и пела: «Как я Людочке свой платочек повяжу, будет Людочка плясать, всех детишек забавлять…»

Но, кроме радостных событий, запомнились и неприятные: однажды маленькая Люда, ползая по полу ясельной спальни в поисках закатившейся куда-то матрёшки, вдруг со всего размаха стукнулась головой о ножку металлической кроватки с сеткой. Этот удар и последующий рёв, думается, услышали все обитатели двора. Она до сих пор помнит, как все успокаивали и жалели её. Потом в ясельном здании разместили специальный Дом ребёнка: там, на глазах у дворовой ребятни выгуливали несчастных малышей с характерными признаками умственной и физической отсталости. Дети-аборигены с любопытством и страхом смотрели на детишек по ту сторону забора. Теперь, со слов Наташи, на месте этого Дома и находившейся рядом площадки возвышается восемнадцатиэтажный жилой дом.

А на «том» дворе раньше зимой была горка, а по сути – гора, и достаточно высокая для мальцов – с одноэтажный дом. Это был «отвал» – отходы от сгоревшего в дворовой котельной угля, в морозы заливавшиеся водой. Вся округа приходила кататься сюда: слетали с горки на самодельных санках и – дух захватывало! Если не было санок, выручала «пятая точка». И каждая из подружек хоть единожды, да разбивала на любимой горке нос.

Мама Наташи, Лины и маленького Шурика, крутого нрава казачка, содержала дом и домочадцев в образцовом порядке: детей не баловала, а в доме царили стерильная чистота и ароматы поспевающих пирогов. Наткина бабушка, модистка, как тогда говорили, частенько сиживала за швейной машинкой у окна с видом на площадку. Девочкам она представлялась этакой Вассой Железновой (как бы теперь выразились они, сами давно ставшие бабушками).

За давностью времён уже не узнать, кому из подружек первой пришла в голову бредовая идея (Ната в этом представлении участия не принимала), но Вика и Люда, предвкушая бешеный успех их «милой» шутки, начали пританцовывать перед окном, за которым бабушка с упоением шила к празднику обновки для внуков. Пританцовывая, подружки, почти не сговариваясь, отработанными движениями скрутили кукиши сразу на обеих руках и дуэтом пропели своё коронное: «Рули-рули, рули-рули, на тебе четыре дули!».

Довольные произведённым эффектом, они сломя голову кинулись к своему домику и заперли на щеколду и на засов дверь, выходящую во двор и, на всякий случай, – парадное со стороны Красноармейской.

Следующим по графику летнего дня ожидалась игра в «классики» – одна из любимых девчоночьих игр: на тротуаре, под окнами дома, рядом с парадным крыльцом мелом рисовали «классы», а потом, подпрыгивая на одной ноге, подгоняя плоский камушек, перепрыгивали из «класса» в «класс». Но все планы пришлось пересмотреть: результаты премьерного показа под названием «рули-рули» не заставили себя долго ждать! После нескольких попыток достучаться в надёжно запертые двери, оскорблённая Наташкина бабушка у своего окошка дождалась-таки возвращения домой родителей провинившихся детей и в ярких красках описала им дневное происшествие.

В итоге остаток этого памятного дня обиженная, зарёванная Людочка с тоской наблюдала из окошка на весело, как ни в чём не бывало, перепрыгивающую на одной ножке из класса в класс, Вику. Подружку так и не наказали. Её вообще редко наказывали, а Людочка на целую неделю была отлучена от любимой игры, т.к. мама её была, как тогда говорили, – «добрая, но справедливая». Людочку, как и Натку, родители держали в «чёрном теле», но всегда доходчиво объясняли, что можно делать, а что нельзя и почему.

Однажды, когда маленькая Люда, ещё ничего не знавшая о национальных различиях, услышав, как кто-то окликнул соседского мальчика: «Эй ты, жид!», повторила за подростком то же самое, – случайно оказавшийся рядом старший брат Люды – Гарик без раздумий звонкой оплеухой разъяснил сестрёнке, что почём в этом мире. Так для маленькой девочки раз и навсегда был решён национальный вопрос.

Рассказ о дворе Парамоновых был бы неполным, если не упомянуть о более старшем поколении дворовой ребятни – братьях и сёстрах наших героинь и их друзей. Они – старшеклассники или студенты младших курсов – собирались по вечерам, когда малышня давно уже сидела по домам. На площадке обсуждались десятки раз смотренные кинофильмы, книги Конан-Дойля и Диккенса; под звуки гитары и губной гармошки певались песни и как-то незаметно определялись «парочки». Позднее, когда девочкам-подружкам было уже лет по девять-десять, и Юра, брат Людочки, известный всем радиолюбитель, провёл из своей квартиры на площадку (чуть ли не через весь двор) «музыку», со всех окрестных дворов, как мотыльки на свет, слеталась совсем ещё «зелёная» молодёжь – потанцевать и повеселиться. И танцевали: девушки с крепдешиновыми шарфиками, наброшенными на плечи, с кружевными носовыми платочками, зажатыми в ладошках, и юноши с едва пробившимися усиками, в парусиновых, отбеленных зубным порошком, туфлях – молодые, красивые, стесняющиеся своей «взрослости», и две малолетки – Вика и Люда, подражая танцующим парам, неловко переставляли непослушные ноги, обутые в «выходные» сандалии.

Стремительное время разбросало членов неразлучной когда-то троицы, впрочем, как и друзей их детства, по городам и весям. Вика раньше всех, где-то лет в десять-одиннадцать переехала после смерти деда в его освободившиеся шикарные апартаменты. Люда на тринадцатом году своего существования – в большую, но, как и прежде, коммунальную квартиру в другом районе города. Уже по отдельности встречались и продолжали дружить Люда с Викой и Люда с Наташей.

По-разному сложились судьбы трёх подружек. Все успешно отучились в школе, все поступили в институты и закончили их, все вышли замуж, нарожали детишек. Со временем и Наташа съехала со двора на окраину Ростова – в дом своего мужа, но через несколько лет вернулась с семьёй в родительский дом. Взрослая Вика укатила (уже с мужем и детьми) на родину супруга, в Дагестан. Людочка единожды успела побывать у неё в гостях, но известные события на Кавказе замели Викины следы. Люда вслед за сыном уехала в Израиль.

Годы – как птицы: пролетели – не догнать! На дворе Парамоновых уже двадцать первый век! Судьба разбросала обитателей двора по городам и странам. Кто теперь где? – В Канаде? В Германии? В Австралии? В США? А верится, ах, как верится, что в сердце каждого из друзей остался кусочек родной землицы, истоптанный вдоль и поперёк босыми, в цыпках, ногами. И этот кусочек памяти, кусочек безоблачно-ясного детства – Двор Парамоновых, что в самом сердце Ростова, где все ещё живы – все, все, все…

Теперь в этом дворе живут лишь единицы, остатки той детской братии, с которыми общались, учились и дружили три симпатичные девочки из далёких послевоенных лет.

И вот, в память о тех нелёгких, но прекрасных временах, после многолетней разлуки с родным городом, в преддверии встречи с ним и с Наташкой, единственной из девчоночьей троицы оставшейся жить в этом дворе, и написала маленькую повесть ставшая давным-давно бабушкой та самая Людочка, а ныне – Людмила Михайловна Ермакова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.