Жюль Верн
Пятнадцатилетний капитан

Художник Г. Мейер

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Часть первая

Глава первая
На палубе «Пилигрима»

В начале февраля 1873 года бриг «Пилигрим» находился под 43°57′ южной широты и 165°19′ восточной долготы по меридиану Гринвича.

Это китобойное судно, снаряженное в Сан-Франциско, принадлежало мистеру Джеймсу Уэлдону, сдавшему его около десяти лет назад под команду капитана Гуля. Несмотря на то что оно было одним из самых незначительных по величине, оно считалось едва ли не лучшим судном большой флотилии, которую богатый калифорнийский арматор[1] посылал ежегодно через Берингов пролив до полярных морей – в одну сторону и от мыса Горн до Антарктического океана[2] – в другую.

«Пилигрим» был прекрасный ходок, смело пускавшийся в самые отдаленные и опасные экспедиции со сравнительно малочисленным экипажем. Его командир умел, как никто, справляться с теми плавучими ледяными горами, которые спускаются летом до Новой Зеландии и мыса Доброй Надежды, пока, постепенно уменьшаясь от теплых волн и взаимных столкновений, не исчезают окончательно в водах Тихого и Атлантического океанов.

Превосходный моряк и прекрасный гарпунщик, капитан Гуль сумел подобрать для своего судна не менее опытный экипаж.

Правда, находящихся на «Пилигриме» пять матросов нельзя было считать достаточной командой для китобоя, на котором люди нужны не только для управления судном и для охоты, но и для очистки, приготовления и укупорки добычи, – однако, по примеру многих американских судовладельцев, мистер Джеймс Уэлдон находил более выгодным набирать в Сан-Франциско только самый необходимый комплект матросов, рассчитывая на то, что в Новой Зеландии всегда можно найти многочисленных моряков всевозможных национальностей (сплошь и рядом дезертиров с военных судов), которые охотно предлагают свои услуги китобойным судам. По окончании охотничьего сезона с ними рассчитываются по уговору, высаживают на берег в ближайшем порту и забывают об их существовании до следующего года. Все это было известно командиру «Пилигрима», решившему пополнить свою команду подобными случайными рекрутами, среди которых можно было найти немало превосходных моряков и опытных китоловов.

К сожалению, результаты экспедиции оказались на этот раз худшими, чем можно было ожидать. Охота за китами вообще становилась затруднительной. Слишком беспощадно преследуемые, киты начинают исчезать из этих широт, и охотникам приходится поэтому довольствоваться кашалотами, поимка которых далеко не безопасна. Да и тех «Пилигриму» встречалось так мало, что далеко не все его бочки были полны ворвани, а запас китового уса не покрывал и половины заказов. Раздраженный неудачей, капитан Гуль предполагал спуститься до берегов Земли Адели, открытых знаменитым командиром «Астролябии» Дюмон-Дюрвилем (что, к слову сказать, не мешает американцам приписывать честь этого открытия своему соотечественнику Уилксу), где, по рассказам старых охотников, еще встречаются целые стада китов; но в начале января, то есть задолго до окончания охотничьего сезона, добавочный экипаж «Пилигрима», набранный довольно неосторожно из людей более чем подозрительных, внезапно оказался недоволен своей службой. Надо было прежде всего избавиться от этих ненадежных «сотрудников», так как дальнейшее плавание в их обществе становилось небезопасным. Скрепя сердце капитан Гуль переменил курс и направился обратно к Новой Зеландии.

15 января он подошел к берегам Окленда и бросил якорь в Вайтемаре, в глубине залива Хаураки, где и высадил команду рыбаков, нанятых на весь сезон, но оказавшихся негодными и ненадежными.

Американская команда «Пилигрима» была крайне огорчена неожиданным окончанием экспедиции, да и самолюбие командира было не на шутку задето. Вернуться с неполным грузом казалось ему обидным, но попытка набрать новый дополнительный экипаж окончилась полной неудачей, ввиду того что все сколько-нибудь добросовестные охотники были уже разобраны. Пришлось волей-неволей считаться с обстоятельствами и объявить экспедицию оконченной. Проклиная в душе команду, непослушание которой поставило его в такое неловкое положение, капитан Гуль решил было уже окончательно покинуть Окленд, как вдруг непредвиденные события не только заставили его остаться еще на несколько дней, но и доставили «Пилигриму» новых пассажиров.

Миссис Уэлдон, жена собственника судна, ее пятилетний сын Джек и один из ее родственников случайно находились в Окленде, куда их привез сам Джеймс Уэлдон, обширные дела которого нередко призывали его на более или менее продолжительное время в различные портовые города Новой Зеландии и Австралии. Все семейство богатого коммерсанта рассчитывало уехать вместе, но, к несчастью, маленький Джек захворал в самый день отъезда настолько опасно, что озабоченный отец, не имея возможности отложить свое путешествие, от которого зависели хозяйственные интересы большой важности, предпочел оставить жену и сына под охраной вышеупомянутого родственника.

Три долгих тоскливых месяца прожила миссис Уэлдон в разлуке с любимым мужем. За это время сын ее настолько оправился, что здоровье его уже не могло служить препятствием к отъезду из Окленда. Оставалось только дождаться случая для возвращения в Калифорнию, но случай этот мог заставить ждать себя довольно долго.

В то время Новая Зеландия еще не имела правильного и постоянного сообщения с Сан-Франциско, так что миссис Уэлдон должна была сначала переправиться в Австралию (в Мельбурн), оттуда на пароходе компании «Золотой век» доехать до берегов Панамы и там уже дождаться североамериканского пакетбота[3], совершающего регулярные рейсы во все порты Калифорнии. Все эти задержки и пересадки неприятны для каждого, тем более они были неприятны для молодой женщины, путешествующей с ребенком. Поэтому миссис Уэлдон искренне обрадовалась, узнав о случайном прибытии «Пилигрима», и немедленно обратилась к его командиру с просьбой принять на борт жену и сына собственника судна, а также сопровождающих их кузена Бенедикта и старуху Нан, верную няньку мальчика, всю жизнь прожившую в доме Джеймса Уэлдона. Перспектива сделать несколько тысяч морских миль на небольшом парусном судне, всего в четыреста тонн, ничуть не пугала миссис Уэлдон. Она знала капитана Гуля как опытного моряка, а «Пилигрим» – как прочное и быстроходное судно; знала также и то, что время года было самое благоприятное, обещающее попутный ветер и приятную свежесть во время прохода через тропический пояс.

Капитан Гуль немедленно предложил свою каюту в распоряжение путешественников, желая устроить жену своего арматора по возможности удобней на те тридцать или сорок дней, которые ей придется провести на китобойном судне, не приспособленном к перевозке пассажиров, а тем более дам и детей.

Единственным неудобством путешествия миссис Уэлдон явилась необходимость остановки в Вальпараисо (Чили), где «Пилигрим» должен был сдать свой груз, чтобы затем продолжать путь вдоль берегов Америки вплоть до Сан-Франциско. Это обстоятельство несколько замедляло приезд миссис Уэлдон домой, но она не боялась моря, к которому успела привыкнуть, сопровождая своего мужа в его многочисленных дальних путешествиях. В общем, она смотрела на прибытие «Пилигрима» как на более чем счастливую случайность и потому поспешила воспользоваться ею.

Что касается кузена Бенедикта, то он беспрекословно согласился на все, чего желала его молодая и энергичная родственница. Кузен Бенедикт – другого имени у него не было, так как все, не исключая случайных знакомых, неминуемо причисляли этого добрейшего человека к числу своих родственников, – кузен Бенедикт вообще не умел спорить и не соглашаться с кем бы то ни было. Ему и в голову не приходила мысль о возможности иметь собственную волю или поступить по собственной инициативе. Несмотря на свои пятьдесят лет, седеющую косматую голову и внушительные золотые очки, кузен Бенедикт оставался настоящим ребенком. Пустить его путешествовать без надзора было бы своего рода преступлением. Миссис Уэлдон смотрела на него как на своего второго сына, который был лишь несколько старше и гораздо менее практичен, чем ее пятилетний Джек. Длинный, как жердь, не умеющий пользоваться своими большими, тощими руками, не умеющий ходить на спицеобразных ногах, кузен Бенедикт был великолепным образцом тех беспомощных ученых, которые способны прожить до ста лет и иметь не больше представлений о реальной жизни, чем грудной младенец. Он был похож на большое тонкое дерево, не дающее ни плодов, ни цветов, ни даже листьев. Добрейшее сердце кузена Бенедикта не позволяло ему пожелать кому-нибудь что-либо дурное; он рад был бы всем приносить пользу, но у него не хватало на это способностей. Каждая попытка кузена Бенедикта оказать услугу оканчивалась непременно какой-нибудь трагической катастрофой, так что в конце концов все просили его об одном: позволять другим заботиться о нем и самому не заботиться ни о ком и ни о чем. Тем не менее безобидного добряка все любили за его беспомощность и наивное, детски чистое сердце, полное одной страсти – привязанности к науке.

Кузен Бенедикт был ученым-естествоиспытателем, трудолюбие и прилежание которого давно вошли в пословицу у всех, знавших его лично или хотя бы только по слухам. Но жестоко ошиблись бы те, кто счел бы его американским Кювье, разделяющим животных на группы – аналитически – или воссоздающих их по какому-нибудь незначительному остатку – синтетически, одним словом, глубоким знатоком одной из многочисленных отраслей всеобъемлющего естествоведения.

Кузену Бенедикту чужды были и геология, и ботаника, и минералогия, и астрономия.

Остается зоология, разделяющаяся, как всем известно, на четыре части согласно четырем главным подразделениям животного царства (позвоночные, моллюски, членистые и лучистые).

Но кузен Бенедикт относился с полным презрением к изучению позвоночных, будь то млекопитающие, птицы, рыбы или пресмыкающиеся.

С глубочайшим равнодушием проходил он мимо моллюсков и головоногих, тайны существования которых ни разу не привлекли его внимания.

Но, может быть, он изучал лучистых, приложив весь свой ум, все свое прилежание к открытию новых пород эхинодермов, полипов, губок или инфузорий?

Нет, надо сказать правду, и этот отдел зоологии оставлял кузена Бенедикта совершенно равнодушным.

Что же изучал он с неутомимым рвением, поражавшим всякого, кто знакомился ближе с добросовестным и прилежным ученым?

В области зоологии остается только одна ветвь – тип суставчатых, или членистых, – следовательно, нашему ученому не из чего было выбирать больше…

Так казалось бы, но кузен Бенедикт сумел специализироваться даже среди разновидностей одного этого типа. Из шести классов, на которые распадается тип суставчатых, его интересовал всего только один…

Он был энтомолог по принципу и увлечению, но какой энтомолог! Подобного ему специалиста нелегко было бы найти вторично.

Всем известно, что энтомологией называется часть естествоведения – или, точнее, зоологии, – специально занимающаяся насекомыми, то есть теми живыми существами, тело которых состоит из члеников, откуда и название: суставчатые, или членистые. И вот изучению этих-то насекомых кузен Бенедикт посвятил всю свою жизнь. Он не сумел бы отличить земляного червя от пиявки, домашнего паука от скорпиона, да, пожалуй, даже зайца от кошки или коровы от мула, но в области энтомологии он был как дома. Изучению ее он отдавал дни и ночи в буквальнейшем смысле слова, так как его ночи были обыкновенно наполнены сновидениями, главную роль в которых играли те же его любимые насекомые. А так как в классе насекомых числится не менее 10 отрядов, то добросовестное изучение их легко могло наполнить целую жизнь скромного ученого. Богатство видов в отделе насекомых необычайно велико. Одних жесткокрылых (жуки) числится до 30 000, число двукрылых (комар, муха) доходит до 60 000, а еще остаются: прямокрылые (саранча, сверчок), перепончатокрылые (пчела), чешуекрылые (бабочки), полужесткокрылые, или хоботные (стрекоза, блоха), веерокрылые (моль).

Понятно, что кузен Бенедикт находил ежедневно новые предметы наблюдения, прогуливаясь по улицам городов или по полям, лесам и болотам. С каждой прогулки возвращался он со шляпой, утыканной булавками, прикалывающими какое-нибудь несчастное насекомое, предательски изловленное безжалостным ученым. Целый арсенал таких булавок постоянно украшал обшлага его сюртуков и пиджаков, а сетка для ловли насекомых не покидала его ни на минуту так же, как и коробка с пробковыми стенками, в которые вкалывались эти булавки с корчащейся на них добычей неутомимого охотника за шестиногими или членистыми… Страсть к энтомологии завлекла кузена Бенедикта и в Новую Зеландию, где он обогатил свою коллекцию несколькими редкими экземплярами, и теперь вся его забота заключалась в том, как бы сохранить эту коллекцию невредимой во время долгого плавания, чтобы затем, по приезде в Сан-Франциско, разместить новоприобретенные экземпляры в роскошных витринах, под зеркальными стеклами, на стенах своего ученого кабинета, наполненного всякими редкостями.

Ни помощи, ни поддержки миссис Уэлдон от такого родственника, конечно, получить не могла, да и не ожидала. Зная кузена Бенедикта с детства, она заранее мирилась с необходимостью заботиться о старике-ученом почти столько же, как и о своем маленьком сыне.

Рассчитав местную прислугу, нанятую на время ее пребывания в Окленде, молодая женщина энергично принялась за сборы и через три дня уже заняла свою каюту на «Пилигриме». Здесь ее ожидал комический сюрприз. Кузен Бенедикт во что бы то ни стало желал поместить свою коллекцию в той же каюте, как самом безопасном от сырости месте. Его страшно беспокоила сохранность нескольких драгоценных экземпляров насекомых (встречающихся только в Новой Зеландии), глаза которых помещены на самом верху головы. Не без труда удалось объяснить ученому, что близость всех этих тварей, а особенно редкого экземпляра камупо, укусы которых часто бывают смертельны, не особенно приятны для дамы и ребенка. В конце концов для коллекции нашли более подходящее место, а банку с живыми камупо просто выбросили за борт, так как наш ученый, к счастью, не особенно интересовался этим видом насекомых.

Часа за два до поднятия якоря капитан Гуль еще раз обратил внимание своей пассажирки на то, что небольшое парусное судно не может предоставить ей того комфорта, к которому привыкла супруга богатого коммерсанта и который она могла бы найти на любом из больших океанских пароходов.

– Вы позволите мне сложить с себя ответственность за ваше путешествие? – закончил он свою короткую речь.

– В каком смысле, дорогой капитан? – удивленно спросила миссис Уэлдон. – Разве вы предвидите какую-нибудь опасность?

– Нисколько, – быстро перебил капитан слегка даже обиженным тоном, – «Пилигрим» – превосходное судно, и я вполне могу ручаться за него постольку, по крайней мере, поскольку человек может ручаться за то, что, в конце концов, не всегда зависит от его воли.

– А если так, то о чем же и говорить, – решительно ответила молодая женщина. – Я уверена, что мой муж не задумался бы уехать вместе с нами на вашем судне, а следовательно, он не может ничего сказать против того, что вы исполнили мою просьбу.

– Это был только мой долг, миссис Уэлдон. И я искренне радуюсь счастливому случаю, доставившему мне такое приятное общество. Я беспокоюсь только о том, как бы ваш супруг не упрекнул меня в том, что я не посоветовал вам подождать более удобного случая.

– Об этом не беспокойтесь, дорогой капитан. Мой муж прекрасно поймет, что для меня лучшим случаем был тот, который ускорял мое возвращение к нему. Что касается комфорта, то уверяю вас, что я менее избалована, чем вы думаете, и буду вполне довольна всем, что найду на вашем судне.

22 января «Пилигрим» поднял якорь, а 2 февраля уже находился посреди необозримого океана, под широтой, указанной в начале этой главы.

Глава вторая
Дик Сэнд и его история

Начало плавания было более чем удовлетворительно. Несмотря на малые размеры судна и на отсутствие больших пассажирских кают, миссис Уэлдон устроилась довольно комфортабельно в помещении капитана, которому не без труда удалось упросить молодую женщину принять эту маленькую жертву. В этой каюте (довольно поместительной для двух женщин и ребенка) пассажиры обедали в обществе капитана и кузена Бенедикта, который поместился со своими неразлучными коллекциями в каюте, предназначавшейся для капитанского помощника и пустовавшей за немногочисленностью экипажа. Сам капитан занял приспособленное для него помещение, в котором должны были бы жить охотники добавочной команды, – помещение, освободившееся в Окленде и не без труда приведенное в приличный вид стараниями матросов «Пилигрима». Эта небольшая, но надежная команда была крепко сплочена условиями совместной службы. Уже пятый год работали они вместе, под командой капитана Гуля, и были крайне довольны своей службой, оплачиваемой Джеймсом Уэлдоном со щедростью, редкой даже в Америке.

Единственным чужим человеком на «Пилигриме» был повар Негоро, взятый на борт в Окленде вместо дезертира-немца, привезенного из Сан-Франциско и соблазнившегося возможностью получить прощение и вернуться на родину на встречном в Вайтемаре германском военном судне, командир которого оказался его знакомым и обещал похлопотать за раскаявшегося беглеца.

Предложивший свои услуги португалец оказался человеком, знающим свое дело, исполнительным и трезвым. Он, очевидно, не в первый раз ходил в море, так как умел прекрасно устроиться в своей маленькой кухне, не теряясь от качки, которая делает приготовление пищи не очень-то удобным даже на больших пароходах. Негоро готовил вкусные обеды, вел себя тихо и скромно и со дня поступления не заслужил ни малейшего замечания. Несмотря на это, капитан иногда раскаивался в том, что взял на борт человека, совершенно неизвестного и не имевшего никаких рекомендаций. Молчаливость этого сорокалетнего, бледного и задумчивого португальца, его холодные, почти злые глаза, насмешливая улыбка его тонких бледных губ как-то не нравились капитану.

Получил ли Негоро какое-либо воспитание? Чем занимался прежде? Где он родился и вырос? Все это были вопросы нерешенные, которых никто бы не осмелился предложить португальцу, умевшему держаться в стороне, не нарушая вежливости. Команда знала только одно: то, что Негоро желал высадиться в Вальпараисо, но ждали ли его там родные, или же он намеревался проехать оттуда куда-нибудь дальше, – это оставалось для всех тайной. Боцман Говик утверждал иногда, что повар воспитан не хуже всякого офицера, но это были лишь его предположения, основанные на привычке Негоро выражаться более изысканно, чем это обыкновенно принято между моряками всех национальностей. Наверное утверждать о нем что бы то ни было никто бы не решился, так как португалец почти все время проводил один, вдали от всех: днем – в своей маленькой каютке на палубе, ночью – прогуливаясь в той части брига, где нельзя было встретить никого другого.

Ближайшим помощником капитана, за неимением так называемого старшего офицера, то есть моряка, выдержавшего штурманский экзамен, но еще не получившего самостоятельного командования судном, был волонтер – ученик морского дела, юноша, занимающий более высокое положение, чем обыкновенные юнги, но исполняющий обязанности простого матроса по собственному желанию, для приобретения опыта и практических знаний перед поступлением в одну из морских технических школ. Дик Сэнд – так назывался юноша-волонтер – был уроженцем Северной Америки, по всей вероятности города Нью-Йорка. С достоверностью этого никто не знал, так как бедного мальчика подобрали добрые люди на площади этого города, когда ему не было еще и двух лет. Имя Ричард ребенок получил от своего крестного отца, свою фамилию Сэнд – от песчаной кучи, на которой нашли его полузамерзшего, голодного, завернутого в грязные тряпки. Воспитанный в одном из приютов для найденышей, которыми богаты Соединенные Штаты Северной Америки, Дик необыкновенно рано понял свое положение и необходимость выбиться на дорогу. Восьми лет от роду он выразил желание покинуть первоначальную школу, куда его поместил три года назад директор сиротского приюта, и определился юнгою на одно из больших судов, совершающих регулярные рейсы между Северной и Южной Америкой. Здесь офицеры и пассажиры сразу заинтересовались понятливым, расторопным ребенком, ни минуты не сидящим без дела и не пропускавшим ни одного случая чему-нибудь научиться. Одинокому сироте приходилось трудиться больше, чем другим сверстникам, но это не озлобило его и не очерствило его сердца.

За три года своей морской службы маленький юнга сумел подготовиться в низший класс штурманского училища, куда его и приняли по рекомендации капитана Гуля, познакомившегося с прилежным и смышленым мальчиком во время одной из своих охотничьих экспедиций. В то же время добрый и отзывчивый моряк просил своего патрона, богатого коммерсанта Джеймса Уэлдона, принять участие в способном мальчике. Эта просьба имела громадное значение для судьбы Дика Сэнда. Влияние миллионера сказывается в Америке не меньше, если не больше, чем в Европе. Сирота сразу стал любимцем всех профессоров, тем более что он не возгордился оказываемым ему предпочтением, а остался тем же скромным мальчиком, каким был и прежде. От двенадцати до пятнадцати лет Дик выучился всему, что было доступно его возрасту, и оказался переведенным в высшее морское училище для изучения специальных наук: математики, физики и т. п., без знания которых моряк никогда не может достигнуть ответственных должностей.

Но перед началом этих серьезных занятий капитан Гуль посоветовал Джеймсу Уэлдону еще раз отправить своего любимца в море, отчасти для того, чтобы укрепить его здоровье, слегка расшатанное слишком усердными школьными занятиями, отчасти же для того, чтобы познакомить его со всеми тонкостями китобойного промысла, изучение которого возможно только на практике. Знание этой отрасли морского дела необыкновенно полезно для всякого моряка. Нечего и говорить о том, с какой радостью Дик принял предложение отправиться на «Пилигриме» в качестве волонтера в обществе старого капитана Гуля. Он любил море со всей страстью истинного моряка, и только сознание необходимости учиться могло удержать его вдали от океана. Сильный не по летам, ловкий, как настоящий матрос, Дик не страшился в своей любимой стихии никаких трудов и никакой опасности. Когда он стоял у руля, зорко глядя вперед светло-голубыми глазами, когда взлезал на самую верхушку мачт, исполняя какое-нибудь приказание, и радостно встряхивал своей курчавой русой головой, всякий с улыбкой говорил:

– Лихой будет моряк!

– И славный мальчик, – прибавляла миссис Уэлдон.

Так шли месяцы и годы, до тех пор, пока путешествие миссис Уэлдон в Новую Зеландию, а затем болезнь ее сына не разлучили Дика с нею и ее маленьким сыном, с которым Дик был большим приятелем.

Можно себе представить поэтому его радость при появлении миссис Уэлдон на палубе «Пилигрима».

Перспектива провести больше месяца в постоянном обществе Джека была чрезвычайно приятна юноше, а миссис Уэлдон, со своей стороны, радовалась тому, что ее сын будет всегда под надзором такого опытного моряка и заботливого друга, как Дик Сэнд. Ему она смело могла поручить еще не совсем окрепшего малютку, здоровью которого свежий морской воздух и умеренное движение на судне приносили видимую пользу. Бледные щечки Джека заметно порозовели со дня отплытия, и его маленькие резвые ножки бегали смело и уверенно по всему бригу; он старался следовать за своим другом Диком даже в опасные экскурсии посреди снастей, чего, конечно, не допускал осторожный товарищ, всегда умевший развлечь, позабавить и вовремя предостеречь своего маленького любимца.

Так проходили дни за днями, в полном удовольствии для всех, кроме капитана Гуля, слегка озабоченного постоянством встречных ветров, задерживавших судно гораздо дольше, чем можно было бы ожидать в это время года. Беспокойство его настолько усилилось ко дню начала нашего рассказа, что командир «Пилигрима» немедленно посоветовал бы своей пассажирке пересесть на первый попавшийся пароход, если бы такой им повстречался. Но, к несчастью, бриг отнесло довольно далеко от обычных путей океанских пароходных компаний, так что оставалось лишь запастись терпением в ожидании перемены ветра.

Глава третья
Обломки судна

2 февраля, около девяти часов утра, Дик Сэнд воспользовался необыкновенно тихой погодой для того, чтобы заняться гимнастикой с маленьким Джеком. Легкий ветерок, надувавший паруса «Пилигрима», не поднимал ни малейшей качки, так что ребенок мог безопасно добраться до одной из средних рей[4] и усесться там совершенно спокойно, весело болтая маленькими ножками по воздуху в ожидании старшего товарища, поднявшегося вверх для того, чтобы осмотреть один из парусов, требовавших починки или замены новым. Занявшись своим делом, Дик Сэнд, по обыкновению, отдал ему все свое внимание, как вдруг голос Джека донесся к нему снизу.

– Дик, а Дик, что это там в море? – кричал ребенок, поднявшись на ножки и цепко держась ручонками за указанную ему снасть.

В одну минуту юноша очутился около своего «ученика», обеспокоенный его криком, значения которого он не мог разобрать за ветром, относившим слова в противоположную сторону.

– Что случилось, Джек? Зачем ты встал так неосторожно?

– Не бойся, я не упаду, – весело успокоил его Джек. – Я помню твои уроки и держусь за… – мальчик на минуту задумался, не сразу вспомнив мудреное название снасти, – за эту бом-брам-стеньгу, – закончил он торжествующим тоном. – А кричал я оттого, что увидел что-то в море, чего никак не могу разобрать. Вот там направо… то есть у бакборда, – быстро поправился ребенок, щеголяя своим знанием морских терминов.

Дик Сэнд ласково провел своей небольшой, но сильной и загорелой рукой по шелковым кудрям мальчика и вопросительно глянул по указанному направлению.

– Алло! Врак под ветром! – крикнул он внезапно звучным голосом.

В одно мгновение весь экипаж «Пилигрима» оказался на палубе. Известие о появлении обломков судна – печальных остатков кораблекрушения – всегда волнует сердце моряка. Оно и понятно. Та же участь может ожидать каждого из них в ближайшем будущем, так что вид обломков, естественно, вызывает в них сострадание к погибшим.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что на крик Дика сбежались со всех концов все матросы брига, к которым присоединились и его командир, немедленно поднявшийся на палубу в обществе миссис Уэлдон и кузена Бенедикта.

Один повар Негоро остался, по обыкновению, в своем камбузе (так называют на судах кухню), не интересуясь ничем окружающим.

Все взоры были прикованы к странному предмету, плавающему по поверхности моря довольно далеко от «Пилигрима».

– Что бы это могло быть? – спросил один из матросов. – Мне сдается, что-то вроде старого опрокинутого плота или перевернутой шлюпки.

– Правда? – воскликнула миссис Уэлдон взволнованным голосом. – Быть может, на этом плоту спасаются несчастные, потерпевшие крушение?

– А вот посмотрим, – успокоительно заметил капитан. – Я отдал приказание держать курс на этот предмет, который кажется мне не очень-то похожим на плот. Скорее это остов судна.

– А я думаю, что это какое-нибудь морское животное. Мне ясно видна его выпуклая спина, – задумчиво проговорил кузен Бенедикт, разглядывавший таинственный предмет в бинокль. – Что вы на это скажете, Дик?

– Извините, мистер Бенедикт, – вежливо возразил юноша, уже спустившийся с мачты вместе с неразлучным Джеком, – но мне кажется, что это опрокинутое судно. Заметьте, как блестят на солнце его металлические части.

– Ты прав, Дик, – решительно подтвердил капитан и тотчас же крикнул рулевому: – Держи на обломки, Сандерс! Право руля, не то мы пройдем слишком далеко от них!

– Есть! – отвечал рулевой, давая бригу нужное направление.

Между тем спор на палубе продолжался.

– А я вам говорю, что это какое-то млекопитающее, – упрямо повторял ученый, не спуская глаз с быстро приближающегося предмета. – Я ясно вижу чешую на его спине. Посмотрите сами, кузина.

– Это новый вид кита, – насмешливо заметил капитан, любивший подтрунивать над добродушным ученым, – кит с медными чешуйками… изобретенный… то бишь найденный кузеном Бенедиктом.

– Смейтесь, смейтесь, а выйдет по-моему. Вот и плавники видны, – твердил энтомолог, не отрывая морского бинокля от близоруких глаз.

– Во всяком случае, кузен, – улыбаясь, сказала миссис Уэлдон, – если это и животное, то оно не может быть живым. Сколько времени я не свожу с него глаз – и не подметила ни малейшего движения.

– Оно спит, кузина. Это самое обыкновенное явление. Спросите капитана, часто ли можно встретить китов, спящих среди океана.

– Да, и они спят так крепко, что не слышат даже, как их потрошат и вываривают, – подтвердил капитан с таким серьезным видом, что ученый не знал, рассердиться ему или рассмеяться. В конце концов его мягкосердечие восторжествовало, и он добродушно рассмеялся – немножко задним числом – над колкостью капитана, заметив в виде утешения:

– Смейтесь над бедным ученым, пока очевидность не заставит вас раскаяться в ваших насмешках. Я бы отдал, конечно, всех млекопитающих арктических и антарктических морей за пару интересных насекомых – будь то даже чешуекрылые или щетинохвостые, к которым я не питаю особенного пристрастия, – но это не мешает мне быть уверенным в том, что перед нами не обломки судна, а настоящее животное, какое-нибудь громадное морское чудовище из семейства нарвалов или дельфинов, покрытое медно-красной чешуей, напоминающей чешуйки так называемых золотых рыбок.

– Через пять минут спор наш будет разрешен, – весело отвечал капитан, тронутый добродушной терпеливостью ученого. – Мы приближаемся к таинственному предмету так быстро, что пора принять меры, как бы он не повредил нас… или мы его… если это в самом деле живое существо, мистер Бенедикт… Внимание, Сандерс! – крикнул капитан рулевому. – Не зевать в такую минуту… Лево на борт… Поворачивай, черт тебя побери!.. О, простите, миссис Уэлдон… Наш брат моряк иногда не может удержаться от крепкого словечка!

Миссис Уэлдон молча улыбнулась в ответ на извинение. Судно быстро повиновалось рулю, и через несколько минут все могли видеть с полной достоверностью, что перед ними находились действительно обломки погибшего судна, а не какое-либо морское чудовище. Лишенное мачт и такелажа[5], судно накренилось на правый борт под углом в сорок пять градусов, так что волны заливали нижнюю часть палубы при малейшем волнении.

Около кормы виднелись кое-какие обломки цепей и обрывки канатов, а ближе к середине ясно видна была громадная пробоина – несомненная причина катастрофы, погубившей несчастное судно.

– Тут произошло столкновение, – печально проговорил капитан, указывая миссис Уэлдон на эту пробоину. – Будем надеяться, что судно, наскочившее на этот несчастный врак, успело и захотело подать помощь пострадавшим и, по крайней мере, спасти команду погубленного корабля.

Миссис Уэлдон подняла свои красивые, недоумевающие глаза на говорившего.

– Неужели же бывают люди, способные остаться равнодушными к бедствию своих ближних, причиной которого они сами же были? Я не могу поверить в существование подобных извергов, – решительно заявила она.

– К сожалению, подобные изверги, как вы справедливо выражаетесь, бывают нередко среди моряков различных наций… особенно же среди так называемых «просвещенных мореплавателей» – англичан. Желание избежать ответственности за неосторожность и еще больше – нежелание платить за причиненные убытки слишком часто побуждает бессовестных командиров удаляться от места катастрофы, вместо того чтобы спасать потерпевших… По всей вероятности, так же поступили и моряки, столкнувшиеся с этим судном…

– На каком основании вы обвиняете их, капитан? – быстро спросил кузен Бенедикт, не постигавший возможности подобной жестокости со стороны неизвестных моряков и потому считавший долгом вступиться за их честь.

– Оснований у меня немало, – печально отвечал капитан Гуль. – Уже одно отсутствие шлюпок говорит в пользу моего предположения. Оно доказывает мне, что команда и пассажиры погибшего судна принуждены были спасаться своими силами на лодках… Если бы они были взяты на борт другого судна, то хоть одна из судовых шлюпок осталась бы на враке.

– Они могли быть сорваны волнами, – заметил Дик Сэнд почтительно.

– Тогда заметны были бы остатки прикреплявших их канатов. А между тем здесь не видно ничего подобного. Шлюпки, очевидно, были спущены самой командой.

– Быть может, несчастные смогли на них достигнуть берега, – робко проговорила миссис Уэлдон.

– Увы, это было бы почти чудом в данном случае. Расстояние от берега таково, что вероятность спасения на лодках совсем невелика.

– Быть может, там еще кто-нибудь остался, – внезапно вмешался в разговор маленький Джек. – Мне кажется, что я слышу, как кто-то кричит там, на опрокинутом судне!..

Все начали прислушиваться. Действительно, с борта погибшего судна доносились какие-то неопределенные звуки.

– Мне слышится будто лай собаки, – заметил Дик Сэнд, когда «Пилигрим» приблизился еще на сотню шагов.

– Верно, мамочка! – радостно крикнул Джек. – Это лает забытая собачка. Мы спасем ее, не правда ли, мамочка?

– Проси капитана, дитя мое. Он здесь хозяин, а не я. Но я уверена, что он исполнит твою просьбу, – ласково улыбаясь сыну, отвечала миссис Уэлдон.

– Само собой разумеется, дитя мое. Жестоко было бы оставлять без помощи живое существо. Как знать, не ждет ли нас та же судьба, от какой мы спасем ее сию минуту… Алло, боцман, спустить шлюпку! Дик, вы отправитесь осмотреть врак и привезете сюда эту несчастную собаку.

– Есть! – отвечал юноша с беспрекословным повиновением моряка.

«Пилигрим» лег в дрейф, то есть паруса его расположили таким образом, чтобы ветер не мог наполнять их, вследствие чего движение судна прекратилось и оно медленно покачивалось на волнах. Через пять минут маленькая капитанская гичка уже направлялась к несчастному враку, быстро скользя по волнам благодаря могучим размахам четырех весел в руках опытных старых матросов. Дик Сэнд занял место на руле и направил лодку к корме погибшего судна, где, по-видимому, можно было легче всего подняться на палубу.

По мере приближения лодки лай становился все явственнее, и наконец на палубе появилась большая темная собака. Она беспокойно бегала взад и вперед, с трудом удерживаясь на наклонной площади и постоянно возвращаясь к одному из люков, ведущих в подпалубную каюту.

– Неужели там кто-либо остался? – беспокойно вскрикнула миссис Уэлдон, внимательно наблюдавшая за поведением собаки.

– Держись крепче, милая собачка. Сейчас придут к тебе на помощь, – в волнении повторял маленький Джек.

В это время из своего камбуза вышел Негоро и молча, по обыкновению, подошел к борту «Пилигрима», который уже настолько приблизился к обломкам судна, что с его палубы можно было бы без бинокля рассмотреть лица людей… если бы они находились на враке. Не успел Негоро приблизиться к борту, как поведение собаки внезапно изменилось. С бешеным лаем бросилась она в сторону «Пилигрима», как бы позабыв обо всем на свете. Брови португальца нахмурились, а всегда бледное лицо приняло землистый оттенок. Однако он ничем не выдал своего волнения и так же спокойно, как и всегда, удалился в свою кухню, как бы не находя ничего интересного в созерцании обломков судна.

– Что это сделалось с собакой? – недоумевая, спросила мистрис Уэлдон. – С чего она вдруг рассвирепела?

Но с удалением Негоро собака быстро успокоилась, так что капитан не обратил внимания на ее внезапное озлобление.

– Бедняжка, вероятно, умирает с голоду, – повторил он сострадательно. – Быть может, она сердится на медленность приближающейся лодки?

А лодка уже огибала разбитое судно, на корме которого еще оставалась надпись: «Вальдек». Опытные моряки сразу сообразили, что судно было выстроено в Америке и имело около 500 тонн вместимости. Почему оно не затонуло, получив громадную пробоину, оставалось необъяснимым, тем более что вода часто заливала палубу, скапливаясь в наиболее низких ее местах.

– Вероятно, он держится на грузе, – заметил один из матросов. – Это бывает, если судно нагружено досками, деревом, пробковой корой или иным нетонущим грузом.

Шлюпка подошла вплотную к затонувшему судну.

Кроме собаки, нигде не было признаков живого существа. Вид палубы, с которой волны снесли все, что только можно было снести, доказывал давность катастрофы.

– Если тут оставались люди, то они, наверное, успели умереть от голода и жажды, – сказал старик-боцман. – Я удивляюсь, как собака могла выжить так долго. Катастрофа произошла недели две назад. Это легко определить по слою ржавчины на медных обшивках.

– Вы правы, Говик, – отвечал Дик Сэнд, – но мне кажется, мы все же должны попытаться осмотреть судно. Поведение этой собаки возбуждает подозрения. Быть может, мы и найдем кого-нибудь в глубине судна.

– Найдем несколько трупов, – печально заметил один из гребцов.

– Нет, Вильямс. Собака не лаяла бы так, если бы на судне не оставалось никого живого, – повторил Дик.

Как бы поняв слова юноши, собака еще раз с лаем подбежала к люку[6], ведущему в каюты, точно желая привлечь чье-то внимание, и затем решительно прыгнула в воду, направляясь вплавь к шлюпке. Гребцы поспешили приблизиться к ней, так как бедное животное, видимо, изнемогало, ослабев от голода или жажды. Через минуту сильные руки матросов подняли на шлюпку истомленное животное, которое, не обращая внимания на предложенный ему боцманом кусок хлеба, бросилось с жадностью к ведру с пресной водой, захваченному на всякий случай экипажем.

– Вот оно что, – весело заметил боцман, – бедняга умирала от жажды. Ну, теперь, пожалуй, и домой собираться можно, мистер Сэнд!

Но едва собака заметила, что шлюпка начала удаляться, как она бросила пить и жалобно завыла, повернув голову к обломкам. Ее голос и взгляд были так красноречивы, что не понять их не было возможности. Очевидно, на враке оставался еще кто-нибудь – быть может, хозяин спасенного животного. Но отчего же он не подавал признаков жизни? Отчего не откликался на призывные крики матросов?

– Быть может, он так изнурен, что не может пошевелиться? – предположил Дик, решительно направляя гичку к корме врака – единственному месту, у которого можно было пристать, уцепившись за обрывки якорных цепей.

Собака очутилась на палубе раньше матросов. Она быстро пробежала в междупалубное пространство, где обыкновенно помещаются каюты пассажиров третьего класса, приглашая моряков ласковым вилянием хвоста и тихим, жалобным воем следовать за ней.

Кое-как пробираясь посреди обломков по сильно наклонной палубе, Дик и его товарищи дошли наконец до полутемного пространства, в котором неясно виднелись контуры человеческих тел. Их было пять, и все они лежали на полу без малейших признаков жизни.

– Мы опоздали, – грустно проговорил боцман, снимая шапку.

Но собака, очевидно, не разделяла мнения старого моряка. Она подбежала к неподвижным телам и начала лизать их руки, поминутно возвращаясь к матросам, как бы уговаривая их помочь несчастным.

– Быть может, они только в обмороке от истощения, ребята. Во всяком случае, мы не можем оставить их, не попытавшись привести в чувство, – решительно заявил Дик, пробираясь к неподвижным телам между многочисленными ящиками и бочонками.

Через четверть часа несчастные жертвы крушения, все еще в бессознательном состоянии, были вытащены на палубу. При ближайшем рассмотрении они оказались неграми различного возраста, обессилевшими от лишений. Узнав о присутствии живых существ на враке, капитан «Пилигрима» немедленно поспешил на помощь со второй шлюпкой, так что несчастные жертвы кораблекрушения, подававшие лишь слабые признаки жизни, были доставлены на бриг со всей возможной осторожностью, вместе с собакой, инстинкт которой был первой причиной их спасения.

– Несчастные! – воскликнула миссис Уэлдон при виде страшно исхудавших, безжизненных тел. – Неужели мы не сможем спасти их?

– Будем надеяться, что это нам удастся, – отвечал капитан успокоительным тоном. – Бедняги ослабели от лишений, но сердца их еще бьются, и крепость их телосложения позволяет надеяться на скорое выздоровление. Прежде всего им надо дать что-нибудь для подкрепления сил. Бульону или воды с ромом. Алло, Негоро, подите сюда!

Не успел капитан Гуль произнести это имя, как собака, которая до этой минуты не переставала ласкаться ко всем присутствующим, точно благодаря их за свое спасение, внезапно ощетинилась и подняла голову, оскалив зубы.

– Негоро! – крикнул капитан вторично. – Что вы, оглохли, что ли? Принесите скорей бутылку рому и графин холодной воды! Да позаботьтесь о хорошем бульоне для этих несчастных.

– Слушаю, капитан, – отвечал португалец, появляясь с бутылкой и стаканом на пороге своей кухни, где он и передал требуемые предметы Дику Сэнду, очевидно не желая приблизиться к собаке, которая не переставала злобно рычать и скалить зубы и не спускала глаз с бледного лица португальца.

– Что это значит? – удивленно спросил капитан Гуль. – Чего ради эта собака, такая ласковая со всеми, скалит зубы на вас, Негоро? Знаете вы ее, что ли?

– В первый раз вижу, капитан, – спокойно отвечал португалец. – Должно быть, она обезумела от голода, – прибавил он, поспешно скрываясь в своем камбузе.

– Странно, – прошептал Дик Сэнд, не перестававший наблюдать за поведением собаки. – Мне кажется, это животное могло бы рассказать многое, если бы умело объясняться понятным для нас образом.

Глава четвертая Спасенные пассажиры «Вальдека»

Торговля неграми еще продолжается во многих местах Центральной Африки. Несмотря на международные конвенции, несмотря на деятельный надзор военных судов всех национальностей, многочисленные негроторговцы умудряются ежегодно отправлять целые караваны рабов от берегов Анголы или Мозамбика в различные места так называемого цивилизованного мира.

Все это было известно капитану Гулю, в душе которого зародилось подозрение, не был ли несчастный «Вальдек» одним из негроторговцев, потерпевшим крушение в тот момент, когда он плыл с «грузом» черных невольников. Во всяком случае, спасенные рабы становились свободными с минуты вступления на палубу брига, и миссис Уэлдон заранее радовалась восторгу негров, когда они узнают об этом. В ожидании минуты, когда они окажутся способными понимать то, что им говорили, и сообщить подробности своего крушения, миссис Уэлдон не переставала ухаживать за полумертвыми бедняками с помощью верной старой негритянки и всегда деятельного Дика Сэнда.

Их заботы увенчались полным успехом. Через три дня все пять негров окрепли настолько, что могли отвечать на вопросы и сообщить о крушении «Вальдека» то, что было им известно. Все они говорили по-английски и выражались чище и правильнее, чем можно было ожидать от черных рабов.

– Ваше судно погибло от столкновения? – спросил прежде всего капитан Гуль, желая занести в свой журнал подробности о встреченном им враке, как это принято моряками всех национальностей.

– Так точно, – отвечал старший из негров, высокий и сильный старик лет шестидесяти, с умным и добрым лицом и необыкновенно ласковым и приветливым голосом. – Мы спали в своей каюте… Дело было ночью, однако луна светила ярко, так что никто не ожидал опасности, несмотря на поднявшийся с вечера легкий туман. Нас разбудил страшный треск… Затем на палубе раздались крики, и все находящееся в каюте повалилось на пол, мешая нам выбраться так скоро, как мы хотели… Когда мы наконец выползли наверх, палуба оказалась пуста… Мы остались одни, забытые в поспешном бегстве…

– Быть может, команда успела перебраться на борт судна, нанесшего вам пробоину? – продолжал расспрашивать капитан.

– Не смею отвечать с уверенностью, – задумчиво ответил Том (так звали старшего из спасенных негров), – хотя и надеюсь, что остальным пассажирам удалось спастись… Мы ясно видели, как удалялись две лодки, наполненные людьми… На наши крики никто не обращал внимания… Быть может, на лодках не было больше места, – прибавил он, как бы оправдывая жестокость покинувших его.

– А что же сталось с судном, столкнувшимся с «Вальдеком»? Неужели оно тоже потерпело настолько сильную аварию, что не могло остановиться для подачи помощи?

– Быть может, оно тоже пошло ко дну? – с ужасом прошептала миссис Уэлдон, присутствовавшая при этом разговоре.

– О нет, миссис! – уверенно ответил старый негр. – Я не знаю ни названия, ни национальности этого судна, но смело могу сказать, что если оно и потерпело аварию, то лишь самую незначительную.

– Откуда же вы это знаете, друг мой? – ласково переспросила молодая женщина. – Подумайте, в каком ужасном злодеянии обвиняете вы команду этого судна, и будьте осторожны в своих заявлениях.

– Я никогда не решился бы говорить неправды, особенно людям, спасшим меня от ужасной гибели, – взволнованно сказал негр. – Но в данном случае мы не могли ошибиться. Все мои товарищи видели, подобно мне, как это чужое судно удалялось от места столкновения… Допустим даже, что они могли не заметить нас на палубе тонущего «Вальдека», но они должны были заметить спасающиеся шлюпки, на одной из которых даже стреляли из ружья и пускали ракеты – сигнал просящих о помощи. Несмотря на это, судно не остановилось и, продолжая свой путь, как бы убегая от погибающих, скоро скрылось за горизонтом.

– Какой ужас! – прошептала миссис Уэлдон. – И так поступают образованные моряки… граждане культурного государства!..

– Я говорил вам, что подобные случаи бывают, и даже чаще, чем многие думают, – грустно заметил капитан. Вслед за тем он обратился к неграм с новым вопросом, как бы для того, чтобы отвлечь внимание молодой женщины от ужасного преступления неизвестного судна: – Откуда шел «Вальдек»?

– Из Мельбурна, в Австралии, направляясь в различные порты Южной Америки.

– Значит, вы не были рабами? – быстро проговорил Дик, протягивая руку спасенному им негру.

– Нет, мы граждане Соединенных Штатов, – с чувством собственного достоинства отвечал старый Том за себя и за своих товарищей. – Я еще помню ужасы рабства, так как меня увезли из Африки маленьким мальчиком и продали в Буэнос-Айресе. Но счастливый случай скоро привел меня в Пенсильванию, где я не только сделался свободным, но и получил права гражданства. Что касается моих спутников – из которых один мой собственный сын Бат, – то все они родились в более счастливых условиях, свободными гражданами от свободных родителей… В Мельбурн мы были приглашены одним из наших белых сограждан, основавших там большую плантацию. Мы прожили у него пять лет, помогая ему устроить свое хозяйство и приучить местных работников, а затем, заработав хорошие деньги и соскучившись о нашей родине, решились наконец возвратиться в Пенсильванию. Мы ехали в качестве пассажиров третьего класса, так как хотя мы и свободные граждане Штатов, но имеем еще далеко не все права… В частности – права занимать любое место… И вот нас постигло тяжелое испытание… Желание привезти домой побольше денег побудило нас воспользоваться случаем и поехать на борту «Вальдека», который, выйдя 5 декабря из Мельбурна, через семнадцать дней столкнулся с неизвестным нам большим пароходом… Остальное вы знаете, – тихим голосом докончил Том, печально понурив свою седую голову.

– Несчастные, сколько вы выстрадали со времени этого столкновения! – сказала участливо миссис Уэлдон.

Губы старого негра болезненно сжались при воспоминании о перенесенных страданиях.

– О да, нам пришлось много мучиться. Правда, мы скоро убедились в том, что наше судно не затонет окончательно, потому что хотя песок, составлявший его балласт, от толчка и пересыпался на одну сторону и поддерживал врак в наклонном положении, но груз досок, наполнявший его трюм, мешал ему пойти ко дну, – однако чувство одиночества и беспомощности посреди безбрежного океана уже является невыразимым мучением. Мы к тому же еще скоро начали страдать от жажды. Пищи у нас было довольно, хотя, конечно, о разведении огня в полузатопленном судне нечего было и думать… Мы питались сухарями и сырой солониной, которых был большой запас на «Вальдеке», имевшем довольно многочисленную команду и душ десять пассажиров. Но зато в пресной воде был большой недостаток. Главная цистерна оказалась поврежденной, так как в пробоину вливалась морская вода. Оставались только запасные бочки, но и те большей частью были разбиты силой сотрясения. Случайно прошедший дождь помог нам кое-как пережить несколько дней, но последние трое или четверо суток мы так ослабели, что уже не могли точно рассчитывать время – у нас не было ни капли пресной воды… А жажда посреди моря – самое ужасное из всех мучений… Мы чувствовали, что сходим с ума… Когда мы лишились чувств, последней нашей мыслью была благодарность судьбе за избавление от мучений… А между тем помощь приближалась… Как благодарить вас, наших спасителей, не знаю… Мы бедные негры – наши сбережения погибли на «Вальдеке», унесенном в море вместе с нашими сундуками, – но если наша жизнь понадобится вам, поверьте, каждый из нас с радостью отдаст ее за своих спасителей!

Старый негр говорил с искренним чувством. Слезы текли по его морщинистым черным щекам. Его товарищи также были растроганы.

Не менее благодарной за свое спасение оказалась и найденная на «Вальдеке» собака.

Это было великолепное животное, ростом не меньше крупного датского дога, но с более длинной и слегка волнистой шерстью темно-коричневого цвета. Какой породы был Динго – этого не могли объяснить негры. Они могли только рассказать, что собака принадлежала капитану, который нашел ее в довольно романтических условиях полумертвой, на берегах Конго, в одной из малоизвестных местностей Африки. Принятый на борт «Вальдека», Динго выказывал глубокую благодарность своему спасителю капитану, но держался в стороне от пассажиров и команды и имел обыкновенно довольно грустный вид. Впрочем, громадная сила и редкий ум животного были всем известны, так же, как и то обстоятельство, что нашедший его капитан снял с его шеи ошейник, на котором прикреплена была стальная пластинка с выгравированным именем Динго и двумя буквами С и В. Забытая в минуту катастрофы, собака проводила время на полузатопленном судне вдали от негров, цвет которых был ей, по-видимому, несимпатичен.

– Можно было подумать, что люди нашего цвета когда-то были жестоки с этой собакой, – наивно выразился один из молодых негров.

Однако умный пес не забывал об их существовании, так как без его участия команда «Пилигрима» вряд ли сочла бы нужным взойти на палубу «Вальдека». Спасенные негры всячески старались отплатить собаке, которая, в свою очередь, стала на борту «Пилигрима» гораздо веселее и ласковее. Было ли это чувство благодарности за спасение или часто встречающаяся у животных симпатия к детям, но только Динго скоро стал неразлучным спутником миссис Уэлдон и ее сына. Громадное животное, сила которого позволила бы ему схватиться с леопардом или пантерой, было послушнее ягненка в маленьких ручках пятилетнего мальчика. Покорно служило оно ему верховой лошадью, быстрой рысью носясь по безопасным местам брига и заботливо удерживая Джека за блузу каждый раз, когда мальчик неосторожно приближался к борту. Миссис Уэлдон скоро увидела, что может спокойно доверить своего сына его новому четвероногому другу, и искренне радовалась тому, что появление Динго служило развлечением для Джека в длинном, однообразном и все-таки утомительном плавании.

Глава пятая
Таинственные буквы

Число специальных друзей маленького Джека увеличилось еще одним добровольцем. Это был молодой колосс и силач Геркулес, необыкновенно скоро заслуживший доверие и любовь ребенка. Одним из любимых удовольствий Джека было прогуливаться на спине ласкового и веселого негра, который подымал его одной из своих мускулистых громадных рук до вышины первых парусов, доставляя невыразимое удовольствие мальчугану, горделиво объявлявшему себя выше всех людей на «Пилигриме».

Веселый смех маленького сына, здоровье которого совершенно поправилось, придавал терпение молодой матери и позволял ей с философским равнодушием относиться к непредвиденному замедлению ее путешествия вследствие постоянных противных ветров.

Не менее терпеливо переносили свою судьбу и спасенные пассажиры «Вальдека», которым отвели помещение под палубой, в носовой части судна.

Оправившись от перенесенных страданий, сильные и здоровые чернокожие охотно оказали бы помощь команде, но никто из них не имел понятия о морском деле, да и погода была не такова, чтобы требовать от экипажа парусного судна особых усилий. Встречный ветер заставлял судно лавировать, подвигаясь необыкновенно медленно, но ни бури, ни волнения не затрудняли путешественников, так что капитан Гуль мог смело надеяться на то, что замедление путешествия не повлияет на здоровье его пассажиров.

Дик Сэнд по-прежнему посвящал свое время исполнению многочисленных обязанностей и заботе о маленьком друге. Миссис Уэлдон с каждым днем все больше привязывалась к этому преданному юноше и все выше ценила его редкие качества, в чем капитан Гуль укреплял ее своими лестными отзывами о молодом волонтере.

– У этого мальчика инстинкты истого моряка, миссис Уэлдон, – говорил он в одно прекрасное утро, дней через шесть после спасения негров. – Посмотрите, каким молодцом стоит он у руля. Старый опытный рулевой не мог бы лучше его править судном. И заметьте, что он исполняет эти обязанности по доброй воле, справедливо рассуждая, что хороший капитан должен начинать свою карьеру с начала, должен знать все подробности морской службы.

– Я надеюсь, что мой муж даст ему возможность командовать судном, как только мальчик кончит морскую школу. Он славный юноша, одаренный благородным сердцем.

– Да, тяжелая школа, пройденная этим бедным найденышем, послужила ему на пользу. Но сколько гибнет детских существ при таких же обстоятельствах только потому, что их способности не находят надлежащего применения.

Разговор был прерван появлением кузена Бенедикта, вышедшего из своей каюты с необыкновенно озабоченным и даже недовольным выражением на добродушном круглом лице.

Он начал бродить по палубе, молчаливый и мрачный, как привидение, озабоченно заглядывая во все щели, во все впадины или трещины досок, мачт, переборок и даже снастей. Можно было подумать, что он потерял какую-нибудь драгоценность, от обладания которой зависит, по меньшей мере, его жизнь.

Миссис Уэлдон беспокойно следила глазами за странным поведением ученого и наконец спросила его тревожным голосом:

– Здоровы ли вы, кузен Бенедикт? Не действует ли на ваши нервы продолжительное морское путешествие?

Кузен Бенедикт остановился перед большой скамейкой и, не без труда сдвинув ее с места, принялся тщательно осматривать нижнюю часть досок. Рассеянно отвечал он на заботливый вопрос своей молодой родственницы, не выпуская из рук большой лупы, с помощью которой он разглядывал каждую пылинку на палубе:

– Благодарю вас, кузина Бетси. Мое здоровье в порядке и нервы тоже… Хотя не скрою, что пора бы нам высадиться на землю!

– Вы скучаете на моем судне? – слегка обиженно спросил капитан. – Или, может быть, вам не хватает удобств большого парохода? Я предупреждал вас об этом, мистер Бенедикт, и умываю руки.

– На неудобства я не жалуюсь, капитан!.. Вы кормите нас прекрасно, и чистота у вас на судне образцовая, слишком образцовая, – грустно прибавил ученый, с тяжелым вздохом опуская скамейку на место. – Вот уж неделя, как я тщетно ищу…

Почтенный ученый не договорил, заметя уложенный бухтой большой сверток морского каната, который и принялся разглядывать с помощью своего увеличительного стекла.

– Что это вы ищете, кузен? – любопытно спросила миссис Уэлдон, следуя по пятам за своим родственником.

– Насекомых ищу я. Чего ж еще? – нетерпеливо отвечал кузен Бенедикт, с негодованием отталкивая канаты ногой. – Вот уж неделя, как я кончил уборку своих коллекций и ищу нового предмета для изучения, – ищу напрасно. На этом проклятом судне такая адская чистота, что даже простого таракана не найдешь нигде!..

– Ну, за это я могу быть только благодарна капитану и его матросам, – весело проговорила миссис Уэлдон. – Я терпеть не могу тараканов, не в обиду вам будь сказано, дорогой кузен.

– Сейчас видна женщина, – презрительно усмехнувшись, ответил ученый. – Тараканы необыкновенно интересные создания, кузина. Если бы вы занялись изучением их нравов…

– Покорно благодарю, кузен. Я предпочитаю держаться подальше от ваших шестиногих любимцев…

– И предпочитаете это огромное, неинтересное млекопитающее! – еще презрительнее заметил ученый-энтомолог, указывая на Динго, который важно подошел к молодой женщине, приветливо виляя красивым пушистым хвостом и ласково глядя на нее своими большими умными глазами. – Это позвоночное, бесполезное и громоздкое, которое нельзя было бы укрепить никакой булавкой ни в одной из моих витрин…

– Слышишь, Динго, как отзывается о тебе наш ученый друг? – весело сказал капитан, ласково похлопывая собаку по спине. – Он называет тебя бесполезным и предпочитает тебе всякого таракана… Скажите, мистер Бенедикт, чем заслужил вашу немилость наш бедный Динго?

– Ах, он доставил мне одно из самых горьких разочарований моей жизни, – торжественно ответил кузен Бенедикт. – Когда он появился на палубе «Пилигрима», я не на шутку обрадовался…

– Неужели вы хотели и его причислить к насекомым? – с притворной наивностью спросил капитан.

Но ученый не понял насмешки и отвечал совершенно серьезно:

– Нет, я надеялся, что это позвоночное принесет мне какой-нибудь любопытный образчик полужесткокрылых или хоботных, принадлежащих к африканской фауне; ведь его нашли на берегах Конго.

– Приятная надежда, нечего сказать, – проворчал капитан, отворачиваясь, чтобы не расхохотаться в глаза ученому-энтомологу, который продолжал описывать свое разочарование с глубокой искренней грустью.

– Представьте же себе мое огорчение, когда после самых тщательных повторных осмотров я не нашел на этом уродливом млекопитающем ни одного сколько-нибудь интересного насекомого. Две-три блохи общеизвестного вида и даже самых обыкновенных размеров, вот и все!.. Стоило спасать это животное ради таких мизерных результатов!..

– Слышишь, бедная собачка, ты не исполнила своего назначения! – патетически проговорил командир «Пилигрима».

Миссис Уэлдон не выдержала и громко расхохоталась, но капитан Гуль сумел сохранить серьезность и с притворным участием начал соболезновать неудаче ученого.

– Вы бы зашли в трюм, мистер Бенедикт, – любезно посоветовал он. – Туда, где лежит балласт, на самое дно судна!.. Я дам вам матроса с фонарем в проводники, там вы, может быть, и найдете несколько экземпляров любимых вами тараканов…

– Кузен, предупреждаю вас, если вы принесете тараканов в мою каюту, я выброшусь за борт! – смеясь, воскликнула миссис Уэлдон.

– О, кузина, как мало цените вы значение энтомологии вообще и тараканов в особенности! Вспомните, что уже Вергилий посвятил этим прямокрылым несколько стихов. Гораций написал в честь их одно из своих лучших проклятий, а вы…

– А я специально покупаю персидский порошок для их истребления!..

– О, варварство! – негодуя, воскликнул ученый. – Пожалуй, вы уничтожите даже знаменитых коколашей, этих гигантских тараканов теплого климата?

– С наслаждением, кузен, и с полной уверенностью в своей правоте. Я уничтожаю всех насекомых, от которых, кроме вреда, никто ничего не получает.

– О, ересь, адское заблуждение! Преступное неведение! Научное богохульство!.. Да простит вам энтомология, кузина! Вы, видно, не знаете, что сам Франклин, наш знаменитейший соотечественник, считал грехом лишать жизни какое бы то ни было насекомое. У него не подымалась рука даже на сетчатокрылых, жало которых довольно неприятно, уж не говорю о хоботных, называемых профанами блохами, укусы которых доставляют лишь небольшой, довольно приятный и возбуждающий энергию зуд. Это буквальное мнение Франклина, которого вы, капитан, конечно, считаете недурным моряком?

– И еще лучшим ученым, мистер Бенедикт!

– Так вот этот самый Франклин, жестоко искусанный комаром, дунул на него и, находя невежливым говорить «ты» даже такому маленькому насекомому, любезно проговорил ему вслед: «Летите, друг мой. Мир достаточно велик для того, чтобы вместить нас обоих!» Ну-с, что скажете теперь? – торжествуя, закончил ученый.

Капитану оставалось только почтительно поклониться, что он и сделал, посоветовав не на шутку разволновавшемуся кузену Бенедикту пойти исследовать глубины трюма, в котором иногда попадались матросам прекрасные экземпляры того знаменитого коколаша, о котором так восторженно отзывался ученый-энтомолог.

В ближайшие помощники своих розысков кузен Бенедикт избрал, после долгих колебаний, колоссального негра Геркулеса, единственного человека, имевшего терпение выслушивать его бесконечные лекции о жесткокрылых и щетинохвостых. Правда, ученый предпочел бы помощника с менее сильными руками, каждое движение которых заставляло дрожать за целость коллекций, но весь экипаж «Пилигрима», не исключая даже и всегда любознательного Дика Сэнда, точно сговорился убегать от ученых лекций энтомолога. Как только кузен Бенедикт заводил речь о сетчатокрылых или хоботных, как только обращался к кому-нибудь с вопросом: «Не попадался ли вам какой-нибудь интересный экземпляр насекомого?» – так у каждого сию же минуту находилось какое-нибудь не отложное дело на одной из высоких мачт, куда кузен Бенедикт с его близорукостью и неловкостью, понятно, не мог ни за кем следовать. Бедному ученому поневоле приходилось довольствоваться терпеливым вниманием Геркулеса и дрожать, передавая в его громадные лапищи булавку с каким-нибудь хрупким насекомым.

Пока кузен Бенедикт, за неимением лучшего ученика, просвещал молодого негра, миссис Уэлдон обучала читать своего маленького сына с помощью игрушек, заменявших азбуку. Для этой цели у нее были приготовлены небольшие деревянные кубики с написанными на них крупными буквами и цифрами, из которых мальчик составлял слова и целые фразы. Маленький Джек настолько полюбил этот способ учиться читать, что почти не расставался со своими кубиками, таская их за собой повсюду и расставляя различные слова на палубе, где превращался из ученика в учителя, объясняя тайны игры добродушным неграм, делавшим вид, что они внимательно слушают ребенка…

9 февраля утром Джек, по обыкновению, полулежал на чисто вымытом полу палубы в обществе старика Тома, который предупредительно закрывал глаза, чтобы не видеть, какое слово составляет его маленький друг, и потом угадать это слово, как вдруг к играющим подошел Динго, в это время обыкновенно спавший на солнечном местечке около мачты.

Задумчиво оглядела собака маленькие кубики, обнюхала один из них, лизнула руку Джека, зевнула, ласково махнув хвостом, и уже собиралась отойти прочь, как вдруг ее умные глаза остановились на том кубике, который Джек протягивал старому негру. Совершенно неожиданно Динго кинулся вперед, схватил кубик и положил его к ногам Джека.

– Динго, что ты делаешь? – испуганно крикнул мальчик, опасаясь, чтобы собака не проглотила одну из его букв, но Динго не имел подобного намерения. Он только тщательно осматривал остальные кубики, переворачивая носом некоторые из них, и, наконец выбрав еще один, положил его рядом с первым. Затем он торжествующе поднял голову, осмотрелся и громко залаял, как бы выражая свою радость.

Маленький Джек и старый Том были одинаково удивлены поведением Динго. Ребенок был в полном восторге. Для него не было сомнения в том, что его четвероногий любимец умел читать или, по крайней мере, понимал значение написанных на кубиках букв.

– Мама, Дик! – крикнул он восторженно. – Подите сюда поскорее! Посмотрите, наш Динго умеет читать! Это образованная собака… Посмотри сама, мама!..

Дик Сэнд подошел к собаке, которая все еще стояла на месте, придерживая лапами выбранные ею кубики… На них оказались заглавные буквы С и В.

– Попробуй смешать буквы, Дик! – восторженно кричал Джек. – Он опять выберет эти самые буквы. О, Динго знает их не хуже нас с Томом!

Капитан, гулявший с миссис Уэлдон по палубе, подошел на зов ребенка и попробовал последовать его совету.

Дик Сэнд смешал всю азбуку, не без труда отняв у собаки понравившиеся ей кубики, и рассыпал ее затем перед Динго. Тот осторожно обнюхал каждый кубик, переворачивая их из стороны в сторону, и наконец нашел таинственные буквы, привлекавшие его собачье внимание. Раз пять повторяли этот опыт, и каждый раз Динго отыскивал все те же буквы С и В, которые и клал перед собой с торжествующим видом, сопровождая этот поступок радостным лаем.

Другие буквы азбуки для него, казалось, вовсе не существовали. Он презрительно их отталкивал мордой или лапами, когда их ему подсовывали.

– Странная история, – задумчиво проговорила миссис Уэлдон. – Что бы это могло значить?

Капитан внимательно рассмотрел оба кубика.

– С и В – эти буквы были выгравированы на ошейнике Динго, когда капитан «Вальдека» нашел его на берегах Конго. Кажется, вы нам рассказывали об этом, Том? – обратился он к старому негру, присутствовавшему при опытах.

– Точно так, капитан, я не раз слышал, как капитан нашего судна рассказывал историю своей находки. Он даже показывал как-то остатки ошейника, который был на Динго, когда его нашли, полумертвого от голода и истощения, на западном побережье Африки.

– И на этом ошейнике были те же буквы? – быстро переспросила миссис Уэлдон.

– Те самые: С и В. Я прекрасно помню это, миссис Уэлдон, так как всегда интересовался этой собакой, пережившей так много опасностей и лишений!

– Да, она могла бы рассказать многое, – задумчиво проговорил капитан. – Вся беда в том, что животное не может выразить своих мыслей… Иначе, быть может, Динго объяснил бы нам…

Капитан умолк и задумался.

– Эти буквы наводят вас на какое-нибудь воспоминание, капитан? – с любопытством спросила молодая женщина.

– Да, пожалуй, миссис Уэлдон. Меня поразило одно совпадение… Очень может быть, что эти буквы С, В имеют отношение к истории одного бесстрашного путешественника, судьба которого осталась неизвестной.

– О ком вы говорите, капитан? Я что-то не помню имени, начинающегося с букв С и В!

– Вы легко могли и не слыхать о французском путешественнике Самуэле Верноне, отправившемся в Центральную Африку по поручению Парижского географического общества. Он хотел пройти весь материк от запада к востоку. Пунктом отправления, насколько мне помнится, должно было служить устье Конго, конечной целью пути предполагали сделать мыс Делгаду у впадения реки Рувум, по течению которой должен был следовать караван ученого.

– И этот француз назывался Самуэль Вернон?

– В этом я вполне уверен!.. Следовательно, вы видите, что заглавные буквы, вырезанные на ошейнике собаки, легко могли быть начальными буквами этого имени: С и В.

– А что же случилось с этим Самуэлем Верноном? – с волнением допрашивала миссис Уэлдон, которая не могла не заметить странного поведения собаки при повторении этого имени. Бедный Динго тихо и жалобно стонал, продолжая все время лизать руки капитана и молодой женщины и глядя на них такими нежными глазами, точно хотел благодарить их за произнесение знакомого и любимого имени.

– Судьба путешественника осталась тайной для всех, – печально ответил капитан, трепля умное животное по голове. – Его видели в день отъезда, и затем о его караване никто ничего не слышал!.. Вероятно, он был убит где-либо по дороге неграми, что достаточно объяснило бы ту антипатию Динго к черным пассажирам «Вальдека», о которой неоднократно рассказывал нам Том…

– Но от которой на «Пилигриме» и следа не осталось. Не правда ли, Динго? – поспешил прибавить старый негр, лаская собаку, которая, в свою очередь, ласково терлась о его ноги.

– Значит, вы думаете, что Динго принадлежал этому Самуэлю Вернону? – спросила миссис Уэлдон. – Разве вы слышали что-либо о том, что его сопровождала собака?

– По правде сказать – нет, о таких подробностях не всегда сообщают в журналах, из которых я совершенно случайно почерпнул сведения об экспедиции Самуэля Вернона. Но мне кажется вполне возможным предположить, что Динго принадлежал этому путешественнику, ввиду известных нам обстоятельств. Собака легко могла вернуться к устью Конго – особенно если ее хозяин погиб в начале своего пути. Если это так, то ученость Динго легко объясняется. Ее хозяин мог шутки ради научить умное животное распознавать начальные буквы своего имени… В том же, что Динго их распознает, сомневаться невозможно. Посмотрите, вот Джек еще раз смешал азбуку, и видите, Динго опять нашел свои буквы и торжественно несет их нам, как бы приглашая обратить на них внимание…

– Бедная собака, я понимаю тебя, – грустно проговорила миссис Уэлдон. – Ты бы хотела рассказать нам историю твоего первого хозяина… Скажите, капитан, неужели Самуэль Вернон предпринял такое отдаленное и рискованное путешествие один с своей собакой?

– Не знаю, миссис Уэлдон, хотя совершенно один он, конечно, не мог быть. Его должен был сопровождать караван черных носильщиков. Без этого ведь невозможно путешествовать по Центральной Африке. Но сопровождал ли Самуэля Вернона кто-либо из европейцев, этого я не сумею вам сказать. Быть может, Динго знает это. Спросить его разве? – смеясь, закончил капитан.

В это время Динго внезапно поднял голову и зарычал… Его умные, кроткие глаза налились кровью, и он весь ощетинился в припадке страшной злобы.

Капитан удивленно обернулся, и взор его встретился со взором португальца-повара, неожиданно появившегося в дверях своей кухни.

На него-то собака и оскалила зубы; так повторялось каждый раз, когда она встречалась с этим человеком. Капитан быстро схватил озлобленное животное за шею, чтобы удержать его от нападения, которое могло плохо кончиться для португальца, и еще раз переспросил его:

– Отчего это Динго рычит только на вас, Негоро? Он такой ласковый со всеми.

– Не знаю, капитан! Вероятно, моя физиономия ему несимпатична, – отвечал Негоро, стараясь казаться равнодушным, но от внимательного взора миссис Уэлдон не укрылось беспокойство, с которым повар приглядывался к буквам, вытащенным собакой из азбуки и оберегаемым ею с видимым пониманием их значения.

– Неужели вы никогда не встречали этой собаки на берегу, Негоро, случайно как-нибудь? – продолжал допрашивать португальца-повара капитан, все еще удерживая гневно рычавшего Динго.

– Ни разу, кажись, хотя, конечно, кто может за это поручиться?.. Я не привык рассматривать собачьи физиономии, – недовольным тоном отвечал португалец и быстро скрылся в своей каюте.

– Странно, чрезвычайно странно, – проговорила миссис Уэлдон, – посмотрите, капитан, Динго тотчас же успокоился… В отношении собаки к этому человеку скрывается какая-то тайна…

– И вряд ли хорошая, миссис Уэлдон… Но, к сожалению, мы не в состоянии разгадать ее, а потому лучше не будем ломать себе головы и расстраивать себя предположениями, быть может, совершенно ошибочными.

– Не странно ли, капитан, что собака умеет различать буквы? – почтительно спросил Дик Сэнд, молчавший до этой минуты, чтобы не мешать разговору своего начальника.

– Ничего тут нет странного! – весело крикнул Джек. – Мне мама давно рассказывала об одной знаменитой собаке, которая не только умела читать и писать, как настоящий школьный учитель, но даже играла в домино, никогда не ошибаясь и обыгрывая самых лучших игроков. Не правда ли, мама?

– Не думаю, чтобы Мунито (так называлась эта собака, действительно заслужившая всемирную известность) была в самом деле такой ученой, как ты говоришь, Джек. Правда, о ней рассказывали чудеса. Она не только складывала из букв целые фразы, но даже делала сложные арифметические задачи… Однако мне говорили люди, знакомые с ее хозяином, что дело было гораздо проще, чем думала легковерная публика…

– В чем же состоял секрет учености Мунито? – с любопытством спросил Дик Сэнд, заинтересованный не меньше маленького Джека.

– Секрет был в том, что Мунито обладал необычайно тонким слухом и необыкновенным послушанием. Поэтому хозяин мог заставить его делать все, что угодно, следующим простым способом: буквы или цифры раскладывались на столе или на полу, но непременно в присутствии хозяина. Затем Мунито прогуливался между буквами, останавливаясь перед той, которая была нужна, потому что хозяин, держа руку в кармане, слегка потрескивал зубочисткой из гусиного перышка, когда собака дотрагивалась лапой или носом до требуемой буквы. Тогда Мунито брал эту букву в пасть или передвигал ее лапой и складывал таким образом целые фразы. В отсутствие же своего хозяина он не знал ни одной буквы и точно так же не мог сложить ни одного слова, не известного его хозяину.

– Как просто и как остроумно, – смеясь, заметил капитан. – Однако наш друг Динго, очевидно, изучал азбуку более обстоятельно, чем Мунито, так как он узнает эти буквы в отсутствие своего дрессировщика, будь то несчастный Самуэль Вернон или кто другой. Очевидно, спасенная нами собака отличается необыкновенным умом и понятливостью.

– Собаки вообще необычайно понятливые животные, капитан. Только наше человеческое тщеславие и жестокость мешают нам признать их нашими младшими братьями. Верность собаки давно вошла в пословицу. А я скажу вам больше того: между животными вы не найдете неблагодарности, бесцельной жестокости, которая, увы, слишком часто встречается между людьми, мнящими себя перлом творения. Никогда собака не укусит руки кормящего ее, никогда не позабудет ни оказанной услуги, ни прежнего хозяина. Люди же…

– Что за мрачные мысли в ваши годы, дорогая миссис Уэлдон! Будем надеяться, что вы никогда не узнаете людской неблагодарности или жестокости, – перебил капитан. – А что касается собак, то я сам их большой друг и признаю за ними целую массу прекрасных качеств. Я лично видел собаку, которая приносила пищу своему старому, ослепшему товарищу, видел другую, которая ежедневно приходила в кафе за своим господином, слишком любившим грог или джин, и заботливо провожала его до дома с фонарем в зубах. Да мало ли анекдотов об уме, памяти и привязанности собак можно было бы рассказать, начиная от знаменитых собак сенбернаров, которые разыскивают погребенных под снегом путников, и кончая той итальянской собакой одного из отелей, которая умела узнавать нуждающихся и звонила для них в один колокол, уведомляя о приближении всех остальных посетителей звонком в другой! Но все же наш Динго заслуживает пальмы первенства, так как он вполне сознательно выбирает из целой азбуки те две буквы, на которые обращали его внимание с какой-то специальной, к сожалению, неизвестной нам целью.

– Ах, капитан, если бы Динго мог говорить, он, наверное, рассказал бы нам очень интересную историю о том, почему он злится каждый раз, как слышит имя Негоро.

– И как еще злится, – прибавил капитан, успокаивая собаку, не преминувшую при произнесении этого ненавистного ей имени оскалить свои крепкие белые зубы.

Глава шестая
Появление кита и последствия этого происшествия

Со времени открытия образованности Динго (как выразился Том, рассказавший происшествие с буквами матросам «Пилигрима») собака стала предметом особенного внимания и даже некоторого почтения. Команда без дальних околичностей объявила ее собакой небывалой учености, умеющей не только читать, но и писать. Негры же шли еще дальше и предполагали, что Динго смог бы, пожалуй, даже и разговаривать «по-человечески», если бы не предпочитал объясняться «на собачьем языке» по своим собственным, особым, ему одному известным соображениям.

– Если он спросит вас, боцман Говик, в одно прекрасное утро на чистом английском языке: «Какой курс мы держим?» – то я, право, не удивлюсь, – наивно утверждал гигант Геркулес, соединяющий силу двух лошадей с наивностью четырехлетнего ребенка.

– Ну, я, признаться сказать, порядочно удивлюсь, – снисходительно отвечал старик-боцман. – Много видывал я чудес на своем веку, но говорящей собаки еще не встречал ни на море, ни на суше.

– Однако бывают же говорящие попугаи? – глубокомысленно заявил один из матросов. – Я сам видел такую зеленую бестию, которая пела песенку «Янки дудль» не хуже нас с вами, боцман, а ведь у нее даже и рта не было, а просто-напросто клюв, да еще скрюченный. Не легче ли говорить ртом, в котором болтается язык не короче нашего человеческого, чем крючковатым птичьим клювом, в котором и языкато не видно?

Боцман Говик не на шутку задумался, пораженный логикой подобного вывода.

– Пожалуй, ты и прав, Стивенс, – ответил он задумчиво, – но только я не привык верить тому, чего не видел собственными глазами. Что касается собачьего разговора, то я остаюсь при своем мнении: этого не бывает.

Что сказал бы почтенный Говик, если бы ему показали собаку, известную всему миру ученых-естествоиспытателей, собаку, принадлежащую одному датскому профессору и умевшую совершенно явственно произносить десятка два отдельных слов не менее ясно и отчетливо, чем это делают попугаи, вороны или скворцы. Правда, это явление еще не доказывало того, что говорящая собака понимала смысл своих речей. Без всякого сомнения, она повторяла машинально заученные слова, потому что ее челюсти, язык и гортань своим устройством позволяли ей издавать членораздельные звуки, но она не давала себе отчета в смысле этих звуков, соединенных в слова привычкой, совершенно так же, как у поющих или говорящих птиц.

Во всяком случае, Динго сделался героем вечерних разговоров не только между матросами, но и в офицерской части судна, на кормовой палубе и в каютах, занимаемых пассажирами.

Маленький Джек был в восторге от вновь открытых талантов своего четвероногого любимца и гордился ими не меньше, чем своими собственными успехами. Дик Сэнд разделял пристрастие своего младшего товарища к умной собаке, и миссис Уэлдон почти так же горячо симпатизировала животному, очевидно горячо преданному своему прежнему господину.

Но кузен Бенедикт не упускал случая умерить восторги почитателей Динго различными соображениями. Достойный ученый никак не мог простить бедному Динго отсутствия интересных хоботных насекомых в его густой и волнистой коричневой шерсти и старался уменьшить значение его талантов указанием на способности других животных.

– Пожалуйста, не воображайте, что собаки одарены каким-то особенным разумом. Они далеко не самые понятливые существа в животном царстве. Среди более мелких животных вы найдете гораздо более способных, – проповедывал он, расхаживая по палубе. – Одни крысы чего стоят. Это умнейшие животные, способности которых…

– Сводят с ума каждую хозяйку дома, – довольно непочтительно перебила ученого старая негритянка Нан, сидевшая тут же с работой в руках. – От крыс у нас житья нет. Миссис Уэлдон приходит ежегодно в отчаяние от их опустошений. Они умудряются не только съедать плоды на деревьях, выбирая при этом лучшие персики и груши, но еще загрызают наших цыплят и утят. Даже закрытые банки с вареньем не безопасны от нашествия крыс.

– Да, но какой ум сказывается в этих нашествиях! – восторженно перебил ученый сетования няньки. – Знаете ли вы, как крыса уносит яйцо с высокого стола, не разбивая его?

– Признаться, не знаю, – смеясь, ответила миссис Уэлдон, – хотя ежегодно недосчитываюсь множества яиц, съеденных вашими любимицами.

– А я знаю, – торжественно заявил ученый, – я сам видел, как крыса берет передними лапами свежее яйцо, прижимает его к своей груди и таким образом сваливается на спинку, с яйцом в объятиях, которое, понятно, остается невредимо. А как они из самой глубокой банки достают варенье? Знаете?

– Еще бы не знать, – проворчала негритянка, – когда у нас целые банки вишневого варенья съедаются. И еще косточки выплевывают, проклятые.

– Да, но как они его достают из глубокой банки? Ведь это одна прелесть! Крыса опускается вниз головой в банку и висит, уцепившись задними лапками за ее край. А по ней опускается вторая – и делает то же, и так далее до тех пор, пока нижняя не достанет лапками до фруктов или ягод, которые и передаются вверх изо рта в рот до края банки. Разве это не гениально? Да это еще что! Спросите у капитана, как крысы предчувствуют крушение судна и покидают его заранее.

– Неужели это правда, капитан? – спросил Джек, окончательно озадаченный гениальностью крыс.

– Правда, дитя мое, – отвечал капитан. – Я сам видел раз ранним утром, как крысы целыми стаями сходили по трапу с судна в одном из портов Бразилии. Это было громадное четырехмачтовое судно, нагруженное зерном. Оно отправлялось в Гамбург в самое благоприятное время года. Но когда команда узнала о том, что крысы покинули его, три четверти матросов разбежались. Капитану с трудом удалось набрать команду из разных проходимцев, не боявшихся ничего на свете.

– Неужели есть такие? – наивно вздохнула негритянка.

– Что же сталось с судном? – с любопытством спросила миссис Уэлдон.

– Оно в самом деле погибло. Никто не знает, где, когда и как. Оно вышло из Рио, прошло благополучно до Панамы – и затем исчезло бесследно в безграничной Атлантике, где ежегодно исчезает столько судов. Видимо, крысы, находясь в трюме, заметили угрожающую течь, и это заставило их спастись бегством.

– Какой ужас! – печально проговорила молодая мать, невольно переводя взгляд со своего сына на безбрежную даль Тихого океана, не менее грозного, не менее опасного, чем Атлантический.

Капитан понял ее мысли и поспешил переменить разговор.

– К счастью, наши крысы еще все дома! – весело обратился он к кузену Бенедикту. – Негоро еще вчера жаловался на то, что их развелось слишком много и они съели два громадных окорока…

– К несчастью, крысы не насекомые! – с глубоким вздохом проговорил ученый. – Но все же это не мешает им быть умными животными. Вы видите, они и тут выбрали себе самую вкусную и нежную пищу, а не удовлетворились солониной или сухарями. Не менее разумно выбирают лучшую пищу и муравьи, представители интереснейшего царства насекомых. Они положительно несравненны по уму и пониманию. Что значит умение читать или даже говорить сравнительно с инженерными способностями муравьев! Никакой техник не построит такого смелого моста, такой изящной арки, какие встречаются в каждом муравейнике. Да что муравьи, эти всеми признанные интеллигенты животного царства, простые полужесткокрылые, вульгарные хоботные, сиречь блохи, достигают необычайной степени дрессировки. Кто из нас не видел этих чудных созданий, запряженных в микроскопические экипажи, гоняющихся взапуски, ходящих по канату, сделанному из волоска, и т. п.? Что значат в сравнении с этим все хвалебные способности вашего неуклюжего позвоночного Динго…

– Дядя Бенедикт! – весело крикнул маленький Джек, вскакивая на спину своего любимца. – А мне Динго все-таки милее ваших насекомых. Он меня возит, а блохи только кусают… Я терпеть не могу блох… даже ученых!..

Капитан громко расхохотался и посоветовал Джеку свести как-нибудь Динго посмотреть на ученых насекомых.

– Тогда ты несомненно отыщешь всю труппу у него на спине, – закончил он, к крайнему неудовольствию кузена Бенедикта, единственного человека, не разделявшего пристрастия всего экипажа к умной собаке.

Правда, был еще Негоро… Но этот не ограничивался антипатией, а явно ненавидел бедного Динго, который платил повару тем же. Взаимное озлобление между человеком и собакой скоро было замечено всеми матросами и вызывало немало толков. Но так как Негоро отмалчивался, по обыкновению, на все расспросы, а Динго, к несчастью, не находил нужным (по уверению негров) менять свой собачий способ выражения на человеческий язык, то секрет этого озлобления так и остался невыясненным. Недоверие капитана и особенно Дика Сэнда к мрачному португальцу увеличилось, но придраться к нему они не могли. Негоро исполнял добросовестно свои обязанности, и если он имел какие-либо враждебные намерения относительно бедного Динго, то этого никто доказать не мог. Открытого нападения громадная сильная собака не боялась, а попытка отравить ее была невозможна ввиду того, что Динго получал пищу из общего матросского котла. К тому же не только капитан, но и все матросы заявили громогласно, что всякий несчастный случай с общей любимицей будет приписан вмешательству повара… И потому Негоро оставалось только желать доброго здоровья ненавистному Динго, чтобы избежать ответственности перед матросами, которые шутить не любят.

12 февраля, наконец, после продолжительного штиля поднялся легкий норд-ост, позволявший «Пилигриму» делать около шести узлов в сутки. К несчастью, этот ветер все еще относил бриг от нужного направления, задерживая его посреди океана. Почти три недели уже находился «Пилигрим» в дороге, сделав лишь самое незначительное количество миль. Встречный ветер только отнес его в сторону от более оживленных широт Тихого океана, так что дни проходили за днями, в полном одиночестве, посреди бесконечной водной равнины.

Несмотря на это, постоянно менявшиеся перед взорами миссис Уэлдон и ее спутников картины никогда не были однообразными. Отсутствие неуклюжих силуэтов громадных океанских пароходов, движущихся, подобно паукам, на горизонте, скорее украшало природу. Океан живет своей собственной, никогда не замирающей жизнью. Постоянная смена красок воды и неба уже составляет прелестную, никогда не утомляющую картину для человека, одаренного поэтическим чутьем. Золотистые волны, отражающие восходящее солнце, постепенно превращаются в темно-сапфировые тени пробегающих облаков или в беловато-голубые, покрытые яркими бриллиантовыми блестками под лучами тропического солнца. И на этой, вечно меняющей свои оттенки равнине то вздымаются бирюзовые волны с блестящими белыми верхушками – барашками, то прыгают золотые круги выскакивающих бесчисленных рыб. Легкие крылья морских птиц задевают воду белоснежными или бархатисто-черными кончиками, стройные чайки точно качаются на тихо колышущихся волнах. Гигантские альбатросы с резким криком плывут в прозрачном воздухе и вдруг точно падают вниз, окунаются в глубь волны для того, чтобы через минуту вновь вынырнуть с блестящей серебристой чешуею рыбкой в заостренном клюве. Длинные вереницы так называемых летучих рыб проносятся над поверхностью моря, падая иногда на палубу судна, а маленькие чернокрылые, белогрудые ласточки целыми неделями летят за убегающим кораблем… Откуда прилетают эти крошечные птички? Как могут они так долго держаться в воздухе, без пищи, без пресной воды? Где вьют они гнезда? Куда стремятся? На все эти вопросы до сих пор не нашли точного ответа.

Между многочисленными представителями царства пернатых, ежедневно наблюдаемых миссис Уэлдон, были и те потешные пингвины, которые так забавно переваливаются на своих коротких ножках, ходя по берегу и отчаянно размахивая своими точно обрубленными недоразвитыми крылышками. В море, однако, эти неповоротливые птицы плавают не хуже любой утки, так быстро, что лучшие гребцы не могут догнать их. При этом их маленькие крылышки служат им вместо весел, усиливая быстроту их движений. Любуясь изобилием птиц, миссис Уэлдон не раз недоумевала, откуда берутся они посреди океана, так далеко от берегов. Капитан Гуль не мог дать ей ответа на этот вопрос. С хладнокровием старого моряка он изучил на практике все явления морской жизни, не заботясь об их причинах и не думая о научных объяснениях. Спрашивать же кузена Бенедикта о чем-либо, не касающемся его энтомологии, было совершенно бесполезно. Маленькому Джеку приходилось потому восхищаться красивыми птицами и блестящими рыбами, не зная их научных названий…

Однажды утром – 15 февраля – миссис Уэлдон, по обыкновению, прогуливалась по палубе, любуясь картиной восходящего солнца – картиной, величественную красоту которой не в силах передать никакое слово, – как вдруг внимание ее было привлечено необыкновенно яркой окраской морских волн. Сначала молодая женщина приняла ее за отблеск пурпурных лучей восходящего светила, но скоро ей пришлось убедиться в том, что какая-то особенная причина была виновницей странной окраски воды. Вокруг судна, насколько мог охватить взор, вся поверхность океана казалась залитой кровью, несмотря на то что поднявшееся довольно высоко солнце уже утратило свой пурпурный оттенок и обдавало палубу своими горячими золотистыми лучами.

– Что значит этот красный цвет воды? – с недоумением спросила молодая женщина Дика Сэнда, игравшего близ нее с своим маленьким любимцем Джеком. – Не получается ли он от каких-нибудь особенных водорослей, растущих на дне исключительно в этой полосе океана и случайно выброшенных волнением на поверхность?

Юноша внимательно посмотрел в указанном ему направлении.

– Нет, дорогая миссис Уэлдон, это не водоросли, а маленькие раки, которые покрывают поверхность воды и придают ей эту странную окраску, – ответил он ей уверенно.

– О, мама, сколько же их! – наивно вскрикнул ребенок. – Вот бы наловить нам для супа, мама. Я очень люблю раковый суп!

Дик громко расхохотался.

– Ты разделяешь вкус китов, милый Джек. Они особенно падки до этих раков, количество которых ты даже и представить себе не сможешь. Их здесь мириады мириадов, только в суп они не годны, к несчастью, потому что они так малы, что разглядеть их можно только в хорошее увеличительное стекло…

– В таком случае это скорее насекомые, чем раки? – заметила миссис Уэлдон, улыбаясь. – Надо позвать кузена Бенедикта. Ему представляется прекрасный случай увеличить свою коллекцию.

– Где, кузина, чем? – горячо воскликнул ученый, появившийся точно из-под земли около миссис Уэлдон. – Неужели новыми блохами? Или, может быть, вы нашли наконец того коколаша, которого обещает мне капитан вот уже целую неделю и которого я тщетно разыскиваю в самых отвратительных местах корабельного брюха?

Сопровождавший рьяного ученого капитан Гуль только пожал плечами.

– Если бы я предвидел счастье иметь вас пассажиром, мистер Бенедикт, я бы не преминул запастись всеми видами тараканов, прусаков, клопов и блох, которыми бы и наполнил приготовленную для вас каюту. Но так как вы явились на борт «Пилигрима» совершенно неожиданно, то уж, извините, приходится вам довольствоваться тем, что могу вам доставить, – хотя бы этих красных насекомых, которых вы можете набрать несколько бочек для своих коллекций!

– Где, где? – вскрикнул кузен Бенедикт, быстро вынимая никогда не покидающие его увеличительное стекло и запас длинных булавок. – Где вы видите насекомых, капитан?

– Да вот вокруг нас! Видите, сколько их. Вся вода окрашена на несколько миль вокруг судна… Очевидно, мы попали на пастбище китов, как выражаются матросы.

– Дядя капитан, – обратился Джек к моряку с чувством собственного достоинства, – зачем ты обманываешь нас? Дик говорил мне, что это не насекомые, а раки…

– Раки? – проговорил ученый с презрительной гримасой. – Раки! Фи, какая гадость! Есть из-за чего беспокоиться!

– Позвольте, дорогой друг, – подзадоривал его капитан, – какое право имеете вы относиться с таким равнодушием к этим существам, которые имеют шесть лапок так же, как и ваши шестиногие, и к тому же заслуживают названия членистых даже больше, чем иные насекомые, так как их членики отрастают, если случайно оторвутся, чего вы не сможете сказать ни про одного таракана или клопа…

Почтенный ученый остолбенел от удивления, слушая смелые научные выводы, импровизируемые капитаном. Одну минуту он даже колебался, но затем сознание своего достоинства, как специалиста, взяло верх, и он презрительно улыбнулся, укладывая обратно в футляр свою лупу.

– Раки всегда остаются раками… Они не стоят моего внимания.

– Позвольте, мистер Бенедикт, ваше равнодушие прямо преступно, – продолжал подшучивать капитан. – Как! Вы встречаете микроскопическое существо и не хотите даже поближе ознакомиться с ним? Я должен вступиться за обиженных вами раков. Я должен вам напомнить, что первая обязанность энтомолога…

– Я знаю обязанности энтомолога, капитан… Но знайте и вы, что я прежде всего специалист по шестиногим! Не забывайте этого и оставьте меня в покое с вашими презренными ракообразными.

– Вы бы рассуждали иначе, если бы были китом или кашалотом, – с напускной серьезностью возразил капитан. – Для них эти презренные ракообразные, как вы изволите непочтительно выражаться, являются тем же, чем для нас с вами является самый вкусный плюмпудинг. Целыми часами пасутся здесь наши любимцы, и когда мы встречаем подобное пастбище, то только успеваем приготовить гарпуны… Наша дичь уже ждет нас и так углублена в обжорство, что подпустит наши лодки чуть не вплотную.

– Неужели такие крошечные рачки могут накормить таких великанов, как киты? – с детским недоумением спросил Джек.

– Это нисколько не удивительнее того, что еще более крошечные зерна пшеницы кормят больших людей и маленьких мальчиков!.. Для нас с тобой пшеничные зерна размалываются в муку, из которой наш повар печет такие вкусные сдобные булочки, а для китов природа приготовляет вот эти мириады раков, которые попадают ему в пасть совершенно так же, как рис из супа попадает тебе в ротик. Только ты должен аккуратно кушать ложкой, а киту остается только рот раскрыть, и каждая волна вливает ему порцию ракового супа. А затем кит раздвигает внутри своей пасти ту массу упругих палочек, которые почему-то называли китовым усом и которые, в сущности, не что иное, как решетка, мешающая вкусной пище вылиться из пасти и направляющая раков прямо в желудок господина обжоры.

– И он глотает их целиком, со скорлупой, неочищенными? – с ужасом спросил ребенок, тараща глазенки на капитана.

– Да, голубчик, – смеясь, ответил Дик Сэнд, – у него нет заботливой мамаши, которая очищала бы для него кушанье, как для тебя очищают каштаны.

– А может, он хочет, чтоб больше было, – глубокомысленно заметил Джек. – Я всегда для этого ем виноград с косточками, хотя мамаша и не любит этого…

– И, наверно, не раз наказывала тебя за обжорство, так же точно, как и мы, охотники, наказываем прожорливых китов, подбираясь к ним с гарпунами, – смеясь, закончил капитан свое объяснение маленькому Джеку.

В эту минуту, как бы в подтверждение слов капитана, раздался крик матроса, стоявшего на носу брига:

– Кит справа, под ветром!..

Капитан радостно выпрямился.

– Ого, кит… Приятная новость!.. – крикнул он Дику и бросился на мостик за биноклем.

На расстоянии около трех миль впереди судна ярко-красная поверхность воды как-то странно волновалась, выдавая опытному глазу китоловов присутствие одного из гигантских млекопитающих, являющихся целью их экспедиций. Однако дальность расстояния мешала определить даже приблизительно число и разновидность предполагаемых животных.

Китоловы предпочитают так называемого «настоящего» кита, водящегося почти исключительно в северных морях. Эти животные обладают особенно толстым слоем жира под своей необычайно грубой шкурой и доставляют до ста и больше бочонков вытопленного сала, носящего специальное название – ворвани.

Но существуют еще две разновидности: кашалоты, из которых одни отличаются необыкновенно длинными спинными плавниками светлого цвета, имеющими некоторое сходство с парой крыльев и достигающими половины длины всего туловища, а другие обладают всего одним спинным плавником, но зато по своей величине и массивности мало чем уступают «настоящему» киту.

С напряженным вниманием наблюдал капитан Гуль за волнующейся поверхностью красных волн, и чем больше приближалось судно к предполагаемому животному, тем яснее выражалась на лицах китоловов та особенная, страстная жадность настоящих охотников, которая превращает самых солидных и спокойных людей в безрассудно увлекающихся юношей.

Говорят, что ни один часовщик не может пройти мимо стенных часов, не испытав желания непременно проверить или хотя бы завести их. Подобное же чувство пробуждается и в китолове, внезапно встречающем кита. Если верить утверждениям охотников, рассказывающих о том, что их волнение тем сильнее, чем крупнее дичь, за которой они охотятся, – то какой же страшной силы должно достигать волнение китобоев, охотящихся за животными, перед которыми даже слоны кажутся дичью скромной величины…

Немудрено, что охотничьи страсти капитана Гуля и его команды разрастались с каждой минутой тем неудержимее, что к ним примешивалось недовольство за неполный груз и надежда получить хорошую прибыль в случае его пополнения посредством удачной охоты.

Когда слабый, но попутный ветерок подогнал судно к предполагаемому киту настолько, что уже ясно стал виден фонтан, выбрасываемый из двух отверстий в его носу, командир «Пилигрима» обратился к Дику Сэнду, который так же, как и остальные пассажиры, последовал за ним на мостик, наблюдая не менее внимательно, чем сам капитан, за высоко поднимавшейся двойной струей воды.

– Это не «настоящий» кит, – убежденно проговорил капитан. – У того фонтан был бы выше и тоньше… Да и звук его напоминал бы быстро следующие друг за другом пушечные выстрелы. А эти фонтаны подымаются равномерно, почти без перерыва, и по гулу похожи скорей на отдаленный водопад… Не так ли, Дик?

– С вашего позволения, капитан, мне кажется, что мы имеем дело с кашалотом. Обратите внимание на прозрачность водяной струи, выбрасываемой животным. Она доказывает, что в ней больше воздуха, чем водяных частиц, а это всегда является отличительным признаком кашалотов.

– Пожалуй, что и так, – согласился капитан после нескольких минут внимательного наблюдения. – Теперь я и сам начинаю убеждаться, что мы напали на кашалота, пасущегося на красном лугу.

– Это животное необыкновенных размеров, – заметил Дик Сэнд. – По моему соображению, в нем не меньше тринадцати метров длины.

– Эх, кабы нам изловить парочку таких зверьков, – громко вздыхая, проговорил старик-боцман, не обращаясь ни к кому в особенности, но пользуясь своим привилегированным положением для того, чтобы приблизиться к мостику настолько, что капитан не мог не расслышать его возгласа.

Капитан понял тайный смысл этого пожелания и ответил ему почти бессознательно:

– Да и одного, пожалуй, хватило бы… У этого детины сала на сотню бочек наберется…

– А у нас всего ста восьмидесяти не хватает до полного груза, – поспешно ответил боцман, следуя за своим командиром, который перебрался с мостика на нос судна, чтобы лучше разглядеть интересующее его животное.

– Жаль только, что охота за такими громадными кашалотами – опасная вещь, капитан, – робко заметил Дик Сэнд, не без тревоги следя за разгорающейся охотничьей страстью всего экипажа.

– Да… пожалуй… – нерешительно отвечал капитан на замечание юноши. – У этих животных силы побольше, чем у нас с вами, Дик. И подвернуться под удар их хвостика никому не посоветую… Помните, Говик, как одно из этих чудовищ разбило лодку в прошлом году?.. Мы с трудом спасли экипаж, да и то весь израненный.

– Зато и выгода была немалая, капитан! – почтительно отвечал боцман. – На каждую переломанную ногу можно было наложить золотую перевязку…

– А рука срослась, капитан, – весело прибавил один из матросов, показывая свою сильную мускулистую руку. – Еще сможет и гарпун сбросить, и веслом управлять, когда понадобится удирать от такого зверька!

– А поймать его было бы лестно! – решил другой матрос, впиваясь глазами в темные очертания животного, начинавшие виднеться посреди красных волн.

Страсти охотников, очевидно, разгорались не на шутку. Да и могло ли быть иначе, когда перед ними плавал целый груз ворвани, которую, казалось, только взять да разлить по бочонкам…

Один из старых матросов влез на мачту и громко расточал оттуда похвалы размерам и спокойствию пасущегося кашалота. По его словам, ничего не было легче, как подкрасться на лодке к животному.

Капитан Гуль слушал все это, волнуясь не на шутку. С нетерпением кусал он кончики своих усов, не решаясь высказать громко своего мнения, и только украдкой поглядывал на миссис Уэлдон, как бы ожидая от нее разрешения исполнить всеобщее желание охотников.

Наивное восклицание маленького Джека прекратило напряжение и как бы узаконило припадок охотничьей лихорадки, овладевшей всем экипажем «Пилигрима».

– Мамочка, попроси дядю капитана поймать этого кашалота. Мне так хочется рассмотреть его поближе!

Обрадованный капитан даже крякнул от удовольствия и поспешил расцеловать ребенка, обещая ему исполнить его желание.

– Быть по-твоему, Джек! Поймаем тебе этого маленького кашалотика! Не правда ли, ребята? – обратился он к матросам, окружившим его тесным кольцом.

– Рады стараться! – весело откликнулись ветераны китового промысла.

– Маловато нас, капитан, – попробовал робко заметить Дик Сэнд, но увлекшийся охотник не обратил ни малейшего внимания на его слова.

– Пустяки, Дик! Справимся мигом. Я сам возьмусь за гарпун! Тряхну стариной в честь нашего молодого хозяина, – прибавил капитан, с комической почтительностью раскланиваясь перед ребенком. – А вы, братцы, сумеете справиться с веслами? Не так ли?

– О! Еще бы! – громко крикнули матросы, восторженно махая шапками в сторону, где все еще спокойно паслось гигантское млекопитающее, очевидно не подозревавшее близости охотников…

Глава седьмая
Приготовление к охоте

Общее желание команды настолько увлекло миссис Уэлдон, что она не решилась протестовать против намерений капитана, понимая соблазнительность такой добычи для старых китобоев. Только малочисленность экипажа слегка тревожила ее.

Но капитан Гуль успокоил ее своими объяснениями:

– Я не раз охотился с одной лодкой, и всегда успешно. Скорее может случиться недоразумение при участии нескольких групп охотников, как это было и в том случае, который я только что вспомнил с Говиком. Но в общем можно смело утверждать, что несчастья случаются только тогда, когда кит заранее обеспокоен охотниками. В данном же случае вы сами можете видеть, что животное не подозревает нашего присутствия и потому, наверно, допустит нас чуть не вплоть…

Успокоенная этими словами, миссис Уэлдон могла только радоваться удовольствию своего сынишки, бегавшего за каждым матросом с требованием объяснений и рассказов о китовой охоте.

Команда энергично принялась за приготовление к желанной экспедиции.

Успокаивая миссис Уэлдон, капитан не вполне откровенно изложил ей сущность дела. В действительности для успеха охоты нужно было бы иметь несколько лодок, которые могли бы подъехать к животному с разных сторон. Но, за малочисленностью команды «Пилигрима», о таком плане нападения нечего было и думать. Из трех специальных китобойных лодок, находившихся на бриге, можно было снарядить всего одну, да и то при условии участия самого капитана в качестве гарпунщика. Воспользоваться помощью негров, предлагавших свои услуги, как и всегда, с полной готовностью, – было невозможно, так как присутствие неопытных гребцов могло только увеличить опасность для охотников. Малейшая ошибка в управлении лодкой, малейшая неосторожность одного из гребцов могла погубить всю экспедицию во время нападения.

Да, кроме того, капитан Гуль не мог покинуть судно, не оставив на нем человека, на которого он мог положиться. Выбор его остановился, естественным образом, на молодом волонтере, единственном человеке, имеющем и по образованию, и по своему положению, и даже по знанию морского дела некоторое право заменить уезжающего командира.

Предвидя все случайности, капитан Гуль отвел юношу в сторону для последних инструкций.

– Поручаю тебе судно, Дик! – торжественно проговорил старый моряк, положив руку на плечо волонтера, довольно грустно глядевшего вслед матросам, сопровождать которых во время интересной охоты ему было бы куда приятнее, чем оставаться на судне. – Помни, дитя мое, что на твоих руках остается женщина с ребенком, и постарайся оправдать мое доверие!

– Будьте покойны, капитан, – решительно ответил юноша. – Я понимаю необходимость оставаться на борту, чтобы дать вам возможность взять с собой опытных гребцов, более сильных, чем я, и, поверьте, я исполню в точности все ваши инструкции. Надеюсь, что ваше отсутствие будет лишь кратковременным!..

Для снаряжения шлюпки китоловов понадобился весь экипаж «Пилигрима», то есть пять человек матросов, из которых четыре заняли места на веслах, а пятый – боцман Говик – взялся за специальное рулевое весло, тогда как капитан принял на себя обязанность гарпунщика и должен был стоять на самом носу лодки, выбирая минуту для метания своего оружия. Это был самый опасный и ответственный пост, но капитан недаром слыл когда-то одним из лучших гарпунщиков и пользовался полным доверием своих матросов.

Современные китоловы употребляют иногда огнестрельное оружие. На некоторых судах имеются для этой цели небольшие специальные пушки, из которых выбрасывается или гарпун с привязанной к нему длинной веревкой – лесой, или же особые разрывные пули, убивающие всякого кита наверняка. Но «Пилигрим» не имел подобных приспособлений, вообще не особенно популярных между профессиональными китоловами. Их дороговизна, с одной стороны, и трудность управления – с другой, заставляют опытных охотников предпочитать обычные орудия: гарпун и копье для добивания китов – орудия, с которыми они умеют обращаться необыкновенно ловко.

К счастью, погода благоприятствовала охотникам. Море было спокойно, позволяя легкой шлюпке маневрировать с полной безопасностью, а почти совершенно стихнувший ветер не мог отнести судно слишком далеко в сторону за время отсутствия его экипажа.

С поразительной быстротой, доказывающей охотничье увлечение команды, спустили на воду одну из китобойных лодок, висевшую у правого борта, и четыре опытных гребца заняли в ней свои места. Затем боцман передал им два тонких длинных копья с острыми железными наконечниками, известные под названием гарпунов. Загнутые острия этого страшного оружия удерживают его в теле раненого животного, позволяя лодке охотников следовать за ним благодаря привязанной к древку оружия длинной веревке. Вслед за гарпунами в лодку положили пару тяжелых копий, необходимых для того, чтобы добить раненого кита, и затем несколько свертков тонких, но необыкновенно прочных веревок, которые прикрепляются последовательно к гарпуну по мере надобности, в случае, если спасающийся кит не может быть настигнут долгим усилием гребцов. Каждый из этих свертков имел около двухсот метров длины, но все же бывают случаи, когда раненое животное ныряет так глубоко, что всей лесы не хватает и рулевому остается только перерубить веревку, чтобы избавить лодку от неминуемого потопления.

Проверив снаряжение лодки, капитан еще раз оглядел свое судно (паруса которого заранее были приведены в должный порядок) последним хозяйским испытующим взглядом.

Затем он вторично подозвал к себе Дика Сэнда.

– Я надеюсь, что тебе не придется подымать новые паруса в мое отсутствие. По-видимому, погода не переменится. Но если бы понадобилось поставить один или два лишних паруса в случае внезапно освежевшего ветра, то я знаю, что ты сумеешь справиться с помощью наших черных пассажиров. Объясни им только, в чем дело, и они смогут помочь тебе даже в управлении рулем. Старый Том очень смышленый человек. Да, кроме того, я надеюсь, что кашалот не увлечет нас слишком далеко.

– Уезжайте спокойно, капитан, – вмешался старый негр, слышавший слова отъезжавшего. – Мы с радостью исполним всякое распоряжение мистера Сэнда и отвечаем вам за порядок на судне.

– Только прикажите, мистер Дик, – горячо прибавил Бат. – Мы были бы счастливы хоть чем-нибудь услужить вам!

– К какому парусу прикажете идти? – энергично проговорил Геркулес, засучивая рукава на своих мускулистых руках.

– Терпение, богатырь! – весело ответил капитан. – Пока вы можете спокойно отдыхать… Но в будущем, быть может, Дику и понадобится ваша сила, Геркулес!

– Всегда к вашим услугам, – отрезал черный гигант, спокойно удаляясь на свое любимое место на носу брига.

– Помни одно, Дик, – внушительно обратился капитан к юноше, – что бы ни случилось, не покидай судна ни на минуту!.. Если охота увлечет нас слишком далеко от «Пилигрима» и ты не сможешь удержаться в виду нашей лодки, то зажги к вечеру сигнальные огни на мачтах! Если же ветер засвежеет настолько, что позволит тебе хотя бы издали следовать за нами, то подыми нужные паруса при помощи наших негров и не упускай лодки из виду…

– Все будет исполнено в точности, капитан!

– Если нам понадобится твоя помощь, то я подыму белый флаг на одном из копий. Следи за нами в бинокль повнимательней!

– Будьте спокойны, капитан. Я ни на минуту не упущу лодки из виду.

– Я вполне доверяю тебе, Дик, зная твою ловкость и осторожность. Иначе я никогда не решился бы оставить судна. Но ты сумеешь оправдать мое доверие. Помни только, что на тебе лежат серьезные обязанности. В качестве моего заместителя ты полный хозяин на судне и, вероятно, первый капитан пятнадцати лет!

Дик Сэнд не отвечал на это замечание. Яркая краска залила его щеки, и он молча приложил руку к шапке в знак повиновения, но на его красивом, мужественном лице так ясно было написано желание оправдать доверие своего начальника, что капитан Гуль понял его молчаливый ответ и крепко пожал ему руку.

«Славный мальчик! – промелькнуло в его голове. – Скромный и добросовестный мальчик! Хороший будет моряк, которому смело можно будет доверить всякое судно!»

Однако, несмотря на такие мысли, капитан Гуль, очевидно, неохотно покидал свой бриг, несмотря на влечение непреодолимого охотничьего инстинкта.

– Счастливого пути, – весело проговорила подошедшая миссис Уэлдон, – не смею сказать – счастливой охоты! Муж уверял меня всегда, что подобное пожелание приносит охотникам несчастье…

– Только из уст старух и уродливых женщин, – любезно ответил капитан Гуль. – Ваше же пожелание может только ободрить каждого…

Маленький Джек помешал окончанию задуманного комплимента.

– Дядя капитан, – поучительно проговорил ребенок, протягивая ручку уезжающему, – пожалуйста, не мучь бедного кита, когда будешь его ловить. Возьми его осторожно под плавники, как дядя Бенедикт делает с бабочками.

Командир «Пилигрима» весело рассмеялся. Наивность ребенка сразу уничтожила то смутное чувство неуверенности, которое овладело было им в последнюю минуту. Теперь он опять помнил только о возможности пополнить недостающий груз и отличиться в глазах молодой хозяйки и своего любимого воспитанника. Весело пожимая маленькую ручку мальчика, он ответил ему с напускной серьезностью:

– Будь спокоен, Джек, я нарочно надену перчатки, когда буду бросать гарпун, чтобы не повредить твоего приятеля-кита…

Кузен Бенедикт, подошедший прощаться вместе с другими, обратился к капитану с робким любопытством:

– А нет ли на коже этих млекопитающих каких-нибудь особенных, специальных насекомых?

– Очень возможно, мистер Бенедикт. Признаюсь, я никогда не занимался рассматриванием китовой шкуры под микроскопом. Но обещаю вам притащить на борт несколько десятков метров кожи, вырезанных из разных мест его туловища специально для ваших научных исследований!

– Премного обяжете, капитан, – не только меня, но и науку!.. И если мне удастся открыть в китовой шкуре какое-либо новое хоботное, то я назову его вашим именем, которое, таким образом, станет бессмертным в энтомологии! – патетически закончил ученый, пожимая руку с трудом удерживавшегося от хохота капитана.

– Том, – обратился Гуль к старому негру, – надеюсь, вы не откажетесь помочь нам разбирать нашу добычу, когда мы притащим убитого кашалота к борту «Пилигрима». Тут будет немало работы для всех нас, не только для нашего ученого-энтомолога… – прибавил капитан со смехом.

– Будьте спокойны, мистер Гуль! Я и мои товарищи сделаем все, что прикажете! Возвращайтесь только скорей и благополучно! – добавил шепотом старый негр, не без беспокойства поглядывая на утлую шлюпку, качавшуюся на волнах, и мысленно сравнивая ее с гигантом-китом, пускающим фонтаны в десять метров вышины.

Но капитан не заботился уже ни о чем, кроме результатов своей охоты.

– Дик, – обратился он к волонтеру, – чтобы не терять времени, приготовь-ка заранее пустые бочонки… Попроси наших добрых пассажиров вытащить их из трюма на палубу, да подточите ножи для срезывания жира!

– Будет сделано, капитан, – ответил юноша, в последний раз пожимая руку отъезжавшему командиру.

Одним прыжком очутился старый моряк на своем месте… Еще раз приподнял он шляпу в знак приветствия; затем раздалась команда: «Отваливай!» Лодка быстро отделилась от борта судна и полетела по неподвижной поверхности океана.

Дик Сэнд принялся исполнять распоряжения капитана, между делом объясняя маленькому Джеку сложную операцию очистки кита. Обыкновенно для этой цели китоловы пристают к берегу, где и вытаскивают убитое животное на мелкое место или на прибрежный песок. Затем они взбираются на спину чудовища и, содрав с него шкуру, вырезают толстые слои жира кусками, или, вернее, полосами, в полтора метра ширины и такой же толщины, при двух или трех метрах длины. Жир этот постепенно доставляется на берег, где уже заранее разведены костры и развешены громадные котлы, в которые и бросают мелко накрошенное сало для выварки. Эта операция продолжается иногда несколько суток подряд и уменьшает вес китового жира приблизительно на одну треть. Вываренное сало, называемое ворванью, еще горячим разливают в бочки, которые и закупоривают, крепко осмаливая все щели, – предосторожность, без которой быстро испортился бы свежий продукт.

Для судна в открытом море, не имеющего возможности подойти к берегу, как, например, для «Пилигрима», операция выварки была затруднительнее. Поднять такую громаду на палубу нечего было и думать. Оставалось только привязать его к борту судна, и затем, пользуясь тихой погодой, тут же на воде произвести очистку, по окончании которой можно было бы уже на палубе устроить выварку или, в случае волнения, не допускающего разведения большого огня, уложить жир кусками в бочки и, засмолив их, привезти домой в полуготовом виде.

Миссис Уэлдон оставалась долгое время у борта, следя глазами за быстро удалявшейся лодкой, как вдруг ее внимание было привлечено неожиданным появлением Динго. Собака, обыкновенно шаг за шагом следовавшая за Джеком, на этот раз остановилась одна около самого борта и даже поднялась на задние лапы, опершись передними на перила, как бы желая дольше видеть отчалившую от судна лодку. С минуту простоял Динго таким образом, поочередно глядя то на море, то на молодую женщину, машинально ласкавшую его косматую голову. Затем Динго внезапно опустился на все четыре лапы и бешено зарычал, повернув голову направо. Миссис Уэлдон оглянулась и увидела Негоро, вышедшего из своего камбуза и направлявшегося к бушприту, вероятно, для того, чтобы, подобно остальным пассажирам, полюбоваться интересной охотой. При виде ненавистного португальца обыкновенно кроткие глаза Динго загорелись страшной злобой, и он одним скачком ринулся на проходившего врага с очевидным намерением вцепиться в его горло своими могучими оскаленными зубами.

Негоро не растерялся от неожиданного нападения. Он быстро прислонился спиной к мачте и поднял над головой первое попавшееся ему в руки оружие, оказавшееся одним из запасных гарпунов, оставленных охотниками за ненадобностью.

– Сюда, Динго! – повелительно крикнул Дик Сэнд с капитанского мостика. В то же самое время миссис Уэлдон успела подбежать и схватить собаку за ее широкий ошейник. Совместное воздействие обоих любимых голосов несколько успокоило Динго, который повиновался призыву и, хотя и с видимой неохотой, тихо рыча, улегся у ног своей хозяйки.

Негоро не сказал ни слова во время этой короткой, но страшной сцены и ничем не выдал впечатления, произведенного на него нападением собаки. Только его всегда бледное лицо приняло землистый оттенок, а впалые глаза сверкнули злобным огнем, когда он повернул обратно в свою каюту.

Дик Сэнд задумчиво поглядел вслед молчаливому португальцу и затем вполголоса подозвал ближайшего негра.

– Геркулес, – проговорил он медленно и как бы колеблясь, – прошу вас, присмотрите за этим человеком! Мне он начинает казаться очень подозрительным…

– Не беспокойтесь, мистер Дик, – ответил Геркулес, показывая кулак, которым легко можно было бы свалить любого быка, – я не спущу с него глаз и если замечу что-нибудь подозрительное, то расправлюсь по-своему!.. Пусть тогда пеняет на себя!

Миссис Уэлдон продолжала глядеть на удалявшуюся лодку китоловов. Увлекаемая могучими взмахами весел, она была уже далеко и казалась точкой среди океана.

Глава восьмая
Встреча с кашалотом

Как опытный китолов, капитан Гуль предвидел все возможные случайности.

Поимка кашалота больших размеров дело нелегкое, и, отправляясь на подобную охоту, нельзя пренебрегать никакими предосторожностями.

Поэтому боцман Говик, занявший место рулевого, направил лодку в обход пасущемуся чудовищу, желая подъехать к нему сзади и незаметно подкрасться достаточно близко для нанесения по возможности смертельной раны.

Опытность Говика была давно известна всем профессиональным китобоям, и капитан Гуль не раз на деле видел доказательства его хладнокровия и мужества. На рулевого он мог надеяться во всяком случае, и эта уверенность успокоила командира «Пилигрима» насчет исхода этого довольно-таки рискованного предприятия.

– Внимание, дети мои! – весело проговорил он, помахивая гарпуном, чтобы размять руку. – Постараемся загарпунить этого молодца раньше, чем он почует наше приближение!

– Я так и рассчитываю, капитан! Как видите, я держу курс по окраину красной воды! – почтительно ответил старик-боцман. – Таким образом, мы останемся все время за ветром для нашего зверя, а это главное…

– Осторожнее гребите, ребята! – шепотом заметил капитан после нескольких минут молчания. – Мы заметно приближаемся, и малейший шум может обратить на нас внимание дичи. Не забудьте, что у этих подлецов-кашалотов слух, пожалуй, еще тоньше, чем обоняние!

Опытные охотники сами понимали необходимость полной тишины. Осторожно подымали и опускали они весла, обернутые в уключинах мокрыми тряпками, так что лодка летела без малейшего шума, точно несомая какой-то волшебной силой. При этом рулевой так искусно направлял ее по самой окраине красной воды, что весла правого борта опускались в прозрачную изумрудно-зеленую воду, тогда как левые гребцы, казалось, рассекали кровавые волны, разбивая их на мириады ярко сверкающих рубиновых капель.

– Вот тебе и напиток, Говик! – весело проговорил один из матросов. – Тут и вода, и вино. Смешай и пей на здоровье.

– Болтай тут… Того и гляди, дичь испугаешь, – сурово прошептал боцман, нахмурившись.

Матросы прикусили языки и налегли на весла. Лодка полетела стрелой по ярко-красной поверхности, неподвижной, точно пролитое прованское масло, случайно окрашенное в красный цвет мириадами крошечных живых существ. Ясно видневшийся кашалот продолжал спокойно пастись на этом водяном лугу, очевидно, не замечая приближения опасности.

Необходимость объехать гигантское млекопитающее заставило лодку наших китоловов значительно удалиться от своего судна, которое уже казалось им теперь не больше детской игрушки. Это быстрое уменьшение предметов в море объясняется очень просто – отсутствием возможности сравнения. Затерянный в бесконечности океана одинокий бриг, естественно, должен был казаться гораздо меньше и гораздо дальше, чем это было на самом деле.

Часа через два после того, как лодка китобоев отчаливала от борта «Пилигрима», она достигла наконец желаемого положения позади животного на должной дистанции. Оставалось только выбрать удобную минуту для того, чтобы, воспользовавшись беспечностью кашалота, нанести ему смертельную рану. Капитан Гуль уже поднялся на ноги, окидывая темную тушу испытующим взглядом и выбирая наиболее удобное для удара место, как вдруг боцман Говик беспокойно прошептал:

– Попридержите весла, братцы. Кажись, наш пескарь почуял что-то! Смотрите, его фонтан стал что-то менее высок и больше не раскидывается!

– Тише, Говик! Теперь не до рассуждений! Поздно! Надо стараться подойти к левому боку, чтобы добраться сразу до сердца! – резко заметил капитан, взвешивая тяжелый гарпун в правой руке и широко расставляя ноги, чтобы сохранить равновесие в качающейся лодке для решительного удара.

Безмолвно налегли гребцы на весла, и легкая шлюпка описала полукруг, направляясь к голове кашалота, но при этом заботливо оставаясь на почтительной дистанции от его могучего хвоста, один удар которого мог превратить в щепки их утлое суденышко.

Но кашалот все еще не замечал или не обращал внимания на приближающихся врагов, что не на шутку беспокоило старого боцмана. Положим, случаи встречи с китами, спящими на поверхности моря, не особенно редки. Охотникам удается иногда подкрасться настолько близко к сонному животному, что убивают его одним ударом. Но опытный китобой не мог принять за спящего кашалота, продолжающего выбрасывать фонтаны. «Что же означала неподвижность громадного животного?» – не без беспокойства спрашивал себя Говик.

– Дело нечисто, капитан, – чуть слышно прошептал он наконец, когда лодка была не больше чем в двухстах-трехстах шагах от все еще неподвижного кашалота. – Что этот мерзавец не шевелится? Ведь не спит же эта каналья! Уж не заметил ли он нас и не готовит ли какой-нибудь гадости по нашему адресу!

Капитан Гуль мысленно вполне согласился со своим рулевым, но было уже поздно для отступления, да и более удобного положения для решительного удара трудно было бы даже придумать.

Измерив опытным глазом расстояние, командир «Пилигрима» поднял руку и прицелился. Гарпун свистнул, прорезывая воздух, и чуть не до половины исчез в темной массе живого тела, с мягким шумом погрузившись в мясную тушу.

– Назад, ребята! Греби вовсю. Наша жизнь зависит от вашей скорости! – крикнул капитан, поспешно сбрасывая в воду первый сверток веревок и затем хватаясь за тяжелое копье на случай необходимости немедленной обороны.

Как стрела, отпрыгнула легкая лодочка от раненого животного, очутившись на безопасном расстоянии даже раньше, чем капитан успел докончить свое приказание. Матросы понимали опасность положения и не теряли времени на рассуждения, как вдруг боцман Говик крикнул не то испуганным, не то удивленным голосом:

– Ах, черт побери! Капитан, да ведь это самка! Посмотрите, она кормила своего детеныша! Оттого-то она и не шевелилась, когда мы подъезжали!

Капитан Гуль насупился, увидев справедливость замечания Говика. Действительно, под правою грудью раненого кашалота приютился ее «маленький» – если можно назвать так существо, имеющее несколько метров длины. Это обстоятельство неминуемо должно было увеличить опасность предпринятой охоты, так как самка сражается всегда отчаяннее, чем самец, защищая не только свою жизнь, но и своего детеныша, которого она любит не меньше, чем всякое другое млекопитающее.

Однако первые опасения оказались напрасными. Раненый кашалот не бросился сразу на лодку, как этого почти наверняка ожидал капитан, но нырнул вместе со своим маленьким на такую глубину, что один из матросов уже схватился за топор, желая перерубить привязанный к гарпуну канат и таким образом избавить лодку от опасности быть втянутой под воду убегающим животным. К счастью, кашалот скоро переменил свое намерение и, вынырнув на поверхность моря, ринулся вперед со страшной быстротой.

При этом охотникам удалось ясно увидеть его размеры и убедиться в том, что они имеют дело с одним из громаднейших экземпляров этой разновидности, длиной не меньше двадцати пяти метров от головы до начала хвоста. Потерять подобную добычу было бы более чем обидно, поэтому капитан Гуль решился начать так называемую травлю, или гонку.

Несмотря на свою рану, кашалот «убегал» с такой страшной быстротой, что все усилия опытных гребцов не могли удержать лодку в близком к нему расстоянии. Пришлось мало-помалу вытравлять запасные веревки, разворачивавшиеся так скоро, что приходилось опасаться, как бы они не загорелись от сильного трения о борт лодки.

Старый боцман неодобрительно покачивал головой, видя, как капитан заботливо смачивал веревку, подкладывая мокрую паклю туда, где она соприкасалась с деревом бортов.

– Ишь, удирает, – ворчал он недовольным тоном, – точно лошадь на бегах!.. Вот и четвертый сверток кончается, а проклятому и горя мало!.. Видно, гарпун не очень-то повредил его толстую шкуру… Что, братцы, за пятую веревку взялись? Последняя ведь!.. А он все так же скачет!.. Пожалуй, придется перерубить канат и упустить молодца… Сорок лет китоловом служу, а не видал ни разу, чтобы раненый зверь так долго скакал, не уменьшая скорости… Ведь вот и пятая веревка к концу приходит…

– Тише, Говик! Смотрите, скорость уменьшается! – перебил командир отчаянно ругавшегося боцмана. – Сейчас, видно, будет конец скачке! Пора давать сигнал нашему «Пилигриму»!

Навязав специальный флаг на длинное копье, оставшееся у него в руках, на случай внезапного нападения кашалота, капитан поднял сигнал высоко над головой и продержал его несколько минут, пока не заметил ответного сигнала на судне. Он даже успел разглядеть, что импровизированные матросы брига принялись устанавливать паруса, для того чтобы воспользоваться начинающимся легким ветерком, позволяющим судну приблизиться к лодке.

Между тем раненый кашалот вынырнул, чтобы подышать воздухом, и остался неподвижным, к крайнему удивлению охотников. Гарпун с привязанным к нему канатом все еще торчал в его спине, но, очевидно, не задел ни одного жизненного органа, так как силы гигантского животного ничуть не уменьшились. Это видно было по бешеным ударам его хвоста и по незначительному кровотечению, едва окрасившему его темно-желтую шкуру.

– Он поджидает своего детеныша, – ответил боцман на вопросительный взгляд капитана. – Малютка, видно, не поспел за маткой, вот она и остановилась! Хорошо бы воспользоваться этим да поскорее покончить с нею, капитан!

Все поняли справедливость этого совета. По знаку командира двое гребцов вооружились тяжелыми копьями и приготовились вместе с ним к решающей атаке.

– Внимание, ребята! Целься верней да выбирай место! Быть может, нам не удастся повторить удара! – приказал капитан слегка дрогнувшим голосом.

Рулевой повернул лодку прямо на кашалота, гребцы налегли на весла. Еще минута, другая – и утлая лодчонка налетела чуть не в упор на раненое животное. Матросы уже замахнулись копьями, как вдруг кашалот сделал движение и одним ударом своего могучего хвоста отпрыгнул на несколько сот шагов.

Китоловы выругались, видя невозможность бросать копья на таком расстоянии и ожидая продолжения надоевшей им бешеной скачки. Но, к их крайнему удивлению, животное не удалялось. Оно только вертелось на месте, очевидно, разыскивая своего детеныша.

– Право руля, Говик! – скомандовал капитан. – Попробуем еще раз воспользоваться его близостью. Не то, пожалуй, он и удерет от нас, как дождется своего маленького. Берись за копья! Готовы, братцы?

– Я-то готов, капитан! – медленно проговорил старик-боцман каким-то странно неуверенным тоном. – Да только не нравится мне неподвижность этой бестии после ее бешеной скачки!.. Ох как не нравится, капитан!

– Что же нам делать по-твоему, Говик?

– Остерегаться, капитан! – решительно ответил старик.

– Остерегаться никогда не вредно, приятель, но только неужто же нам упустить такую добычу из-за излишней осторожности? – колеблясь, проговорил командир «Пилигрима».

Но колебание его продолжалось недолго. Его опытный глаз подметил перемену намерений кашалота, и он крикнул громовым голосом:

– Берегись, Говик!.. Назад, ребята!.. Назад!..

Разъяренный зверь внезапно повернулся к своим преследователям и, грузно хлопая гигантскими плавниками по воде, кинулся прямо к лодке!

По счастью, рулевой предвидел это движение и вовремя успел уклониться от удара, заставив легкую шлюпку отскочить на несколько десятков шагов в сторону. Громадное туловище кашалота пронеслось по прямому направлению мимо китоловов, не задев их лодки даже концом плавника. Они же успели воспользоваться мгновением и всадили все три копья глубоко в бок своего врага.

Тяжело раненное животное выбросило из пасти струю воды, окрашенную кровью, и, разъяренное болью, почти выскочило на поверхность моря. Много мужества надо было, чтобы не испугаться, видя приближение этой громадной окровавленной массы, с диким ревом мчащейся на утлую лодчонку, наполненную врагами. Но охотники были люди привычные и обладали крепкими нервами… Они ни на секунду не растерялись, приготовляясь к новому нападению… Еще раз удалось рулевому удачно увернуться от гигантского туловища, еще раз успели вонзить гарпунщики свои страшные копья в его окровавленные бока… К несчастью, однако, лодка оказалась слишком близко к страшным плавникам, которыми разъяренное животное производило такое ужасное волнение, что гребцам становилось трудно сохранять равновесие. Высоко вздымавшиеся волны вливались через борт, грозя потопить лодку.

– Ведро, сюда! – скомандовал капитан. – Вычерпывай, братцы!.. Бросай копья!.. Ведра важней всего покуда!.. Говик, внимание!.. Увернись во что бы то ни стало, пока мы вычерпываем проклятую воду!..

Оба матроса бросили копья и принялись с лихорадочной поспешностью вычерпывать воду, наполовину наполнившую лодку, а капитан перерубал канат, все еще привязывавший ее к гарпуну в спине кашалота… Опасности потерять раненое животное уже не существовало. Оно не думало о бегстве и из дичи само превратилось в охотника.

В третий раз обернулся гигант морей, намереваясь броситься на охотников! У них невольно забилось сердце! Увы, их лодка, все еще наполовину наполненная водой, очевидно, не могла уже повиноваться рулю с прежней быстротой, да и грести становилось затруднительным, пока не вычерпают этой воды… А между тем времени терять было нельзя… Бешеное животное приближалось с громоподобным шумом, высоко вздымая волны ударами своего могучего хвоста. Наступила решительная минута.

– Боже мой, Говик!.. Цел ли ты? – крикнул капитан, бледнея.

– Я-то цел, – ответил старик, подымаясь со дна лодки, куда его сбросило толчком. – Я-то цел, да вот весло мое пропало!..

– Где запасное весло? – отчаянно закричал капитан. – Скорее, Говик! Скорее на место!.. Наш враг готовится к новому нападению!..

Но Говик уже занял свое место на полуразбитой рулевой скамейке. В руках его уже было запасное весло, которым он маневрировал так спокойно, как будто дело шло о простой увеселительной прогулке.

Но, к несчастью, весло это было не настоящее, длинное, рулевое, а одно из обыкновенных, коротких, гребных весел. Заменить разбитое оно не могло, а тем более в полузатопленной лодке. Правда, матросы продолжали вычерпывать воду кожаными ведрами, но даст ли им кашалот времени докончить эту операцию?

– Что это, братцы? – внезапно крикнул один из матросов. – Глядите-ка, сзади нас море что-то заволновалось!..

Один взгляд объяснил капитану и боцману, в чем дело. Сзади лодки, всего в нескольких стах шагах от нее, на поверхности моря показалось темно-желтое тело, и детеныш кашалота высунул из воды свою голову.

Страшная опасность еще больше усилилась с момента этого появления. Очевидно, самка немедленно кинется к своему маленькому, как только заметит его присутствие, а лодка охотников находилась как раз на ее дороге.

Отчаянным жестом поднял капитан Гуль еще раз свой сигнал «Пилигриму». Но что могло сделать для него отдаленное судно?.. Правда, Дик Сэнд уже по первому сигналу немедленно поднял два или три новых паруса и приближался с возможной скоростью. Но при слабом ветре, который едва чувствовался, нечего было и думать о скором прибытии брига. Между тем разъяренный кашалот был здесь, в нескольких сотнях шагов, и с ним гибель, неминуемая, неотвратимая.

Дик Сэнд понимал страшную опасность положения охотников. Стоя на палубе «Пилигрима», он не спускал бинокля с маленькой лодки и мог ясно видеть все перипетии гонки и сражения. О, с каким наслаждением полетел бы он на помощь своему капитану! Но как это сделать?

Он собирался уже спустить одну из оставшихся шлюпок и поспешить в ней к месту страшного боя. Но его остановило два соображения: во-первых, данное капитану слово ни под каким предлогом ни на минуту не покидать судна, а во-вторых, сознание полной невозможности поспеть вовремя, даже с помощью опытных гребцов, а тем менее, имея в своем распоряжении новичков-негров. Поэтому бедный юноша ограничился тем, что спустил на воду одну из легких китоловных лодок и повел ее на буксире, чтобы дать возможность охотникам скорей воспользоваться ею в случае несчастья с их собственной шлюпкой… Большего он не мог сделать, несмотря на все свое желание.

Между тем раненый кашалот заметил появление своего детеныша позади лодки охотников и внезапно повернулся во время своего бега… Это движение было так неожиданно, что Говик едва успел повернуть руль, чтобы избежать столкновения. Туловище кашалота так близко пронеслось мимо лодки, что гарпунщикам удалось даже вонзить два копья из трех в его спину… Но, к несчастью, гребцы не могли отплыть достаточно быстро, и страшный удар хвоста высоко поднял лодку на воздух!..

Матросы поняли, что погибли! Их отчаянный крик донесся, быть может, до «Пилигрима» и смолк в глубине воды!..

Через две минуты на поверхности моря показались человеческие фигуры. Судорожно протянутые руки пробовали бороться с волнами… Одно мгновение ясно можно было разглядеть в бинокль с палубы брига фигуру капитана, ухватившегося одной рукой за обломок лодки, а другой пытающегося поддержать боцмана Говика. Надежда на спасение мелькнула в сердцах несчастных матросов и сейчас же исчезла!.. Бешеное животное, разбившее их лодку, еще раз обернулось и, все окровавленное, полумертвое, в последний раз взмахнуло хвостом, быть может, в бессознательной агонии. И в водовороте, вызванном бешеным ударом, исчезли навсегда несчастные охотники, так беззаботно покинувшие свое судно несколько часов тому назад!

Глава девятая
Капитан Сэнд

Впечатление ужаса, испытанное пассажирами брига во время страшного сражения, окончившегося катастрофой, не поддается описанию… Свидетели гибели капитана и его пяти матросов не могли поверить в действительность этой чудовищной неожиданности, не могли примириться с ее неизбежностью!.. Не ужасно ли было, в самом деле, видеть все подробности этой катастрофы и не быть в состоянии ничего сделать для ее предотвращения?

Тщетно спешили они на помощь, сколько возможно пытаясь ускорить приближение «Пилигрима» постановкой новых парусов. Тщетно пытались они затем разыскивать раненых охотников, надеясь спасти хоть кого-нибудь из них… Геркулес и Том тщательно осмотрели каждый обломок на месте страшного боя, тщательно объехали на спущенной лодке все пространство, окрашенное кровью несчастных охотников и погибшего животного… Нигде не было ни малейшего следа человеческого присутствия! Капитан Гуль и его матросы исчезли навеки в глубине океана!

Когда шлюпка негров возвратилась после бесплодных поисков на борт и медленно двигающийся «Пилигрим» приблизился наконец к самому месту катастрофы, миссис Уэлдон бессильно опустила руки и произнесла прерывающимся голосом:

– Несчастные жертвы! Какая ужасная катастрофа!.. Хватит ли у нас мужества для перенесения испытаний, ожидающих нас, бедных, посреди океана!..

Эти слова молодой женщины открыли всем глаза на опасность их собственного положения. Действительно, оно было не из легких. Лишенное командира и команды, судно находилось посреди океана, отделенное тысячами миль от всех населенных земель. Как легко могло оно сделаться игрушкой ветра или добычей жадных волн!

Какая ужасная случайность привела этого злосчастного кашалота на дорогу «Пилигрима»? Какое непостижимое ослепление лишило капитана Гуля его всегдашней осторожности, вызвав катастрофу, редкую даже в истории китобойного промысла, катастрофу, жертвой которой сделался весь экипаж судна, порученного опытности старого моряка?

Гибель пяти матросов, увезенных командиром «Пилигрима» на китобойной лодке, поставила его судно в отчаянное положение. На нем не оставалось ни одного моряка, за исключением пятнадцатилетнего юноши-волонтера, который, несмотря на свои способности, не мог заменить настоящего командира. А между тем на него падала вся тяжесть управления, вся ответственность за судьбу несчастных пассажиров – за жизнь жены и сына собственника брига, так неосторожно доверившихся испытанному искусству капитана Гуля… Правда, на судне находились пять сильных и честных негров, готовых сделать все возможное для спасения судна, но все они не имели ни малейшего понятия о морском деле и могли только повиноваться приказаниям более опытного юноши.

Долго стоял Дик Сэнд на палубе, не спуская глаз с того места, где исчез капитан Гуль. Невеселые мысли роились в голове бедного юноши. С тяжелым вздохом перевел он взгляд на горизонт, в надежде увидеть какое-либо паровое судно, которому можно было бы передать миссис Уэлдон и ее сына. «Пилигрима» он, конечно, не бросил бы на произвол судьбы, не сделав всего возможного для того, чтобы привести его обратно, но он был бы бесконечно счастлив, если бы судьба помогла ему избавить женщин и ребенка от опасности плавания при таких неблагоприятных условиях.

Но, увы, океан оставался пустынным! Нигде не белел парус, нигде не чернел дымок парохода. Иначе и быть не могло. Дик Сэнд знал лучше всякого другого, что «Пилигрим» находился в стороне от обычных морских путей. Знал он и то, что другие китобойные суда – единственные, заходящие в эти пустынные широты – находились в настоящее время далеко на севере, где охота была в самом разгаре.

Грустные размышления Дика Сэнда были прерваны появлением повара Негоро, скрывшегося в своем камбузе немедленно после ужасной катастрофы, которую он мог видеть так же, как и все остальные пассажиры брига.

Никто не мог бы угадать, что чувствовал сейчас этот загадочный человек, но каждому показалось бы более чем странным то необычайное хладнокровие, с которым он следил за трагическими эпизодами ужасной гибели несчастных охотников. Его мрачное, но спокойное лицо ни разу не побледнело при виде отчаянной борьбы со смертью шести знакомых – почти близких – людей! Ни единый звук участия не сорвался с его тонких губ.

Теперь Негоро решительно подошел к месту, на котором все еще неподвижно стоял юноша-волонтер, и остановился в трех шагах от него, не сводя с побледневшего лица Дика Сэнда своего загадочного мрачного взгляда.

Юноша невольно поднял голову и обернулся с вопросом:

– Вы ко мне, Негоро? Что вам надо?

– Я хочу переговорить с капитаном или, за его отсутствием, с боцманом, – холодно ответил португалец.

Дик Сэнд смерил говорящего удивленным взором.

– Разве вы не знаете, что они погибли? – грустно промолвил он.

– Кто же теперь будет командовать судном? – спросил Негоро с оттенком не то беспокойства, не то насмешки в голосе.

– Я! – ответил Дик без малейшего колебания.

Португалец презрительно пожал плечами:

– Вы? Вы хотите быть капитаном судна, в пятнадцать лет?

– Да, я! – спокойно возразил юноша. – И, поверьте, пятнадцатилетний капитан сумеет заставить всякого уважать себя! Можете быть в этом уверены, Негоро! – прибавил Дик, не спуская сверкающих глаз с повара, который заметно смутился и отступил на несколько шагов, видимо, не находя ответа.

Миссис Уэлдон, слушавшая издали, подошла в эту минуту к разговаривающим.

– Да, Негоро, – спокойно проговорила она, – прошу вас не забывать, что я назначаю мистера Сэнда командиром «Пилигрима». В качестве жены владельца судна я имею на это полное право и требую от каждого, находящегося на бриге, полного повиновения новому капитану!

Негоро молча улыбнулся странной и неприятной улыбкой в ответ на это категорическое заявление. Затем он почтительно поклонился и пошел обратно в свой камбуз, по-видимому, покорно, но все с той же загадочной улыбкой на тонких губах, шептавших что-то невнятное, в чем не слышно было ни покорности, ни почтения.

Юноша-капитан выдержал первое испытание, показав свое умение приказывать.

Между тем ветер свежел, унося осиротелое судно от ужасного ярко-красного пространства, окрашенного не одними микроорганизмами, но и свежей человеческой кровью…

Окинув глазами такелаж судна, Дик Сэнд перевел взоры с парусов на лица присутствующих, собравшихся вокруг него на палубе и как бы ожидавших утешения и поддержки от своего юного капитана. На всех этих лицах молодой человек прочел такое искреннее доверие, такую неподдельную готовность повиноваться, что терзавшие его сомнения почти совершенно рассеялись. Со спокойной твердостью человека, решившегося исполнить свой долг до конца, объявил Дик в нескольких кратких словах свое намерение жить и умереть для общей пользы и свою надежду довести до конца тяжелую задачу, выпавшую на долю случайному командиру «Пилигрима». Он не скрыл своего беспокойства и не умалил значения собственной неопытности и неподготовленности. О, если бы печальное событие случилось двумя годами позже, Дик Сэнд был бы вполне подготовлен к обязанностям командира судна! Но в настоящее время многое было еще неизвестно юноше, только что начинавшему заниматься теорией мореплавания. Он не был знаком даже с секстантом – этим спасительным снарядом, позволяющим морякам определять с полной точностью местонахождение судна благодаря ежедневному измерению высоты солнца. Капитан Гуль еще не успел ознакомить своего ученика с этим сложным прибором, не успел передать ему тайны своих долголетних наблюдений над атмосферой и ее явлениями, над небесными светилами. Там, где опытный моряк, как по книге, читал бы все, что надо делать, все, чего следует избегать, – там бедный, начинающий учиться юноша был беспомощной игрушкой стихийных сил.

Правда, он прекрасно знал парусные маневры и мог вполне руководить неграми при постановке или уборке парусов. Знал он также и менее сложные приборы: компас, барометр, лаг[7] и лот[8], равно как и условные знаки морских карт, развешанных в капитанской каюте. Все это давало ему возможность приблизительно узнавать дорогу своего судна, высчитывая неизбежное отклонение, вызываемое морскими течениями, отмеченными на картах. Но этого было мало для точного определения пути «Пилигрима», и потому понятно, что сердце добросовестного юноши, чувствовавшего свою ответственность, должно было болезненно сжиматься.

Однако же он имел силу скрыть свой страх и успокоить доверчиво слушавших его негров.

Одна миссис Уэлдон поняла все, что происходило в душе мальчика, и с благодарностью протянула ему руки:

– Благодарю тебя, сын мой! – проговорила она твердым голосом. – Я знаю, как тяжело тебе занимать место погибшего старого друга, как угнетает тебя страх собственной неопытности. Но не огорчайся больше, чем следует, мой милый мальчик! Я не сомневаюсь в том, что тебе удастся благополучно доставить всех нас в Сан-Франциско. Тебе помогут наши пассажиры. На Тома и его товарищей ты можешь вполне положиться. Они будут беспрекословно повиноваться каждому твоему слову!

– В этом и я уверен, дорогая миссис Уэлдон, и в спокойную погоду их помощь гарантирует мне безопасность судна! Но если случится буря?.. – голос юноши дрогнул, и он замолк, не смея высказать своих опасений.

– Я понимаю, – полушепотом заговорила миссис Уэлдон, отводя Дика в сторону, – тебя беспокоит управление судном? Быть может, ты не сумеешь найти дорогу в безбрежном океане?

– Сумею, – ответил юноша, – капитан Гуль успел выучить меня понимать указания морских карт!

– А сможешь ли ты направить судно по желанию? Сумеешь ли переменить направление по мере надобности? – продолжала допытываться молодая женщина, желая сразу определить степень ожидавшей их опасности.

– Это не так трудно, как вы думаете. С рулем я давно умею обращаться и берусь в два дня обучить этому каждого из наших негров. А что касается направления, то найти его – пока особенного труда не представляет. Продолжая держать на запад, мы в конце концов неминуемо доберемся до берегов Америки, то есть до цели нашего пути.

– Не забудь, дитя мое, что ужасная катастрофа изменила наши первоначальные планы. Теперь нам уже безразлично, в какой бы порт ни прийти, только бы достигнуть берегов, откуда можно было бы найти сообщение с Сан-Франциско.

– Я и сам так думал, миссис Уэлдон, и решил идти напрямик, не выбирая конечного пункта. Это сильно упрощает мою задачу. Берега Америки растянуты на такое громадное расстояние, что, как бы далеко ни относили нас течения, как бы ни играли с нами противные ветры, мы все-таки не сможем миновать их!..

– А где, то есть в каком направлении, находится Америка от нас в настоящее время?

– Вот в этом, миссис Уэлдон, – ответил Дик Сэнд, указывая на запад рукой.

– Когда-то мы доберемся до этого желанного берега? – задумчиво прошептала молодая женщина.

– Не беспокойтесь и вы свыше меры, – заботливо отвечал Дик Сэнд. – Я доведу судно до того или другого порта. Кроме того, у нас остается еще возможность встречи с каким-нибудь пароходом, на который я не премину пересадить вас с сыном. До тех же пор отдохните хоть немножко после всех перенесенных волнений. Кстати, ветер свежеет. Его направление, по-видимому, меняется, приближая нас к обычному пути пароходных компаний… Кроме того, усиление ветра даст нам возможность поднять лишние паруса и идти не меньше десяти или даже двенадцати узлов в час – редкое счастье в это время года!..

Дик Сэнд говорил со спокойной уверенностью моряка, знающего свое судно и свое дело. Он уже собирался позвать своих добровольных помощников, как миссис Уэлдон остановила его, пожелав узнать, в каком именно пункте океана находится «Пилигрим» в настоящую минуту.

Для этого пришлось спуститься в бывшую капитанскую каюту, где на столе еще лежала развернутая карта, на которой покойный командир судна отметил положение брига в утро несчастной экспедиции. Так как слабость ветра удержала «Пилигрим» почти на одном месте, то можно было смело предположить, что он все еще оставался на той же широте 43°35′ при 13° долготы.

Миссис Уэлдон, в свою очередь, наклонилась над большой морской картой. Длинная линия американского берега от мыса Горн до Колумбии, перерезывающая синее пространство, изображающее Тихий океан, заметно успокоила ее. Глядя на этот рисунок, казалось так просто и легко достигнуть этой темной линии берегов. Фантазия пренебрегала действительным расстоянием, а тем более фантазия молодой женщины, не привыкшей сопоставлять пропорциональные отношения между данными географических карт и действительностью. Дик Сэнд чувствовал себя менее спокойно. Его опытному взгляду сразу становилось понятным все ничтожество «Пилигрима», затерянного в необозримом водном пространстве; в случае изображения его на карте, он показался бы не больше одной из скачущих любимиц Бенедикта.

Юноша невольно вздохнул, представив себе сотни случайностей, могущих задержать судно в пути и помешать его плаванию.

Сознание долга вернуло ему силы и решимость…

Встречный ветер, так долго досаждавший капитану Гулю, внезапно изменился, усиливаясь настолько, что надо было, не теряя времени, поспешить использовать благоприятные условия погоды.

С бодрым видом и с ласковой улыбкой вышел Дик Сэнд на палубу, где его все еще ожидали моряки-негры.

– Друзья мои, – серьезно проговорил молодой командир, – не будем забывать, что от нас зависит гибель или спасение судна, то есть нас самих, не говоря уже о женщинах и ребенке, вверившихся нам. Поэтому я смело прошу вашей помощи, друзья мои! Один я не в состоянии управлять судном, но при вашем содействии надеюсь благополучно достигнуть американских берегов. Я знаю, что вы новички в морском деле, но ремесло матроса не так трудно, чтобы понятливый человек не смог изучить его в несколько дней. Надо только желание и терпение. Во всем, что касается руля и парусов, я сумею быть вашим руководителем и надеюсь, что вы, Том, скоро сможете быть мне помощником при наблюдении за компасом! Во всяком случае, помните, что я поклялся жить и умереть вместе с вами…

Старый Том выступил вперед и отвечал за себя и за своих товарищей несколькими серьезными и глубоко прочувствованными словами:

– Вы можете вполне довериться нам, капитан Сэнд. Мои товарищи, так же, как и я, отдаем себя в ваше полное распоряжение. Несмотря на вашу молодость, мы признаем вас нашим начальником и клянемся беспрекословно исполнять каждое ваше приказание!

В ответ на эту речь юноша с чувством пожал протянувшиеся к нему грубые, честные руки и обратился к Тому:

– Как только мы управимся с парусами и подымем все те, которые могут быть нам полезны, я стану на руль и постараюсь объяснить вам, Том, всю технику управления, соответственно указаниям компаса. Я надеюсь, что уже к вечеру вы поймете, в чем дело, и сможете заменить меня на несколько часов, пока я запасусь новыми силами на завтрашний день.

– Я всегда и всюду к вашим услугам, капитан Сэнд, – с почтением заметил старый негр. – Я рад, если смогу хоть чем-нибудь быть вам полезен!

– А я не могу быть тебе полезен, Дик? – наивно спросил маленький Джек, цепляясь ручонкой за руку своего друга. – Я бы тоже мог научиться управлять рулем!

Все лица невольно повеселели при виде серьезного личика ребенка. Миссис Уэлдон, сопровождавшая своего сына на палубу, молча прижала его к груди. Дик же отвечал ему с напускной серьезностью:

– Будь спокоен, Джек, мы все рассчитываем на твою помощь, которая будет нам очень полезна!

– И ты научишь меня управлять «Пилигримом»? – продолжал настаивать ребенок.

– Завтра же, дитя мое! – заметила миссис Уэлдон. – Сегодня ты мешаешь бедному Дику, занятому серьезными делами. Завтра тебя научат управлять рулем, если ты будешь умным и послушным мальчиком!

– О, мама, я всегда послушный мальчик, но мне так хочется помочь Дику! – жалобно проговорил ребенок.

Юноша растроганно обнял наивного ребенка.

– А теперь за дело, друзья мои! – весело крикнул молодой капитан. – К парусам! Слушайте внимательно мои объяснения!

– Готовы, капитан Сэнд! – звучно отчеканил гигант Геркулес, потирая свои громадные, сильные руки.

Глава десятая
Первые дни командования капитана Сэнда

Юный командир предполагал ежедневно определять пройденный путь с помощью одного из усовершенствованных инструментов, называемых лагом, которые указывают необыкновенно точно количество сделанных узлов[9] благодаря искусному применению циферблата и часового механизма. Вычисляя таким образом количество пройденных миль и тщательно наблюдая за направлением судна при помощи компаса, Дик Сэнд надеялся отмечать ежедневно, с достаточной точностью, дорогу, по которой подвигался «Пилигрим» посреди безбрежного океана. Правда, оставалась возможность ошибок, вызываемых неизбежным отклонением, производимым течениями, но ошибки в общем не могли быть особенно значительны! Да, кроме того, с ними приходилось мириться, за невозможностью избежать их, так как Дик Сэнд не умел обращаться с астрономическими инструментами и делать точные математические выкладки.

Ввиду этого юный капитан предполагал даже одно время вернуться обратно в Новую Зеландию, до которой было несравненно ближе, чем до какого бы то ни было пункта американских берегов. Но внезапно засвежевший ветер заставил его отказаться от этого плана, сделав возвращение в Зеландию совершенно невозможным. К счастью, этот ветер казался необыкновенно устойчивым и направлял судно прямиком по пути его первоначального назначения, поэтому оставалось лишь воспользоваться обстоятельствами и спешить окончить долгий переход через всю ширину Тихого океана.

На таком небольшом судне, как бриг, парусная система, понятно, менее сложна, чем на гигантских четырехмачтовых кораблях. «Пилигрим» мог поднять на своей бизань-мачте[10] два таких же больших четырехугольных паруса, как и на грот-мачте[11]. На его бушприте[12] поднимались, кроме того, три обыкновенных постоянных паруса, и в случае необходимости можно было укрепить еще столько же треугольных парусов между мачтами благодаря системе подвижных продольных рей.

Почти всеми этими парусами можно управлять снизу, с палубы, при помощи блоков и веревок. Только парусная система бизань-мачты представляла некоторые затруднения в управлении. Тут надо было пробираться вверх по узким веревочным лестницам до поперечных подвижных рей и затем уже, стоя на тонком круглом куске дерева и держась одной рукой за какую-нибудь снасть, брать или отдавать рифы, то есть распускать или подвязывать целую систему маленьких тонких бечевок, с помощью которых уменьшается или увеличивается площадь паруса, придавая судну более или менее значительную скорость. Такие парусные маневры для человека непривычного нелегки даже в тихую погоду. Когда же море бурлит, бросая тяжелое судно из стороны в сторону, как легкую щепку, когда ветер ревет и свистит в снастях и реях, бешено вырывая из озябших рук матросов каждую опору, когда паруса хлещут по воздуху, как живые, окутывая своими тяжелыми, мокрыми складками смельчака, сражающегося с ними, тогда даже опытным морякам трудно бывает управиться с массой тяжелого развевающегося полотна, которое, точно одушевленное, стремится вырваться из удерживающих его рук.

Каково же было бедным неграм, не привыкшим к морю и никогда не работавшим на парусном судне, исполнять подобные работы! Случайность не пощадила их, послав им обязанности не многим легче задачи, возложенной на их юного командира. К счастью, погода благоприятствовала их неопытности. Свежеющий ветер еще не превратился в бурю, так что волнение было более чем умеренным и не вызывало той страшной качки, от которой неминуемо должны были бы закружиться непривычные головы Тома и его товарищей.

Направляясь по сигналу покойного капитана к месту сражения с кашалотом, Дик Сэнд поднял только четыре паруса, которыми особенно легко было управлять с палубы. Но теперь при усилившемся ветре появилась необходимость поднять если не все остальные, то, по крайней мере, все главные, или постоянные, паруса, для чего требовалось исполнение целой серии довольно затруднительных маневров. Но так как от них зависела судьба «Пилигрима», то Дик Сэнд и не задумался отдать необходимые приказания.

– Не робейте, друзья мои! – весело крикнул он, не выпуская из рук рулевого колеса. – Сейчас увидите, что особой премудрости в морском деле нет! Нужно только внимание и послушание! Том, видите вон ту снасть, то есть канат у бакборта[13] направо возле вас? Да? Ну, и отлично! Возьмите ее в руку вот так, прекрасно! Теперь травите полегоньку до самого конца!

Старик недоумевающе переводил взоры с каната на юного командира, очевидно, не понимая значения морского термина «травить» – выпускать… Пришлось объяснять маневры более понятным языком, сразу переводя все термины отдаваемых приказаний.

– Возьмите вот тот канат, друзья мои, направо у средней мачты. Развяжите его завязанный конец и пропускайте через блок, сквозь который он проходит. Вот так, прекрасно! Медленнее, медленнее, Актеон, не то ветер вырвет у вас парус из рук! Геркулес, возьмитесь-ка и вы за дело, не то им не справиться с тяжелой реей, на которой укреплен парус! Браво, отлично! Еще одно усилие! Осторожней, Геркулес, не то вы сорвете все снасти!

– Помилуйте, капитан Сэнд, я чуть-чуть прикоснулся к блоку… всего двумя пальцами!

– А вы прикасайтесь одним пальцем, тогда будет как раз хорошо! – смеясь, ответил Дик сконфуженному гиганту. – Не робейте, друзья мои! Сейчас будет готово! Еще одно усилие… Отпустите вот те два каната… Да-да, возле вас, Бат! Вот так! Готово дело!

Действительно, группа парусов бизань-мачты медленно повернулась по направлению ветра, дуновение которого сейчас же наполнили широкую площадь парусины, заметно увеличив быстроту движения судна.

– Браво, друзья мои! – весело ободрял негров молодой командир. – Ну, теперь очередь за грот-мачтой. Запомните это название: грот-мачта – вот эта, возле меня. А та, первая, называется бизань-мачта, а вот та, третья, наклоняется ближе к носу, называется бушприт. Запомните эти названия?

– Постараюсь, капитан! – робко ответил Геркулес, принимаясь травить указанную ему снасть для того, чтобы поднять парус, называемый бригантином.

Этот маневр окончился довольно быстро и вполне благополучно благодаря старательным объяснениям Дика Сэнда, переводящего своим добровольцам каждый морской термин на обыкновенный, понятный язык. Только когда дело дошло до более мелких парусов, прикрепленных естественным образом и более тонкими снастями, бедный Геркулес потянул так старательно, что одна из веревок осталась у него в руке, причем все три негра, державшие вместе с ним эту снасть, растянулись на палубе. К счастью, это случилось не наверху, на реях, откуда упавшие не преминули бы слететь в море, а на палубе, где все несчастье ограничилось некоторым недоумением севших на пол, – к крайнему удовольствию Джека, который заливался веселым хохотом, глядя на озадаченные и сконфуженные лица негров.

Дик Сэнд поспешил ободрить растерявшихся новичков-матросов и объяснить ребенку, что научиться морскому делу не так легко и что смеяться над чужой неудачей нехорошо и невеликодушно. Мальчик серьезно согласился с ним и принялся просить прощения у своих добрых черных друзей, обещая учиться тянуть веревки вместе с ними. Затем Дик Сэнд показал своим волонтерам, как делать знаменитые морские узлы, не развязывающиеся ни при каких обстоятельствах, и первая часть «парусного учения» окончилась.

«Пилигрим» шел не меньше десяти узлов в час, держать направление при слабом волнении было нетрудно, так что особенно напряженного внимания от рулевого не требовалось. Поэтому Дик Сэнд решил попытаться поставить вместо себя старика Тома, самому же подняться на мачту, чтобы распустить верхние паруса на так называемых подвижных реях.

Пока молодой командир объяснял своему импровизированному рулевому его новые обязанности, Геркулес с самым серьезным видом упрекал маленького Джека за оборванную снасть.

– Это, наверно, вы наделали, мистер Джек, – повторял он, добродушно подмигивая своим товарищам. – Как только вы подошли и взялись за веревку возле меня, я сразу почувствовал, что она скользит слишком быстро. Вот и вышло несчастье. У вас удивительно сильные руки, мистер Джек. Это, наверно, вы оборвали снасть, за которую командир бранит теперь меня, бедного негра…

Между тем Дик Сэнд быстро поднимался по тонким веревочным лестницам до верхних частей мачт, сопровождаемый более медленными и осторожными молодыми неграми Батом и Остином, вызвавшимися помогать ему при трудном и сложном маневре. От постановки самых верхних парусов Дик Сэнд отказался, боясь, что не успеет убрать их с достаточной поспешностью в случае внезапного шквала. Но все, что можно было, не рискуя безопасностью, сделать для того, чтобы прибавить скорости судну, было сделано если и не так быстро, как исполнили бы настоящие матросы, то все же одинаково добросовестно, так что, когда через полчаса юноша с ловкостью кошки спустился по свободно качающейся веревке с верхушки мачты на палубу, он мог спокойным взглядом осмотреть все подробности парусной системы и такелажа и со вздохом облегчения сказал миссис Уэлдон, все еще не решавшейся искать отдыха в своей каюте:

– Вот мы и в порядке. Если нам выпадут недельки две такого же попутного ветра, то я за все отвечаю!

Мистрис Уэлдон молча вздохнула, окинула взором далекий пустынный горизонт и, опустив голову, сошла вниз, в свою каюту, чтобы хоть на час забыться сном после пережитых ею ужасных волнений и страха.

Как подкошенная, свалилась она на свою постель, и скоро сон охватил ее, не принося с собой счастливых и успокоительных видений. Ужасные картины гибели капитана Гуля преследовали ее даже во сне, заставляя вскрикивать и стонать под гнетом страшных воспоминаний и еще более страшных предчувствий, и только под утро молодая женщина забылась настоящим, укрепляющим сном.

Импровизированная команда «Пилигрима» оставалась до поздней ночи на палубе, ожидая новых приказаний от своего юного капитана. Но так как погода продолжала быть вполне удовлетворительной, то Дик решился отпустить отдыхать всех, кроме одного Остина, оставленного дежурить на носу, на случай встречи какого-либо судна, да старого Тома, которому он хотел передать руль на рассвете, чтобы получить возможность поспать два или три часа.

Но куда же девался кузен Бенедикт? Неужели он ничем не выказал своего сочувствия после ужасной катастрофы, лишившей судно командира и команды? Неужели он не попробовал чем-либо помочь или хотя бы утешить свою молодую родственницу?.. Или, быть может, он даже и не подозревал о случившемся несчастье, увлекшись до самозабвения изучением какого-нибудь необычайного насекомого?

Быть может, оно так и было бы, если бы каюта ученого находилась не на палубе, а в глубине судна. Дело в том, что в самое утро катастрофы кузен Бенедикт, ежедневно обшаривающий все закоулки «Пилигрима», нашел наконец на кухне португальца Негоро какого-то необыкновенно интересного клопа, такого клопа, какого и во сне не видал ни один из энтомологов прошедших времен. Кузен Бенедикт появился на пороге камбуза как раз вовремя для того, чтобы спасти от преждевременной смерти этого чудного клопа, которого бесчувственный португалец собирался раздавить каблуком своего тяжелого сапога. Разбранив жестокого повара и призвав на его грешную голову проклятия всех прошедших, настоящих и будущих энтомологов, почтенный ученый унес свою добычу, осторожно держа ее двумя пальцами, прямо в свою каюту, где и подверг самому тщательному освидетельствованию. Оказалось, что эта несомненно новозеландская разновидность клопа обладала поперечными полосками темно-бурого цвета на светло-желтом теле, почтенная величина которого могла бы привести в ужас самую храбрую хозяйку дома. Сила благоухания, распространяемая столь интересным животным, вполне соответствовала его величине и, наверно, довела бы до тошноты каждого, кроме настоящего ученого-энтомолога. Кузен Бенедикт только что собирался положить свою интересную находку под микроскоп, как громкие крики экипажа отвлекли его внимание настолько, что он счел нужным посмотреть, что случилось на палубе, отложив более глубокое изучение анатомического строения своего клопа до другого времени. Тщательно уложив находку в стеклянную баночку и завязав его прозрачной кисеей, чтобы избавить своего симпатичного пленника от опасности задохнуться, ученый появился на палубе как раз в ту минуту, когда ужасный хвост разъяренного морского чудовища подбросил лодку китоловов на воздух. Зрелище страшной гибели несчастных охотников так подействовало на беднягу-ученого, что он совершенно растерялся. Только постепенно возвращалось к нему самообладание, и не скоро сообразил он всю опасность положения своей родственницы, оставшейся на парусном судне, лишенном командира и команды, посреди безбрежного океана. Мысль о собственной судьбе ни на минуту не проснулась в сердце кузена Бенедикта, привыкшего делать только то, что ему укажут другие. Но страх за будущее кузины и племянника болезненно сжал его душу, и желание помочь им заставило его забыть на минуту все, не исключая даже энтомологии. Решительно подошел он к миссис Уэлдон и проговорил торжественно, протягивая ей руки непривычным величавым жестом:

– Кузина, помните, что вы не одна, и не беспокойтесь! Не забывайте, что возле вас я, ваш верный и преданный друг! Поверьте, я сумею удалить от вас все неприятности и спасти вас от всех опасностей!

Окончив эту короткую, но прочувствованную речь, почтенный ученый смутно сообразил, что надо что-то сделать, на что-то решиться, что-то обдумать, и машинально направился к своей каюте, чтобы в тиши уединения окончательно успокоиться и, придя в нормальное состояние, сообразить, что именно следует предпринять для того, чтобы спасти свою кузину и ее маленького сына. Совершенно поглощенный этой мыслью, кузен Бенедикт подошел к своему столу, на котором все еще стояли микроскоп и стеклянная баночка, завязанная прозрачной кисеей.

Машинально взял ученый в руки эту баночку и машинально же развязал кисею, закрывавшую пути пленнику к бегству…

Вид интересного насекомого заставил его забыть все, кроме того, что он до сих пор еще ни разу не видал такого удивительного клопа и даже нигде не читал о его существовании. Мысль о возможности обессмертить свое имя, передав его столь редкому существу, заставила радостно забиться сердце ученого энтомолога. «Клоп доктора Бенедикта!» – невольно прошептал он дрожащим от радостного волнения голосом и уселся за микроскоп, забыв все на свете, кроме необходимости познакомиться поближе с невиданным насекомым.

Таким образом, жизнь обитателей «Пилигрима» вошла вскоре в нормальную колею, несмотря на то что ужасная катастрофа никогда не могла совершенно изгладиться из памяти наблюдавших ее. Но неотложная необходимость заботиться о своем ежедневном существовании мешала каждому предаваться грусти.

Тяжелее всех ложилась эта необходимость на юношу-капитана. Не имея никого, кто бы мог быть ему настоящим помощником, бедный Дик Сэнд должен был работать и хлопотать больше всех и за всех. Правда, его черные добровольцы-матросы старались изо всех сил, ревностно исполняя каждое его приказание, но, в общем, они выказывали больше рвения, чем умения. Негоро мог бы, вероятно, быть полезнее молодому командиру, но он держался, по обыкновению, в стороне, хотя и не выказывал больше ни малейшего признака неуважения к новому капитану, очевидно, сообразив, что Дик Сэнд не потерпит дерзости. Действительно, юноша твердо решился отправить в трюм и даже заковать в кандалы мрачного португальца при первой же попытке к возмущению. Геркулес заранее обещал капитану Сэнду при первом требовании тащить каждого нахала двумя пальцами в карцер, а то и просто выкинуть за борт. Старая Нан могла бы заменить повара и приготовлять пищу для немногочисленных пассажиров судна, если бы понадобилось насильственно удалить теперешнего повара из его камбуза. Она соглашалась готовить обед в хорошую погоду. На случай же качки… Впрочем, Дик мало думал о возможных случайностях. Слишком много было у него забот ежедневных и ежечасных, чтобы увеличивать их число предполагаемыми осложнениями и опасностями.

Мы уже говорили о том, что он мог пользоваться только двумя инструментами: лагом и компасом. Все показания лага записывались самым тщательным образом, так что ежедневно можно было подсчитать, с приблизительной верностью, число миль, пройденное судном по указанному компасом направлению к американским берегам.

Компасов на «Пилигриме» было два. Один на обыкновенном месте, перед глазами рулевого, на корме, у колеса, другой в капитанской каюте, где он висел, укрепленный на одной из стен, или, по-морскому, переборок. Редкое судно имеет меньше двух компасов, необходимых для того, чтобы проверять показания сравнением. Рулевой компас помещался на невысоком столбе с металлической (медной) обшивкой, и такая же медная полукруглая крышка защищала его стекло от случайного падения какой-нибудь тяжести, позволяя только стоящему перед ним рулевому следить за указаниями магнитной стрелки. Дик Сэнд прежде всего растолковал своей команде важность этого инструмента и объяснил необходимость необычайной заботливости в обращении с незаменимыми стеклами. Слушая его повторные просьбы об осторожности, можно было думать, что какое-то смутное предчувствие подсказывало ему близость несчастья для одного из судовых компасов.

В ночь на 14 февраля Дик Сэнд находился на палубе у руля, не решаясь доверить его неопытной руке Тома, ввиду усиления ветра, который мог неожиданно перейти в шторм. При других обстоятельствах командир «Пилигрима» не преминул бы убрать верхние паруса из-за возможной опасности. Но Дик Сэнд знал, как трудно его волонтерам было справиться с постановкой всей этой массы полотна, и не решался повторять трудных маневров без настоятельной необходимости. Он предпочел оставаться всю ночь наверху, у руля, чтобы самому следить за каждым изменением погоды. К счастью, все обошлось благополучно, хотя качка значительно усилилась. Но на это уже никто не жаловался, не исключая даже миссис Уэлдон и маленького Джека, уверявшего, что он «приобрел настоящие морские ноги» и может ходить по палубе в самую жестокую бурю.

Дик Сэнд, улыбаясь, погладил белокурую головку ребенка. Затем он, наконец передав управление судном старику Тому и видя, что к рассвету ветер начал стихать, сошел в свою каюту, чтобы отдохнуть после тяжелой бессонной ночи.

Каков был его ужас, когда он нашел здесь, на полу, разбитым второй компас, висевший в каюте командира для того, чтобы тот всегда мог следить, правильно ли управляет судном дежурный рулевой.

Как могло случиться подобное несчастье? Как мог компас разбиться в такие мелкие куски, упав с такой небольшой высоты и к тому же на мягкий клеенчатый ковер каюты? Быть может, медные винты, которыми инструмент прикрепляется к переборке, ослабели настолько, что не смогли сдержать тяжести компаса во время сильной качки? Другого объяснения никто не мог придумать. Да и не все ли равно было, отчего случилось непоправимое несчастье?

Дик Сэнд был страшно расстроен этим случаем, хотя и старался скрывать свое беспокойство. Открыто он не мог никого обвинять в случившемся и потому не хотел высказывать своих смутных подозрений. Но не без ужаса думал он о том, что судьба «Пилигрима» зависит от единственного компаса, и еще строже, еще убедительнее просил свою черную команду обращаться осторожно с драгоценным инструментом.

Впрочем, несчастье с компасом было единственным прискорбным случаем со времени производства Дика в капитаны, как выражался маленький Джек. Видя, как хорошо юноша-командир справляется со своей трудной задачей, миссис Уэлдон немного успокоилась. В ней начинала пробуждаться уверенность в способностях смелого и добросовестного юноши, взявшегося быть защитником ее сына и командиром покинутого, осиротелого судна.

Действительно, способности и энергия Дика Сэнда развивались с изумительной быстротой. Сознание страшной ответственности, казалось, придавало необычайную силу юноше-капитану. По целым дням простаивал он у руля, передавая его только на несколько часов в сутки, когда ветер спадал и море становилось спокойнее, Тому или его сыну, молодому и сильному Бату, который вместе с другим юношей – Актеоном – становились мало-помалу приличными матросами.

Но все же советоваться, говорить по душам Дик мог только с миссис Уэлдон, к которой он ежедневно все больше привязывался.

– Видите, – говорил он ей не раз, разворачивая карту Тихого океана, – я старательно отмечаю, сколько миль проходим мы ежедневно, и надеюсь достигнуть берегов Америки дней через двадцать – двадцать пять, конечно, если направление и сила ветра не изменятся. По всей вероятности, мы придем куда-нибудь недалеко от Вальпараисо… Хотя, конечно, утверждать этого не смею, не имея возможности точно определять наше ежедневное положение. Ах, если бы я успел пройти курс навигации![14] Если б только догадался попросить капитана Гуля научить меня определять высоту солнца с помощью секстанта и хронометра!

Миссис Уэлдон старалась утешить юношу, сколько могла. Она понимала, что «Пилигрим» держит правильный курс, и надеялась на благополучный исход путешествия, хотя иногда ее сердце болезненно сжималось при мысли об опасностях, быть может, еще ожидающих ее маленького сына во время этого бесконечно длинного пути, совершаемого при таких неестественных и неблагоприятных обстоятельствах.

Маленький Джек был единственным существом, совершенно забывшим о случившемся несчастье. Он, конечно, сожалел об отсутствии доброго дяди капитана и милых старых матросов, которые рассказывали столько интересных сказок общему любимцу, но как-то утратил воспоминание о причине этого отсутствия. Несколько больше огорчало его то, что его лучший друг Дик почти не мог больше заниматься с ним гимнастикой, бегая взапуски по палубе и взбираясь на снасти. Избалованное дитя не раз упрекало своего друга в том, что он заважничал и разлюбил маленького Джека. Не без труда удалось миссис Уэлдон убедить своего сына в том, что капитану Дику теперь нет времени забавлять своего любимца, потому что он обязан думать о его безопасности. В конце концов ребенок понял или покорился необходимости и избрал себе нового любимца – Динго, который наблюдал за Джеком не менее внимательно, чем его старая нянька, заботливо оттаскивая резвого мальчика от каждого опасного места.

Что касается черных пассажиров «Пилигрима», то они работали изо всех сил, понемногу начиная входить в роль настоящих моряков. Обязанности боцмана как-то сами собой достались старику Тому, всегда пользовавшемуся особенным уважением своих товарищей. Он разделил всю команду на две смены, доставив, таким образом, каждому возможность отдыхать нужное число часов в сутки. При этом порядок на судне поддерживался не менее заботливо, чем во времена капитана Гуля, и даже так же точно, как и прежде, на носу брига постоянно находился дежурный впередсмотрящий на случай встречи с каким-нибудь судном. Так же заботливо выставлял молодой капитан обычные красные и зеленые огни на бортах своего судна, хотя опасность столкновения была почти невозможна в тех уединенных широтах, в которых находился «Пилигрим» в настоящее время. Одним словом, служба на осиротелом бриге исполнялась почти так же правильно и безукоризненно, как на всяком другом, и только страшная усталость, дававшая себя чувствовать юноше, доказывала неестественность условий этого исключительного плавания. Действительно, нелегко было пятнадцатилетнему мальчику довольствоваться какими-нибудь пятью часами отдыха в сутки при страшно напряженной работе и при постоянном нравственном волнении, вызываемом сознанием своей ответственности. Но сила воли его была велика, то же сознание ответственности доставляло ему возможность преодолевать свою физическую усталость и скрывать свое душевное беспокойство, чтобы не подрывать мужества доверившихся ему людей.

Дня три спустя после несчастного случая с компасом погода заметно изменилась. Ветер стих, как это всегда бывает при появлении тумана, и наступила пронзительная и холодная сырость. К вечеру туман усилился настолько, что с палубы нельзя было уже различить очертания верхних парусов. В такую погоду плавание становится опасным в оживленных бесчисленными судами европейских морях. Но здесь, в самой уединенной части Тихого океана, бояться столкновений было нечего, поэтому Дик Сэнд решился отдохнуть подольше, оставив вместо себя у руля старика Тома, на внимание и бдительность которого смело можно было положиться. Кроме того, на носу, по обыкновению, остался дозорным молодой Актеон; все же остальные пассажиры разошлись по койкам, радуясь возможности выспаться спокойно благодаря уменьшению качки. Все огни на палубе были потушены, и только сигнальные фонари на бортах слабо мелькали, отражаясь в молочной пелене тумана, как две тусклых звезды красного и зеленого цвета. Но лучи этих фонарей не долетали до палубы, огражденные высокими дощатыми ставнями, которые должны были отбрасывать весь свет на море для предупреждения идущих навстречу судов. Только на корме «Пилигрима» ярко горели два рулевых фонаря, свет которых сосредоточивался на блестящей медной покрышке компаса, и эта яркая полоса света, прорезывавшая темноту туманной ночи, усиливала непроницаемость мрака, сгустившегося вокруг освещенного пространства настолько, что самый внимательный глаз не мог бы разглядеть человека, неподвижно стоящего на его границе, в двух шагах от рулевого…

Старый Том спокойно простоял на своем посту уже около трех часов, внимательно следя за направлением магнитной стрелки компаса и не думая ни о чем, кроме наилучшего управления вверенным его добросовестности судном. Он слышал, как одна за другой били корабельные склянки (часы), исчисляя оставшееся до смены время, и мало-помалу начал впадать в особенное полузабытье, хорошо известное опытным рулевым и вызываемое слишком упорным вниманием зрения, сосредоточенного на одной блестящей точке. Явление это объясняется гипнотическими влияниями, еще мало исследованными, но уже безусловно признанными наукой. Морякам оно давно знакомо настолько, что командиры судов никогда не забывают предупреждать о нем новичков-матросов, остающихся у руля темной ночью, советуя им почаще отводить глаза от блестящей покрышки компаса, сосредоточивая внимание на окружающих предметах. Дик Сэнд упустил из виду подобное предупреждение, оставляя Тома на руле, и чем внимательнее и добросовестнее исполнял старый негр возложенную на него почетную обязанность, чем пристальнее не сводил глаз с блестящего пятна компаса, тем скорее и сильнее должно было сказаться на нем гипнотическое влияние этой единственной светлой точки посреди окружающего густого мрака. Действительно, около трех часов ночи старик впал в почти бессознательное состояние, ясно высказывавшееся в его каменной неподвижности, в безжизненном, как бы окаменелом выражении его черного лица. Правда, его рука продолжала сжимать рулевое колесо с прежней силой, но это было чисто машинальное усилие; ум же и сознание Тома отсутствовали, витая где-то очень далеко, в неведомых сферах!

Все это понял тот, кто давно уже наблюдал за старым негром, осторожно подкравшись к границе освещенного круга и неподвижно ожидая полной бесчувственности рулевого. С вытянутой рукой стоял повар Негоро больше получаса, не шевелясь и выбирая мгновение! Наконец он решился, быстро шагнул, осторожно согнувшись и промелькнув, как тень, мимо неподвижного рулевого, скрылся на другой стороне освещенного круга, в непроницаемом мраке туманной ночи. Но в это короткое мгновение рука Негоро успела коснуться компаса и что-то сунуть под его выпуклую крышку…

Если бы Дик Сэнд мог видеть происшедшее! С какой поспешностью, с каким ужасом отбросил бы он подальше таинственный предмет, положенный португальцем в непосредственной близости от магнитной стрелки. Но юноша спокойно спал, утомленный неделей тяжелого труда и постоянной бессонницы, а черный рулевой, очнувшийся после минутного забытья, не мог даже подозревать о случившемся несчастье. Он только протер глаза, недоумевая, как могло судно отклониться так далеко от указанного курса в то короткое мгновение, в которое он забылся непонятным ему самому образом. Один взгляд на часы убедил обеспокоенного Тома в том, что его непонятная рассеянность (иначе он не сумел бы назвать своего гипнотического состояния) продолжалась не больше трех минут.

А между тем магнитная стрелка показывала значительное изменение курса. Опытный моряк обратил бы внимание на подобное необъяснимое явление и стал бы искать его объяснения у старших матросов, даже у командующего судном. Но бедный негр подумал только, что бриг попал на одно из тех подводных течений, о которых так часто упоминал Дик Сэнд, и ограничился тем, что быстро сделал несколько оборотов рулевого колеса, чтобы исправить то, что называл своей оплошностью!..

А между тем кусок железа, искусно спрятанный португальцем под полукруглой покрышкой компаса, делал свое дело!.. К тому времени, когда юноша-капитан, бодрый и отдохнувший, появился на рассвете на палубе, чтобы сменить рулевого, близость железа уже настолько испортила правильность показания магнитной стрелки, что компас давал уклонение в сорок пять градусов, незаметное для всех, кроме преступника, испортившего последний инструмент, могший помочь «Пилигриму» найти правильный курс посреди громадной водной равнины. Несмотря на свою добросовестность, старый Том не счел нужным сообщать молодому командиру о своей минутной рассеянности, не придавая ей никакого значения, и капитан Сэнд взялся за руль, вполне уверенный в том, что держит правильный курс на запад, прямо на материк Южной Америки, в то время как судно его шло на сорок градусов в сторону, направляясь к югу, вдоль всего громадного океана, почти параллельно тем берегам, которых так мучительно нетерпеливо ожидала мать маленького Джека.

Глава одиннадцатая
Ураган

Дни шли за днями. Целая неделя прошла совершенно спокойно, без всяких приключений. Попутный ветер все еще держался, постепенно свежея, так что «Пилигрим» делал от ста шестидесяти до ста восьмидесяти миль в сутки, что было вполне удовлетворительно, особенно при невозможности поставить верхние подвижные паруса.

Одно только беспокоило Дика – это отсутствие других судов. По его соображениям, «Пилигрим» должен был уже войти в район следования многочисленных пароходов, соединяющих Америку с Австралией и Новой Зеландией. Ежеминутно ожидал он встретить какое-нибудь из больших судов, совершающих регулярные рейсы между многочисленными торговыми портами Нового Света, надеясь найти возможность передать своих пассажиров, а может быть, даже и получить в помощь нескольких матросов и, главное, – офицера, знакомого с навигацией, что позволило бы ему довести «Пилигрима» благополучно до места назначения. Но надежды юноши, терзавшегося сознанием недостаточности своих сведений, оставались тщетными. Несмотря на бдительный надзор, не прекращающийся ни днем, ни ночью, нигде не белелся парус, нигде не чернел дымок отдаленного парохода. Эта странная, необъяснимая пустынность океана начинала не на шутку пугать молодого командира, прекрасно помнившего, как часто попадались ему различные суда именно в этих широтах в каждом из его прошлых плаваний.

Для виновника неправильных показаний компаса явление это было понятно, так как он знал, что «Пилигрим» идет по направлению к мысу Горн – южной оконечности Американского материка, прорезывая самые пустынные части Тихого океана; те широты, куда лишь случайно заходят китоловы южных полярных стран да разве еще какая-нибудь научная экспедиция… Но Дик Сэнд, не подозревавший отклонения магнитной стрелки, испорченной близостью куска железа, спрятанного Негоро под медной покрышкой компаса, не мог объяснить себе отсутствия многочисленных пароходов, соединяющих Америку с Австралией, и беспокоился необъяснимой и неестественной пустынностью океана больше, чем каким-либо понятным и легко объяснимым бедствием или опасностью. Не без труда удавалось ему скрывать от миссис Уэлдон свое возрастающее беспокойство, чтобы сохранить хотя бы некоторое спокойствие у матери, терзаемой страхом за судьбу своего сына.

– Еще недельки две, и мы будем в Америке, – говорил он ей с напускной веселостью.

– Верю, друг мой, верю и жду терпеливо. Не беспокойся за меня, дитя мое, – ласково отвечала молодая женщина.

– Как могу я не беспокоиться! – горячо возражал Дик. – Если бы я мог передать вас обоих на один из больших океанских пароходов, которые должны повстречаться нам не сегодня-завтра, тогда бы я ничего не боялся! Но страх за вас и за маленького Джека гнетет меня. Как непрочны радости человеческие! Я был так счастлив, узнав, что вы возвращаетесь домой на нашем «Пилигриме»!.. А теперь я отдал бы несколько лет своей жизни за то, чтобы вы избрали другое судно или дождались бы в Окленде почтового парохода для переезда в Мельбурн!

– Полно сокрушаться, дитя мое, – ласково упрекала юношу миссис Уэлдон. – Подумай только, что было бы, если бы мы не поехали на «Пилигриме»!.. Судно наше не встретило бы обломков «Вальдека» и не спасло бы негров. Пять человеческих жизней чего-нибудь да стоят!.. И кроме того, посмотри, как тесно связано все, что сейчас происходит: не спаси мы негров, каково было бы нам всем (или тебе одному, в случае если бы мы не поехали с «Пилигримом») остаться на судне без помощи, вдвоем с мрачным португальцем, которому мы оба не доверяем!

– И все же я предпочел бы это! Я предпочел бы все на свете беспокойству о вас! – горячо возразил Дик. – А что касается Негоро, то я сумел бы избавиться от него в случае надобности, даже если бы мне пришлось застрелить его или выкинуть за борт.

– Но тогда ты бы остался один на судне! Один посреди океана! Неужели ты не побоялся бы этого страшного одиночества, о котором я не могу думать без внутренней дрожи?

– За себя я ничего не боюсь, миссис Уэлдон!

Миссис Уэлдон невольно подчинялась влиянию непоколебимой веры и железной энергии, соединенных в сердце этого юноши. Надежда вновь успокаивала ее сомнения, и уверенность в счастливом окончании рискованного путешествия позволяла ей спокойно отдыхать в те ночи, когда молодой командир ломал себе голову, тщетно отыскивая причины непонятных, пугающих его явлений… Ах, если бы у него был другой компас, необходимый для проверки показаний первого! Как быстро отыскал бы он причину неестественного уклонения магнитной стрелки! Но, не имея возможности сравнивать показания двух компасов, он продолжал спокойно править на юго-запад, воображая, что идет прямиком на запад, и объясняя непонятную медленность пути либо неточностью измерений лага (проверить которые без помощи определения положения судна до высоте солнца было невозможно), либо, наконец, каким-нибудь незнакомым течением, относящим судно в сторону от прямого пути.

Но то беспокойство, которое мешало спать юноше-капитану, было неизвестно черным пассажирам «Пилигрима», совершенно успокоившимся при виде энергии и распорядительности Дика Сэнда. Простодушные негры забыли трагическое происшествие, превратившее их в моряков. В свободное от занятий время они взапуски с Джеком распевали песенки или устраивали скачки для забавы ребенка, который верхом на Динго обгонял быстроногих черных «лошадок» – Бата и Актеона!..

К счастью пассажиров «Пилигрима», юный капитан его умел чувствовать близость перемены ветра тем специальным морским инстинктом, присутствие которого доказывало истинное призвание волонтера-моряка. Тайны предсказаний барометра давно уже были известны талантливому ученику капитана Гуля. Дик Сэнд знал, что значительное понижение ртути, после долгого периода хорошей погоды, указывает на приближение дождей, которые будут тем менее продолжительны, чем быстрее исполнится предсказание барометра. Знал он также и то, что внезапное падение ртути весной и осенью означает приближение сильного ветра, сплошь и рядом переходящего в настоящий шквал, тогда как летом, в жаркую погоду, то же самое указание служит предвестником грозы, зимой же, после сильных морозов, оттепели с дождем или снегом.

С первого же дня своего командования Дик Сэнд тщательно наблюдал за состоянием барометра, чтобы не пропустить возможности своевременно освободить такелаж «Пилигрима» от лишних парусов, которые могли увеличить опасность при неожиданном шквале, но только 23 февраля ртуть начала постепенно опускаться. Это тем более обеспокоило молодого капитана, что самая медленность изменения показаний барометра доказывала силу и продолжительность ожидаемого ветра.

Приходилось своевременно озаботиться предохранительными мерами, чтобы спасти «Пилигрим» от ожидаемой опасности. Предвидя необходимость не только взять два или три рифа, то есть уменьшить плоскость парусов, или же убрать их, свернув до возможно меньшего объема и привязав в таком виде к реям, но даже уменьшить длину мачт, спустив их приставные концы, так же, как и наиболее тяжелые реи, – молодой капитан решился исполнить этот нелегкий маневр немедленно, пока он еще не представлял непреодолимых затруднений. Правда, качка уже усилилась настолько, что работа в верхней части такелажа стала небезопасной, и это прекрасно понимали молодые добровольцы, помощники Дика. Но они понимали и необходимость предосторожности и, не колеблясь, решили жертвовать собой для спасения судна. Сам Дик, в сопровождении наиболее ловких гимнастов, Остина и Бата, поднялся по легкоподвижным веревочным лестницам и, отвязав верхние реи вместе с привязанными к ним свернутыми парусами, опустил их благополучно вниз на палубу. Около двух часов пришлось храбрецам провести наверху, цепляясь за тонкие веревки такелажа и раскачиваясь вместе с мачтами; ежеминутно рисковали они упасть в море при малейшем неловком движении, при первом признаке головокружения или слабости в утомленной руке. Но неопытным морякам все же удалось исполнить первую и труднейшую часть их задачи. Дрожащие от холода, промокшие до костей и утомленные напряженным усилием, спустились они на палубу, где их ждала вторая задача, не менее утомительная, хотя немного менее опасная, чем первая. Надо было брать рифы на широких нижних парусах. Отдыхать было некогда, и заменить утомленных никто не мог. Старик Том должен был оставаться у руля, а гигант Геркулес давно уже оказался неспособным лазить на снасти, которые он обрывал своей тяжестью или своими слишком ревностными усилиями. Только один Актеон присоединился к трем отважным труженикам, которые деятельно принялись за работу под начальством неутомимого юноши-капитана, всюду первого, всюду рискующего собой, чтобы уменьшить опасность или облегчать задачу своих добровольцев-матросов. Его пример ободрял и успокаивал негров. Его искусство служило им примером, так что бесчисленные веревочки, уменьшающие площадь паруса, оказались через полтора часа должным образом связанными. После этого можно было предаваться отдыху в сознании, что все меры предосторожности на первый случай уже приняты.

Целых три дня заставила себя ожидать предсказанная барометром буря. Ветер крепчал, но довольно незначительно и притом сохраняя прежнее направление. Неопытные негры радостно приветствовали это постоянство погоды при сравнительном спокойствии моря, но Дик Сэнд понимал, что значат грозные признаки, становившиеся все заметнее. Уже с 25 февраля небо покрылось тяжелыми свинцовыми тучами и густой туман окутал поверхность океана, застилая собой горизонт и подчас даже мешая видеть места захода или восхода солнца. Молодой командир «Пилигрима» почти не покидал палубы, окончательно потеряв сон и аппетит, и только сознание ответственности давало ему силу скрывать щемящее беспокойство, терзавшее его сердце.

28 февраля ветер начал внезапно стихать. Это окончательно расстроило Дика, к крайнему недоумению негров, обрадованных неожиданным прекращением качки. Но опытный моряк понимал, что это внезапное затишье, не предсказанное барометром, – явление случайное, предвещающее страшную силу будущей бури. И опытность не обманула его. К четырем часам после полудня утреннее спокойствие уступило место сильнейшему волнению, и ветер завыл с удвоенной силой.

В это время Негоро внезапно появился на пороге своей кухни, из которой он редко выходил в обыкновенное время. Осторожно подкрался он к правому борту, пользуясь тем, что Динго спал где-то в углу теплой каюты и не видел своего заклятого врага. Молча принялся мрачный португалец рассматривать небо и море. Высоко вздымающиеся волны бежали одна за другой ровными рядами, не перегоняя друг друга и не сталкиваясь; их вышина не отвечала этому кажущемуся спокойствию и не могла быть объяснена одной силой ветра, под напором которого «Пилигрим» быстро летел вперед, несмотря на незначительное количество оставленных парусов. Опытный моряк мог бы легко сообразить, что чрезвычайное волнение океана являлось последствием страшной бури, свирепствующей где-то за горизонтом, и даже рассчитать, через сколько времени этот гибельный шторм домчится до несчастного судна, затерянного посреди бесконечного водного пространства, как отбившаяся от стаи одинокая птица. С мрачной улыбкой перевел таинственный повар свой взор на небо, вид которого был не утешительнее, чем вид моря. Тяжелые тучи, покрывавшие небесный свод, резко отличались друг от друга цветом и быстротой передвижения. Верхние слои облаков, более светлые и более легкие, чем грозные, почти черные тучи, низко нависшие над снастями брига, бежали несравненно быстрее, так что следовало ежеминутно ожидать столкновения различных слоев атмосферы, последствием чего неминуемо должен был явиться страшный ураган. Неопытные негры могли даже считать его уже наступившим, но для привычного моряка не могло быть сомнения в том, что «Пилигрим» имел дело пока лишь с так называемым свежим ветром и что тяжелое испытание штормом ждет его еще впереди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Арматор – частное лицо, снаряжающее за свой счет судно для торговых операций, а в военное время – для захвата купеческих судов неприятеля.

Вернуться

2

Антарктический океан – Южный Ледовитый океан, в противоположность Арктическому – Северному Ледовитому океану. (В современной картографии это название не употребляется. – Прим. ред.)

Вернуться

3

Пакетбот – небольшое судно, совершающее регулярные рейсы между определенными портами.

Вернуться

4

Рея – поперечная перекладина на мачте, служащая для прикрепления паруса.

Вернуться

5

Такелаж – общее название всей системы снастей (веревок), служащих для управления парусами.

Вернуться

6

Люк – отверстие для лестницы, ведущей с одной палубы на другую или с палубы в нижнюю часть судна – трюм.

Вернуться

7

Лаг – прибор для определения скорости хода корабля.

Вернуться

8

Лот – веревка с грузом, служащая для измерения глубины.

Вернуться

9

Узел – морская мера длины, употребляемая при измерении скорости хода судов. Отождествляется обычно с так наз. морской милей (1852 метра). Судно делает 20 узлов в час – значит, что оно делает 20 миль в час.

Вернуться

10

Бизань-мачта – третья (задняя) мачта трехмачтового корабля.

Вернуться

11

Грот-мачта – вторая (средняя) мачта трехмачтового корабля.

Вернуться

12

Бушприт – наклонный брус на носу корабля, служащий для подъема и спуска якоря.

Вернуться

13

Бакборт – правая носовая часть корабля.

Вернуться

14

Навигация – наука, излагающая способы определения места корабля в море при помощи точных инструментов.

Вернуться