Владивосток и другие мужчины
Ольга Шипилова-Тамайо

Редактор Егор Шипилов

Иллюстратор Елена Гуляева

Дизайнер обложки Руслан Руденко

Корректор Анна Индралиева

© Ольга Шипилова-Тамайо, 2018

© Елена Гуляева, иллюстрации, 2018

© Руслан Руденко, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4483-9594-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Владивосток и другие мужчины

Её отца звали Владивосток. Правой ногой он стоял в Тихом океане, самом большом океане в мире. Левой ногой – на краешке Евразии, самого большого материка планеты. И у ног его лежал 9288-ой, последний километр Транссибирской магистрали, самой большой дороги на свете. Хотя сам Владивосток невелик, его знали многие в разных точках Земли. Он был постоянно молод, беспокоен, ярок и всегда на волне. И дочь Владивостока бесконечно обожала своего отца с той минуты, как появилась на свет.

После детства обожание стало менять формы, цвета и размеры. До тех пор, пока не превратилось в настоящую любовь.

Будучи маленькой, она хотела жить вместе с отцом всегда. Всю жизнь. Прошло время, одежда в её гардеробе доросла до 42-го, перестав менять размер. И ей не хотелось больше жить с Владивостоком.

Её манил мир, полный других мужчин.

Токио-сан

Когда дочь Владивостока была подростком, отец познакомил её с Токио-саном, который жил неподалеку, через море, но совсем в другом космосе. Отцу это стоило денег, но он хотел, чтобы дочь его увидела интересное, лучшее, что есть рядом. Да, она была впечатлена Токио-саном как загадочной сказкой. Но совсем не поняла его. Через много лет она и Токио-сан встретились снова. Она стала старше, Токио-сан был все таким же свежим, одновременно архаичным и высокотехнологичным, в белоснежных носочках, с ухоженными волосами и гладкой кожей, источавшей экзотический запах.

Вряд ли он узнал её. Однако подал ей свою визитку. Подал двумя руками, смиренно склонившись перед ней в пояс на мгновение. Дескать, очень уважаю Вас, Дочьвладивостока-сан. Они прониклись друг к другу непреодолимым интересом. Правда, Токио-сан не имел привычки приглашать женщин к себе домой. Он очень стеснялся своей маленькой квартирки без кровати и стола. Иногда его жилище колыхалось от землетрясений на 10-ом этаже сейсмоустойчивого здания.

Он угощал её в своих ресторанах на шумной Гинзе, в старинной Асакусе и в тех, что неспешно плыли по реке Сумиде. Больше всего ей нравился кисловатый запах рисового сакэ. Этот запах брожения из времён первобыта говорил о Токио-сане очень многое – всё то, что скрывалось за японской скромностью и вежливостью. Он украдкой смотрел на неё, когда она украдкой нюхала сакэ. Она пила этот напиток прохладным и смаковала его во рту. Токио-сан же любил выпить сакэ быстро, горячим, прежде утопив в нём кожицу фугу, снятую со свежепойманной ядовитой рыбки.

Сладкое мясо из вареных фаланг огромного краба она ела и раньше, на противоположном берегу Японского моря, в доме отца – Владивостока. А вот поглощать живую камбалу смогла только благодаря Токио-сану. Во всём свете лишь он один умел преобразовывать эту простецкую рыбу в сюрреалистический феномен. Выловив из морской воды, тут же, не задевая головы и хребта, молниеносно нарезал её ещё пульсирующее жизнью мясо на тончайшие перламутровые пласты. В таком виде он возвращал плоть камбалы на её трепыхающийся в блюде скелет с неповреждённой нервной системой. За секунду делал из сырой морковки крабиков, сервировал ими распластанную и притом живую камбалу. Токио-сану было приятно видеть, как дочь Владивостока отправляла на язык пищу, никогда не бывшую мёртвой.

Душа Токио-сана была сконструирована из четырех больших островов и тысяч маленьких. Он веками работал над собой, медитировал, самосозерцался и созерцал, не растрачивался по мелочам, но вбирал из окружающих миров, даже враждебных, всё самое лучшее. Поэтому теперь острова и островки его души гармонично соединились многочисленными мостами. А её особенно восхищали подвесные мосты Токио-сана, легко противостоящие с помощью своей инженерно-ажурной красоты любым тайфунам. Ради этой ажурности Токио-сана она даже хотела остаться с ним!

Однажды зимой Токио-сан пригласил её в онсэн. Шёл снег. Они молча сидели вместе в горячем источнике: на их головы тихо опускались снежинки, а тела горячила родоновая вода. Токио-сан любовался её неяпонским профилем с острым носом. Она наблюдала за паром, покрывавшим горячую водяную рябь. «Мы как обезьянки на Хоккайдо», – думала она. «…………………», – думал он. Токио-сан, как всегда, был скромным. Чтобы скрывать своё специфическое любопытство. Поэтому ей пришлось провоцировать его. В онсэне это было легко. Она никогда не могла бы стать его женой или даже подругой. Но в любой точке земного шара при виде снежинок её тело вспоминало тот японский безмолвный горячий источник.

Сеул-сосед

Этот мужчина с миндалевидными глазами жил совсем близко. Сеул и Владивосток часто бывали в гостях друг у друга, иногда работали вместе. Так что грех было не познакомиться с ним. Сеул услышал, как дочь Владивостока поет казачьи песни, и захотел видеть её у себя. И однажды она приехала.

Она замечала, что Сеул отличался от своего родного брата Пхеньяна. Взглядами на жизнь, и даже внешностью. Сеул имел достаточно высокий рост, более или менее светлую кожу офисного работника, свободные манеры и не по-азиатски широкую улыбку. Это сказывалось воспитание патрона-американца, проникшего на Корейский полуостров еще в 50-е годы. Сеул был фанатичным трудоголиком, не работал, а пахал. Его брат Пхеньян тоже пахал. Между тем, если первый получал за труд мясное бульгоги, отличный костюм и интеллектуальный автомобиль, то второй – всего лишь 300 граммов варёного риса в день. Впрочем, то, что они братья, можно было понять по запаху. Кожа обоих была пропитана вековым концентратом чесночного аромата. Её притягивал этот аромат.

Сеул не чувствовал, как быть романтичным с женщиной из Владивостока, но знал технологии. Потому что всё время много учился и впитывал. Она видела: в нём гармонично соединялись исконные корейские черты – аккуратность, прагматичность, обходительность и западные – педантичность, расчетливость, дипломатичность. Он не был таким загадочным, как Токио-сан, выглядел и вёл себя более понятно для неё. А ещё дочь Владивостока восхищали звонкие и упругие названия улиц, куда Сеул чаще всего водил её на прогулку, – Инсадон, Мендон, Итэвон.

Интересно, что Сеул был очень темпераментным в отличие от других азиатских мужчин. Она сразу догадалась об этом. Как только впервые услышала его игру на корейских барабанах. Затем догадка подтвердилась: мурашки бегали по её телу, когда Сеул играл джаз. По-своему, по-корейски, покрываясь блестящим потом, уже не смущаясь чувств и не стесняясь оргастичности ритма собственной музыки. Вероятно, он имел такой бурный темперамент, скрывающийся под белым воротничком хан-бока из-за того, что каждый день ел много жгучего перца. Или наоборот – любил жгучий перец ввиду бурного темперамента. Ей хотелось разгадать это. Ради острого вкуса Сеула она даже хотела остаться с ним!

Когда они вместе выпили соджо, он совершенно расслабился. Говорил ей комплименты, очень пристойные. Однако приличный тон его слов не сочетался с неприличным блеском его чёрных глаз и белых зубов. Но она не смела. Так же как и он не смел. Она – потому что не знала, зачем ей это. А он, в силу характера, предпочитал держать истину при себе.

Белград-брат

Как-то раз в её жизни появился Белград. Настоящий красавец! – так говорили про него другие женщины. Дочь Владивостока много слышала до того о нём и страстно мечтала увидеть белого красавца. Отправилась одна в дальнее путешествие. К нему. Когда она вышла из самолета в аэропорту, Белград сразу принял её в свои тёплые балканские объятия так, как будто знал и ждал её все эти годы! За одно лишь то, что она была Рускиня. «Не кошта ништа!»¹ – весело сказал сербский таксист, когда услышал, что она прибыла аж из Владивостока.

Белград оказался очень крупным мужчиной, имел шикарные волнистые волосы, медленную уверенную речь, низкий густой голос, придававший его образу лёгкую грозность. Для неё было неожиданностью то, что он не оправдывал своё имя – «Белый Град»: он был настоящим брюнетом, смуглым и кареглазым, похожим совсем не на славянина из её представлений, а на кого-то из романских наций. Однако она явно ощущала его славянское нутро под европейской кожей, едва пахнущей далеким турецким ароматом.

Зато выражение его вишнёвых глаз было совершенно детским! Этот мужчина обладал душой ребёнка, доброй и почти наивной. И с этим ей ничего нельзя было поделать. Ему хотелось проводить время в кафанах и кафичах, хвастаться, баловаться не по возрасту, шутить так, как она перестала шутить ещё 10 лет назад.

Он гордо заявлял, что умеет готовить, но был почти бездарным кулинаром. Белград постоянно ел мясо и всевозможное печёное тесто. Или мясо внутри нежного слоёного теста. Весной и летом природа одаривала его стогами превосходной свежей зелени. Но Белград никогда не ел зелень. Ему было лень перемывать тугие перья лука и сочные листики петрушки. А вот паприку он поедал в огромный количествах – свежую и вяленую, маринованную и печёную с чесноком, целиком и перетёртую в «прашек». В этом городе вкус перца был не восточно-острым, а южно-сладким.

Когда он пригласил её к себе в дом впервые, она не увидела там чайника. Вместо чайника – турка. Белград пил только кофе. И вот уж этот напиток он умел варить лучше прочих в мире! Чаем он считал сушеную траву – мяту, мелиссу, ромашку. Заваривал их лишь тогда, когда простужался. Ей пришлось пить кофе вместе с ним утром, днём и вечером. Так она заработала себе тахикардию. А ему всё было нипочем: слоновьи дозы кофеина, шквал децибелов из динамиков, танцы ночами напролет, а иногда и рюмочка веселящей виноградной ракии вместо зубной пасты сразу с утра. И в любой момент в Белград мог приехать с концертом сам Эмир Кустурица и привезти на радость людям свою фееричную музыку, какую играют цыгане в его фильмах. Ради такой встречи в Белграде она даже хотела остаться с ним!

И все-таки Белград был трогательным. Показал ей величественный Дунай, текущий в его крови, и шаловливую Скадарлию, сидящую в самом его сердце. Он думал, что выдает ей свои лучшие мужские качества. Но подсознательно жаждал видеть в ней старшую сестру, опекающую его, кормящую и ласкающую. Так она и полюбила его. Как дитя, как младшего брата. Белград был чуть-чуть обижен – ему казалось, что он хотел другой любви, тестостеронно-эстрогеновой. Ну, ничего! Они расстались очень хорошо тогда. Для того, чтобы встречаться еще много раз. Как родня.

Брюссель-друг

Она краем уха слышала о нём, конечно. В школе учительница географии рассказывала. И в теленовостях про него порой вспоминали. А как же не вспоминать, когда именно Брюссель привечал у себя штаб-квартиру НАТО и администрацию всего Евросоюза. Но он был тогда для неё, как и многие прочие, – лишь образом, плодом легкого воображения, навеянного телевизионной стрекотнёй. Ей не было до Брюсселя никакого дела. До поры.

Судьба, добрая крёстная мать всея человечества, решила подарить им волшебные моменты. И первым стал тот, когда дочь Владивостока изнемогала от глубоконочной скуки, а Брюссель вкусно отобедал в квартале Священного островка. Судьба усадила обоих за компьютеры и соединила их в интернет-пространстве. Соединила, в доли секунды проглотив 11600 километров между ними и 10 часов временной разницы. Из англоязычного форума, где юзеры разных стран болтали буквами о культуре и истории, Брюссель и дочь Владивостока тут же переместились в приватное пространство электронной почты. И понеслось! Год ежедневной переписки просто вывернул наружу обе души. Одну, восторженную, почти на берегу Атлантики, другую восхищённую – на самом берегу Тихого.

Брюссель родился от брака фламандки и валлона. Или валлонки и фламандца… Неважно. Главное, что его родными языками были французский и фламандский. Она взялась учить первый, так как самоучителей по второму во Владивостоке не продавалось. А Брюссель с азартом принялся за русский. Вскоре английский растаял в их сообщениях друг другу.

Сначала он приехал к ней. «Сумасшедший! – восхищалась им её мама. – Разве нормальный человек полетит, да ещё с пересадками, через весь Евразийский материк к какой-то виртуальной подруге?!» А Владивосток был горд новым другом дочери: «Брюссель – это настоящий мужчина, аристократ. Но, судя по всему, с авантюристской кровью в жилах!»

Она же очень жалела о скором расставании. Хотя с друзьями расставаться не больно, зная, что они тут же, на одном с тобой Земном шарике – только дождись каникул!

Она часто вспоминала светло-серые фламандские глаза друга, улыбчивые валлонские губы, рыжевато-русые волны волос, деликатный тон в сочетании с бесстыже-природной любознательностью.

Спустя годы дочь Владивостока тоже посетила его. Теперь Брюссель открылся ей еще больше.

Своим многочисленным и радушным друзьям Брюссель представлял её не иначе как «Это Она – Наш Маленький Сибирский Цветок». Он щедро угощал её улитками, сваренными в сельдерейном бульоне прямо на городской улице, целыми котелками молодых нежных мидий, тушёных в ракушках, утопленных в белом вине, своей национальной картошкой фри, которая была восхитительна и не похожа на еду из фаст-фуда… А ещё Брюссель фонтанировал лучшим в мире шоколадом, умопомрачительно-вкусным пивом и статуей писающего мальчика на углу улиц Шенн и Стуфф.

Из всех мужчин, кого она знала, Брюссель был дружелюбием чистейшей воды. Рядом с ним не возникало тревожности или коллизий. Ему она могла говорить всё и совершенно искренне, получая в ответ ту же искренность и море эмоций. Море обычно оказывалось тёплым и штилевым. Сердце добродушного и галантного Брюсселя найти было легко, ибо оно источало сладко-ванильный запах горячих вафель. Их выпекали в центре бельгийской столицы в маленьких уличных пекарнях, вероятно по тысяче штук каждые полчаса. Ради этого сладкого аромата Брюсселя она даже хотела остаться с ним!

Они в очередной раз сидели в какой-то уютной таверне, переделанной из старинного кукольного театра. Пили бельгийское пиво: он – тонкий белый сорт «Хугаарден», она – терпкий вишнёвый «Крик». Болтали и купались в волнах радости, которую дарили друг другу. Она узнала с ним много нового о себе и о мире, о звуках, вкусах, линиях. Между нею и Брюсселем было так много общего и столько хотелось сказать друг другу, что не оставалось никакого, даже самого маленького места для флирта.

Париж-любовник

Раньше он её не интересовал совершенно. Всё потому, что и без того к этому мужчине в мечтах своих устремлялись все женщины, которых знала дочь Владивостока. Начиная с героинь книг и кинофильмов. Её собственная мама нередко вздыхала по нему, хотя и не была знакома с Парижем лично. О нём грезили её сёстры и кузины, школьные подружки и университетские подруги. Даже две знакомые японки говорили, что никогда не выйдут замуж, потому что Париж слишком далеко.

А для неё он бы и дальше ничего не значил, если бы не три выросшие в её душе дороги: путь Любопытства, путь Ищу Любви и путь Хочу Свободы. Когда дочь Владивостока расцвела, пути каким-то чудесным образом слились в один. Который и вёл тогда прямиком в Париж. От этого было никуда не деться – она ощутила это внутри своего живота.

«Париж – одно расстройство! Он серый. Он тесный. Он бардачный. Он высокомерный, оказывается!» – рассказывали ей многие женщины, переставшие мечтать о нём после первой же встречи. Но её тянуло к нему. Так тянуло, как ни к одному другому. Досмотрев фильм «Амели» в 333-й раз, дочь Владивостока полетела в Париж.

Вместо серости её взору открылся сплошь бежевый город в тонком чёрном кружеве оконных решёток. Вместо тесноты она ощутила бескрайние широты общения. Вместо бардака её встретил дух творчества и свободы. Вместо высокомерия Париж с первых минут одарил её нежным поцелуем в губы. Одарил просто и изысканно сразу.

Париж в любой сезон носил шарф, небрежно накинутый на шею. Позволял себе не выбриваться и не расчесываться перед выходом из дома. И его роскошные кудри символизировали подлинную свободу духа и тела. Пуговицы его винтажного пальто безупречно сочетались с пряжкой новомодной сумки на плече. По утрам в его метро витал сладкий запах высококлассных духов, мужских и женских, недавних бездомных «пи-пи», вековых слоёв мазута, а ещё тонко-кислый душок «пино нуар» и «шинон» как напоминание о превосходном ужине накануне. Ужинал же он так, как будто занимался любовью, – смакуя каждую секунду. Предавался этому пару-тройку часов подряд. А дочь Владивостока всякий раз испытывала экстаз, оставаясь с Парижем наедине за маленьким столиком с большими тарелками изысков. Он и обычную утиную ножку, и простой хлеб, и незамысловатые листья салата мог превратить в шедевры.

Впрочем, притягательным было то, как он восхищался ею: «Как ты прекрасна с твоим тихоокеанским запахом, ненакрашенными губами и тонкими щиколотками!» А его объятия то шептали, то пели: «Мы так свободны с тобой! И мы так… вместе». Париж был магнетическим. Ещё и прекрасно знал это.

Влюбилась! Это поняла она ещё с первой секунды погружения его в неё и её в него.

Их прогулки превращались в путешествия за грани. О старте обычно сигнализировала Эйфелева башня, каждый вечер в 20:00. Башня покрывалась яркими вспышками, играя ими целых пять минут в ритме женского оргазма. После этого озарения они с Парижем чаще всего прогуливались по набережным Сены. Их шаг становился быстрее, нетерпеливее, и вот уже они неслись на какую-нибудь узкую затерянную улочку подальше от туристов и света фонарей. Там он со всей силой жажды жизни проникал в её губы, сначала… а после… Иногда тёмный силуэт случайного прохожего заставлял их резко остановиться, нервно расхохотаться и затем продолжить с большей скоростью и страстью. Если погода не позволяла им расстегиваться, распахиваться, задирать, оголять и покрываться влагой, тогда они согревались в кафе. Непременно арманьяком или кальвадосом. «А коньяк оставим туристам», – настаивал Париж. Они обменивались влаготочивыми взглядами и прикосновениями, а после неслись в его невообразимо маленькую квартирку в старинном доме №98 по улице Коленкур на Монмартре. Париж не стеснялся стеснённых пространств. Они помогали ему в развитии чувственности.

Много раз пытались доехать до Лувра – Париж так хотел, чтобы она увидела его сокровища! Но лишь только они вместе заходили в метро, как их пульсы начинали неотвратимо отсчитывать минуты до извержения вулкана. В сокровищницу мировой культуры попасть никогда не удавалось. «Наверное, я увижу статую Ники и Мону Лизу, только когда стану умиротворённой старушкой», – довольно смеялась в мыслях она.

А Эйфелева башня повторяла оргастические пляски своих ярких вспышек каждый вечерний час до полуночи, не давая дочери Владивостока подумать ни о ком другом, кроме Парижа. Из-за этих огней она даже хотела остаться с ним! Навсегда.

«Я влюблён в тебя, ты – что-то особенное в этом мире! Не уезжай! Нам будет хорошо вдвоём в квартирке на улице Коленкур», – отражал Париж отблески эйфелевых вспышек в глазах.

Она в ответ кусала его губы в поцелуе. «Останемся ли мы влюблёнными друг в друга, когда иссякнет сладость расставания и возвращения? Когда ты перестанешь быть тем Парижем, который существует для меня где-то на этой планете. Когда станешь просто моим домом. И я непременно начну думать – ах, почему у моего дорогого Парижа всё не так хорошо, как в доме отца, Владивостока?» – вслух она это не произносила. Зачем? Ему ведь так нравились её сладко-солёные поцелуйные укусы. И потом, Париж ведь всегда мог воплотить в реальность свою мечту юности – приехать во Владивосток по Транссибирской магистрали, самой длинной на этой планете.

Мужчина-мир

Когда дочь Владивостока оставалась в родном городе между путешествиями, бархатными, но цепкими руками её мучила ностальгия. Иногда луч тоски прорезал пространство на юго-восток – в такие моменты она скучала по кому-то и очень хотела увидеться опять с кем-то. А порой стонущие мысли устремлялись на запад. И тогда она жутко желала прильнуть к чьим-то губам, кого-то обнять или полюбоваться чьей-то улыбкой.

Владивосток замечал ностальгические мучения дочери. И старался сделать всё, чтобы она почувствовала счастье. Через бухту Золотой Рог и на остров Русский он перекинул изящные подвесные мосты. Не хуже, чем у Токио-сана! Радушно распахивал для неё двери многочисленных корейских едален, где жгучий красный перец творил страсть в любом блюде. Как у Сеула-соседа! Научился выпекать ароматные бельгийские вафли и стал подавать их во всех своих кофейнях. Прямо-таки в манере Брюсселя-друга! Даже Эмира Кустурицу завлёк по весне к себе с концертом. И столкнул с ним свою дочь нос к носу на улице Пограничной в её любимом баре. Опередил Белграда-брата! А на Орлиной сопке отныне переливалась огнями телевышка. Днем она ни на что не претендовала. Зато во тьме могла дать фору Эйфелевой башне – владивостокские огни бывали разноцветными и бегали по телевышке всю ночь, а не дразнили созерцателей пятиминутными порциями раз в вечерний час. Ну, вот тебе – как у Парижа-любовника! И даже больше.

«Это мой Город!» – на время обретала мир в душе дочь Владивостока. Но в этом мире всё равно кого-то не хватало ей. Поэтому лёгкая грусть порой охватывала её, наблюдавшую, как горизонт тонко разграничивал шумную синеву моря и молчаливую синеву неба.

Из горизонта однажды и пришёл Он. Вернее, прикатил под парусом на буерной яхте, когда прочный лёд обезмолвил море. Она пришла на марину «Семь футов» полюбоваться заснувшим Амурским заливом. Но совсем забыла об этом, увидев, как он сходит с буера! Его лицом всё ещё владела страсть. Страсть приручения дикого ветра – это было видно, когда он поравнялся с ней. Очарованная, она поскользнулась. Прямо на застывших до весны гребнях прибоя. А он ловко подхватил её и не дал упасть. И тут море вырвалось из-подо льда, начало то волноваться и буйствовать, то штилевать и зеркалить! – в его синих лучистых глазах. Сразу, как только он проник в её глаза.

«Сын Владивостока», – представился он, сияя счастливой улыбкой. «Дочь Владивостока», – ответила она, уже чувствуя себя в одной с ним лодке, качающейся где-то на глади залива Петра Великого. То, что отца обоих звали Владивосток, не значило ровным счетом ничего, по счастью, кроме родства душевного.

До встречи с ней он познал много женщин, от Находки до Барселоны, от Гаваны до Джакарты. Имена некоторых и названия их городов он даже не мог вспомнить. Утратила его память и сладость вкуса их кожи разных оттенков, от бело-сливочного до черно-шоколадного (амнезия – неизменное наказание тех мужчин, кто пробует слишком многих). Между тем, ещё будучи курсантом морского училища и вернувшись из своего первого кругосветного плавания, сын Владивостока уже твёрдо знал – её он встретит в родном городе.

Так же, как и дочь Владивостока, его сын чувствовал себя особенным, дыша целым Тихим океаном. Его кровь помнила кодекс чести петербургских морских офицеров, лихую казачью джигитовку и весёлые украинские колядки. Смеяться он привык громко и по-настоящему, разговаривал хоть и на чистом русском, но так быстро, что приезжие его не сразу понимали. Сыну Владивостока всё время хотелось куда-то плыть, лететь, взбираться, выходить за рамки, придумывать новые бизнесы, творить «фишки», сходить с ума в своих рок-барах с бас-гитарой в руках.

С тех пор, как он встретил её – родственную душу с изящными бровями, бары перестали манить его. Сын Владивостока включал на полную громкость ледзеппелиновский «Кашмир» или океаноэльзовское «Вiше неба», а чаще мумитроллевскую «Королеву рока». И с наслаждением скучал по ней в моменты ожиданий. А она летела к нему, пульсируя ненасытной верностью и не замечая смены времён года в своём городе.

Во Владивостоке не было метро и узких улочек, зато автомобиль был другом каждого. Машина очень выручала их, когда терпение опять и опять падало жертвой Любви. Об этом она не могла и не хотела рассказывать подругам. Одно дело, если страсть случается в животе, когда влюбилась, и совсем другое, если нежность растеклась во всем существе женщины, когда полюбила. Облечь такое в слова для других значило предать эту нежность, свою и его. Бесконечную. Бескорыстную. Беззастенчивую. Такого чувства океанской глубины она не знала в себе, покуда не встретила его. Он стал её первым. И единственным.

Пока царила в городе зима, они вместе жарили нежную корюшку, пахнущую огурцом с грядки. А летом, когда он нырял со скал островов за сладкими гребешками, она ждала его на берегу.

Все дороги Владивостока вели к морю. Обнявшись, он и она часто смотрели на это море, на безбрежность, на горячие блики солнца, скользящие по воде, и понимали – прямо здесь и сейчас весь свет распахнут перед ними. Отправляйся, куда захочешь!

«Но что значат все города планеты в сравнении с целым Миром, оказавшимся у тебя в объятиях прямо сейчас?..» – так чувствовал каждый из двоих, вдыхая родной запах друг друга, смешанный с терпким морским.

Когда их первое лето задышало жарким августом, они гуляли по Набережной после каждого путешествия в их собственный космос на двоих. В одну из таких ночей, спустившись на старый пирс и ощутив снова дыхание Тихого океана, они признались друг другу в любви. Разве нельзя было сделать это раньше, еще в январе, апреле или июле? Ведь всё было ясно с первого взгляда! Впрочем, это был Владивосток. Где «Я люблю тебя!» значило для неё и для него слишком многое, чтобы превращаться в слова так же легко, как в иных городах планеты. Мужчина-мир сказал первым, дрожа каждой своей частицей. Ответив, его Женщина нежно закольцевала бесконечность.

А ночное море, вдруг затаив дыхание и притворившись зеркалом для Луны, услышало, наконец. То, чего так жаждало услышать.

«Ты останешься здесь?» – «Только если ты останешься здесь!»

Владивосток, 2012— 2015

Профиль в лунном сиянии

Мужчина с выразительным носом только что вышел из дверей старинного отеля «Версаль». И тут же вошёл в двери новомодного бара «Муншайн». Вообще-то он хотел провести свой первый вечер во Владивостоке, гуляя вдоль моря. Но вдруг эта луна! Огромная, электрическая, заманчиво-матовая. Она воссияла над входом бара в тот момент, когда он поравнялся с ней. И прервала его, было начавшуюся, прогулку. Луна-фонарь выиграла у Луны-светила.

Электрическая приманка не обманула его! Он сразу увидел в баре двух прелестниц, Брюнетку и Блондинку. Одна другой изящнее, они громко смеялись в большой компании. Смеялись на русском. Черноволосая – упруго, бархатно, в самую глубь, золотоволосая – прерывисто, огненно, в самую высь. Русского языка он не понимал. Зато понимал другое. «Легко можно представить, как каждая из них звучит в постели», – подумал Мужчина.

Он уселся за маленький столик рядом. Прежде, чем ему принесли карту бара, он достал тонкий чёрный карандаш и толстый чёрный блокнот. Чтобы на оставшиеся белые страницы перенести линиями и штрихами новых женщин. Брюнетку и Блондинку.

Несмотря на веселье, над которым во всю старались парни из их большой компании, обе жаждали чем-то горьким разбавить сладкую тоску. За тем и пришли в «Муншайн». Блондинка только что вернулась из Гамбурга (похожего морем на Владивосток), где провела несколько лет. Тогда она постигала немецкий язык и характер немецких мужчин. А теперь просто тосковала по основательным немцам. Брюнетка же тосковала по весёлым французам. Она собиралась вскоре поехать в Марсель (тоже похожий морем на Владивосток). Хотела испытать свой французский язык и игривость французских мужчин.

«У них обеих высокая маленькая грудь и тонкие руки. Кстати, несмотря на красивые руки, у них могут оказаться слишком полные ляжки. Интересно, а какая попа у каждой? Вот бы они встали из-за стола – я бы увидел и понял, какая вызывает во мне большее желание», – продолжал предаваться приятным думам Мужчина. Он решил набросать в своём блокноте воображаемые силуэты двух голых женщин. Один – с волосами густо заштрихованными, другой – с волосами, обведёнными лишь контуром.

Украдкой возобладав линиями тел Брюнетки и Блондинки, Мужчина захотел с ними познакомиться по-настоящему. По всему было заметно, что они пришли в бар в окружении всего лишь дружеском, без видимых претендентов на их ласку и верность. У себя в стране он был наслышан о том, что будто бы русские женщины очень падки на иностранцев. Возможно, его стереотип застрял в эпохе краха СССР. Но кто знает? С такими мыслями он опять опустил глаза в свой блокнот.

А Брюнетка и Блондинка подняли взоры как раз на него. Одна другой показывала, как восхитителен профиль одинокого иностранца на фоне Луны. Светило меланхолично заглядывалось на этого Мужчину справа, через высокое окно бара. А прелестницы – восторженно, слева, через стол. «У него такой выразительный нос и близко расположенные к нему тонкие губы… лёгкая небритость, вид в целом элегантный…» – анализировала в мыслях Брюнетка. «Мужественный подбородок, харизматический лоб, губы серьезного человека, добротный костюм…» – размышляла в ту же секунду Блондинка

– Да он же француз! – объявила подруге Брюнетка.

– Он – немец. Поверь! За годы, проведенные мной в Германии, у меня выработался безотказный механизм узнавания немцев где угодно, – не соглашалась Блондинка.

– Я уверена, что француз, – настаивала Брюнетка. – От него идёт волна игривости. И эта очаровательная неправильность черт присуща именно французским мужчинам. Один его нос выражает целую Францию!

– Что нос! Ты на подбородок посмотри. Уж я знаю, о чём говорю, – абсолютно немецкий подбородок! – не сдавалась Блондинка.

Мужчина не понимал ни слова из их бурного спора. Но то, что теперь всё внимание двух красавиц и их компании направлено на его персону, было очевидным. Он ещё глубже погрузился в блокнот, с лёгкой лихорадочностью обдумывая, как быть. Как начать. Надо ловить момент. Владивосток закончится ведь у него через три дня, а там начнётся – жена, дочки, сад… Подойти ли к их столику? Заговорить ли на английском?

К радости иностранца, Брюнетка и Блондинка встали обе и направились прямо к нему. Ляжки у обеих были всё-таки тонкие. Их фигурам можно было дать лет по 18 всего лишь. Он бы так и подумал, если бы не слышал их плотоядного женского смеха вначале.

– Bonsoir, monsieur. Excusez-moi!² – пошла ва-банк Брюнетка, подступившая первой. Она со странно горящими глазами пыталась выяснить у него… этническую принадлежность. Мужчина понял это прекрасно.

– Ja, ja!³ – с не менее безумным взглядом подтверждала намерение подруги Блондинка.

– Видите ли, всё не так просто, – подняв брови и удивлённо улыбаясь, ответил Мужчина по-английски. – Я из Страсбурга, мои родители встретились там… Что касается меня… Я полуфранцуз, полунемец!

– Я была права! – красавицы выкрикнули это друг другу одновременно и засмеялись опять. Одна глубоко, другая высоко. И так громко, что вся публика в баре оглянулась на них. А они тут же сделали новое открытие: – Мы даже обе правы!

Брюнетка и Блондинка с победным видом тащили свою этнологическую добычу за стол ко всей весёлой компании.

«Ну, вот! А я о чём? Хоть полу, да француз!» – думала довольная Брюнетка. «Немец же, как я и говорила, пусть и наполовину», – думала довольная Блондинка. «О, да я, может быть, уговорю их сразу обеих! Моя гостиница в трёх шагах от бара – вот удача!» – думал довольный Мужчина.

П. С. В отель «Версаль» он вернулся лишь утром. Издалека. Со словами «Crazy Vladi!». После возлияний и международного братания в «Муншайне» были ещё места, музыка, люди. «Мумий Тролль» с плясками на подоконнике. Подземелье «Рокс-бара» с разлитыми на пол шотами. Купание в фонтане на улице адмирала Фокина. Утоление голода в «Клубнике» с помощью палтуса, запечённого в фольге… Вызванное пьяными новыми друзьями такси подобрало Мужчину из Страсбурга уже по другую сторону бухты Золотой Рог. У театра оперы и балета. Когда Луна побледнела в рассветной мгле, на террасе храма искусств он пытался спеть арию из «Кармен». Вантовому мосту и огням, дрожавшим на глади сонного моря.

Свой чёрный блокнот, полный женщин, он где-то потерял. Брюнетку и Блондинку тоже.

Владивосток, 2016

Автобус «Россия—Китай»

Если бы её, Москвичку, разбудили ночью и спросили, сколько может идти автобус из России в Китай, она спросонья попыталась бы перевести километры в неделю. Он же, Приморец, знал определённо: 30 минут. Да, каких-то полчаса, и он переносился из Краскино, где родился, в Хуньчунь, который обожал. Из привычного мира в необычный. Пропускная возня на российской границе, конечно, тоже заняла бы время. И всё же… «На Хуньчунь» – этот автобус соединял миры. Он возникал на центральной остановке его родного Краскино дважды в день. Чаще всего уже был полон – он шёл из Славянки. Все эти люди стремились в соседний, но совершенно заграничный город.

Когда-то Приморец ездил в Хуньчунь вместе с мамой, папой и старшим братом на каникулы, а то и просто на выходные: горы чего-то в кисло-сладком соусе в ресторанах, «можно всё!» в дешёвейших магазинах игрушек, новые футболки с героями премьерных мультфильмов на груди. Затем он с друзьями стал наведываться туда, чтобы развлечься «по-взрослому»: китайский массаж, зелёное пиво, смешливые девчонки на дискотеках. А теперь вот она. Его московская любовь. Сидела с ним в обнимку в салоне автобуса и с нетерпением ждала отправления. Прямо как он в детстве.

Москвичка предавалась воображению. Какой он будет, её первый Китай, за руку с любимым? Приморец предавался воспоминаниям. Он отбирал те из них, что пригодятся его возлюбленной в прогулках по Хуньчуню.

«Никакого шопинга! Будем смотреть Китай и китайцев, а не ценники в лавках», – помнится, заявил папа перед первой семейной поездкой. «А то!» – посмеялась мама. В Краскино отец возвращался всё-таки в новой куртке и с тюком новых штор для дома. А мама всё время пути расспрашивала сыновей, как им Китай – их первое в жизни путешествие. Приморец вспомнил это так явственно, что улыбнулся про себя. Когда они будут возвращаться с Москвичкой, он тоже станет приставать к ней с подобными расспросами. Её впечатления – это теперь самое интересное для него в китайской поездке.

Автобус тронулся. Пассажиры оживились. «Ну, курица не птица, Китай не заграница!» – громко сказал седой мужчина, ехавший из Славянки. Пара полнотелых туристок его возраста залилась смехом. Кто из сорока трёх пассажиров рейса на Китай бывал хоть раз в Москве? Далеко не все ответили бы «Я!», спроси их об этом. Но в Хуньчуне бывал каждый из них, и не раз. Кто-то ехал теперь в ближайшую Поднебесную «проветриться», многие – обновить гардероб, иные – балдеть под сильными руками хрупких китайских массажисток, некоторые – обзавестись дешёвыми зубными протезами. И все без исключения – насладиться экзотической едой за гроши.

В памяти Приморца всплыл случай, когда он, уже взрослый, забрёл в ресторанчик, неизвестный туристам. Потолок и стены были оклеены газетами, повсюду висели рисованные сценки из коммунистической жизни Китая 50-х, торчала солома из углов, целый занавес из сушёной кукурузы украшал пространство у стойки администратора. Сама же администратор обладала безупречно-красивым маньчжурским лицом. Красавица нахмурила брови, когда он попытался сфотографировать её. И тут же растаяла, когда он заявил «Во ай ни!», дескать, я тебя люблю. Согласилась на всё. Это всё заключало в себе сколько угодно фотокадров.

Но если маньчжуры в Хуньчуне были немногочисленны, то корейцев там обитало столько же, сколько и самих китайцев. Вывески и надписи в приграничном городе повсюду были на китайском, корейском, английском и русском. На русском – очень забавные. То набредёшь на «Разбойничий магазин», продающий фальшивого «Луи Вюиттона», то на «Клёвый» с подписью «Лида и Саша» на вывеске, то увидишь парикмахерскую «Хуй Хуан», то «Протухты», заявленные на фасаде гастронома. Приморец обнаруживал и заведения со словом «собачина» на входе. Да, вот так. Хочешь – иди отведай мясо друзей человека в корейском кафе, а хочешь – жареных личинок шелкопряда в китайском. Или ещё массу существ, подаваемых с уличных лотков, на которых всегда что-то шкворчит в масле и дымится в бульоне…

Нет, нет, пожалуй он не станет предлагать такое своей Москвичке. Русские девушки, как Приморец убедился на практике, не слишком любопытны к глубинам восточной гастрономии. Другое дело парни. В детские годы во время экскурсии на шёлковую фабрику на глаза группе юных туристов попалась коробка с личинками шелкопряда. Толстые короткие гусеницы лениво пошевеливались. И тут брат взял его на слабо. Сможет ли младшенький утянуть и слопать личинку. Вокруг резвились девчонки. Отступать некуда. Несчастная личинка была хрустко разжёвана и частично проглочена. В тот момент его мутило. Он выстоял. Зато после он мог хвастаться своим геройством направо и налево. Шелкопряда в кафе так ни разу и не заказал до сих пор.

И всё же он отведет свою любимую на шёлковую фабрику в Хуньчуне. Там интересно.

Он обратит её внимание на ясени, растущие в китайском городе вверх корнями. Да-да! Саженцы втыкали кроной в землю. И живучие китайские деревья были вынуждены распускать зонты новых крон сквозь корни, зависшие в воздухе.

И, главное, он научит Москвичку различать между собой китайские, корейские и маньчжурские лица.

Интересно, а что любимая скажет, когда многочисленные вело- и моторикши вперемешку с автомобилями не уступят ей дорогу даже на пешеходном переходе? Движущийся Китай – он и не намерен уступать тем, кто стоит на одном месте.

А понравятся ли ей деревенские ослики? Запряженные тележками, они нередко дремали на тротуарах, пока их хозяева вели торговлю с прохожими. Ослики прибывали в Хуньчунь из окрестностей. Тележки были нагружены большими утиными яйцами, стожками зелени, сливами и ранетками.

Но первым делом он отведет её в монастырь Линь Бао. Триста лет назад эта обитель буддизма с загнутыми крышами высилась на сопке в священном одиночестве среди природы. А теперь к ней вели широкие ухоженные проспекты многоэтажного города, выросшего из захудалой деревушки за какую-то четверть века. За годы новой дружбы русских и китайцев. Огромный позолоченный Будда возлежал на самой высокой точке ландшафта. Год за годом он безмятежно наблюдал за тихим течением реки внизу. И за людьми, менявшими всё вокруг себя.

Приморец же больше всего любил наблюдать за хуньчуньцами по выходным на центральной площади. Особенно вечерами. Казалось, все жители города собирались там. Сумерки разбавлялись разноцветными огнями, пахло варёной кукурузой, жареным тестом и пикантными приправами, звучала сладкая китайская музыка. А выстроенная, как на параде, сотня-другая женщин синхронно танцевала один и тот же танец. Китаянки грациозно изгибали руки. Мужчины в сторонке созерцали сие действо. Таких дискотек нигде, кроме Китая, он не видел! А молодые парочки в другом конце площади отжигали по-иному – танго, сальса, бачата. Чуть поодаль мастера у-шу выписывали таинственные символы руками и ногами. Подростки катались на скейтах. А малыши – на игрушечных рикшах. Он смотрел на хуньчуньцев и любил их всех. Просто потому, что они такие. Люди из другого космоса и такие близкие одновременно. Его наполнял восторг.

А что ощутит его любимая Москвичка, когда увидит это?

И непременно они вместе зайдут в канцелярскую лавку! В одну из поездок Приморец целенаправленно нашёл такую. Как он и ожидал, там продавались географические карты. Его взгляд остановился на политической карте Китая. Выгорая на свету из окошка, она развенчивала миф. Миф, будто бы китайцы всю территорию до Урала закрашивают в свой китайский цвет. Что ж, Поднебесная в хуньчуньской лавке имела ровно такие же очертания, как и в русских атласах. Она, как всегда, на карте была похожа на птицу. И за восточным её крылом Приморье пряталось от глаз далёкой Москвы.

Тем временем автобус оставил позади последние километры перед границей и отдался в руки пограничникам. С российской стороны вокруг был только лес. Одним лишь кустам да деревьям разрешалось жить здесь. Людям же запрещалось даже ступить за «систему». А там, на китайской стороне, человеческая жизнь вовсю бурлила сразу за КПП – дома, огороды, склады, дороги.

После паспортных смотрин и таможенных ритуалов автобус пересек границу. Сейчас они покинут салон, быстро пройдут китайский контроль. Выйдут из терминала пропускного пункта. И сразу почувствуют Китай. Еще до того, как их подберет шаттл, идущий в центр города.

Приятен ли ей будет ей запах Китая? Лично его этот запах волновал и притягивал всякий раз, когда он выходил из автобуса в Хуньчуне. Аромат другой страны, другой жизни. Вместе с запахом в мир его ощущений входили и китайские звуки. В речи соседей не слышно резких сочетаний, а сплошь поющие да мяукающие. Поэтому слушать женщин Хуньчуня ему было приятнее, чем мужчин. Китайский язык – определенно женский, казалось Приморцу. Впрочем, в этом приграничном городе и стар и млад могли изъясняться по-русски – на рынках, в кафе, в салонах связи и в магазинах. Ему же удалось за все поездки выучить только несколько выражений по-китайски. Самых необходимых. Чтобы здороваться, благодарить и признаваться в любви молодым продавщицам и официанткам. Да и то, китайцы добродушно ухохатывались, когда он пытался произносить всё это. Он не мог уловить непостижимые тона. И они, щадя Приморца, отвечали ему на мяукающем русском. Его это всегда потрясало. Как это, вдруг, население китайского города умеет говорить на его языке? Но так было не всегда.

Сестра отца первая из всего семейства побывала в Китае. Когда рухнул железный занавес. Как сейчас он представил себе широко открытые глаза своей тётушки и её громкий возбуждённый рассказ о том, что она увидела по ту сторону границы. В 1992 году русского языка там никто не знал, ибо пути великого Мао резко повернули в сторону от СССР ещё после смерти Сталина. Первые с тех пор гости из Приморья удивились тому, что китайские соседи чуть ли не поголовно ходят в одинаковой синей одежде форменного типа. А те, что побогаче, демонстрировали всё, что имели сразу. Они надевали по две-три рубашки, расстегивали пуговицы верхних, чтобы было видно нижние. Общались в те годы китайцы с русскими по-английски. И всего-то одним-единственным словом: «change»⁴. Сейчас и представить трудно, но еще недавно с русской стороны в китайское приграничье тащили плойки, фены, фотоаппараты, шапки, пальто, военную форму, украшения. Ликвидны были даже не новые. Главное – советские. Вот так тётушка в Китае и обменяла милицейскую шинель на длинную кроличью шубу. В России продала её за деньги, которых ей хватило на первый в жизни японский автомобиль. Конечно, тоже не новый. «Change», этот мощный зародыш приграничной торговли затем явился на свет плодом – благосостоянием граждан, нечаянным прежде. По обе стороны рубежа. Новый семейный бюджет тётушки не дал ей долго сидеть на одном месте. Она покинула Владивосток ради Москвы.

Собственно, Москва, как и вся «та» Россия, была до поры для Приморца далёкой небылицей. Её Кремль, берёзовые рощи, широкие равнины, снегири, рябины водились лишь где-то в речах учительниц. Да в картинках из букваря, ничего общего не имевших с Россией «этой», родной, расположившейся на карте мира за восточным крылом у Китая. Китай же был Приморцу близок и очевиден. С его городом Хуньчунем и такими же, как в Приморье, сопками. А тётушка уехала в Москву с семьёй и какой-то грандиозной коммерческой идеей в голове. Там у неё всё получилось. Приморец побывал в гостях у тётушки спустя много лет. От первой встречи с Красной площадью и собором Василия Блаженного у него перехватило дыхание. Москва оказалась правдой. Настолько правдой, что подарила ему возлюбленную. А он теперь подарит лучшей в мире Москвичке свою Поднебесную.

Водитель заглушил автобус возле китайского терминала пропуска. У входа два невозмутимых льва из гранита ждали русских. Двери автобуса открылись.

Владивосток, 2016

Весёлая история в городе V

Она смотрела в эти великолепные карие глаза и смеялась. Он говорил, говорил, а там, за его длинными ресницами, бурлила любовь. Любовь была похожа на крепкий закипающий кофе: тысячи горячих пузырьков зарождались, росли и безнадежно лопались, однако тут же им на смену возникали новые… Но кофе был безжалостно снят ею с огня:

– На самом деле, терпеть не могу у мужчин карие глаза! Они какие-то женские. Подойди к зеркалу и посмотри себе в зрачки – точно такие же у моей мамы. Как, например, после этого я могу спать с тобой, ты подумал?

– Я не хочу спать с тобой. Я люблю тебя. Даже не жду, маленькая дура, что ты поймешь это прямо сейчас.

Но из его ответа она услышала только «не хочу спать с тобой» и жутко разозлилась:

– Да, неужели?! Тогда можешь сегодня остаться ночевать у меня. Раз ты такой безопасный, ляжешь со мной на кровать. Тем более что на пол нечего постелить в этом доме. Но учти! Я привыкла спать голой.

Он тоже был слишком юн. Остался и лёг с ней под одно одеяло. Она умудрилась своим узким тельцем занять всю постель. Ему же пришлось громоздиться с краю на боку лицом к ней (спиной ведь было бы неприлично!). Он изо всех сил старался никоим образом не коснуться её. И хотя было жарко, он всю ночь дрожал. Эта дрожь так и не дала заснуть ни ему, ни ей.

Утром, когда он уходил, она даже не предложила ему сварить кофе. Конечно, затем скучала. По его словам о любви.

* * *

Она смотрела в эти потрясающие голубые глаза и смеялась. Он мало говорил и только по существу, приложив ладонь к щуплой груди, но целый Северно-ледовитый океан штормил за его белёсыми пушистыми ресницами. И весь этот океан любил её одну. Ледяная толща трескалась вдоль и попёрек, а наружу вырывалось круто солёное море… Но со стихией она управилась несколькими фразами:

– На самом деле, терпеть не могу худых мужчин! У тебя интересные глаза. И жаль, что такая костлявая фигура. Я ещё тогда на пляже обратила внимание, какой у тебя ужасно впалый живот.

– При чем тут живот? Разговор ведь о серьёзных вещах. Я люблю тебя! Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты согласна?

Однако серьёзные слова из уст молодого влюблённого мужчины только забавляли её. И ей захотелось развлечься по полной:

– Ну-ка, открой шторы!

Он автоматически выполнил её требование, напряженно ожидая ответа. А она, вскочив на подоконник, под собственное «ла-ла-ла» устроила шоу для вечерних сумерек за окном первого этажа: выписывая бедрами восьмерки, стала снимать с себя одежду и вульгарно встряхивать волосами. Шоу длилось секунды, но вечерние сумерки плотоядно завыли тормозами и клаксонами проезжавших под окном автомобилей. Эти звуки вывели его из оцепенения. Он резко выключил свет и смёл её с подоконника.

Она убежала из его квартиры, возбуждённо полагая, что теперь он её ненавидит. Несколько дней подряд ждала его гневного звонка, предвкушая новое развлечение. Но дни предвкушения выросли в недели пустоты. А на дне той пустоты скопилась маленькая и холодная, как северное море, капля стыда.

* * *

Она смотрела в эти изумительные жёлто-зелёные глаза и смеялась. Он говорил, кричал, приводил доводы, умолял. А за его изогнутыми ресницами рычал и метался зверь. Зверь был хищный, красивый и почти не приручаемый… Но она с лёгкостью превратила его мощный рык в жалобное скуление:

– На самом деле, терпеть не могу мужиков из автобизнеса! Даже поговорить не о чем. Безусловно, у тебя красивое тело, мышцы. Зато ты не ходишь в театр, не читаешь книг, не пьешь «калуа», не учишь языки и не понимаешь меня совсем. Du bist einfach ein Tier.⁵

– Не знаю, что ты сейчас сказала. Но я люблю тебя! Не вижу ни одну бабу, кроме тебя. Сама-то понимаешь?! И когда мне ходить в театр, учить языки? Я же не сплю сутками, ношусь по делам, чтобы заработать! Заработать на твои умные книги и твой «калуа»! Не бросай меня, не уходи!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Не стоит ничего (серб.).

Вернуться

2

Добрый вечер, сударь. Извините! (франц.).

Вернуться

3

Да, да! (нем.).

Вернуться

4

Менять (ся) (англ.).

Вернуться

5

Ты – просто животное (нем.).

Вернуться