Хранилище
Оксана Игоревна Кириллова

© Оксана Игоревна Кириллова, 2017

ISBN 978-5-4485-0066-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Как же часто в последнее время приходится говорить о себе. Итак, еще раз. Меня зовут Кира. Я человек. Могла бы сказать «такой же, как все», но я активный сторонник индивидуализма, так что я еще один представитель огромного сообщества «не таких как все».

Мне девятнадцать. Я люблю слушать музыку, люблю запах типографской краски….черт, нет… когда я научусь вместо «люблю» говорить «нравится»? Дурная привычка.

Мне с детства никогда ничего не «нравилось» – я все любила, никогда не «испытывала антипатии» – только «на дух не переносила». Я любила родителей. Любила рисовать мелками. Любила, когда в школе отменяли уроки. Ненавидела математику. Ненавидела надоедливого соседа по парте. Ненавидела холод.

Теперь мне все только «нравится». Или «вызывает антипатию». И то очень редко. В основном мне все безразлично. И вообще, я наполовину мертва. (Но это не страшно – мы все наполовину мертвы. Жизнь дает нам миллионы возможностей, а мы выбираем, как правило, один путь и шагаем по нему всю жизнь, стараясь зажмуриться и не смотреть по сторонам: другие дороги тоже довольно привлекательны, но зачем тянуться к журавлю в небе – лучше вперед, вперед, не отвлекаемся. Разве это можно назвать полноценной жизнью? Разве можно сказать, что ты съел весь йогурт, если ты только соскреб немного с краев банки? И можно ли считать, что ты в совершенстве овладел навыком игры в жизнь, если ты с начала до конца все время играл только одну роль – пусть даже блестяще, неподражаемо?)..

Так что, думаю, мне не стоит так уж комплексовать по поводу того, что я не вполне живой человек. На первый взгляд, я ничего от этого не теряю. Мне доступно все, как нормальным людям – я пью кофе, выхожу в интернет, слушаю слегка депрессивных Maroon 5 на полную громкость, смотрю в окно, «за бортом» сегодня солнечно, восемнадцать градусов, для осени хорошо, не забыть бы погладить новый пиджак – и все в таком духе. Вот только я ничего больше не чувствую. Ну, или почти не чувствую.

Началось все банально, в духе произведений Коэльо. Я решила умереть. Дальше вы знаете.

Завтра я расскажу эту историю еще нескольким незнакомцам. Незнакомцам, которые уже умерли.

Хранилище

Так вот, когда засыпала в ту ночь, я была полна самых противоречивых эмоций. Эмоции… вся моя жизнь строилась на них. Иногда это меня даже изумляло: откуда их столько во мне берется?? Смотрела на окружающих – люди как люди, спокойно идут себе и думают о чем-то, и только я у них на глазах сгораю заживо – когда от чего: то от ненависти к некстати образовавшейся пробке, то от всепоглощающей любви к герою свежепрочитанной книги, то от тоски по ушедшему лету.

Вот и в тот день меня раздирало изнутри все и сразу – по несчастному стечению обстоятельств, все эмоции были негативными. Я ненавидела родителей, утверждавших, что мне нет дела до семейных дел (в данном случае имелась в виду, кажется, гора немытой посуды). Ненавидела подругу, которая не принесла мне нужный конспект – без него я не смогла сдать в срок задание, и теперь мне не светил экзамен «автоматом». Ненавидела одного парня, с которым еще вчера все шло очень хорошо, а сегодня он даже не позвонил. И наверняка еще что-то ненавидела – этого сейчас уже не вспомнишь. В общем, все сложилось одно к одному, картина складывалась неутешительная: с родителями мне не повезло, подруге на меня плевать (она даже не извинилась, кстати), тому парню я ни капли не нравлюсь (а я уже настроилась на то, что наш роман затмит все голливудские истории любви разом). И вывод – я самая несчастная девушка на свете, я хочу умереть.

Да, я презирала весь мир с такой силой, будто не собиралась назавтра, как всегда, полюбить его вновь. Но когда я проснулась утром (после Хранилища), мне уже не было дела ни до чего.

Пустота поначалу показалась мне блаженной. Потом – немного странной. А потом… потом я почти привыкла.

Правда, не привыкли родные. Отвели меня к психологу за ручку – я в общем-то и не сопротивлялась, зачем. И вот солидного вида дама с приторно-добрым взглядом, с каким обычно протягивают конфетку ребенку, задает мне вопросы. Я безропотно отвечаю. Да, возможно, я испытывала чересчур сильные эмоции в последнее время перед… тем, что произошло. Стресс для организма? Да нет, я уверена, для него это было совершенно обычным делом. Депрессия? Не думаю. Я просто наполовину умерла.

Это не метафора, нет. Я побывала на том свете. (На лице дамы появляется смесь терпеливой снисходительности с состраданием). Нет, это был не сон. Что видела? Ладно, расскажу, если хотите. Там была моя родственница, двоюродная тетка. Встретила меня с распростертыми объятиями прямо у ворот, а я отшатнулась, потому что понятия не имела, кто она – бедняжка умерла от рака, когда мне едва исполнилось три. А еще потому что от нее несло духами – так, будто она даже не вылила на себя флакон, а, по меньшей мере, искупалась в ванне, наполненной этими духами. Я спросила, кто она, чувствуя при этом странное умиротворение. Она мне представилась.

Глафира. Мама о ней рассказывала. Правда, фотографий я никогда не видела – тетя ненавидела фотографироваться. Впрочем, я понимаю, почему. Не представляю ракурс, в котором она выглядела бы выгодно – мужеподобная, невероятно тучная, с двойным подбородком и огромным крючковатым носом… Я отметила, что походка у нее все равно легкая, воздушная… Как такое возможно?

Ответ пришел быстро: стоило мне шагнуть за ворота, я тоже буквально взлетела – вмиг почувствовала себя пушинкой, хотя грациозностью никогда не отличалась. Но там – там все так ходят.

Кстати, я маму спросила наутро, как выглядела тетя Глафира, и она, удивившись, тут же описала ее в точности такой, какой я ее видела – до мельчайших подробностей. И духи эти очень точно описала – сладкий запах чего-то цветочно-пряничного – Глафира была от них без ума.

Нет, раньше я об ее внешности ничего не слышала – только знала, что у меня была такая родственница и что фотографий не сохранилось. И вот что еще я вам скажу. Разочарую, наверное. Я побывала не в раю и не в аду, даже не в чистилище. Тетя очень смеялась, когда я спросила, в раю ли мы. Оказывается, в рай отправляются только праведники. А в ад – только люди, совершившие тяжкие преступления: убийство и самоубийство. Что там в чистилище – не знаю, не спросила, очевидно, как и принято считать, промежуточный пункт. А основная масса умерших обитает в Хранилище.

Там не хорошо и не плохо. Почти что никак. Умиротворение. Души там в тепле и комфорте дожидаются, пока их снова заберут на Землю, вселив в чье-нибудь тело. А пока этого не случилось, они живут так же, как мы. Едят, болтают, судачат о том, правда ли так уж хорошо в раю (более близкий нам вариант – «на кой черт нам сдались эти Кипры, если в деревне Поросячье тоже есть где искупаться и позагорать» или «богачам, должно быть, дико скучно жить, имея все, что только можно пожелать»).

Мы с Глафирой и еще какой-то женщиной, умершей лет пять назад от старости, умяли, сидя за красным пластиковым столиком, целый арбуз, из-за которого я утром на Земле отказалась от завтрака. Мы даже не успели попрощаться – так внезапно меня «перенесло» обратно на Землю. Но, как выяснилось, только до следующей ночи. Тогда Глафира и объяснила мне, что я не совсем умерла, так что каждое утро мне придется возвращаться туда, откуда я пришла… а ночью – опять в Хранилище. И, возможно, так мне теперь мотаться до конца жизни, потому что я застряла между двумя мирами…

В этом месте психолог поджимает губы и сухо, но по-прежнему терпеливо заявляет, что у меня хорошо развита фантазия. Чтобы она успокоилась, я говорю, что все придумала. Она облегченно вздыхает и укоряет за то, что я недостаточно серьезно отнеслась к походу к ней, ведь она и вправду могла бы помочь мне «справиться со стрессом». Я утверждаю, что верю ей на слово, и мы расстаемся друзьями.

Сеанс «дружбы», судя по оставленному мамой в коридоре чеку, стоит как две мои стипендии. Психолог назначает новую встречу, я не являюсь, но продолжаю рассказывать эту историю бесплатно каждую ночь. В Хранилище так принято.

«Ты говорила с Богом?»

Ах, да. Я, конечно, поинтересовалась у Глафиры, встречала ли она Пушкина, Наполеона, Юлия Цезаря – хоть кого-нибудь. Вряд ли они все попали в рай и ад. Тетя усмехнулась и ответила вопросом на вопрос:

– А ты никогда не сталкивалась на улице с Ричардом Гиром? Странно, вы ведь живете на одной планете.

– С кем ты здесь общаешься?

– Ты же сама видишь. Со всеми, кто попадается. Тут ни у кого нет своего места: сегодня ты здесь, завтра там… заснул в одном месте, проснуться можешь в другом – и, знаешь, особой разницы нет, везде все одинаковое. Проблема только в том, что найти здесь кого-то невозможно. Я бабушку-то свою в последний раз видела в день собственной смерти, когда она пришла к воротам меня встречать. Помню ощущение невесомости, когда я, держа ее за руку, шагнула за ворота и вдруг оказалась посреди зеленого луга… мы сели прямо на траву, и перед нами как по мановению волшебной палочки стали возникать блюда одно за другим. Удивления я не испытывала – я уже говорила, сильные эмоции в Хранилище начисто убиваются, – но наблюдала за этим с любопытством. Бабушка ласково спросила, что бы я хотела съесть, и я только я подумала об овощном салате, как он вырос передо мной прямо из-под земли. Мы ели, долго болтали, вспоминали прошлое, а потом я уснула… и, проснувшись, обнаружила, что все так же лежу на мягкой траве, но рядом со мной переговариваются совсем другие люди. Я, правда, восприняла это как должное, но хотелось бы еще хоть раз увидеть родных…

– Тебя встречала только бабушка? А остальные? – осведомилась я, поглощая уже вторую порцию мороженого.

– Еще мама была. А остальные не пришли. Видимо, я их не интересую, – без особой грусти заявила Глафира, и перед нами прямо из воздуха возник «заказанный» тетей абрикос.

– Все время хочу фруктов, – пояснила она, с жадностью набрасываясь на него.

– Вот бы и на Земле так: подумал о еде – и вот пожалуйста, – в который уже раз машинально позавидовала я.

– Одна из немногих привилегий Хранилища. Откровенно говоря, тут больше нечего делать, кроме как есть и болтать. И погода здесь комфортная – вроде как нежаркое и недождливое лето.

– Я, хм, заметила. А нас вы отсюда не видите?

– Какие замечательные вопросы ты задаешь. Оглядись вокруг, посмотри вниз – ты что-нибудь видишь? Может, своих спящих родителей?

– Нет… только земля и трава. Тупой вопрос, – согласилась я. – Но как тогда вы узнаете, что кто-то из нас к вам присоединился?

– Это ощущение ни с чем не спутаешь. Знаешь, эмоций-то мы, по большей части, не испытываем – на душе все время спокойно и тихо. А тут – как будто толчок какой-то вот здесь. – Она приложила руку к груди слева. – И образ того человека (родственника, друга, любимого) перед глазами встает… Передо мной возникла «картинка»: ты в детской кроватке с плюшевым медведем. Теперь этот образ возникает каждый раз, когда ты возвращаешься…

– С тех пор я несколько изменилась, – не могла не отметить я.

– …но картинка была такой расплывчатой, что я мгновенно поняла, в чем дело: ты умерла не до конца. Мне рассказывали, что такое редко, но случается, и тогда образ предстает нечеткий. Так бывает, когда у человека клиническая смерть. Знакомая говорила, что как раз после расплывчатого «видения» встречала у ворот свою дочь и едва успела поздороваться, как та опять исчезла. Видимо, откачали.

– Видимо? То есть вы вообще не представляете, что там с нами происходит? – спросила я.

– Иногда нам снятся сны о вас, – отозвалась Глафира, расправившись наконец с абрикосом. – Ты мне, кстати, часто снилась. Поэтому я легко тебя узнала. Мне очень захотелось тебя увидеть. Поэтому я закрыла глаза и вмиг переместилась прямо к воротам.

– Могла бы и не перемещаться?

– Конечно. Многие попросту игнорируют «призыв», если не особенно хотят встречаться с родственником. Или, к примеру, не знали его при жизни и почти не видели во сне, так что не чувствуют никакой необходимости… в конце концов, встречать или нет – наш выбор.

– Очевидно, увидеть меня необходимости не возникло больше ни у кого, – обреченно заметила я, а потом Глафира до утра «травила байки» на эту тему.

Одна ее здешняя знакомая приходила к воротам за своей первой любовью и обнаружила, что умершего также встречает его отец. При жизни они с ней недолюбливали друг друга: именно из-за него когда-то не состоялась свадьба влюбленных. Теперь эмоции, разумеется, свелись к нулю, и знакомая Глафиры охотно пообщалась бы с отцом любимого, если бы только могла на него смотреть: от его фигуры исходило такое нестерпимое сияние, что она буквально была не в силах поднять на него глаза. Выяснилось, что он попал в рай – знакомая Глафиры до сих пор не понимает, за какие такие заслуги. Приход сына он все же почувствовал и ненадолго переместился к Хранилищу, чтобы повидаться с ним.

– Наверняка скоро утро – надо заранее попрощаться, а то опять не успеем, – заметила я после пары-тройки подобных историй. – Завтра еще поболтаем. Наверное, есть свои плюсы в том, что я каждый день появляюсь у ворот заново: я, похоже, единственная, кого ты видишь постоянно.

– Да, и этому я рада, – сообщила Глафира. – Правда, ты всегда так резко исчезаешь… Когда это случилось в первый раз, я уж подумала, что ты больше не вернешься – как дочь той моей знакомой. Но когда твой образ опять «вызвал» меня к воротам, я поняла, что это не клиническая, а эмоциональная смерть – так было у одного моего…

– Послушай, – перебила я: времени оставалось действительно мало, а это меня интересовало – настолько, насколько что-то может интересовать лишенного эмоций человека. – Ты все через знакомых узнаешь… а с Богом не разговаривала?

Уже задав вопрос, я подумала, что знаю ответ. Люди сидят на траве и от скуки целыми днями едят. Землян не видят, болтают с кем придется. И такова участь большинства. Разве похоже, что Бог тут хоть во что-то вмешивается?

– Он у нас не бывает, – покачала головой Глафира. – Может, в рай заглядывает, а у нас-то Ему что делать… и, видимо, это Он решает, кого куда определить… но точно ничего сказать не могу.

А есть ли Он вообще? Неужели мы даже после смерти об этом не узнаем? С такой мыслью я проснулась (скорее, очнулась) в своей постели.

Я встала с кровати и лениво потянулась; во рту остался привкус мороженого и уже в ванной, подойдя к зеркалу, я обнаружила, что испачкала себе пломбиром пол-лица: к несчастью, он быстро таял и начинал течь. На всякий случай: вне Хранилища я в последний раз питалась мороженым месяц назад, а никак не накануне перед сном.

Два совершенно разных мира… но для меня они слились воедино. Что здесь, что там – покой. Никакой динамики – все застывшее, статичное. Ничего не происходит. Разве что погода там лучше…

… – А спиртное там можно заказать? – деловито спрашивает Лика, моя подружка.

Для нее я новоиспеченный писатель, неожиданно решивший сочинить байку о загробном мире.

– Нет. То есть может и да, но в этом не будет большого смысла. Там невозможно запьянеть, – объясняю я, параллельно заканчивая переписывать себе ее лекцию.

Хотя толку от моей добросовестности теперь мало – «автомат» мне уже не светит. Из-за Лики, между прочим. Ну и ладно. Заняться больше особенно нечем.

– Как странно. А… – Она понижает голос до шепота, потому что входит преподаватель. – А секс?

– Вот уж что им там точно как рыбке зонтик. Род-то продолжать незачем, потому и инстинкты притупились. Из-за этого многие обитатели Хранилища жалеют о том, что при жизни уделяли этой сфере много внимания и совершали всевозможные ошибки. Теперь-то им это кажется неважным и смешным. Им уже не понять самих себя.

– Что же им кажется важным?

– По большому счету… ничего.

Вот Лика удивится, когда узнает, что это вовсе не вымысел. Надеюсь, это будет очень нескоро. Да вряд ли мы там встретимся, чтобы это обсудить.

– А что они делают с утра до ночи? – продолжала любопытствовать она.

– Ну, начнем с того, что утра и ночи у них просто нет – всегда белый день. Ясно, без осадков, температура где-то плюс двадцать пять, легкий теплый ветер, – бесстрастно сообщила я. – А что они делают…

Я успела произнести «едят», прежде чем преподаватель сделал нам замечание.

«И не толстеют??» – написала подруга на полях моей тетради.

Раньше я бы на такое разозлилась. Теперь только зачеркнула ее вопрос синей ручкой и подписала рядом: «Нет».

– Вот это супер! Твори дальше, потом обязательно дашь почитать, – прочирикала Лика мне на ухо.

Отсутствие необходимости в бесконечных диетах, с которых моя анорексичная подруга не слезала лет с тринадцати, реабилитировало Хранилище в ее глазах. Даже несмотря на то, что там обесценивались «основные блага» человечества (а без описания секса и алкогольных вечеринок любая книга теряет всю прелесть и, соответственно, половину читательской аудитории).

Так считает большинство. Да плевать. Какая мне разница.

Иногда приятно осознавать, что я никогда не буду волноваться из-за чего-то до дрожи в коленях. Никогда не буду ни по кому тосковать. Вряд ли заплачу от обиды (раньше со мной это частенько случалось). Вот только привычный лексикон… никак не могу выбросить из него эти слова… а пора бы… сколько бы я их ни вычеркивала, они опять появляются…

…«люблю»…

…«ненавижу»…

«Мечта»

Однажды мне не захотелось возвращаться домой. Не то чтобы меня так уж прельщало Хранилище, просто там я чувствовала себя более… уместно, что ли.

– Скажите, а я могу остаться совсем? – спросила я.

Парень, обгладывавший куриную ножку, вытер руки об невесть откуда появившуюся салфетку и отозвался:

– Тебе здесь пока не место.

Со временем я начала общаться не только с Глафирой, но и с ее соседями (не знаю, как еще выразиться, хотя сразу возникают ассоциации с коммунальной квартирой). Чужих историй жизни я наслушалась на сто лет вперед. Рассказывать свою со временем поднадоело, но пресловутая вежливость требовала ответить хоть парой фраз на часовые излияния.

Я открыла для себя еще одно неоспоримое достоинство Хранилища: появляясь за воротами, люди автоматически «стирали» языковые барьеры между собой и другими. Ума не дам, как так получилось: возможно, я и сама не подозревала, что лопочу на каком-нибудь едином для всех «загробном» языке. Моими собеседниками часто оказывались иностранцы, никогда русского не знавшие – тем не менее, мы друг друга прекрасно понимали. Я осознавала это, только оказавшись снова на Земле, и обещала себе в следующий раз заметить, на каком языке там разговариваю я и со мной, но, попадая Туда, тут же забывала об этом. Видимо, не случайно – всех тайн мне знать пока не нужно.

Любителя курицы звали, кажется, Боб. Полтора года назад бедняга здорово отравился чем-то в своей Америке – собственно, до такой степени, что родную страну пришлось покинуть навсегда. Планету – тоже. Боба почему-то до смерти интересовало, какую из его фотографий родители выбрали для памятника, и он каждый день надеялся увидеть это во сне, но пока тщетно. Зато ему приснилось, что его сорокачетырехлетняя мать беременна и оставляет ребенка. На днях она должна родить мальчика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.