Ольга Карпович
Одна судьба на двоих

Часть I

Глава 1

Долгие годы мне снился один и тот же сон. Где бы я ни находилась, чем бы ни заканчивался мой день, ночью я переносилась в него. Он был таким живым, таким ярким и настоящим. Я отчётливо слышала все звуки, вдыхала запахи, чувствовала прикосновение лёгких травинок к ногам. И всё это было так явственно и объёмно, что, проснувшись, я долго потом не могла понять, что именно составляет моё сновидение, а что – реальность. Казалось совершенно невозможным, что то – дышащее, радостное, живое – лишь порождение подсознания, а это – плоское и неяркое, словно изображение на неисправном телевизионном экране – моя настоящая жизнь. Со временем я стала думать, что так и должно быть: та картинка потому и кажется мне такой насыщенной и притягательной, что в реальности она никогда не существовала. Я сама, сама поверила, что всё это всегда было только сном. Волшебным сном, захватившим меня однажды в момент наивысшей тоски и печали и отказавшимся затем отпускать.

Я ясно видела перед собой пологие сопки, покрытые перламутровой зеленью. Они словно тугие зелёные бархатные волны мягко вздымались, уходя куда-то к горизонту. Меж ними клубился, прячась от первых лучей пробуждающегося солнца, косматый туман. Не желал уступать и рассеиваться навстречу дню, стелился по низинам и оврагам, грозя оттуда своими белёсыми пальцами. Из-за гряды холмов показывалась рыжая макушка солнца, и вся раскинувшаяся передо мной изумрудная долина вдруг вспыхивала бриллиантовыми каплями искрящейся в лучах росы.

Я чувствовала, как мои щиколотки задевают, не сильно царапаясь, жёсткие побеги вереска. Вдыхала полной грудью ещё не прогревшийся, прохладный с ночи воздух, напоённый запахами океана, терпких целебных трав, хвои и медвяных лесных цветов. И меня охватывала сумасшедшая необъяснимая радость, желание жить, раствориться в этом бытии, любить всё на свете. Эта радость была такой естественной, такой глубокой… Я словно впервые открыла глаза и с восторгом увидела перед собой огромный и непостижимый мир.

Впереди темнела кромка леса. Я, поправив на плече сумку с учебниками, шла к нему по траве, сдерживаясь из последних сил, чтобы не пуститься бежать – так кипело во мне это желание поскорее объять необъятное.

Я углублялась в лес по тропинке, такой знакомой мне с детства, что каждое дерево, каждая кочка казались мне давними друзьями. Я, наверное, смогла бы пройти здесь с закрытыми глазами – и ни разу не оступиться. У кустов калины я привычно сворачивала влево и принималась осторожно пробираться сквозь сплетённые ветки к нужной полянке. Стоило мне поравняться с ней, как солнце, будто только того и ждав, проскальзывало между деревьев, и яркий золотой луч высвечивал лесную прогалину, разгонял свернувшийся туман, дробился в каплях росы и принимался оранжевыми пятнами подрагивать на коре старого разлапистого дуба. И в самом воздухе как будто бы вспыхивали и дрожали разноцветные блики.

Я подходила к дереву, прижимала ладонь к его ещё не прогревшемуся за день стволу, гладила, словно здороваясь со старым приятелем, а затем задирала голову и звонко кричала:

– Эй! Эй, ты здесь?

В вышине что-то шумело, и вдруг откуда-то из хитросплетения ветвей свешивалась всклокоченная голова моего единственного друга – среди людей – Гришки.

– Привет, двоечница, – задорно отзывался он. – Опять школу прогуляла?

– Как и ты, – смеялась я.

А затем бросала сумку на землю, на мягкий мох, обхватывала ствол дуба руками, цеплялась подошвой сандалии за выступающий сучок и начинала карабкаться вверх. Гришка протягивал мне руку, и я хваталась за неё, не успев даже как следует разглядеть его среди листвы, ещё толком не понимая, где он там разместился, я хваталась за его ладонь, доверяя ему, может быть, больше, чем самой себе. Уверенная, что он не даст мне сорваться и упасть.

И вот, наконец, я забиралась к нему на широкую ветку и могла как следует его рассмотреть. Во внешности его всегда было что-то бродяжье. Ловкий и гибкий, как лесной зверь, сильный, умелый, основательный, он иногда глядел на меня глазами потерявшегося ребёнка. Глазами, в которых, казалось, смешались все краски леса – нежная зелень листвы и глубокая насыщенная, – мха под ногами, золотистая охра солнечных лучей и тёмно-коричневый, как кора вот этого самого дуба, на котором мы с ним сидели. В его всклокоченных давно не стриженных волосах запутывались какие-то мелкие веточки и листья, руки вечно были исцарапаны, и, прикасаясь к его ладони, я всегда чувствовала под пальцами загрубевшую кожу. Его лицо… Удивительные «лесные» глаза, резкие скулы, прямой некрупный нос, упрямо выдающийся вперёд подбородок, белые крепкие зубы, мелькавшие в чуть озорной улыбке… Мне казалось, я знала в нём каждую чёрточку, помнила с детства, как обычно помнят, наверное, только лица родителей или братьев. В этом моём сне нам с ним обоим было по пятнадцать – Гришка за последний год сильно вытянулся, раздался в плечах, и теперь во всём его облике, несмотря на вечное мальчишество, угадывалось уже что-то мужское, сильное и надёжное. Гришка – он действительно во многом был как зверь, – приняв меня один раз, остался преданным навсегда.

Я хотела что-то сказать ему, и тут где-то позади нас, внизу, раздался переливчатый клёкот, пронзительный и протяжный, и Гришка прижал палец к моим губам.

– Слышишь? – прошептал он. – Выпь кричит. Там, в болотце. Прилетела уже, значит. Ну, скоро лето!

Я прислушалась к этим тревожным звукам, а затем, расшалившись, чмокнула его в прижатый к моим губам палец. Гришка вспыхнул мгновенно, чуть ли не до слёз, весь залился алым, до кончиков скрытых спутанной шапкой волос ушей, и буркнул куда-то себе под нос:

– Ты чего? Совсем уже…

А я, сама не зная, что это на меня нашло, просто ошалевшая от охватившей меня этим утром удивительной радости бытия, рассмеялась и щёлкнула его по носу. Он отпихнул мою руку, и мы стали бороться в вышине, опасно перевешиваясь с ветки.

В конце концов он скрутил меня, отбивающуюся и хохочущую, и притиснул спиной к старому стволу. Я мотала головой, пытаясь стряхнуть с лица длинные тяжёлые с шоколадным отливом волосы. И Гришка, продолжая удерживать меня одной рукой, высвободил другую и помог мне, отвёл упавшие на глаза пряди. Мы оказались с ним лицом к лицу, и мне вдруг показалось, что в лесу стало очень тихо. Будто бы разом умолкли шелест ветвей, пение птиц, скрип старых сучьев. И оттого отчетливо стало слышно, как колотится в груди его сердце, как он тяжело дышит, глядя расширенными зрачками прямо мне в глаза. В эту минуту, крепко стискивая друг друга, ощущая трепет дыхания, мы словно впервые почувствовали, как близки. До сих пор всё это было какой-то невинной детской возней – и вдруг неожиданно приобрело совершенно новый смысл, и мы замерли, ошеломлённые этим неизведанным ощущением.

Гришка отчаянно зажмурился, придвинулся ближе, и я почувствовала на губах его губы – обветренные, горячие, пахнущие горьковатыми лесными травами. И у меня что-то рванулось в груди и гулко застучало в ушах. И стало так жарко – я успела ещё мимолётно подумать, что это солнце, наверное, снова пробралось сквозь листву и, шутя и дразнясь, окатило нас своими лучами.

А потом где-то внизу захрустели под ногами ветки, зашелестели раздираемые нещадно кусты. Раздались голоса. Высокий и надсадный – моей школьной учительницы:

– Да здесь она где-то. Рада! Казанцева! Вечно она в лесу ошивается вместо уроков. Дикарка… Казанцева! Радочка, ау!

И ещё какой-то незнакомый, скрипучий:

– Послушайте, мне некогда… Если девочку найти не удастся, значит, придётся действовать самим, через городские службы…

И мы с Гришей, испуганные, смущённые, отпрянули друг от друга и заморгали от вспыхнувшего вокруг яркого солнечного света. В этот момент я всегда просыпалась.

Просыпалась в чужой квартире, открывала глаза и видела перед собой кусок бетонной стены с засаленными обоями. Просыпалась в гостиничном номере, вдыхая свежий и какой-то универсальный запах отельных простыней. В пентхаусе с видом на мерцающие огни никогда не спящего города. В актёрском трейлере где-нибудь в Висконсине, где голосили за стеной мои накурившиеся после тяжёлого съемочного дня коллеги. Где бы я ни была – я выныривала из этого сна, задыхаясь от боли и отчаяния, и долго потом лежала, глядя в темноту не знающими сна глазами и гадая, было ли это утро когда-нибудь в моей жизни? Или оно – всего лишь плод фантазии, несбыточная мечта о месте, где я наконец смогу остановиться и обрести дом.

* * *

Я родилась в Приморье, в небольшом посёлке неподалеку от Владивостока. Жизнь всей моей семьи была неразрывно связана с океаном. Отец служил моряком на крупном торговом судне, мать работала на нём же корабельным врачом. Родителей я в детстве видела редко – от рейса до рейса. И каждое их появление было для меня праздником. Как другие дети ждут Нового года или дня рождения, так в моей жизни точками отсчёта были дни захода родительского корабля в порт.

Отца я таким и запомнила – человек-праздник. Он был не слишком высокого роста, но весь какой-то большой, могучий. Широченная бронзовая от загара спина, перекатывающиеся под кожей тугие бугры мышц, громадные ручищи, которые легко, с удивительной для них нежностью подхватывали меня с земли и сажали на плечи. Я до сих пор помню это обрывающееся ощущение в животе – уууух. И, наверное, на всю жизнь оно стало ассоциироваться с чувством счастья, радости, какой-то спокойной уверенности, что ты – в надёжных руках. Отец смеялся раскатистым басом, хохмил, рассказывал забавные случаи из рейса, включал погромче музыку, подхватывал деловито спешившую куда-то маму и принимался кружить её в танце. Он никогда не ругал меня за двойки или детские проделки, совершённые мной в его отсутствие. Ему просто жаль было тратить время на такие пустяки, когда он так ненадолго оказывался дома. Сказать, что я обожала отца – не сказать ничего. Он был для меня идеалом человека, немного нереальным – как мои любимые киногерои, ведь видела я его так редко, что образ его от раза до раза успевал слегка поблекнуть.

Мама… Она никогда не сидела без дела, всегда была чем-то занята и меня стремилась приучить к порядку и трудолюбию. И в то же время все это у неё получалось легко, без напряжения. Она вечно хлопотала по дому и напевала себе под нос. По рассказам деда ей, старшей из детей, рано пришлось повзрослеть, помогать матери, заботиться о младших, когда сам он уходил в море. При этом ей удавалось отлично учиться в школе и даже получить по окончании золотую медаль. И в медучилище у неё тоже были одни пятерки.

Только уже будучи взрослой, разглядывая старые фотографии, я пришла к выводу, что мама была красива классической спокойной красотой. А в детстве я часами могла смотреть на то, как она двигается, – легко, будто плывёт, превращая обычные рутинные домашние дела в удивительный танец. Взмахнула руками, повела плечами, качнула головой, рассыпав по плечам тёмные с шоколадным отливом волосы. Её волосы достались и мне, только у меня в детстве они были непослушными, торчали кое-как из наспех заплетённых косичек. А у неё взметались тяжёлой волной, искрясь в солнечном свете золотыми, бронзовыми и изумрудными искорками.

Мама…

Родители были для меня чем-то необычным. И даже наша квартира во Владивостоке была не настоящим домом, а сказочным местом, куда попадаешь только изредка и с удивлением бродишь, втягивая носом знакомый, но позабытый запах, прикасаясь к вещам, которые вроде бы знаешь давно, но всё равно ощущаешь до странности новыми.

Постоянно я жила у деда, в пригородном посёлке. Дед, мамин отец, раньше был моряком, много лет прослужил боцманом, а дома главой большого шумного семейства.

И дом его в посёлке тогда был гостеприимным, добротным, ладным. Возвращаясь из рейса, он постоянно что-то чинил, приколачивал, работая весело и споро. Мама много мне рассказывала об этом, но в моём детстве всё было уже совершенно иначе. Умерла бабушка – за много лет до моего рождения, погиб в автомобильной катастрофе младший сын. Мамина сестра, тётя Инга, вышла замуж и уехала куда-то под Хабаровск. К тому же в пятьдесят пять лет, как это полагается у моряков, дед был отправлен на пенсию, и от всего этого как будто бы разом закрылся в себе, не справившись с невзгодами. Нет, он не одряхлел, не сломался, но словно стал другим человеком – замкнутым и сумрачным.

Накануне очередного рейса родители привозили меня на своей ярко-жёлтой праворульной машине и сдавали с рук на руки деду. Тот никогда не выказывал при моём появлении особой радости, не бросался с объятиями, не начинал сюсюкать. Но по мгновенно вспыхивавшим тёмно-серым его глазам на обветренном лице я сразу понимала, что он крепко мне рад. Мне и самой, несмотря на предстоящую разлуку с родителями, становилось тепло и уютно на душе. Как бы ни манил меня шумный и весёлый город, именно здесь я была дома.

Я вернулась, а значит, будут тихие вечера у печки. Дед будет читать газету и чистить мне яблоки, станет рассказывать мне о кораблях, на которых ему доводилось плавать. И о тех, на которых не доводилось, но которые он всё же видел в разных портах мира. Я любила в такие минуты забиваться в уголок дивана, накрываться старым пледом и слушать, слушать. И представлять себе, как низко гудят пароходы, входя в гавань, как перекрикиваются на смешанных гортанных наречиях моряки, как морская вода плещет в борт судна.

Днём, если мне не нужно было в школу – из-за частых отлучек родителей меня отдали в поселковую школу, и из города я добиралась до неё на фырчащем, кашляющем и дребезжащем на каждой кочке автобусе-«пазике», а из дедовского дома ходила пешком, – мы с дедом отправлялись гулять в лес. Дед всё же был морским человеком, он не так хорошо разбирался в нашей «сухопутной» природе. Мы часами могли гулять с ним по лесу, находить загадочные тропинки, прислушиваться к уханью птиц, собирать травы летом и грибы осенью, пытаться отследить следы лесных зверей. Позже его сменил мой неизменный приятель Гришка. Он, в отличие от деда, жил в одном ритме с лесом, чувствовал его, как некий сродственный ему организм. Именно он открыл во мне способность не бояться, чувствовать животных и идти с ними на контакт. Именно от него, наверное, я навсегда усвоила, что бояться нужно не зверей, а людей, потому что ни одно живое существо, кроме человека, не наносит другому вред ради забавы, ради того, чтобы самоутвердиться.

В дедовском доме мне всегда было легко и спокойно. Дед, человек на людях достаточно резкий, обладал удивительной врождённой деликатностью. И если на меня вдруг находило одно из моих угрюмых настроений, он никогда не лез в душу. Я могла часами валяться на чердаке, на старой продавленной раскладушке с книгой. Он же лишь изредка заглядывал, спрашивал коротко: «Есть хочешь?» – и, если я молчала, уходил вниз заниматься какими-то своими делами.

Если же мы с Гришкой, осатанев от необузданного веселья, целый день носились по двору, играя в разбойников или пиратов, он никогда не шикал на нас. Лишь где-нибудь под вечер выходил на крыльцо и окликал:

– А ну руки мыть мигом! Ужин на столе!

Мы вваливались в дом, плюхались за стол и набрасывались на поджаренную мелкими дольками картошку с лесными грибами.

– Что, Григорий, – спрашивал дед, серьёзно поглядывая на нас, – как жизнь молодая?

И Гришка с набитым ртом отзывался:

– Бьёт ключом, Петр Афанасьевич.

Гришка…

Он появился в моей жизни, когда мне было восемь. Но мне казалось, что я, ещё не зная его, все равно думала о нём и мысленно разговаривала с ним. Словно бы какой-то детский воображаемый друг внезапно обрёл плоть и кровь.

В школе мне никогда особенно не удавалось ладить с одноклассниками. Я была довольно тихой, замкнутой девочкой, больше любившей засесть с книжкой где-нибудь в уголке под лестницей, чем участвовать в шумных детских проказах. Во мне не было лёгкости и кокетства, как в других девчонках, я часто не могла подобрать нужных слов, остроумно ответить на отпущенное в мою сторону замечание, и потому, наверное, слыла нелюдимой. И постепенно за мной укрепилась слава дикарки, отшельницы, с которой не стоит иметь дела. Нет, меня особенно не дразнили, не обижали – дед немедленно вмешался бы, если бы что-то такое стало ему известно. Меня просто не замечали, не принимали в расчёт. Если класс отправлялся куда-то на экскурсию, даже учителя, пересчитывая детей по головам, никогда не могли вспомнить, кто же этот загадочный двадцать седьмой человек в группе. А наткнувшись взглядом на меня, бормотали смущённо:

– Ах, точно, Рада…

А потом вдруг появился Гришка. Наша классная, Валентина Викторовна, завела его в класс как-то хмурым осенним утром и объявила:

– Дети, у нас в классе новый мальчик Гриша Михеев. Он теперь будет учиться с нами.

Я помню, как неохотно оторвалась от лежавшего на коленях под партой толстого тома Дюма – у меня как раз д’Артаньян должен был отправиться в Лондон за алмазными подвесками, подняла глаза и увидела перед доской насупленного лохматого мальчишку, который настороженно обводил всех нас внимательными цепкими глазами непонятного цвета. Меня как раз тогда и заинтересовали эти глаза – захотелось немедленно рассмотреть, какие же они на самом деле. Карие, зелёные, серые? Слишком много в них смешалось красок и оттенков. И в то же мгновение я внутренне напряглась, потому что единственное свободное место за партой было рядом со мной. А мне так вольготно жилось в одиночестве на моей последней парте, мне так не хотелось, чтобы ко мне подселяли этого странного мальчишку.

Но, конечно же, Валентина Викторовна, оглядев класс, тут же выцепила взглядом пустующий рядом со мной стул и нацелила новенького прямо на него:

– Иди, Гриша, сядь рядом… – она замялась на секунду, как всегда делала, когда возникала необходимость назвать меня по имени. Слишком редко ей доводилось его произносить. – Рядом с Радочкой. Итак, дети, начнём урок.

Мальчишка аккуратно присел на краешек стула рядом со мной, я же неприязненно отодвинулась от него и молча уставилась в свою тетрадку. Он поёрзал на стуле, покосился на меня и шепнул:

– А ты почему Рада? Радуешься всё время?

– Ха-ха, – фыркнула я, к тому времени уже уставшая от вопросов по поводу собственного необычного имени. – Очень смешно.

– Не, правда… Интересно же… – протянул он.

Но, натолкнувшись на мой сердитый взгляд, замолчал и стал смотреть на доску. Так мы и просидели с ним первые две недели. Гришка пытался изредка о чём-то со мной заговорить, я неприветливо зыркала на него, и он сдавался. С другими ребятами в классе он, как и я, особенно не сошёлся, да и сходиться, по всей видимости, не собирался. На переменах слонялся по коридору и как-то тоскливо заглядывал в окно.

Всё стало по-другому в тот день, когда наша Валентина потащила нас на традиционный осенний пикник. Нам было велено взять из дома что-нибудь съестное – картошку, помидоры, огурцы, сосиски, приготовить одеяла, натянуть резиновые сапоги и собраться в субботу утром перед школой. Считалось почему-то, что такие мероприятия сплачивают коллектив.

В лесу по-осеннему пахло чем-то сладковато-яблочным. Солнце пробивалось сквозь чуть поредевшую золотую листву. Под ногами алел ковёр из разноцветных листьев. Вообще весь лес в тот день напоминал древний храм: высокие стволы – как колонны – уносились к золочёному куполу, в солнечных лучах неспешно плавали пылинки, эхо наших голосов весело отзывалось среди деревьев.

Я помню, как Гришка, шагавший рядом со мной, вдруг ухватил меня за руку и шепнул:

– Гляди, свиристель.

– Где? – заозиралась я.

– Да тише ты, – шикнул он. – Погоди, отстанем от этих…

Мы замерли на месте, выжидая, пока ребята отойдут вперёд. Стояли вместе, и Гришка так и не выпускал моей руки. Тогда я впервые отметила, какая у него загрубевшая, исцарапанная ладонь. Солнце золотило его тёмные ресницы, и мне на миг показалось, что он сейчас сощурится, наморщит нос и чихнёт. Но ничего подобного не произошло.

Наконец, когда их голоса умолкли, Гришка скомандовал:

– Иди за мной. Только тихо.

Повернулся и бесшумно юркнул в кусты. Я пошла за ним, неловко наступила – и под ногой сухо хрустнула опавшая листва.

– Тише! – снова шикнул он на меня. – Вот теперь смотри! Красивая? – благоговейно протянул Гришка.

– Ага, – кивнула я.

Птица и правда была красивая, и я раньше никогда не видела свиристелей.

– Она на тебя похожа, – вдруг ляпнул Гришка, обернулся и озорно ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами.

– Почему это?.. – оторопело произнесла я и вдруг, увидев мерцающие в его глазах искорки смеха, ахнула. – Ах ты! – и огрела его сумкой, в которую дед заботливо напихал мне каких-то припасов.

Гришка, рассмеявшись, сделал мне подсечку, я потеряла равновесие, и мы покатились по земле, молотя друг друга кулаками, смеясь и отфыркиваясь. Тогда, в восемь, мы, наверное, были ещё равны по силе. А может, никому из нас не хотелось драться всерьёз. И, когда нам надоело мутузиться, мы просто раскатились в разные стороны и остались валяться на спине, глядя в виднеющиеся меж листвы клочки чистого голубого неба.

– Вон то облако на пароход похоже, – ткнул куда-то пальцем Гришка.

Я присмотрелась и возразила:

– Не на пароход, а на траулер.

– Откуда знаешь? – с интересом глянул на меня он.

– А ты откуда – про птиц?

– От отца, – рассказал Гришка. – Он в лесхозе работает… Ну, в посёлке, где мы раньше жили.

– А почему сюда переехал? – спросила я.

– Так мамка с отцом развелась, – объяснил он. – Папка, он… Ну, ушёл от нас. К другой бабе ушёл. А мамка тогда нас с братом собрала и сюда перевезла, здесь дом остался от бабки.

Он нахмурился, сел и принялся рассеянно ворошить ботинком пожухшие листья. И я вдруг как будто приняла на себя странную ответственность за этого мальчишку, за его чувства и мысли, начала рассказывать:

– А я с дедом живу. Ну, то есть с родителями, конечно, но они в море почти все время, а я – у деда. А он бывший боцман, вот он меня и научил. Я много всего про корабли знаю. Рассказать?

И Гришка тогда отвлёкся от своих мрачных размышлений, бросил с явным интересом:

– Конечно!

Мы с ним так заболтались, что и не вспомнили про то, что отстали от своего класса. Нам и в голову не пришло, что Валентина Викторовна, привычно пересчитав школьников по головам и не обнаружив двоих, уже подняла тревогу. Что нас давно ищут, носятся по лесу и зовут:

– Ау! Рада, Гриша, ау!

Мы же с Гришкой всё это время смеялись, жевали найденную в сумке снедь, запивая по очереди отдававшей железом водой из дедовской фляжки, кормили хлебным мякишем шуструю белку. Та совершенно не боялась нас, спускалась вниз по стволу дерева, брала кусочек хлеба с ладони, прыскала вверх – но как-то не особенно пугливо, словно скорее по обязанности, и, воровато отвернувшись, торопливо жевала мякиш, удерживая его смешными маленькими лапками.

К тому времени, как на нас наткнулась Ленка Старухина и огласила весь лес воплем «Я их нашла!», мы уже успели не просто подружиться, а как будто намертво впаяться друг в друга – может быть, потому, что были, по сути, очень одинокими мальчиком и девочкой и, впервые почувствовав родную душу, выплеснули на неё все нерастраченные способности к дружбе и привязанности.

Явилась запыхавшаяся Валентина Викторовна – бледная, с красными пятнами на лице. Нам было сказано, что с этих пор нас никогда больше не будут брать на пикники, что мы – безответственные жестокие дети, которые подвели весь класс, испортили всем отдых. Наверное, так оно и было. Но нам с Гришкой было на всё это откровенно наплевать. С того дня мы стали неразлучны, и никто другой больше был нам не нужен.

Потом я узнала, что мать Гришки, оставшись без мужа и перебравшись в дом, доставшийся им после смерти бабки, вынуждена была работать в две смены где-то на переработке рыбы, чтобы кое-как тащить двух своих пацанов. Отец, о котором Гришка отзывался чуть ли не с восторгом, денег им почему-то совсем не давал.

Тетя Маруся запомнилась мне худой, усталой, заезженной женщиной, вечно бегущей то с работы, то на работу, то отсыпавшейся в своей комнате после двойной смены. В таких случаях Гришка и его брат Санька, обыкновенно шумные и горлопанистые, ходили по дому на цыпочках. Толком воспитывать сыновей у тети Маруси возможности не было, и они росли как трава, предоставленные самим себе в полном великолепии детской свободы. Тётя Маруся, конечно, пыталась как-то на них влиять: ругала за двойки, требовала сходить наконец в парикмахерскую и обкорнать вихры, но, положа руку на сердце, на это у неё не было ни времени, ни сил. И Гришка с Санькой, молча переждав очередную грозу, тут же спокойно возвращались к своей обычной безалаберной жизни.

Именно поэтому Гришка, предоставленный самому себе, мог преспокойно шляться ночами по лесам, выслеживать каких-то хорьков и выхухолей, оттачивать свои и без того превосходные познания в жизни природы. Как-то раз, как он мне рассказывал, он набрёл даже на стаю волков – и чудом остался невредим.

В школе Гришке постоянно доставалось за прогулы и двойки, и если он как-то и держался, не оставаясь на второй год, то только благодаря тому, что вечно скатывал задания у меня. Я же училась достаточно прилично, хотя, кроме литературы, меня, пожалуй, не интересовал больше ни один предмет.

Мне было девять, когда погибли родители.

В день, когда я в последний раз видела их живыми, в доме царила обычная предотъездная суета. Мама торопилась наготовить каких-то деликатесов на недели вперед, чтобы затем заморозить их и вместе со мной отправить деду. Что, на самом деле, было делом неблагодарным, потому что дед, в общем-то, был очень неприхотлив в еде и любил простую, сытную, основательную пищу, а я и вовсе чаще всего не обращала внимания на то, что ем. Но маме так было спокойнее, и она с самого утра жарила говяжьи котлеты, лепила пельмени и вареники. Отец съездил в порт за какими-то документами и ещё раз проверил, всё ли они сложили в дорожную сумку.

Я помню, что сидела на подоконнике, смотрела в сырое, дождём набрякшее серое весеннее небо и сетовала, что из-за этого дождя мы с Гришкой, наверное, не сможем завтра отправиться на поиски заячьей норы, которую он давно обещал мне показать. У меня не было никаких дурных предчувствий, никакой тревоги. Просто обычное слегка грустное настроение перед долгой разлукой с родителями. И потом меня много лет мучило чувство вины за то, что я оказалась такой чёрствой и не предрекла беду, не отвела её руками от дорогих людей.

– Ну что, Радость моя, – спросил отец, входя в комнату, – что тебе привезти из стран заморских? Цветочек аленький?

– Покупать мне ничего не надо. А можешь мне боцманскую дудку с корабля принести? – тут же вспомнила я. – Ну какую-нибудь списанную. Или две. Мы с Гришкой будем в лесу сигналы друг другу подавать.

– Эх ты, Гекльберри Финн мой, – отец весело потрепал меня по волосам. – А может, платье тебе? Или туфли?

Я фыркнула:

– Да ну, кому это интересно?

Из кухни выглянула мама и сказала деловито:

– Туфли у неё есть, ей осенние сапоги нужны. Володя, ну-ка обрисуй ей ступню на листке, я с собой возьму. Может быть, где-нибудь попадутся хорошие.

Мама была практичной, не то что я – вечно витающая в облаках.

Их корабль отходил в ночь. Вечером за мной приехал дед. Конечно, я и сама могла бы преспокойно доехать до посёлка на автобусе – в конце концов, в школу ведь я ездила каждый день, когда жила с родителями в городской квартире. Но маме не хотелось, чтобы я отправлялась одна по темноте, и она вызвала за мной деда.

Я помню, как он разговаривал с матерью и отцом в дверях, как в глазах его можно было прочесть не то что бы зависть, но скрытую тоску от того, что его дочь с мужем уходят в море, а он остаётся сухопутной крысой на берегу. Мама, как всегда, давала ему какие-то напутствия – как меня кормить, как лечить, если что, как следить за отметками. Смешно, дед давно знал все это лучше неё. Отец привычно хохмил, громко напевал, будто бы ему тоже было не по себе от этой затянувшейся прощальной сцены…

Отец быстро поцеловал меня, кольнув щетинистой щекой, мама торопливо обняла уже в дверях, сказав: «Смотри, учись хорошо, слушайся деда». Мы вышли за дверь и направились к остановке автобуса, нагруженные мамиными пакетами. С неба накрапывал мелкий дождь, пахло весенней сыростью, размякшей землёй и набухшими почками. Я на секунду обернулась ещё, прежде чем свернуть за угол, и взглянула на тускло светившееся в весенних сумерках окно квартиры.

Больше я в ней никогда не была.

Деду позвонили из порта через две недели. Я в тот момент сидела над уроками, с тоской глядя в задачник по математике. Из пункта А в пункт Б вышел пароход… Когда он достигнет пункта назначения, если его скорость…

В прихожей зазвонил телефон – допотопный пластиковый аппарат, несколько раз перемотанный синей изолентой. Дед не спеша добрался до него, кашлянул и произнёс:

– Слушаю.

Я поначалу не особенно вникала в разговор и лишь через несколько минут удивилась, почему же не слышно дедовского голоса. Лишь какое-то глухое повисшее над всем домом молчание.

Из пункта А в пункт Б вышел пароход…

Я поднялась из-за стола и выглянула в прихожую. Дед стоял, вцепившись узловатой натруженной рукой в дверной косяк, и напряжённо слушал голос в трубке.

– Дедушка, кто там? – спросила я.

Но он ничего не ответил, даже не шикнул на меня, не отмахнулся, как делал, если разговор был важным. Просто стоял неподвижно – и у меня тревожно и колко потянуло в груди.

– Спасибо, я понял, – наконец выговорил он каким-то непривычным голосом.

Дед положил трубку, посмотрел куда-то себе под ноги, будто бы надеялся разглядеть что-то под подошвами старых клетчатых домашних тапочек. Затем поднял взгляд на меня и произнёс хрипло:

– Рада… – замялся, откашлялся и начал снова: – Рада, внучка…

В голове у меня, как заезженная пластинка, все звучало: «Из пункта А в пункт Б вышел пароход…»

– Что? – почти прошептала я.

– Рада, сейчас из порта звонили. «Нежин» попал в шторм у берегов Йокогамы. Капитан не справился с управлением, его вынесло на камни…

– Все погибли? – как-то буднично, почти спокойно поинтересовалась я.

– Не все, есть выжившие, – мотнул головой дед. – Но…

Дальше он мог уже ничего не говорить. Я все поняла по его побелевшим губам, по пальцам, машинально теребившим пуговицу на рубашке. На той рубашке, к которой мама ещё недавно пришивала заплатку. Я вдруг почему-то подумала, что ещё сегодня мы с ним на обед варили пельмени, которые она налепила перед отъездом. И словно почувствовала, как засаднила щека от прикосновения жесткой щетины отца.

Неужели это больше никогда…

Да нет же, не может быть. Ведь я же помню, я чувствую. Из пункта А в пункт Б вышел пароход… Когда он достигнет пункта назначения? Когда достигнет? Никогда, потому что он попал в шторм у берегов Йокогамы.

Дед произнёс что-то ещё, но я уже не слышала. Я медленно повернулась, стащила с крючка куртку, сунула ноги в кроссовки и вышла из дома. Задрала голову, подставляя лицо тёплому весеннему дождику, глубоко вдохнула, чувствуя, как что-то как будто трещит и рвётся в груди, и быстро побежала к лесу.

Да, я была тогда жестока в своём детском горе, я не думала о деде, который потерял дочь, любимую больше жизни, не думала о том, что должна остаться с ним, поддержать его, а не волновать ещё больше, убегая куда глаза глядят. Это было моё первое горе, и мне было так больно, так невыносимо, словно что-то выкручивало внутри все внутренности, жгло огнём лёгкие, заживо сдирало с меня кожу. Я не могла остановиться, и всё бежала, бежала, не зная куда, чувствуя лишь, как по лицу хлещут ветки, а ноги увязают в непроходимой грязи.

Гришка нашёл меня ближе к ночи. Я к тому времени совсем выбилась из сил, вымокла и промёрзла до костей. Я пробралась через болото – куда ни один нормальный человек из местных соваться не решался, меня же именно он когда-то и выучил, как осторожно перепрыгивать с кочки на кочку, не проваливаясь в трясину. Когда Гришка высмотрел меня, я сидела как раз на одной из таких кочек, под кустом. Как он разглядел меня в дождливых весенних сумерках, я так и не поняла.

– Ты куда забралась, чокнутая? – окликнул меня он.

– Никуда, – огрызнулась я. – Сам чокнутый.

– Ну, конечно, – фыркнул он. – Это я в болото по самой топи полез. Да ещё и без палки. Чего тебя туда понесло?

По голосу его я сразу поняла, что он, конечно же, уже знает, почему меня сюда понесло: в болото, в самую слякоть и гать. Но в жизни не скажет этого вслух, не станет растравливать душу пустыми разговорами и выражениями сочувствия. Такой уж он был – мой единственный друг.

Он постоял немного, глядя на меня, убедился, что я не собираюсь трогаться с места, и исчез в кустах… Через несколько минут он вынырнул из зарослей папоротника, таща за собой здоровенную палку, а потом двинулся вперёд, ко мне, прощупывая ею топкое дно. И вскоре уже плюхнулся на сырой мох рядом со мной и боднул меня головой в плечо.

– Ну и долго ты будешь здесь сидеть?

– Сколько надо, – огрызнулась я. – Тебе-то что?

– Да так, прикидываю, когда мы с тобой отдадим тут концы от голода и холода, – непринуждённо пояснил он.

– Ты-то с чего? Можешь идти домой, я не держу, – бросила я.

– Неа, не могу, – покачал головой он и посмотрел на меня очень серьёзно.

И от его взгляда что-то надломилось внутри, я кашлянула, шмыгнула носом и вдруг повалилась головой ему в плечо и завыла – жалобно, тоненько, на одной ноте. Гришка не произносил ни слова. Он просто держал свою удивительно тёплую для такого промозглого дня широкую ладонь на моей спине, между лопаток, и шумно дышал в висок, прижимая к себе мою голову. И от этого почему-то становилось легче.

Когда слёзы иссякли и я замолчала, лишь судорожно вздрагивая время от времени, он вдруг просунул руку в карман своей куртки и вытащил оттуда половинку бублика и яблоко.

– На вот, поешь! Небось голодная целый день!

Я снова всхлипнула и вгрызлась зубами в бублик.

Вскоре состоялось торжественное прощание, организованное городским пароходством. Закрытые гробы с установленными на крышках фотографиями, море цветов – чересчур ярких, крупных, бутафорских. Траурные речи, даже оркестр. Помню, меня сфотографировал местный корреспондент – должно быть, отличный получился снимок для статьи в вечерней газете, очень проникновенный. Девочка, оставшаяся сиротой в результате жуткой трагедии. Потому что пароход вышел из пункта А, но не дошёл до пункта Б, разбился о камни у берегов Йокогамы…

Дед всё прощание стоял рядом со мной и сжимал мою руку. Ему доводилось уже присутствовать на таких мероприятиях – он ведь был моряком, а в море случалось всякое… Тогда, в детстве, мне казалось, что ему, наверное, проще всё это перенести, ведь он был на похоронах не впервые. Я не знала ещё, что к боли невозможно привыкнуть, что от неё не вырабатывается иммунитет. И сжиться с ней можно единственным способом – обуздать её, не дать себя раздавить, пить маленькими порциями каждый день и постоянно носить в себе её едкое послевкусие.

Панихида закончилась, и гробы опустили в сырую землю. Их так и не открыли – я даже не знала, удалось ли доставить в город их тела, или в гробах похоронили обломки личных вещей или деталей корабля, как часто бывает при крушениях.

Мы с дедом вернулись домой, и первое, что бросилось в глаза, – в доме ничего не изменилось. Дед словно бы продолжал их ждать, делать вид, что они здесь частые гости. Дом смущал меня знакомыми запахами, появлявшимися из ниоткуда. Вот отчего-то повеяло в моей комнате мамиными духами, вот вдруг будто бы закурил на крыльце папиросу отец.

Я совсем перестала выходить на улицу. Отказывалась идти в школу, спускаться хотя бы во двор. Дед поднимался ко мне в комнату, аккуратно усаживался на табуретку рядом с кроватью и пытался со мной поговорить.

– Надо жить, Радочка, – вздыхал он. – Ничего не попишешь, так бывает… Надо жить.

Я страшно злилась на него за эти слова, зарывалась головой под подушку и отказывалась отвечать. Так бывает… Я не хотела, чтобы так бывало. Я не могла простить мир за то, что он оказался слишком жесток ко мне.

В один из дней на край моей кровати кто-то сел. Я было решила, что это опять дед, но, ощутив, как моей руки коснулась загрубевшая исцарапанная ладонь, поняла, что это Гриша.

– Ты чего тут развалилась? – спросил он. – Там весна уже вовсю, солнце шпарит. А ты тут тухнешь в одиночестве.

– Хочу и тухну, – буркнула я.

Он вдруг покрепче схватил меня за руку и рванул вниз с кровати. Я шлёпнулась на пол и оторопело покрутила головой.

– Ты что? Обалдел, что ли? – рявкнула я на него.

Гриша лишь рассмеялся:

– Ну слава богу, орать не разучилась. А я уж испугался… Вставай давай. Пошли прогуляемся.

Он так и не выпустил мою руку – наверное, боялся, что я снова заберусь на кровать и теперь уже вцеплюсь в неё намертво. Осторожно потянул меня вверх, заставляя встать с пола, а затем повёл к выходу из комнаты. Я шла за ним, совершенно безучастная. На сопротивление требовалось слишком много энергии, и мне проще было подчиниться и выдержать эту дурацкую прогулку. Поэтому я послушно зашнуровала кроссовки и накинула ветровку. Дед проводил нас с Гришей пристальным взглядом, но не произнёс ни слова.

На улице и в самом деле вовсю шпарило солнце. Я даже зажмурилась невольно – так больно оно резануло меня по глазам после нескольких недель, проведённых практически в заточении. Мне вдруг стало стыдно, что я всего этого не заметила, не заметила, как наступила настоящая цветущая и кипучая весна.

С Гришей мы, не сговариваясь, побрели в сторону леса. Под деревьями было ещё прохладно, изредка чавкала под ногами непросохшая грязь. Но и тут вовсю била ключом жизнь. Пряно пахло смолой, терпко – прорвавшимися почками и первой мягкой листвой, откуда ни возьмись вспархивали разноцветные бабочки. Весело гомонили птицы в сплетении ветвей над нашими головами. Мы дошли до болота, того самого, где нашёл меня в прошлый раз Гриша, и я ойкнула, увидев, как кишат в зыбкой топи шустрые головастики.

– Пошли-пошли, я тебе кое-что показать хочу, – потянул меня за руку Гришка.

Мы отправились к поваленному дереву. Я любила это место. Здесь поперёк полянки лежал длинный ствол старой осины. Я не знала, отчего она упала: то ли была повалена ветром, то ли надломилась от старости, или её изгрызла какая-то болезнь. Она просто лежала тут – и на её покатом стволе удобно было сидеть.

Гришка отошёл чуть дальше, туда, где ветки поваленной осины образовывали что-то вроде крохотного шалашика, опустился на колени и подозвал меня:

– Смотри! Вот здесь…

Я подошла к нему, тоже бухнулась коленями на землю и наклонилась над его руками.

Там, в сплетении ветвей, белел крохотный нежный, хрупкий ландыш. Тоненький, чуть согнувшийся стебелёк, словно под тяжестью четырёх белых колокольчиков.

– Это первый в этом году, – заговорщически сообщил мне Гришка. – Я весь лес облазил – больше нету пока.

Я осторожно просунула руку сквозь ветки, прикоснулась кончиком пальца к белоснежным колокольчикам и вдруг почувствовала, как снежный ком, все это время сидевший у меня в груди, подтаял, треснул и солоноватой влагой выступил на глаза.

– Гриша, почему оно – вот так? Как вообще может так быть? – хрипло пробормотала я.

Я в то время была всего лишь ребёнком и ещё не умела выражать словами свои переживания. Я хотела спросить его, как на земле может умещаться столько ужасного и столько прекрасного одновременно. И что же это – высшее равнодушие или, напротив, справедливость, которая одновременно дарит и отнимает, разрушает и создаёт, и всё это делает с одинаковым упорством и старанием. И как научиться принимать и то и другое, и смиренно переносить потери и благодарить за дары. Я хотела спросить у него об этом, но не умела высказать. И все же, как мне показалось, он понял меня. Дёрнул своими широкими плечами в ответ и буркнул:

– Я не знаю, Рада. Но это же здорово, что есть и такое. Иначе бы совсем…

Мы еще какое-то время сидели молча, соприкасаясь коленками, я осторожно вытащила руку из веток и предложила Гришке.

– Давай получше его спрячем, чтобы не заметил никто и не сорвал. Будем его беречь.

И он понимающе кивнул.

И с этого дня всё как-то понемногу вошло в колею. Боль никуда не делась, нет. Она просто притупилась и стала чем-то привычным. Конечно, я всё ещё вздрагивала, натыкаясь где-то на мамины или отцовские вещи, когда меня, словно клинком, внезапно прошивало отчаяние. Конечно, я так никогда и не смогла заставить себя войти в нашу с родителями квартиру. Дед, кажется, тоже был там всего один раз, запер все замки и больше не возвращался, лишь раз в месяц исправно платил в городе квартплату.

Я толком не заметила, как между нами всё начало смутно меняться, будто стало сгущаться какое-то напряжение, острое разлитое в воздухе электричество, как перед грозой. Нет, ничего не изменилось, мы по-прежнему гоняли на велосипеде, мутузились в траве, сигали вместе в воду со старого пирса, влезали на деревья, поддерживая и подталкивая друг друга. Но каждое наше движение, каждый взгляд наполнялись каким-то смыслом, ожиданием чего-то нам пока непонятного и даже опасного.

Иногда, бывало, я забиралась на велосипед, обхватывала Гришу руками поперек живота и вдруг замечала, как каменели под моими ладонями мышцы его пресса. Смотрела на влажные от пота пряди на его затылке и… ощущала нечто странное, необъяснимое, какое-то давление в солнечном сплетении и груди – меня переполняло изнутри странным восторгом…

Не то чтобы я не задумывалась о любви. В тот год мне исполнилось пятнадцать, к тому времени я прочитала целую библиотеку книг и, конечно, была в курсе, что все юные девы рано или поздно дожидаются рыцаря на белом коне, который навсегда забирает себе их сердца. Просто… Просто мне было странно и неловко осознавать, что Гришка – мой лучший друг, почти брат, почти второе я – вдруг окажется именно тем, о чем я читала в книгах. Мы, если можно так выразиться, ходили вокруг этих своих чувств на цыпочках, боясь потревожить их, сломать неосторожным взглядом, жестом, поступком. Так между нами и не происходило ничего до того дня, который часто потом снился мне по ночам. До того обещающего жаркий день прохладного майского утра, когда я, очередной раз сбежав с уроков, нашла его в лесу на нашем дереве, а он вдруг меня поцеловал. До того дня, когда, услышав внизу с тропинки голоса, я каким-то шестым чувством ощутила, что отныне жизнь моя изменится навсегда.

Глава 2

– Рада! Казанцева! – продолжала выкрикивать Валентина Викторовна.

И я сразу поняла, что случилось что-то из ряда вон выходящее и, скорее всего, плохое, иначе зачем бы моя классная руководительница потащилась искать меня в лес?

У меня немедленно похолодело где-то под левой лопаткой. Наверное, с того самого момента в жизни, когда я узнала о гибели родителей, у меня что-то надломилось внутри, и я каждый день, каждую секунду стала подсознательно ждать нового несчастья.

– Я здесь, – севшим голосом отозвалась я и принялась осторожно слезать с дерева.

Гриша, конечно же, двинулся за мной. Я спустилась вниз, в последний момент зацепившись лодыжкой о ветку и неприятно ссадив кожу, остановилась, стряхнула с джинсов налипшие кусочки коры и веток, а потом выбралась из кустов и выступила на тропинку.

Валентина Викторовна, полная, но достаточно молодая женщина, одетая в синтетическое платье кричащего ярко-синего цвета, с расплывшейся на губах красной помадой, вздрогнула, посмотрев на меня, и привычно начала было:

– Казанцева, сколько я могу повторять, что в конце года…

Но затем вдруг осеклась. Видимо, эти слова вырвались у неё при виде меня чисто рефлекторно, и лишь потом она вспомнила, что пришла за мной по другому поводу. За спиной её маячил невысокий хилый мужичонка в застиранной клетчатой рубашке с короткими рукавами.

– Казанцева, – снова начала Валентина Викторовна и добавила уже чуть мягче: – Радочка…

Я почувствовала, как вырос рядом со мной Гришка. Уловила привычное исходящее от него тепло и надежность.

– Радочка, это Владимир… – она беспомощно оглянулась на незнакомого мужичка, и тот буркнул:

– Степанович.

– Это Владимир Степанович, – продолжила Валентина Викторовна. – Он из городской социальной службы. Дело в том, что…

– Что? – одними губами выговорила я.

– Да говорите уже! – выступил вперед Гришка.

– С тобой, Михеев, вообще будет отдельный разговор, – снова сорвалась на привычные учительские интонации Валентина Викторовна, а потом опять спохватилась: – Радочка, дело в том, что с твоим дедушкой… случилось несчастье. К вам сегодня заходил электрик из ЖЭКа, никто не открывал, но калитка была не заперта. Он вошёл и увидел твоего дедушку во дворе… Вызвал «Скорую», но…

– Что с ним? – глухо спросила я.

– Обширный инфаркт. Радочка, он скончался, прими мои соболезнования.

Как ни странно, я в первые минуты почти ничего не почувствовала. Однажды в детстве я сорвалась с дерева. Не рассчитала, уцепилась за гнилой сук, и он с треском обломился. Я плашмя упала на землю, на живот. И в первые секунды не ощутила никакой боли, никакого страха. Я просто не могла вдохнуть. Хлопала расширенными глазами и с ужасом понимала, что тело отказывается мне подчиняться, грудная клетка не раскрывается, воздух не попадает в легкие.

Так было и сейчас. Я смотрела на Валентину Викторовну – от её ярко-синего платья у меня рябило в глазах. Смотрела на Владимира Степановича, косившегося на часы. На сочную весеннюю зелень леса и понимала, что не могу вдохнуть, словно поперёк грудной клетки затянули стальной обруч.

А потом моего плеча коснулась горячая Гришкина ладонь – и воздух стремительным потоком ринулся в лёгкие. Я захлебнулась им, закашлялась, чувствуя острое жжение глубоко внутри.

– Нужно было сообщить родственникам, – продолжала меж тем Валентина Викторовна. – Но, как мне известно, вы с дедушкой жили вдвоём… Радочка, прими мои искренние соболезнования.

– Да… – пробормотала я. – Да, конечно, – потом помолчала и добавила: – Спасибо.

Я как-то совсем не знала, что следует произносить в таких случаях. В голове у меня вертелось только одно – ведь я обещала ему, что сегодня вечером наконец перемою в доме окна к весне. Самому деду уже сложно было взбираться на подоконники, и мы всегда делали это вдвоём – он стоял внизу, подтаскивал мне ведро с водой, подавал тряпки, а я лихо терла ими сияющие на ярком солнце стекла. Мы собирались заняться этим сегодня после школы. А теперь… Как же я смогу помыть окна сама, кто-то ведь должен подносить воду…

– Послушай… Рада, я правильно понимаю? – вступил Владимир Степанович. – Скажите, пожалуйста, у вашего деда остались ещё какие-нибудь родственники? Я имею в виду – совершеннолетние? Кто будет заниматься организацией похорон? Или мы устроим всё через городские структуры?

Родственники… Папа и мама погибли шесть лет назад. А теперь дед… Я одна, единственная родственница. Одна? Как же так?

– Тётя Инга, – вдруг вспомнила я. – Сестра моей мамы… Она живет где-то… где-то под Хабаровском.

– А поточнее? – недовольно скривился Владимир Степанович. – Ты сможешь с ней связаться?

Я всё ещё чувствовала себя оглушённой. Смогу ли я связаться с тётей Ингой? Да, наверное… Я видела её в последний раз очень давно, ещё в детстве. Но деду на праздники она звонила. В старой желтой записной книжке в прихожей, на обложке которой нарисованы летящие в воздухе советские атлеты, должен быть её номер.

– Подождите, – вклинился в разговор Гриша. – Я сейчас съезжу на работу к матери. Она поможет. Она займется похоронами…

– Это прекрасно, – скептически отозвался Владимир Степанович. – Но кто все оплатит? Место на кладбище, гроб и прочее? Тоже ваша мать? И потом, девочка несовершеннолетняя, кто возьмёт на себя опеку? Если родственников не окажется, мы вынуждены будем до восемнадцати лет отдать Раду под попечительство госслужб…

– Погодите, – вступила в разговор Валентина Викторовна. Тёткой она была хоть и скандальной, но все же неплохой, где-то даже доброй и отзывчивой. – Я думаю, эти вопросы не обязательно решать сию минуту. Конечно, Рада постарается связаться с тётей. Правда, Радочка? Знаешь что, детка? Пойдём-ка сейчас ко мне… Я позвоню в школу, отпрошусь – мы с тобой пообедаем, всё спокойно обдумаем, а потом уже…

– Нет, извините, а кто будет заниматься телом? – не унимался Владимир Степанович. – Сейчас оно поступило в городской морг, но…

– Да заткнись ты со своим моргом, – рявкнул на него Гриша.

– Я домой пойду, – неожиданно произнесла я. – Я… позвоню тёте Инге, не волнуйтесь. Я… мне просто нужно домой.

Последующие дни я запомнила плохо. Меня всё время дёргали – куда-то подъехать, что-то подписать, кому-то позвонить. Я разговаривала по телефону с тётей Ингой: «Как умер? Ц-ц-ц, какое несчастье… И что же, ты там совсем одна? Так, не волнуйся, я скоро приеду!» Я хлебала борщ у Гришкиной мамы, быстроглазой тёти Маруси. «Так, Рада, ну-ка хвост пистолетом! Ты у меня девочка сильная, справишься! Значит, свидетельство о смерти завтра получим, насчёт места на кладбище я договорилась. Что у нас ещё? Аа, поминки!» Я почти не спала в эти дни. Гришка и его мать настаивали, чтобы я пока переехала к ним, но меня как магнитом тянуло в старый дедовский дом. А там я не могла уснуть – всё бродила по комнатам, прислушивалась к скрипу половиц под ногами.

В одну из ночей, когда за окном сияла холодная, бесцветно-серая луна и жалобно завывал ветер в ветвях молодых сосен, в дверь постучали. Я, как всегда бессонно бродившая по тёмному коридору, испуганно вздрогнула. Кто мог прийти в этот дом, где, казалось, не осталось уже никого? Разве что призрак из прошлого.

Я спустилась вниз и несмело потянула на себя дверь. Разглядев на пороге темную фигуру, я тут же почувствовала, как от облегчения у меня подкосились колени. Это был Гриша. Я не видела его с вечера – когда, в очередной раз отказавшись у них ночевать, опять прибрела в свой омертвевший дом.

– Не спишь? – коротко спросил он.

Я кивнула.

– Не могу. Знаешь, как-то…

– Значит, не будем спать, – решительно заявил Гриша. – Я тебе диски с фильмами принёс. Тут вот есть отличный, про ковбоев. Пошли смотреть.

Мы прошли с ним в большую комнату. Гришка уверенно направился к дивиди-проигрывателю, который когда-то привезли деду из рейса мать с отцом, повозился с ним и вставил диск с фильмом. Затем взял пульт и опустился на пол, привалившись спиной к дивану. Я села рядом с ним. Всё моё тело покалывало от недостатка сна, голова была ватной, в груди надсадно болело. Гришка, одной рукой управляясь с пультом, второй обхватил меня за шею и притянул к себе. Я и представить себе не могла, что мне станет настолько легче просто от того, что я привалюсь к его тёплому плечу.

С экрана на нас, прищурившись, посмотрел Клинт Иствуд, поправил дулом револьвера шляпу, пришпорил лошадь и поскакал навстречу закату.

– Гляди, как несётся, – заметил Гришка.

Потом начал негромко говорить что-то о лошадях, о прериях, о том, как у себя в посёлке учился ездить верхом. Слова его убаюкивали, обволакивали меня, укутывали мягким одеялом. Я сильнее прижалась к нему. Голова стала тяжёлой, съехала с его плеча ниже, куда-то на колени. Гришка обхватил меня, будто пытался взять на руки, как ребёнка. Веки отяжелели, я моргнула раз, два – и вдруг уснула. Впервые за все эти дни уснула спокойно и глубоко.

Проснулась я от того, что кто-то решительно барабанил в дверь.

– Эй, хозяева! Есть кто дома? – выкрикивал незнакомый женский голос.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Это явно была не моя комната – я привыкла, просыпаясь, в первую очередь видеть солнечный квадрат на стареньких тёмно-зеленых обоях и угол полки, на которой стояла некогда склеенная мною модель корабля. Нет, я определенно была не в своей комнате, но всё же дома – запахи и звуки вокруг были родными, привычными – кроме этого бесцеремонного стука в дверь и надсадного голоса.

Я повертела головой, поерзала и наткнулась на тёплое плечо. И только тут вспомнила, что рядом со мной спит Гришка, что мы с ним в большой комнате, на диване, одетые и накрытые пледом. Должно быть, я уснула на полу у него на коленях, и он осторожно перенёс меня сюда и лег рядом, не желая оставлять меня надолго одну. Удивительно, но вчера никто из нас не вспомнил о том странном, невысказанном, что в последние месяцы мешало нам общаться.

И лишь сейчас, при ярком свете весеннего солнца, от этого стука в дверь я почувствовала неприятную неловкость. Смутилась, будто нас с ним застигли за чем-то постыдным, нехорошим.

Злясь на себя за вспыхнувшие щёки, я села на диване и, робея, потрясла его за плечо:

– Гриша! Гриша, просыпайся! Там кто-то пришёл.

– А? Что? – молниеносно подскочил он.

Услышал, как кто-то кричит под дверью, взглянул на меня, торопливо оправлявшую рубашку, тоже вспыхнул и отвёл глаза.

Я быстро отвернулась и пошла в прихожую. Распахнула дверь – и в дом тут же ввалилась огромная неуклюжая тётка в цветастой кофте, обхватила меня руками и заголосила:

– Ох, Радочка, ох, какое несчастье! Какая же ты большая стала да красивая. Вся в мамочку, царствие ей небесное. Ох, детка!

В первые минуты я даже не догадалась, кто это, и лишь потом поняла, что это та самая тётя Инга, с которой я недавно разговаривала по телефону. Она была несколько не такой, как я себе представляла… Я, сказать по правде, вообще не особенно думала о ней. Просто считала, что раз тётя Инга мамина сестра, значит, она будет чем-то похожа на маму. И она действительно чем-то была на неё похожа, если приглядеться, но…

Мне странно было увидеть мамины черты, расположившиеся на совершенно чужом лице. Тетя Инга оказалась ростом значительно ниже, чем была мама. Фигура у неё была не очень полная, но какая-то оплывшая. И если у мамы в каждом движении чувствовались легкость и плавность, то Инга, напротив, была тяжеловесной, неловкой и слегка косолапой. Сдавив меня в объятиях, она первым делом наступила мне на ногу, но, кажется, даже не заметила этого. От неё пахло какими-то душными сладкими духами, и кофта на ней была такая, какую моя мама никогда бы не надела. Волосы у неё были того же цвета, что и у нас с мамой – тёмные, с шоколадным отливом. Вот только у Инги они заметно поредели, были коротко острижены и как-то нелепо примяты к голове. А глаза… Мне показалось чуть ли не оскорблением, что мамины тёмные, прекрасные глаза смотрели на меня с этого чужого и непривлекательного лица.

Покончив с приветствиями, тетя Инга ухватила с пола клетчатую клеёнчатую сумку и по-хозяйски устремилась в дом, продолжая по дороге кудахтать:

– Ну как ты здесь? А я всё думаю, как же так – девочка осталась совсем одна. Подхватилась и первым же поездом приехала… Похорон-то не было ещё? Ну, конечно-конечно, я так и думала, как ты без меня всё организуешь-то…

Я хотела было спросить, почему же она не появилась на похоронах моих родителей. Почему вообще не показывала сюда носа много лет, ограничиваясь поздравительными звонками деду. Я уже собиралась сказать, что церемония будет завтра и что Гришина мама уже всё организовала. Да и городские службы подключились, даже Порт Восточный взял на себя часть расходов, потому как дед прослужил у них много лет. Но не успела, потому что тут тетя Инга увидела топтавшегося в комнате Гришу.

Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на меня, и вся та неловкость, что повисла над нами с утра, вспыхнула с новой силой.

– Так ты тут, выходит, не одна, – вкрадчиво произнесла тётя Инга. – А я-то думаю, что это не открывает никто, а вы тут, значит, вдвоём.

Она осеклась и поджала губы. Только впоследствии я поняла, чего ей стоило не устроить сразу с порога базарные разборки с криками и обвинениями.

– Это мой друг Гриша, – начала я. – Он мне очень помог. И его мама помогла с похоронами, они будут завтра…

– Ах, значит, мама, – протянула тётя Инга, и глаза её опасно сверкнули.

Видимо, в этом моём невинном сообщении она почувствовала для себя какую-то угрозу.

– Спасибо, конечно, но теперь нам помощь не понадобится, теперь мы сами. По-родственному, по-семейному… А ты иди, мальчик!

Гришка нахмурился и вопросительно посмотрел на меня. Ему явно стало не по себе от необходимости оставить меня с этой незнакомой женщиной. Но я успокаивающе кивнула ему – как ни крути, мне надо было как-то научиться с ней ладить, найти общий язык.

Гриша ушёл, и тётя Инга тут же начала рыскать по дому, заглядывая во все углы.

– А где у вас документы хранятся? – спрашивала она меня. – Ты ведь понимаешь, перед похоронами нужно всё посмотреть.

– Да мы уже всё собрали, – растерянно отозвалась я. – Свидетельство о смерти и другое…

– Ну все равно нужно посмотреть, – настаивала она. – Так где? Вот тут, в секретере? Ага, поняла…

Она тут же углубилась в бумаги. Её тонкие брови, грубо подкрашенные тёмным карандашом, подпрыгивали на бледном лбу, сдвигались и снова расходились.

– А папина квартира, значит, так и стоит без дела? – деловито осведомилась она.

Я пожала плечами. В родительской квартире я не была с того самого дня, как они ушли в свой последний рейс.

– Непорядок, – покачала головой тетя Инга. – Чего она простаивает? Мы же не богачи какие, квартирами разбрасываться. Нужно сдавать… Дедушка, конечно, старенький уже был, соображал плохо, да? Но мы-то с тобой люди умные… – Она как-то заговорщически на меня посмотрела и хихикнула.

Я снова пожала плечами. Мне, конечно же, хотелось наладить с ней контакт, но вот так предать деда, наверное, самого близкого мне человека, согласившись с тем, что он перед смертью выжил из ума, я не могла.

На следующий день были похороны. Как нарочно, погода ещё ночью испортилась. Похолодало, небо заволокло серыми клочковатыми тучами. То и дело начинал моросить мелкий промозглый дождь, и земля на кладбище совсем раскисла.

Эти похороны совсем не были похожи на похороны моих отца и матери. Тогда всё было официально и торжественно – трагическая гибель большого судна, множество погибших, траур городского значения. Смерть же старого боцмана оказалась событием вполне обыденным. Конечно, из порта прислали какую-то чиновницу, которая, сверяясь с бумажкой, произнесла над гробом полагающуюся речь, но в остальном всё было тихо и скромно. Пришло несколько дедовских старых друзей и коллег, парочка соседей, Гриша с матерью и младшим братом Санькой, тетя Инга и я.

Могильщики, курившие в стороне, услышали, что все замолчали, и подошли ближе.

– Ну что, зарывать, что ли? – спросил один из них и обвёл собравшихся взглядом, не зная, к кому конкретно обращаться.

– Да, пора, – отозвалась тётя Инга и вдруг как-то натурально всхлипнула, припав к дедовской груди. – Папочка, милый, как же ты так…

А я всё смотрела на неё и думала, почему же она совсем не приезжала к нему, пока он был жив. Наконец Инга отошла и звучно высморкалась в платок. Рабочие накрыли гроб крышкой и стали его заколачивать. Эти сухие удары отдавались где-то у меня в висках. Я почувствовала, как за моей спиной оказался Гриша, просунул руку мне в карман и сжал мои ледяные пальцы. Затем гроб обвили верёвками, подцепили и принялись, матерясь и покрикивая друг на друга, опускать в могилу.

На крышку с глухим стуком упали первые комья земли. Не в силах оставаться там более, я развернулась и пошла прочь, пробираясь между выкрашенных чёрной, зелёной и голубой краской оград. Гриша немедленно двинулся следом.

Оглянувшись, я увидела, как на месте разрытой могилы вырос свежий земляной холм. Работники повтыкали в землю лопаты, и один из них обратился к Инге:

– Хозяйка, так хорошо бы… это… на помин души, так сказать.

Та тут же ощерилась:

– Нечего, нечего. Вам лишь бы нажраться, алкашня! У меня лишних денег нет. И так на последнее отца хороню.

Поминки проходили в столовой завода, где работала тётя Маруся. Ей каким-то образом удалось договориться, сторговаться за полцены, выкроить последние крохи с нищенской зарплаты. На столе остывали стопки пористых золотистых блинов, все поднимали рюмки и пили не чокаясь. А во главе стола стояла все та же дедовская фотография, перед ней – рюмка водки, накрытая кусочком черного хлеба.

Я сидела за столом, словно в полусне, слушала тихое жужжание голосов. Мне всё казалось, что сейчас откуда-нибудь из коридора войдёт дед, тронет меня сухой рукой за плечо и скажет:

– Ну, пойдем домой, Радочка. Хватит уже, посидели.

Невозможно было осознать, что этого никогда больше не случится.

– Ну слава богу, слава богу, – частила тетя Инга. – Похоронили, как полагается, справились. И поминки организовали не хуже, чем у людей.

Мне хотелось заметить ей, что сама она, приехав только вчера, не потратила и копейки, а теперь сидит здесь и делает вид, будто всё это ее заслуга. Однако я промолчала.

– Ну дома-то мы, конечно, еще раз соберёмся. Девять дней, сорок дней… – продолжала она. – Уже в семейном кругу, без посторонних…

– Дома? – переспросила ее тётя Маруся.

– Ну конечно, в Хабаровске, – закивала Инга. – С Радочкой, с моими оглоедами…

– Почему в Хабаровске? – кажется, впервые за весь этот день заговорила я.

– Ну а где же? – изумилась тетя Инга. – Мы же в Хабаровске живём, а ты теперь с нами будешь.

– Так вы забираете Раду в Хабаровск? – уточнила тётя Маруся.

– Конечно, – фыркнула Инга с такой уверенностью, словно вопрос был давно решён и предположить иное развитие событий мог только человек, начисто лишённый разума. – Неужто я девочку одну оставлю? Она ведь наша, кровь – не водица, как говорится.

– А вы с ней это уже обсудили? – спросила тётя Маруся, вопросительно взглянув на меня.

Наверное, по моему ошеломлённому лицу она догадалась, что я слышу об этом впервые.

– Вы меня простите, конечно, – вскинулась та. – Но что тут обсуждать-то? Какие варианты могут быть? Племянница здесь одна, родственников, кроме нас, у неё не осталось. Вы что же, думаете, я её брошу на произвол судьбы? В детский дом отправлю?

– Ну подождите, – попыталась увещевать её тётя Маруся. – Ведь Рада уже достаточно взрослая, самостоятельная, ответственная… Она…

– Самостоятельная? Ха! – ещё пуще разошлась тетя Инга. – Так-то они все сейчас самостоятельные. Но мозгов у них в таком возрасте ещё нет. Вы меня извините, но вы знаете, что у неё в доме ночевал парень? Ваш сын, между прочим! Это вот, значит, только дед умер, так сразу мужиков водить? А если, не дай господи, ребёнок появится? И кто будет за это отвечать?

Тётя Маруся вся вспыхнула, впалые щёки ее побагровели.

– То есть вы хотите сказать, что мой Гриша воспользуется тем, что девочка беззащитна, и… Да как ваш поганый язык повернулся-то?

– А что же вы думаете? Дело молодое, всякое бывает… Без родительского-то присмотра. А кто потом приплод растить будет? Мы с вами? У вас и так на шее два рта, как я понимаю, – она кивнула в сторону сосредоточенно жевавшего Саньки. – У меня у самой трое. Мне это всё на фиг не нужно!

– Вы что-то, по-моему, больно далеко заглядываете, – не сдавалась тётя Маруся. – Речь сейчас не об этом, а о том, можно ли срывать ребёнка из дома, из родного города и везти непонятно куда, даже не спросив у неё. А эти грязные намеки на моего сына вы бросьте! Я, может, и не самая лучшая в мире мать, но…

Гриша, сидевший рядом со мной, возмущённо вскинулся, но я сжала под столом его руку. Мне не хотелось, чтобы поминки деда превращались в безобразный скандал, и поэтому я просто шепнула ему:

– Давай уйдем!

Гриша бросил яростный взгляд на тётю Ингу и молча поднялся из-за стола.

Мы вышли с ним в длинный гулкий коридор, свернули куда-то влево, затем вправо, пока не добрались до укромного закутка под лестницей. С кухни доносились манящие запахи тушёной капусты и столовских котлет, но нам было всё равно. Мы устроились на полу, прижались друг к другу и сплелись руками.

– Я не уеду! – выдохнула я в ухо Гриши.

– Не уедешь, – кивнул он, обдавая жарким дыханием мою щеку.

– Я ни за что не уеду, я просто не смогу, – горячо убеждала я – то ли его, то ли саму себя. – Нет, нет, я не уеду.

– Не уедешь, – повторял он вслед за мной. – Я тебя не отпущу.

Где-то над нами с грохотом захлопнулась железная дверь, от толчка дрогнули стёкла в окнах, и капли дождя на них расплылись мелкими лужицами. А мы всё так же сидели на полу, словно вросли друг в друга, и повторяли «не уеду», «не уедешь»…

Глава 3

Я покинула родное Приморье в начале июня. День был жаркий и влажный, над лесом набрякла гроза. Небо подплывало чернотой, нависало низко, где-то уже начинало погромыхивать, в воздухе носился запах озона, и даже на губах почти чувствовалась дождевая влага.

Во дворе моего дома – того самого, где я выросла, где каждая половица, каждая стенка, каждый гвоздь были мне знакомы, где я могла пройти с закрытыми глазами и ни разу не споткнуться, где я научилась ходить, потом читать, играть в шахматы, готовить… В общем, во дворе этого самого дома фыркал грузовичок, а тётя Инга по-хозяйски покрикивала на рабочих, пихавших в его нутро старенькую дедовскую мебель.

– Так, это у нас что? – Она обернулась к двум мужичкам, выносившим из дома старомодный диван на тонких деревянных ножках, обитый выцветшей зелёной обивкой. – Нет, эта рухлядь нам ни к чему, она по дороге рассыплется. На задний двор пока поставьте.

Мужички развернулись, один зацепился краем дивана за дверной косяк, выматерился, что-то скомандовал второму – и они потащили диван вокруг дома. Тётя Инга же принялась сгружать в кузов стопки перевязанных бечёвкой книг. Я видела, как исчезли в недрах машины «Три мушкетёра» – книга в красной обложке, которую я читала под партой в тот день, когда познакомилась с Гришей. Зачем ей понадобилось отвозить все эти книги в Хабаровск, я не знала. Но она, кажется, задалась целью опустошить здесь всё.

Со дня похорон деда минуло несколько недель. Недель, показавших мне, что иногда даже самого горячего желания что-то сделать недостаточно для того, чтобы это действительно произошло. Недель, когда со мной беседовали чиновницы из комитета соцзащиты, школьные учителя и даже тётя Маруся. Пересказывать все эти наши бесконечные диалоги не имеет смысла, тем более что, если отбросить особенности словарного запаса и темперамента моих собеседников, все они сводились примерно к одному:

– Радочка, ты – несовершеннолетняя. Тебе ещё два года учиться в школе. Ты не можешь жить одна, по закону ты сама за себя не отвечаешь. Других родственников, кроме тёти Инги, у тебя нет, и если не к ней, значит, под опеку государства до совершеннолетия. В детский дом.

Тётя Маруся в конце еще добавляла:

– Ох, детка, не нравится мне эта Инга. Да разве ж я б тебя ей отдала? Но что делать, сама посуди. Я одна, пацанов на мне двое, а зарплата – сама знаешь, слезы! Да это бы и ладно, прожили бы как-нибудь. Так ведь не разрешит же мне никто при таком достатке оформить опекунство.

Гришка, обычно присутствовавший при наших беседах, в этот момент подскакивал и начинал мерить тяжёлыми шагами комнату.

– Мам, а если я работать пойду?

– Куда? – вздыхала тётя Маруся. – Куда ты пойдёшь после девяти классов? Сейчас даже расклейщиков объявлений требуют с высшим образованием. Да и потом – это ничего не изменит. Всё равно никто нам не позволит взять Радочку к себе.

– Но должен же быть какой-то выход? – скрипел зубами Гриша.

– Ну какой? – фыркала тётя Маруся. – Только потерпеть. Два года быстро пролетят, оглянуться не успеет. А потом Рада станет совершеннолетней, и никто уже не сможет ей диктовать, где жить. Захочет, так вернется. Глядишь, ещё и поженитесь, – улыбалась она.

– Мам, прекрати! – смущённо рявкал Гриша.

Мы с ним так ни разу и не говорили о том, что изменилось между нами. Что теперь мы иногда могли касаться друг друга губами, гладить, обнимать – не так, как раньше, по-детски, по-дружески. Всё это было таким хрупким, таким зыбким.

Мы смотрели друг на друга растерянно, несмело и в то же время, видя в глазах другого отражение своих же чувств, не могли удержаться от глупой, счастливой улыбки. Никогда в жизни я больше не испытывала таких сильных, таких ярких и правильных чувств, как в тот короткий период первого осознания любви.

В конце концов я согласилась уехать. Мне ведь было только шестнадцать – я ещё не разучилась верить взрослым и считала, что, возможно, действительно чего-то не понимаю. Тётя Инга расписывала мне, как мы прекрасно заживём в Хабаровске:

– А уж как-то с моими спиногрызами подружишься. Виталька-то совсем большой уже, девятнадцать скоро. Ох и парень – красавец, умница! Славке четырнадцать, тот ещё сорванец, ему старшая сестра – серьезная да строгая – ой как нужна. Ну а Ванька мелкий совсем, шесть ему только. Он тебя сразу полюбит.

И я начинала думать, что, может быть, в самом деле поехать жить к тёте Инге – не самая плохая идея. У меня ведь никогда не было большой семьи, братьев… Я привыкла расти в тишине. Лишь в те дни, когда дома бывал отец, становилось достаточно шумно и весело. И всё равно немноголюдно. А если верить книгам, большая семья – счастье для человека.

Может быть, всё это и могло бы убедить меня окончательно, если б не Гриша. Сейчас мне так тяжело вспоминать те дни перед моим отъездом. Это было странное время – всё было как-то навзрыд, отчаяние, радость и боль. Всё переплеталось, перемешивалось, и я порой никак не могла понять, что же вообще чувствую. Мы с Гришей постоянно прятались где-нибудь ото всех, и тут же кидались друг к другу, обнимаясь чуть не до боли, боясь разжать руки. Мы будто бы заново открывали друг друга и в то же время, зная о предстоящей разлуке, пытались сохранить эти образы в памяти, запечатлеть на сетчатке глаз, запомнить ощущения на кончиках пальцев. Я помню, как он осторожно проводил ладонью по моему лицу, трогал краешек губ, гладил по скуле. И в глазах его дрожало нечто очень глубокое, тёплое – какая-то извечная преданность, что ли.

– Я к тебе приеду, – хрипло шептал он.

– Да.

– Я убегу, что-нибудь придумаю. Я здесь без тебя не останусь, слышишь?

– Нет, это я убегу.

Мы ещё не умели с ним разговаривать по-взрослому, все срывались на детские заклятия и обещания. Но нам хватало и этого. Слова были не важны, важнее было то, что мы прочитывали за ними: «Я с тобой. Навсегда. Чего бы это ни стоило».

Тетя Инга меж тем развила бурную деятельность. Она отыскала ключи от владивостокской квартиры, в которой я не была с тех пор, как погибли родители, наведалась туда и вывезла какие-то вещи.

– Радочка, – сказала она мне. – Ты бы съездила со мной. Может, тебе захочется что-то взять?

Но мне слишком страшно, слишком невыносимо было бы войти туда. Мне бы все казалось, что сейчас из кухни навстречу выйдет отец, а из гостиной донесётся высокий мамин голос. Потом я узнала, что тётя Инга, предварительно вытащив из квартиры всё ценное, нашла каких-то жильцов и договорилась с ними, что деньги за съём жилья они будут ежемесячно переводить ей в Хабаровск – на карточку. Наверное, она бы и вовсе продала квартиру, если бы куратор из соцзащиты на одной из наших совместных встреч не заявила ей непреклонно, что квартира принадлежит мне, несовершеннолетней, и продать её, выписав меня по сути в никуда, никак не получится.

Дедовский дом Инга тоже вознамерилась продать – и тут с моей стороны не должно уже было быть никаких препятствий. Здесь наследницами были мы с ней обе, и, поскольку дом не был моим единственным жильём, я вроде никак не могла помешать его продаже. Только если бы вступила в прямой конфликт – чего сделать, конечно же, не решалась. Однако тётке быстро объяснили, что после смерти хозяина должно пройти не меньше шести месяцев, прежде чем наследство окончательно перейдёт к ней в руки. Инга погудела, поругалась, но в конце концов смирилась с неизбежным и решила заколотить дом и вернуться продавать его через полгода.

Грузовик во дворе всё фыркал. Пластиковая клетчатая сумка, в которую тётя Инга сгрузила мои нехитрые пожитки, стояла на крыльце. А мне всё казалось, что всё это – какой-то тяжёлый обморочный сон. Что сейчас я проснусь и пойму, что ничего этого не было.

Я прошла на задний двор и с ногами забралась на брошенный там грузчиками диван. Мой диван. Тот, на котором я валялась с ангиной, а дед, устроившись у меня в ногах, читал мне «Морские рассказы» Житкова. До поезда оставалось четыре часа.

Я смотрела куда-то в пустоту, на начинавшийся за посёлком лес. От слепящего солнца болели глаза и невыносимо жгло под веками. Я даже не заметила, как у забора появился Гриша. Впрочем, он вообще обладал способностью возникать вот так – бесшумно, из ниоткуда.

Гриша заметил меня, не стал тратить время на то, чтобы войти через калитку, а просто перемахнул через забор и опустился рядом со мной на диван. Мы помолчали. Мне казалось, я уже слышу в ушах перестук колёс поезда, который увезёт меня от него.

– Держи! – вдруг сказал Гриша и вложил что-то мне в ладонь.

Я глянула вниз и увидела, что держу в руке маленькую выструганную деревянную фигурку. Это был волчонок – фигурка была вырезана грубовато, резкими ломаными штрихами. Наверное, Гриша работал своим старым перочинным ножом, которым мы с ним столько раз срезали с пней молодые опята. Но при всём этом волчонок получился как живой. Жмурил глаза, будто бы щурясь от яркого солнца. И даже в приоткрытой пасти его виднелся крошечный язык.

– Это тебе, – бросил Гриша, не глядя на меня.

– Зачем? – спросила я.

Волчонок сразу мне очень понравился, я сжала его в ладони, чувствуя, как впиваются в кожу его острые ушки.

– Не знаю, – буркнул он.

А потом всё же повернулся ко мне и посмотрел открыто. В его удивительных глазах, впитавших в себя все краски леса, засветилось что-то настолько глубокое, настолько открытое и искреннее, что это почти пугало.

– Меня не будет рядом, – пробормотал он. – А он… он останется с тобой. Вместо меня.

Он вдруг смутился своих слов, отвернулся и бросил сквозь зубы:

– Глупо, конечно!

– Нет, – хрипло проговорила я. – Нет, Гриша, это не глупо. Я… я всегда буду носить его с собой. И со мной ничего не случится, я тебе обещаю!

И я рванулась к нему, обняла руками за шею и прижалась к его груди.

– Всё будет хорошо, – шептал он мне, судорожно гладя меня по волосам. – Всё будет хорошо. Я к тебе приеду. И ты будешь приезжать… Это всего на два года, а потом ты обязательно вернёшься…

– Обязательно, – кивнула я.

Кажется, теперь это стало нашим новым заклинанием вместо «я не уеду – ты не уедешь».

– Тааак, – гаркнула откуда-то из-за моей спины тётя Инга. – Ну что вы тут? Сырость развели?

Она всё продолжала разыгрывать эту странную роль добродушного цербера. Мы с Гришей неохотно отодвинулись друг от друга. Я утёрла тыльной стороной ладони глаза. Он исподлобья взглянул на тётю Ингу и сжал губы.

– Хватит-хватит, – не унималась между тем та. – Чай не на край света уезжаем, свидитесь ещё. А то ишь, устроили Ромео-Джульетты. Давай-ка, Радочка, поднимайся, ехать нам пора.

Ровно в эту минуту из-за угла дома появился один из мужичков, грузивших вещи. В руке он нёс несколько деревянных реек, а в другой – молоток и гвозди. Сунув горсть гвоздей в рот, он приложил одну из реек к окну, что выходило сюда из дедовской комнаты, приладил к ней гвоздь и принялся забивать его молотком. Сухой стук разнёсся по двору, и я даже сгорбилась от этого звука.

– Послушайте, – не выдержал Гриша, – зачем же сейчас? Неужели нельзя позже?

– Чего? – не поняла Инга. – Ты про что это? Про окна? Ну здрасте! А кто проследит позже-то? Мы же уедем. Ой, не могу, какие все нежные.

Через десять минут всё было кончено. Дом слепо смотрел на нас заколоченными окнами. Тётя Инга в последний раз подергала запертую дверь и скомандовала мне, махнув в сторону фырчавшего у крыльца «газика»:

– Ну, залезай! Я договорилась, они нас до вокзала подбросят.

Я беспомощно оглянулась на Гришу. Он застывшим взглядом смотрел на «Газель» и крутившуюся вокруг неё тётю Ингу. Потом посмотрел на меня, и в глазах у него отразилось такое отчаяние, будто он только сейчас в полной мере осознал, что я уезжаю. Я рванулась к нему и обняла руками за шею, всё ещё сжимая в ладони вырезанного им деревянного волчонка.

– Я приеду, – в который раз прошептал Гриша.

– И я… – отозвалась я.

В ту же секунду заревел гудок «Газели». Мы, вздрогнув от неожиданности, отшатнулись друг от друга. Из кабины высунулся хохочущий краснорожий шофёр и скомандовал:

– Занимайте свои места, поезд отправляется.

Тётя Инга неуклюже полезла к нему в кабину, на переднее сиденье. Грузчики принялись влезать в кузов. А мне предстояло решиться выдернуть пальцы из тёплой Гришиной ладони, как всегда привычно шершавой и мозолистой.

– До свидания, – сказала я ему и, прикусив губу, выдернула руку.

– До свидания, – хрипло отозвался он, не отводя от меня глаз.

Я влезла в машину и притулилась на боковом откидном сиденье.

– Ну наконец-то, – буркнул один из грузчиков и, наклонившись вперед, с силой дёрнул боковую дверь. Та с визгом захлопнулась. Мотор взревел, и «Газель» начала разворачиваться. Я никак не могла оторвать глаз от узкого запылённого стекла. Увидела Гришу, его потерянное, опрокинутое лицо и огромные, неотрывно следящие за машиной глаза. Затем мелькнул угол моего старого дома, зелёная калитка в заборе. А потом «Газель» вырулила на дорогу, водитель прибавил скорость и выкрутил ручку радио.

Глава 4

Я почти ничего не знала о Хабаровске, кроме простейших сведений, почерпнутых со школьных уроков по географии. И город, в который доставил нас поезд, поразил меня. Он был совсем не похож на Владивосток. Конечно, тоже большой, живой и шумный, с широкими проспектами, площадями, памятниками. Но во Владивостоке всё как будто пропитано океаном. Сам воздух, прохладный и солёный, врывался в лёгкие и оставлял ощущение, какое бывает, когда, ныряя, вдруг неожиданно глотнёшь морской воды.

Однако самого Хабаровска я почти не увидела – только из окна автобуса, в который мы с тётей Ингой втиснулись на остановке рядом с вокзалом. Путешествие в поезде я запомнила плохо. На меня от отчаяния снова навалилась апатия, как было после гибели родителей. Всю дорогу я пролежала на верхней полке, не читая, не прислушиваясь к разговорам попутчиков, просто глядя в отделанную серовато-крапчатым пластиком стенку. Тётя Инга меня не трогала. Она вообще потеряла ко мне интерес сразу, как мы выехали из города.

Как оказалось, тётя Инга жила не в самом Хабаровске, а в посёлке где-то неподалёку от границы. И если город, по которому вёз нас автобус, в целом мне понравился и удивил своей силой и мощью, то посёлок Красное, в который мы выгрузились с чемоданами на автобусной остановке, если чем и мог удивить, то только невозможной бедностью.

Одинаковые ряды серо-коричневых пятиэтажек, унылые нечистые улицы, переполненные мусорные баки, вокруг которых горой валялись вывалившиеся отбросы, одноэтажный магазин на углу с ветвистой трещиной, идущей поперёк стеклянной витрины.

– Ну вот, значит, мы и дома, – объявила мне тётя Инга, подхватывая с асфальта одну из сумок.

Мне от этого её объявления стало еще тоскливее. Я не хотела, отчаянно не хотела называть ВОТ ЭТО – домом.

– Ты вещи-то бери, или особое приглашение нужно? – меж тем прикрикнула она на меня. – Ишь, встала, принцесса. Это, может, дома дед тебя баловал – единственная внучка. Про моих-то детей забыл, старый хрен. А тут у нас семья большая, все работают, это ты сразу на носу себе заруби.

Мне не хотелось оправдываться перед ней, объясняя, что я просто растерялась.

Я взвалила на плечо сумку и уныло поплелась вслед за Ингой. Она двинулась мимо ближайшей пятиэтажки, свернула за угол, потом куда-то ещё. Я никак не могла понять, как она ориентируется в этих совершенно одинаковых коробках. Наконец она всё же направилась к одной из них, распахнула дверь подъезда и кивнула:

– Давай заходи!

В подъезде меня оглушило зловоние – затхлость вперемешку с кислым запахом щей, доносившимся из-за двери квартиры на первом этаже. Мы поднялись на третий этаж, Инга принялась копаться в сумочке в поисках ключей, чертыхнулась себе под нос, а потом заколотила в небрежно выкрашенную коричневой краской дверь.

– Виталька! Славка! Вы там спите, что ли? Открывайте быстро!

За дверью послышалась возня, и через несколько секунд нам открыли. Я даже не успела рассмотреть того, кто впустил нас, увидела только стриженый русый затылок мальчишки примерно одного со мной возраста. Он тут же убрёл куда-то в глубь квартиры, бросив на ходу:

– Привет, мам!

– Привет-привет, – отозвалась Инга, втаскивая через порог сумку. – Квартиру-то не сожгли, пока меня не было?

На это ей никто не ответил. Я удивилась, ведь Инга говорила, что у неё трое сыновей, но никто не вышел из комнат, чтобы помочь нам внести сумки. Я втащила сумку вслед за тётей Ингой. Остальные вещи должны были прийти через какое-то время в контейнере. Оглядевшись в прихожей, я удивилась, раздумывая, куда же тётя Инга их денет. Здесь и без того всё было заставлено колченогой и потёртой мебелью, коробками, тюками и прочим хламом.

Скрипнула дверь, замигав, зажглась лампочка у нас над головами, и в прихожей появился парень – видимо, старший сын тёти Инги. Он был высокого роста, с круглой обритой под машинку головой и в майке на лямках. Его лицо с правильными чертами, пожалуй, даже можно было назвать красивым. Но меня сразу насторожил его нагловатый взгляд, остановившийся на мне.

– Ой, сыночка, и ты дома, – затараторила тётя Инга. – А мы только с дороги. Фу, умаялась я, не представляешь… Все эти дела, квартира…

Парень, однако, не обращал на неё никакого внимания, а смотрел прямо на меня.

– Привет, – медленно произнёс он. В зубах у него была зажата спичка, которую он лениво перекатывал по нижней губе. – Это ты, что ли, сестра?

– Я, – пожала плечами я. – Рада Казанцева…

– Виталий, – представился он, почему-то усмехнувшись.

– Ну что ж вы так не по-родственному-то? – тут же влезла тётя Инга. – Ну-ка обнимитесь, вы же брат и сестра!

Виталик шагнул ко мне в тесном коридоре, облапил руками за плечи, притиснул к себе и крепко сжал. В его действиях вроде бы не было ничего угрожающего – ну, подумаешь, двоюродный брат обнял сестру в честь знакомства. Но у меня внутри почему-то всё воспротивилось его близости, чужому запаху. Мне хотелось вырваться и отскочить на несколько шагов…

– А ты ничё, сестрёнка, – шепнул мне в ухо Виталик.

И тут я уже не выдержала, дёрнула плечами, высвободилась из его рук и шагнула назад.

– Ну вот и познакомились, – радостно подытожила тётя Инга. – Вы тут небось, охламоны, сожрали всё? Есть-то в доме нечего поди? Так вот что, Радка, сгоняй-ка до стекляшки – ну ты видела там, во дворе, – возьми картошку, рыбу… ну и бутылочку беленькой, конечно. Выпить же надо, так сказать, за приезд. Отметить, как люди.

Она быстро сунула мне в руку смятые купюры, и я и оглянуться не успела, как снова оказалась в подъезде перед захлопнувшейся перед моим носом дверью.

От такого я опешила. Я ведь, в конце концов, только что приехала, оказалась в посёлке впервые. Даже адреса толком не знала. Не говоря уж о том, что понятия не имела, о какой такой «стекляшке» речь. Как можно было отправить меня в магазин, не дав даже умыться с дороги? И всё же я решила про себя, что, наверное, таким образом тётя Инга хочет показать мне, что я для них своя, член семьи…

В общем, я кое-как разыскала среди одинаковых пятиэтажек «стекляшку» – ею оказался тот магазин с ветвистой трещиной в витрине, который я заметила, когда мы шли с остановки. Выданных мне денег на всё не хватило, но у меня оставалось ещё что-то в кошельке – чуть ли не с тех пор, когда жив был дед, и я добавила из своих…

Когда я вернулась – не сразу разыскав нужный мне дом – и вошла в незапертую дверь, обитатели квартиры, как выяснилось, уже успели переругаться. Мелкий Ванька – вероятно, это был именно он – стоял в коридоре в одной майке и почему-то без штанов и орал, размазывая сопли по лицу. Тот самый пацан, что открыл нам дверь – кажется, Слава, – кричал, перекрывая голосом завывания брата:

– И чё, она в моей комнате будет? Какого хера-то? Я на это не подписывался. Пусть с вами живёт!

– Со мной и так Ванька, и Витальку теперь ещё придётся переселять. А куда её девать, по-твоему? На коврике пусть спит? Ванька, заткнись! – рявкнула тётя Инга на младшего сына.

– Да мне посрать, пусть хоть на коврике. Я её сюда не звал.

– Посрать? Посрать? – взвилась тётя Инга. – А жрать небось каждый день хочешь? Сам бы хоть копейку в дом принёс, так хрена там, я одна за вас крутись! А так хоть денег каких получим за барахло. И за квартиру во Владике каждый месяц будет капать.

– Да мне-то чё с тех денег? – не унимался Слава. – Всё равно ты с дружками своими всё пробухаешь.

– Ты как с матерью-то разговариваешь, сволочуга?

Я застыла в коридоре с пакетом в руках, не зная, что делать дальше. Первым моим побуждением было развернуться и бежать из этой квартиры. И вместе с тем я отлично понимала, что бежать мне некуда. Из комнаты появился Виталик, смерил меня взглядом, снова насмешливо усмехнулся и приказал:

– Хорош визжать! Рада вернулась.

Голоса в кухне сразу смолкли. Только маленький Ванька продолжал захлёбываться всхлипами. Я рассеянно опустила пакет на пол, подошла к нему, присела на корточки и погладила мальчика по голове. Он снова всхлипнул и вдруг уткнулся лицом мне в шею и засопел.

– Ой, Радочка, как ты быстро, – залебезила тётя Инга. – Ну вот и умница, сейчас ужин организуем. Давай-ка, оставь этого малохольного и дуй на кухню, рыбу чистить будешь. У нас, знаешь ли, по-простому.

Я промолчала, глядя куда-то в пол. Мимо меня, фыркнув, прошествовал Слава и скрылся где-то в комнате. А Виталик, снова окинув меня всю неприятным голодным взглядом, осклабился:

– Не дрейфь, сестрёнка! Я тебя в обиду не дам.

Когда ужин был готов, мы все уселись на кухне, за покрытым исцарапанной клеёнкой прямоугольным столом. Тётя Инга плюхнула всем в тарелки по куску рыбы и по нескольку ложек исходящей паром варёной картошки. В центре же стола разместилась принесённая мной из магазина бутылка и несколько мутных рюмок с надтреснутыми краями. Тётя Инга щедро плеснула из бутылки себе и Виталику. Славка тоже протянул рюмку. Инга зыркнула на него, фыркнула: «Ты-то куда», но всё же налила. Полрюмки досталось и мне тоже, несмотря на то, что я всячески отнекивалась. Я никогда ещё не пила водку. Дед по особым случаям иногда наливал мне рюмку домашней наливки – терпкой и сладкой. Тем мой опыт потребления алкоголя и ограничивался – ведь ни на какие тусовки с одноклассниками мы с Гришкой никогда не ходили.

Однако тётя Инга оказалась непреклонна: пей, и всё тут!

– За приезд – святое дело. А с любимой семьёй – тем более. Или, может, хочешь сказать, мы тебе не семья?

И я, чтобы не углубляться в обсуждение этого вопроса, резко опрокинула рюмку себе в рот. Судорожно сглотнула, охнула, закашлялась. Виталик услужливо сунул мне кусок чёрного хлеба. Водка обожгла мне горло, но всё же от неё по телу разлилось приятное тепло. И как будто меньше стали гудеть с дороги ноги и прояснилось в тяжелой голове. Тетя Инга быстро захмелела, немного повеселела и всё порывалась рассказать мне о своей тяжёлой жизни. О том, как ушёл от нее отец Витальки и Славика. А отец Ваньки – «чё ему сделается, вон он – в соседнем доме, всё просится ко мне жить, да только хрен я его пущу».

– Нечего ему тут делать, алкашу проклятому, – буркнул себе под нос Славка.

Мать, расщедрившись, плеснула ему ещё водки, он опрокинул рюмку, дожевал последний кусок картошки и бросил:

– Все, я гулять пошёл.

Ванька, наевшись, уковылял куда-то в комнату и, видимо, прикорнул на диване, потому что больше его слышно не было. Зато тётя Инга с Виталиком быстро прикончили бутылку и принялись ссориться, кому идти за второй. Я, честно говоря, думала уже, что сейчас пошлют меня, однако в итоге в магазин всё же собралась сама Инга.

– Ты посуду тут пока прибери, – приказала она мне и ушла.

Мне неловко было сидеть за одним столом с искоса поглядывавшим на меня Виталиком, и я поспешно встала и начала собирать тарелки. Виталик, не поднимаясь из-за стола, следил за мной тяжёлым нетрезвым взглядом. Я остановилась у раковины и, поборов брезгливость, взяла в руки вытертую засаленную губку для мытья посуды. Начала мыть тарелки и вдруг застыла, ощутив чье-то присутствие за спиной, горячее дыхание, обжигающее мне шею.

– А что, сестрёнка, у тебя во Владике парень был? – спросил Виталик.

Я не знала, как ответить на этот вопрос. Был? Есть? Мне казалось странным облечь то, что связывало нас с Гришей, в простое «мой парень».

– Чего молчишь? – не отставал он. – Не было, что ли? Так мы тебе тут подыщем.

– Не надо, – буркнула я и принялась остервенело тереть тарелку.

– Это почему это? Ты вон какая – красивая, ладная…

Надо признаться, в ту минуту, хотя всё мое сознание буквально вопило о необходимости бежать, меня больше всего поразило то, что он сказал. В детстве я считала себя неинтересной, неяркой, скучной – по крайней мере, по сравнению с небывалой красоткой матерью. И вдруг Виталик назвал меня красивой… На мгновение я растерялась и тут же почувствовала, как он придвинулся ближе и положил ладонь на плечо.

Мне захотелось развернуться и съездить мокрой тряпкой по его физиономии. Но вместе с тем внутри сидел страх. Мелькала мысль, что, возможно, я не так его поняла, что сейчас он округлит глаза и скажет с издёвкой: «Ты чокнутая, что ли? Да на фиг ты мне сдалась, я же как брат…»

Я никак не могла справиться с этими сомнениями, чувствовала, как он придвигается всё ближе, как дышит уже куда-то в щёку. И тут входная дверь гулко хлопнула, и в прихожей раздался голос Инги:

– Заходи, Петрович! Да куда прёшь в ботинках-то? Давай разувайся! И на кухню, там картошка ещё осталась…

Виталик выматерился себе под нос и с неохотой шагнул от меня прочь. На кухню притопала Инга, таща за собой на буксире плюгавого мужичонку в засаленной майке. На меня они не обратили ни малейшего внимания, тут же устроились у стола, достали принесённую из магазина бутылку, разлили по рюмкам и принялись обсуждать какого-то Букина с четвёртого подъезда.

Я уже валилась с ног. Впрочем, меня, кажется, всё равно никто из них на продолжение банкета приглашать не собирался. Я спросила тётю Ингу, можно ли мне пойти спать, и она неопределённо махнула рукой, буркнув что-то про красный диван и про постельное бельё, которое мне нужно было самой разыскать в шкафу.

– А где у вас телефон? – спросила я перед тем, как выйти из кухни.

– В большой комнате, – отозвалась она, а потом уставилась на меня с подозрением. – А зачем тебе?

– Мне позвонить нужно. Домой… – ответила я.

Мне не хотелось говорить ей, что звонить я собиралась Грише.

– Слыхал, Петрович? Домой… – передразнила Инга. – Твой дом теперь тут, а там и не осталось ничего. И незачем названивать, за межгород деньги платить.

Тётя Инга со своим другом голосили полночи. Позже к ним присоединилась соседка с верхнего этажа… Они то пели песни, то гоготали, то отправляли кого-то за добавкой. Потом между ними вышла ссора. То ли Инга приревновала Петровича к соседке, то ли соседка к ней, но подскочила я среди ночи от отчаянного визга.

– Ах ты тварь, – верещал кто-то из них, я не могла по голосу разобрать, кто именно. – Все патлы повыдергаю, шалава!

– Бабы, ну вы чё, в самом деле, – примирительно гудел Петрович.

Я села на постели. На кухне раздался грохот, звон разбитого стекла. Крики не унимались.

В другом углу комнаты раздалось шуршание. Проморгавшись в темноте, я заметила спавшего на раскладном кресле Славика. Он перевернулся на другой бок, неразборчиво пробормотал что-то себе под нос и накрыл голову подушкой. Кажется, его ночной скандал совершенно не удивил и почти не обеспокоил.

В соседней комнате заплакал маленький Ванька, а затем хлобыстнула дверь и раздался громовой рык Виталика:

– А ну разошлись, уроды! Разошлись, я сказал. Устроили тут.

Кто-то попытался ему возразить, но Виталик снова рявкнул:

– Вон пошёл, козел старый! И ты – за ним!

Судя по звукам, он ухватил кого-то за шкирку, а затем вышвырнул за дверь.

– Сыночек, – запричитала тётя Инга…

Постепенно всё стихло. Так и закончился мой первый день на новом месте.

Жизнь понемногу начала входить в свою унылую безрадостную колею. Если поначалу у меня и были иллюзии относительно тёти Инги и её родственных чувств ко мне, то со временем я окончательно поняла, что заинтересовалась она мной только для того, чтобы завладеть квартирой во Владивостоке, кое-каким оставшимся после деда имуществом и социальными выплатами, полагавшимися ей на меня, сироту. Теперь-то мне ясно стало, почему она никогда не приезжала к деду – она почему-то считала, что он любил мою мать больше, чем её, а потому относилась с ненавистью и к ней, и ко мне, дедовской любимице.

Вещи, доставленные сюда в контейнере, она в первые же дни очень ловко распродала. Я даже не успела ничего подержать в руках. В мгновение ока испарились дедовские книжки, мебель, какие-то милые мне по воспоминаниям о детстве вещицы. Из мебели тётка оставила только старую тахту, и мне кое-как удалось отстоять право спать на ней. Славка, вполне довольный, перекочевал обратно на свой диван, под постеры с неизвестными мне чернокожими певцами.

Теперь же, когда тётка, кажется, получила с меня все возможные выгоды, я начала страшно раздражать её своим присутствием. Она не упускала возможности попрекнуть меня тем фактом, что по доброте душевной взяла к себе меня, сироту. Что я ввожу её в страшные расходы, сама же, неблагодарная, ничего не делаю, чтобы облегчить её жизнь. Видимо, именно из этих соображений она тут же поставила мне в обязанности практически всю работу по дому. Мне полагалось стирать в тазике одежду моих братьев – стиральная машинка стояла тут же, но, похоже, давно не работала. А ещё я должна была готовить на всю семью, убираться в квартире и ходить по магазинам. Последнее, впрочем, некоторым образом было мне на руку, потому что на сэкономленную сдачу мне иногда удавалось купить телефонную карточку для междугородних звонков – единственный мой способ связи с Гришей.

Сама тётка утверждала, что слишком занята на работе, чтобы заниматься хозяйством. Трудилась она где-то уборщицей и, насколько я могла заметить, особенно на работе не убивалась, занята была скорее вечной организацией посиделок с собутыльниками. Братья тоже были не сильно обременены заботами. Начались летние каникулы, и Славка стал пропадать где-то днями, а иногда и ночами. Виталик вроде как со дня на день ожидал повестку в армию и потому не устраивался на постоянную работу. Тем не менее какие-то мутные источники дохода у него были. Временами в квартире появлялись странные личности, и он тут же исчезал, а возвращался обычно с деньгами и иногда даже с подарками.

Надо сказать, не считая маленького Ваньки, сразу привязавшегося ко мне, Виталик стал единственным, кто проявлял ко мне хоть какой-то интерес. Он даже пару раз привозил мне что-то, возвращаясь из этих своих загадочных походов, – то копеечную цепочку с кулоном-сердечком, то отвратительно отдававшие жжёным сахаром духи. Конечно, мне было бы спокойнее, если бы Виталик присоединился к остальной игнорировавшей меня семейке.

Стояло лето – хмурое и нежаркое. Мне особенно некуда было сбежать из постылой квартиры. В посёлке было три магазина и намертво заколоченный Дом культуры. Слоняться по пыльным улицам особенно не хотелось – к тому же всегда был шанс наткнуться на каких-нибудь приятелей-собутыльников тёти Инги, которые потом непременно донесли бы ей, что я шлялась без дела.

Я постоянно скучала по дому, по деду, по Грише. Я тосковала по нему совсем не так, как описывали в книгах тоску по возлюбленному или другу, с которым разлучила судьба. В этом не было ничего красивого, светлого – никакой романтической грусти. Мне просто было плохо, словно я страдала какой-то хронической болезнью.

А ещё мне снились сны. Едва ли не каждую ночь я видела во сне наш лес, тёплые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тяжёлые еловые ветки, клубящийся по низинам молочный туман, вдыхала терпкий запах земли, цветов и хвои, ощущала под ногами мягкость лесного мха. Лес во сне заманивал меня, звал, обещал что-то, и я бродила по знакомым тропинкам и вдруг понимала, что они путают меня, морочат, сплетаются в какой-то непроходимый лабиринт. Я принималась бежать, спотыкаясь, цепляясь за корни, чувствуя, как ветки хлещут по лицу, и начинала звать Гришу.

Я знала, что он где-то здесь, ждёт меня, может быть, даже ищет. Мне всё казалось, что я вижу сквозь сплетение ветвей его силуэт, слышу его шаги, звук голоса. Но догнать его, выбраться к нему у меня никак не получалось. И тогда я просыпалась и долго ещё лежала в темноте, чувствуя, как колотится в груди сердце, слыша, как сопит на другом конце комнаты Слава, и давилась слезами. В такие ночи мне иногда начинало казаться, что и сам Гриша только приснился мне. Что его никогда не было в моей жизни. Что в ней вообще не было ничего, кроме этой убогой квартирки, вечно попрекающей меня тёти Инги и трёх навязанных мне братьев.

Единственной моей отдушиной были те самые телефонные карточки… Примерно раз в неделю, когда мне удавалось скопить денег и вырваться из дома, я шла на переговорный пункт. В давно не ремонтированном зале было три кабинки с разбитыми, неплотно закрывающимися дверями. Телефоны меж тем в них стояли новые, с узкими длинными щелями для карточек.

Аппарат проглатывал карточку, и я с ноющим сердцем прислушивалась к гудкам в трубке и представляла себе, как в доме у Гриши начинает звонить старенький оранжевый телефон, как Санька несётся к нему, а Гриша, расслышав короткие междугородние гудки, обгоняет его и орет:

– Это меня!

Обычно, на четвёртом-пятом гудке трубку снимали, и я слышала его немного запыхавшийся голос:

– Алло!

И у меня тут же перехватывало горло, так что трудно было выговорить:

– Это я.

Несколько секунд мы оба молчали. Слишком больно, слишком остро было всё, нам обоим требовалась небольшая пауза.

– Как ты там? – наконец спрашивал Гриша.

И я всякий раз отвечала:

– Хорошо, – надеясь вложить в интонацию как можно больше искренности.

Мне не хотелось, чтобы он волновался за меня, беспокоился и страдал. Я понимала, что он всё равно никак не сможет мне помочь, и мне больно было думать, что он станет метаться, умирая от ощущения собственной беспомощности.

– У меня всё хорошо, правда, Гриша. Я с братьями очень подружилась, они хорошие. Знаешь, Ванька так меня полюбил. Я ему сказки рассказываю…

– А тётка? – настороженно выспрашивал Гриша.

– Тётка… Она тоже хорошая, – сглотнув, говорила я. – Она… Она сыновей своих очень любит, горой за них. И вообще…

Мне очень хотелось найти в Инге хоть какие-нибудь положительные черты, потому что совсем уж врать Грише я не могла. И всё же, видимо, получалось у меня не очень убедительно, потому что следом Гриша всегда спрашивал:

– Тебе точно у них хорошо?

– Конечно, – беззаботно отзывалась я. – Не волнуйся за меня, ладно? Расскажи лучше, как там у вас.

Гришка начинал рассказывать, и я закрывала глаза, прислонялась затылком к прохладной пластиковой стене и слушала его голос.

– В порт пришел «Адмирал Ушаков», – рассказывал он. – Ребята гоняли во Владик, скупили у матросов какие-то майки и продавали потом на толкучке. Мишка Жарких – ну помнишь, из параллельного? – зовёт наняться на перегон скота. Стада будут гнать на весенние пастбища, им люди нужны.

– Это зачем? – спрашивала я.

– Да там платят неплохо, можно денег подзаработать, – объяснял он. – И тогда… я смогу к тебе приехать.

У меня тут же сбивалось дыхание от этой смутной надежды. Но слишком радоваться этому я опасалась и потому сразу же меняла тему.

– А что с дедовским домом?

– Стоит… – помедлив, отвечал Гриша. – Там доска одна отошла от ветра, я заколотил.

– Спасибо…

Мы замолкали. Трудно было говорить вот так – не видя друг друга, ведь в наших отношениях всегда огромную роль играли прикосновения, взгляды, ощущение родного человека рядом.

– Ты не кисни там, ладно? – снова начинал он. – Правда, всё будет хорошо! Я приеду!

– И ты не кисни! – отзывалась я. – Я тоже приеду, как только смогу.

Челюсть сводило от того, как фальшиво звучали наши голоса.

Переговорный пункт находился на отшибе посёлка. Сразу за ним начинался замусоренный пустырь – в каком-то смысле местная свалка, а за ним темнела полоса леса.

Как-то раз, когда я вышла оттуда после очередного разговора с Гришей, мне стало так тоскливо и одиноко, что возвращаться домой просто не было сил. Я вдруг взглянула в сторону леса. Конечно, это был чужой лес, не наш, который я знала как свои пять пальцев. Но мне показалось, что возможность посидеть в тишине, в солнечном сумраке, под вековыми деревьями поможет мне сжиться со здешним укладом, что от травянисто-хвойного запаха я хоть на минуту почувствую себя дома.

Я свернула на тропинку, ведущую к лесу через пустырь, и вдруг вздрогнула от неожиданности, услышав низкий угрожающий рык. Я резко остановилась, подняла глаза и увидела, что прямо передо мной стоит большая, потрёпанная собака, в свалявшейся грязно-бурой шерсти которой застряли сухие репьи. Одно ухо у пса было разорвано, а желтоватые глаза его глядели недобро и угрожающе. Всем своим обликом он напоминал грозного пирата. Только тут мне стало ясно, что на пустыре собак было много, целая бродячая стая, должно быть, обосновавшаяся здесь уже давно.

Конечно, это были не волки, но по сути эти одичавшие, сбившиеся в стаю псы мало чем отличались от настоящих волков. Масти у них были самые разные. Были тут и чистые дворняги и явные помеси с какими-то благородными породами. У одной из собак была узкая овчарочья морда, у другой – приплюснутая, как у бульдога. Все они зарычали и, пригнувшись к земле, надвигались на меня весьма свирепо.

Как человек, практически выросший в лесу, я отлично знала, как опасна бывает стая. Мне еще помнился рассказ Гриши о том, как ему чудом удалось уцелеть, когда он, бродя по лесу, наткнулся как-то на нескольких голодных волков. Я понимала, что если сейчас хоть одна собака, почувствовав во мне угрозу или, наоборот, слабину, кинется на меня, то за ней немедленно последуют и все остальные.

Я, стараясь двигаться неспешно и плавно, чтобы ни один пёс не заподозрил меня в желании причинить вред стае, обвела глазами всех собак и наконец нашла вожака. Я сразу поняла, что это он – по особо горделивому виду, по тому, как все остальные собаки чуть косились на него, не решаясь броситься на меня первыми, словно бы ожидая его приказа. Пёс был огромен и мастью действительно напоминал волка. Возможно, какая-нибудь из его прабабок в самом деле согрешила с лесным хищником. Его густая серо-белая шерсть торчала клочьями, один глаз был, похоже, потерян в драке, зато оставшийся, голубоватый, смотрел цепко и пристально. Остроконечные уши напряжённо подрагивали, а длинный лохматый хвост был опущен вниз.

Моя судьба зависела от него.

Я стала судорожно вспоминать всё, чему учил меня Гриша. Перетряхивать в голове все знания, которые он получил от отца, работавшего в лесхозе. Как нужно держаться, когда встретишь диких животных, как дать понять, что ты им не угрожаешь. Я посмотрела на вожака – чуть мимо его зрачков – и заговорила, негромко, но отчётливо:

– Ну чего ты? Видишь, я тебя не трону. Я не знала, что тут твои владения. Извини.

Голос мой звучал плавно, мягко и, по моим представлениям, должен был успокаивать. Неизвестно только было, разделяли ли мои соображения бродячие псы.

– Я сейчас уйду, ладно? – продолжала я. – Не трогай меня, хорошо? Я не враг.

Вожак дернул ушами и медленно двинулся ко мне. Я видела, как напряглись остальные звери, видимо, ожидая знака для броска. Он подошёл вплотную, так, что моих обнажённых голеней коснулась его шерсть, и меня обдало запахом псины.

Пес понюхал меня – сначала ноги, затем руки, которые я держала ладонями кверху, чтобы показать, что у меня нет с собой никакого оружия – ни камня, ни палки. Наконец он издал какой-то глухой звук, развернулся и пошёл прочь. Остальные собаки как-то разочарованно зафыркали и тоже потрусили за ним.

У меня буквально подкосились коленки. Я медленно развернулась и пошла прочь, на каждом шагу боясь упасть. Я поминутно воровато оборачивалась в страхе, что стая передумает и всё же бросится на меня. Я боялась, что если всё же оступлюсь и упаду, вожак накинется на меня со спины, и тогда мне придёт конец. Но собаки больше не проявляли ко мне интереса. И в голове у меня непрерывно стучало – я уцелела.

В тот вечер я вернулась окрылённая, чуток поверившая в свои силы. Эта победа над своим страхом как-то укрепила меня, и я смогла даже огрызнуться на очередные претензии Инги и выдержать сальный взгляд Виталика, не опустить глаза и не прошмыгнуть мимо, как я делала всегда.

Ночью я лежала без сна, слушая очередные вопли на кухне. Инга выпивала со своими друзьями. Они снова пели, хохотали, ссорились. Как и в прошлый раз, к ним вышел сердитый Виталик, чтобы разогнать это сборище. Я же лежала и думала о том, что сегодня со мной произошло что-то важное. Может быть, впервые с самого моего приезда в посёлок. Я смогла постоять за себя. И мне хотелось как-то развить это крохотное достижение.

Всю ночь я пыталась вспомнить, как учил меня ладить с животными Гриша. Ворочалась, составляла план, как наладить контакт со стаей, а под утро, когда наконец уснула, мне приснился странный сон. Я будто бы снова оказалась на пустыре, но других собак там не было, только одноглазый вожак. Я подошла к нему без страха, отчего-то совершенно уверенная, что он меня не тронет. И он действительно не тронул, наоборот, толкнулся мне в руку своей лобастой головой и посмотрел внимательно и как будто преданно.

Впервые за долгое время я проснулась тем утром в хорошем настроении, твёрдо убеждённая в том, что у меня всё получится.

С этого дня я принялась тщательно собирать и припрятывать всё, что оставалось после нехитрого ужина. Делать это было не особенно сложно, ведь в основном и готовкой, и мытьём посуды занималась я. И всё же Инга ревностно следила за тем, чтобы я ненароком не объела её драгоценных мальчиков и потому, чтобы собрать остатки еды в пакет, мне приходилось улучать момент, когда она отвернётся или выйдет из кухни открыть дверь очередному своему дворовому приятелю.

В первый вечер, собрав объедки, я дождалась, когда тётя Инга уселась на кухне с друзьями, а братья разбрелись по своим делам, и тихонько выскользнула из квартиры. Я шла к пустырю, и внутри у меня всё неприятно замирало. В конце концов, если стая не тронула меня в первый раз, не было никакой гарантии, что она не тронет меня и сегодня.

Я не стала подходить слишком близко. Остановилась чуть поодаль. В сумерках было заметно, как насторожённо повернулись в мою сторону собачьи головы. Я расстелила на земле газету, вывалила на неё объедки, свистнула и позвала:

– Эй! Эй, здесь еда, видите? Это вам! Я ухожу, ешьте…

Выкрикнув это, я повернула назад, но, отойдя на значительное расстояние, обернулась и увидела, как одноглазый вожак поднялся, подошёл к оставленной мной еде, понюхал её и насторожённо попробовал.

На следующий день я уже осмелилась приблизиться к стае чуть ближе. Прошло ещё несколько дней или, может, даже недель – и дикие псы уже подбегали к моим ногам, тыкались мордами в колени, виляли хвостами. Однако вожак – гордый и неприступный – ни разу не подошёл ко мне. И я понимала, что, как бы ни прониклись ко мне остальные члены стаи, до тех пор, пока мне не удастся завоевать расположение вожака, их симпатия ничего не значит. Я и сама не знала, почему для меня было так важно приручить этого потрепанного жизнью «волка». Может быть, он чем-то напоминал мне Гришу – отважный нелюдимый бродяга, который, если примет кого-то, останется преданным ему навсегда.

Как бы там ни было, я продолжала изо дня в день подкармливать собак. Иногда, когда ужинали мы совсем скудно и ясно было, что ничего не останется, я тайком припрятывала свою собственную порцию и оставалась голодной. Но мне важнее было приручить стаю, чем набить желудок.

В один из вечеров – стоял конец лета, темнеть стало раньше, и в сумерках уже становилось зябко и неуютно – я, как обычно, принесла моим собакам остатки ужина. Не знаю, что такого произошло со стаей в тот день. Возможно, мальчишки кидались в собак камнями и зацепили одного из псов. Или в самой стае произошёл какой-то конфликт. Так или иначе, стоило мне приблизиться, как вдруг один кобель, которого я прозвала Пиратом за свирепую морду, молча бросился на меня. Я этого никак не ожидала, ведь собаки уже привыкли ко мне, даже начали понемногу ластиться. Я машинально выставила вперёд сумку с объедками, прикрываясь от нападения, но в общем-то даже не испугалась – всё произошло очень быстро, практически молниеносно. Пират кинулся на меня, клацнул зубами – я даже почувствовала, как они слегка задели кожу на моей ноге – и тут же был сметён непонятно откуда появившимся вихрем… Что-то серое пронеслось мимо, и вот уже у моих ног по земле покатились две собаки – Пират и другой пёс, в котором я с изумлением узнала одноглазого вожака.

Я невольно отступила на пару шагов.

Пират, вероятно, был более вёртким, юлил, выкручивался и норовил куснуть исподтишка. Однако вожак явно превосходил его в силе и опытности. Остальные собаки не вмешивались в драку и лишь наблюдали за ней, держась поодаль. В какой-то момент мне показалось, что вожак стал слабеть, что Пират вот-вот поборет его. Только тогда я испугалась по-настоящему. Даже не потому, что боялась, что, разделавшись с вожаком, Пират займёт его место и стая набросится на меня. Мне самой уже полюбился этот страшный с виду одноглазый пес, и я искренне переживала за него. Но вот вожаку удалось как-то вывернуться, придавить Пирата к земле. Низко, утробно зарычав, он зубами вцепился ему в глотку. Пират взвыл, затем как-то сипло захрипел и завалился на землю. Жёлтые глаза его потухли.

Вожак же подошёл ко мне, посмотрел на меня своим диким голубым глазом и вдруг боднул лобастой головой в бедро. Я несмело опустила руку ему на голову и погладила между ушей, чувствуя под пальцами мягкую тёплую шерсть. Мне вдруг показалось, что сердце у меня в груди как-то распухло и надсадно заболело, ударяясь о грудную клетку. Не знаю почему, но это прикосновение к тёплому живому существу – после зрелища жестокой драки – совершенно перевернуло мой мир. Пёс ткнулся мордой мне в руку и подставил шею, выражая покорность. В тот миг я поняла, что он меня принял.

Глава 5

С наступлением осени я отправилась в местную поселковую школу.

Я должна была учиться в одном классе со Славкой. Однако первого сентября идти в школу вместе со мной он отказался. Не знаю, чем мне удалось заработать его неприязнь. Может, он всё еще злился из-за того, что ему приходилось спать в одной комнате со мной, а не с Виталиком, как раньше. Или просто такая странная сестра подрывала его авторитет в глазах поселковых мальчишек. Я могла бы, конечно, предположить, что он ревновал меня к матери, однако к этому моменту, кажется, уже всем стало очевидно, что никаких добрых чувств Инга ко мне не испытывала.

В общем, как бы там ни было, первого сентября Славка, наскоро позавтракав, поспешно выскочил из-за стола. И через пару минут за ним уже захлопнулась входная дверь. Я было собралась выйти вслед за ним, но тетя Инга тут же прикрикнула:

– А посуда?

И мне пришлось задержаться на кухне и перемыть за всеми чашки и тарелки.

На самом деле домашняя работа не так уж меня тяготила. Наоборот, давала ощущение, что я делаю что-то полезное, как-то – хотя бы в малом – пытаюсь управлять своей жизнью.

В школе меня сразу оглушило шумом.

Прозвенел звонок, и все, постепенно затихая, потянулись по классам. Я не сразу нашла кабинет, который был мне нужен, и замялась в дверях. И тут же откуда-то из коридора быстрым шагом подошла моя новая классная руководительница Марина Александровна – я её уже знала, успела познакомиться в тот раз, когда относила в школу документы. Она была совсем не похожа на мою прежнюю учительницу – вся какая-то длинная, сухая и дерганая.

Увидев меня, мнущуюся в дверях, она окликнула:

– Казанцева! – голосом пронзительным, как взвизг бензопилы. – Ты чего не заходишь? Давай-давай, некогда время терять. Сейчас я тебя представлю классу.

Она втолкнула меня в дверь кабинета. Все уже сидели на своих местах, переговаривались, пересмеивались, один из учеников лупил другого учебником по голове, а тот ловко отбивался от нападающего.

– Ребята, поздравляю вас с началом нового учебного года, – прозвенела учительница. – У нас в классе новая девочка. Знакомьтесь, Рада Казанцева.

Все мигом замолчали и с интересом уставились на меня.

– Рада? – фыркнула какая-то девчонка с круглыми румяными щеками. – Что это за имя такое?

– Может, она нам очень рада, – отозвался длинный парень с отросшими вихрами над ушами.

– А мы ей, может, не очень, – выкрикнул кто-то с задней парты, и класс грохнул.

– А правда, что она Славкина сестра? – ехидно спросила девчонка с густо подведёнными синими глазами, и все тут же с любопытством уставились на Славку.

Тот ещё сильнее сгорбился за партой и буркнул:

– Ничё она мне не сестра. Так, родственница. Навязалась мамке на голову.

– Хватит, хватит. – Марина Александровна яростно застучала по столу деревянной указкой, и от этого звука мне захотелось вжать голову в плечи. – Время – деньги, как говорят англичане. Уже десять минут от урока прошло.

– Ну так пусть Рада нам возместит материальный ущерб, – снова ляпнул кто-то.

– Ботаков – двойка в журнал, – рявкнула учительница. – Рада, иди садись на свободное место и не задерживай больше класс.

Я вполуха слушала, как Марина Александровна распиналась про синусы и косинусы, смотрела на склонённые головы моих новых одноклассников, видела, как некоторые переглядываются, перебрасываются записками, хихикают – и чувствовала себя здесь безнадёжно чужой.

На перемене меня окружили. Всем было интересно, что за чудо гороховое появилось рядом с ними.

– А ты откуда приехала? – спросил меня тот самый лохматый парень.

– Из Владивостока, – отозвалась я.

– Врёт она, – тут же вклинился Славка. – Не из Владика, а из поселка поблизости – типа нашего.

– Нет, я правда жила в детстве во Владивостоке, а потом уже в поселке, – возразила я.

Я совершенно не собиралась кичиться тем, что родилась в большом городе, просто хотела внести ясность. Но восприняли это почему-то в штыки.

– Типа такая крутая, да? – поддела меня девчонка с подведёнными глазами. – Тяжело тебе, наверно, тут, в деревне.

– Нормально… – протянула я.

– Да она чокнутая, – заявил Славка. – Ни с кем не разговаривает, всего шугается. Ходит на пустырь и сидит там с собаками, прикиньте?

Понятия не имею, откуда он узнал об этом. То ли проследил за мной, то ли Виталик поделился с ним своими наблюдениями. Так или иначе, моя тайна оказалась раскрытой.

– На пустырь? – скривилась девчонка с голубой подводкой. – С собаками? Они же дикие…

– Да она сама дикая, не видишь, что ли, – хохотнул Славка.

– Точно! Маугли! – подхватил заросший парень.

Все загоготали. Я поняла, что не хочу больше стоять и слушать всё это. Наверное, ещё можно было как-то исправить ситуацию, наладить контакт. К примеру, отшутиться или поставить глупого Славку на место. Но я просто толкнула стоявшего ближе всего ко мне парня ладонями в грудь, буркнула: «Отвали!» – и, пробившись через толпу одноклассников, вышла из класса.

Эта первая школьная перемена стала буквально эпиграфом ко всем моим последующим отношениям с одноклассниками. Если дома, в своей привычной школе, я была человеком, на которого просто не обращали внимания, то здесь вышло так, что я сразу же стала мишенью для насмешек всего класса. Стоило мне войти в кабинет, как кто-нибудь обязательно отвешивал реплику:

– О, вот и наша лесная фея явилась!

Если я становилась с кем-то рядом, этот человек, сморщив нос, отпрыгивал от меня:

– Фу, от тебя псиной несёт.

И всякий раз в такие моменты я замечала, как Славка мстительно ухмылялся.

Я пыталась не обращать внимания на насмешки, надеясь, что отсутствие реакции им надоест. Но, как назло, в школе царила смертная скука, и, похоже, я была единственным развлечением.

Моей настоящей отдушиной по-прежнему оставались собаки. Я старалась наведываться на пустырь каждый день, ближе к вечеру. Псы радостно встречали меня, наскакивали, каждый норовил потереться, подставить голову под мою ласкающую руку. Вожак, как и раньше, смотрел на меня как-то вскользь. Видно, ему, властелину стаи, негоже было открыто проявлять своё расположение ко мне. Однако теперь мне была открыта дорога в лес. Покормив собак, я частенько направлялась через пустырь туда, и тогда вожак поднимался и следовал за мной.

Я даже дала ему имя, назвала его Ветер. Мне тогда казалось, что ветер – это воплощение всего, чего я была лишена – силы, свободы, возможности легко перемещаться в пространстве. Именно это имя я и дала своему единственному другу. Ветер…

Когда я заходила в лес, Ветер, до этого трусивший у меня за спиной, вырывался вперёд и начинал идти рядом, опережая меня разве что на полкорпуса.

То ли от регулярного питания, то ли просто от незнакомого ему до сих пор человеческого внимания и участия, шерсть его стала как будто гуще, ярче, налилась блеском. И когда он выступал вот так, чуть впереди, выглядел даже красивым, несмотря на разбойничью морду и отсутствующий глаз.

Именно в лесу я научилась видеть его горделивую природную грацию. В посёлке, на загаженном пустыре, он и в самом деле казался ободранным бродягой, но здесь, в царстве природы, в нём проступала сила и грация прирождённого хищника, лидера, воина. И когда Ветер, статный, широкогрудый, большелапый, шёл по лесной тропинке или останавливался, настороженно подняв уши, или пригибался к земле, выслеживая добычу, я невольно замирала, заворожённая его мощной красотой.

Лес здесь был не такой, как дома: всё было чужим и неизведанным, и всякий раз, когда я шла сюда, у меня замирало сердце и по спине пробегал холодок.

Однако мой Ветер, казалось, взял на себя обязанности Гриши, сам определил себя на роль моего сопровождающего и защитника. Как-то раз, помню, я забралась в незнакомую мне до сих пор чащу. Стояла уже осень. Всю неделю до этого лили дожди, но сейчас вышло солнце, и весь лес засверкал под его ласковыми, но уже прохладными лучами яркими красками. Зазолотились прозрачные берёзы, вспыхнули рыжим огнем осины, заискрились непросохшие дождевые капли на тёмных тяжёлых лапах елей.

Тропинка, по которой мы шли с Ветром, свернула в сторону, я сошла с неё и побрела по раскисшему ковру из листьев, радуясь про себя, что, уходя из дома, отыскала в привезённой из Владивостока сумке старенькие резиновые сапоги.

Я полной грудью вдыхала особенный осенний лесной воздух. Пахло хвоей и прелью, смолой и недавним дождём. Я бездумно брела вперёд, когда вдруг услышала, что Ветер низко зарычал. Обернувшись, я увидела, что он остановился, ощетинился и припал к земле, глядя куда-то вперёд. Я проследила за его взглядом, на секунду испугавшись, что мы забрели в логовище опасных лесных животных, однако ничего странного не заметила.

– Ну что там? Что ты там увидел? – ласково спросила я и потянулась приобнять пса за шею.

Только наедине он позволял мне эту ласку. Если же поблизости была стая, Ветер дергал в сторону крупной серой головой и отходил от меня со скучающим видом.

– Всё хорошо, – сказала я. – Там никого нет, видишь?

И шагнула вперед, как бы желая приободрить моего серого спутника, показать ему, что бояться нечего. В эту секунду Ветер вдруг метнулся вперёд и ухватил меня зубами за подол куртки. И в ту же секунду я почувствовала, как кочка, на которую я наступила, подалась вниз под ногой и, хлюпнув, провалилась. Пес рванул меня назад, и я, не удержав равновесия, с размаху плюхнулась на землю. Сидела, моргала глазами и пыталась прийти в себя. Значит, впереди было болото. Оно, наверное, пересохло за лето, но сейчас, от долгих дождей, снова раскисло, приготовило неосведомленному путнику свою затягивающую ловушку.

Меня буквально парализовало ужасом, когда я вдруг осознала, что чудом избежала мучительной смерти. Я бы увязла здесь, трясина медленно затянула бы меня в свои удушающие холодные объятия, сдавив грудь, не позволив вырваться.

– Спасибо, – едва слышно прошептала я псу.

Тот подошёл ближе и положил голову мне на плечо. Я прижалась к его горячему, покрытому серой шерстью телу и внезапно почувствовала, как под веками вскипают слезы. Кажется, это было впервые с тех пор, как я переехала к тёте Инге.

– Ветер… Ветер, ты знаешь, скоро приедет Гриша, – шептала я ему, и мне становилось легче от того, как убедительно звучали эти слова, произнесённые вслух. – Он тебе понравится, правда. Вы с ним подружитесь. Он очень хороший, Ветер. Он обязательно приедет…

Пес слушал меня, склонив голову набок, а затем подался вперёд и горячим языком слизал слезу с моей щеки. Я обняла его, припав лицом к его шее. Пахло от него не псиной, а лесом – хвоей, землёй, травой. Моя рука, обхватывавшая его широкую мощную грудь, казалась на её фоне совсем хрупкой, маленькой. Сам же Ветер рядом со мной выглядел настоящим волком-великаном. Я прижималась к нему и неожиданно почувствовала, что он понимает меня, жалеет, словно бы даёт безмолвное обещание любить и защищать. Должно быть, у него тоже никого не было в этом мире, и мы, две заброшенные души, потянулись друг к другу со всей силой нашей нерастраченной нежности.

Так мы и сидели с ним, привалившись друг к другу, и весь лес словно замер, укрывая нас своим зелёным куполом.

В конце сентября Виталику пришла повестка в армию. Инга принялась рыдать, причитать и проклинать горькую судьбу.

– Сына у меня забирают, – жаловалась она приятелям, опорожнив очередную бутылку. – Что ж за жизнь-то такая, проклятая? Девку эту мне на голову навязала, а сыночка отнимает…

Этой навязанной девкой, конечно же, была я. Друзья Инги вяло поддакивали, сочувствуя. Сам же Виталик, впрочем, воспринял новость едва ли не с радостью.

– А чё, – возражал он матери. – Я ж мужик, не какой-то там интеллигент вшивый. Отслужу как все. Нормально всё…

Я, впрочем, по каким-то обрывкам разговоров и ходившим по посёлку слухам подозревала, что Виталькиными темными делами заинтересовались в полиции, и армия стала для него возможностью исчезнуть ненадолго легально – до тех пор, пока всё не уляжется. Я, честно говоря, была несказанно рада этому обстоятельству. С виду Виталик вроде бы относился ко мне лучше, чем другие члены семьи. Не считая, конечно, маленького Ваньки, который едва ли не сразу избрал меня в наперсницы и порой даже прибегал ко мне ночами, если ему снился страшный сон. Тогда он забирался ко мне под бок и беспокойно крутился на постели до самого утра.

Уехать Виталик должен был через неделю. Тётя Инга, несмотря на скупость, была большой блюстительницей традиций и требовала, чтобы всё было «как у людей», а потому последние дни вовсю готовилась к проводам. Поминутно посылала меня добежать до стекляшки, принести ещё картошки, майонеза, консервов, квашеной капусты. Из всего этого мне же потом поручалось стругать немыслимые горы салатов. Сама Инга рьяно паковала в походный рюкзак блоки сигарет, запасы носков, какие-то майки, трусы, шариковые ручки. Зачем могли понадобиться ручки Виталику, который за всё время, что я провела в этом доме, ни разу не был замечен что-то пишущим, я не знала. Вероятно, тетка считала, что это побудит его почаще посылать ей письма.

Сам Виталик крутился тут же, на кухне, норовил стащить у меня из-под ножа очередной кусок закуски, подтрунивал над поминутно принимающейся подвывать матерью и, проходя, то дотрагивался до меня, то прижимался к боку, то будто бы невзначай проводил рукой по спине.

– Вот уедешь ты, сынок, как мы без тебя будем? – всхлипывала тётя Инга. – Кто нас защитит, кто поможет? Славка, что ли? Его и дома-то никогда нет, да и говнистый он, прости господи. А вдруг случится что, к кому бежать, а?

– Да что случится, мам, – отмахивался Виталик. – Что с тобой может случиться? Воры, что ли, залезут? Так у тебя и красть-то нечего, ещё пожалеют, подбросят чего. – Он громко заржал, довольный собственной шуткой.

– А мало ли! – вскинулась тётя Инга. – Мало ли что! Вон соседка, баба Шура, говорила, шла вчера через пустырь, так эти псы окаянные, чтоб им издохнуть, накинулись на неё – еле ноги унесла.

Честно говоря, история бабы Шуры показалась мне сомнительной.

Баба Шура по всему посёлку была известна как «помоечница». В будни она постоянно рылась в мусорных баках, собирала показавшиеся ей ценными вещи. Огромными мешками утаскивала их на просушку на балкон, разводя по всему дому ужасный запах. А затем по выходным продавала на городской барахолке, разложив на земле, на старом вытертом одеяле. Скорее всего, догадалась я, старуха и на пустырь потащилась для того, чтобы разжиться какой-нибудь рухлядью, и собаки, конечно, не захотели делиться с ней облюбованным пространством.

– Баба Шура-то? – хохотнул Виталик. – Да и сожрали бы её, никто бы плакать особо не стал.

– Тебе лишь бы зубы скалить, – огрызнулась тётя Инга. – А я вот с утра уже позвонила в горсовет. Говорю – ликвидируйте эту стаю, житья же нет в районе. А не примите меры, так я на телевидение напишу, я вам, бездельникам, хвост прищемлю…

Тут она разошлась и принялась по обыкновению честить местную власть, а потом и правительство всей страны.

– Ну тебя послушать, мам, так это тебя в Кремль надо посадить. Уж ты бы всем показала, как страной управлять, – продолжал подначивать ее Виталик.

Я же молча стояла у стола, уставившись на зажатый в руке нож. Если тётя Инга позвонила в горсовет, если пригрозила и надавила, то там, не понаслышке зная её скандальность, должно быть, уже и в самом деле запланировали… принять меры. Ликвидировать…

– Тётя Инга, а что значит ликвидировать стаю? – с трудом выговорила я. – Отловить? Отдать в собачий питомник?

Тётка на это только фыркнула.

– Да кто с ними возиться будет, с шавками этими? Поперестреляют – и дело с концом. Хоть покой наступит.

У меня перехватило дыхание. Я в ту же секунду представила, как разбегаются с воем мои собаки, как догоняют их пули. Как валятся на землю сражённые собачьи тела. Как свалявшаяся шерсть чернеет от подсыхающей крови. И Ветер, мой Ветер… Неужели и его убьют?

– Тётя Инга, – отчаянно заговорила я, подступая к тётке. – Я вас прошу, умоляю… – голос у меня срывался.

Тётка уставилась на меня даже с каким-то испугом. Кажется, впервые за всё время я осмелилась о чём-то её попросить, и такой нахальный заход с моей стороны её обескуражил.

– Тётя Инга, можно мне взять в дом одну из собак? Пожалуйста! Я обещаю, буду сама его кормить, гулять, ухаживать за ним. Он вам не помешает, клянусь!

– Че-го? – недоверчиво протянула Инга, разглядывая меня, словно безумную. – Собаку? В мою квартиру? Да ты крышей поехала, моя дорогая?

– Только собаки нам тут и не хватало, – гоготнул Виталик.

– Тётя Инга, я вас прошу… Ведь его же убьют… – задыхалась я.

– Убьют, и правильно сделают, – наставительно произнесла тётка. – Они же дикие, волки настоящие. Заразу только разносят да людей пугают.

– Тётя, ведь он может нас охранять! Вы же сами говорили, что мы останемся без защиты, когда Виталик уйдёт в армию. А собака – ведь это защитник…

– Ага, а потом твой барбос сам же нас и сожрёт, – отозвалась тётя Инга. – Нет-нет, и речи быть не может. И только попробуй притащить ко мне какого-нибудь пса. С лестницы спущу, так и знай! Мало мне тебя, дармоедки!

Она ещё продолжала ворчать, но я больше не могла это слушать. Я осторожно опустила на стол нож, которым резала варёную картошку, вышла в прихожую, сунула ноги в сапоги, набросила на плечи куртку и выбежала из квартиры.

– Куда подорвалась? – выкрикнула мне в спину Инга. – А кто винегрет резать будет?

Я скатилась со ступенек и со всех ног побежала к пустырю. В голове у меня колотилось только одно – спасти, увести, спрятать. Собаки, как обычно, поднялись мне навстречу. В ноги принялись тыкаться пушистые весёлые щенки – одна из сук как раз несколько месяцев назад ощенилась, и малыши успели слегка подрасти, хотя и были ещё по-детски неповоротливыми и игривыми. Сегодня у меня ничего для них не было, и собаки с удивлением смотрели на мои пустые руки. Я направилась прямо к Ветру, взглянула на него и едва заметно качнула головой в сторону леса. А затем двинулась вперёд и через несколько шагов обнаружила, что он, как всегда, трусит рядом со мной.

Мы добрались с ним до опушки, шагнули под темные, уже почти облетевшие деревья. Я опустилась на бревно и подозвала собаку. Ветер опустился на землю рядом со мной, внимательно посмотрел на меня.

– Ветер, беда, – заговорила я.

Я привыкла обращаться к нему, как к человеку, и почему-то была уверена, что он меня понимает.

– Беда, Ветер, – повторила я. – Придут люди и всех вас перестреляют. Уводи стаю, Ветер.

Он внимательно смотрел на меня своим единственным глазом, чуть склонив голову набок и навострив уши.

– Я не могу вас спасти, – всхлипнула я. – Не могу… Уходите отсюда…

Ветер чуть приподнялся, придвинулся ко мне ближе и доверчиво положил свою тяжёлую морду мне на колени.

– Ветер, я спасу тебя, я придумаю что-нибудь, – отчаянно пообещала я.

Он отвернулся, а затем снова прижался ко мне, словно показывая, что не верит в возможность спасения и всё-таки не станет меня расстраивать.

Если бы я жила в своем родном доме, вместе с дедом, я уверена, он не стал бы мне противиться. Может, поворчал бы для порядку, но согласился и со временем полюбил бы Ветра не меньше меня. Даже тётя Маруся, Гришина мама, согласилась бы принять Ветра. Но дома у меня больше не было, а уговорить Ингу не представлялось возможным. Я так и сидела, обнимая его, припав головой к собачьему боку, чувствуя, как меня захлёстывает отчаяние, и клялась себе, что обязательно что-нибудь придумаю. Выйду и заслоню его собой. Не станут же они стрелять в человека. Или станут?

Глава 6

Через два дня состоялись проводы Виталика. В квартиру к Инге набилось огромное количество народу. Целый день мы таскали от соседей столы и табуретки, но мест всё равно не хватало. В конце концов гости стали как-то прилаживать доски между табуретками, теснясь на утлом насесте. Мне всё казалось, что сейчас доски проломятся под ними и вся эта весёлая компания полетит на пол.

Я постаралась незаметно исчезнуть с этих посиделок, тихонько выскользнула из большой комнаты и прошла в ту, где обычно спала вместе со Славой. Однако сегодня на моём диване уложили Ваню – видимо, предполагалось, что никто из взрослых обитателей квартиры, включая меня, сегодня ночью всё равно спать не будет.

Я вошла в комнату и разглядела, как в полутьме Ванька смотрит на меня светлыми блестящими глазами. Сам он, маленький и щуплый, с головой закопался в одеяло, и лишь испуганные глаза выглядывали из сделанной им щели.

– Ты чего не спишь? – спросила я, присев на диван рядом с ним.

Он выполз из-под одеяла и дёрнул тощенькими плечами.

– Шумят…

Честно говоря, я сомневалась, что спать ему мешал шум. В квартире у тётки очень редко бывало по-настоящему тихо, и бедный Ваня с детства выучился спать под гул голосов. Должно быть, что-то его беспокоило.

– Ну чего ты? – спросила я шёпотом, наклоняясь к нему.

Он поёрзал в кровати и доверчиво спросил:

– А Витальку не убьют?

– Чего? – рассмеялась я. А потом, наткнувшись на беспомощный взгляд его светлых глаз, перестала улыбаться. – Нет, конечно. С чего ты взял?

– Он ведь в армию уходит… – протянул мальчишка. – Там стреляют.

И мне впервые пришло в голову, что, кажется, этому пацанёнку никто не потрудился объяснить, что, собственно, происходит. Да что там, с ним вообще кроме меня никто не общался.

– Слушай, Ванька, – серьёзно сказала я. – Ты ведь у меня умный парень, да? Ты сам подумай, войны ведь нет, правда?

– Правда, – неуверенно пробормотал он.

– Ну вот, значит, ничто Виталику не угрожает. Никто в него стрелять не будет, никто его не убьёт.

– А зачем тогда ему в армию? – спросил малыш.

– Затем, что… Вдруг на нас нападет враг. А никто из мужчин воевать не умеет. Вот Виталика там и научат, как отбиваться от врага.

– А на нас нападут? – снова испуганно спросил Ванька.

Ох, я и сама-то не слишком хорошо умела разговаривать с детьми.

– Нет, нет, конечно, – заверила я. – Его… его просто на всякий случай научат. Чтобы он стал настоящим защитником, – тут я, признаться, едва не фыркнула, представив себе Виталика доблестным защитником Родины. – А потом он вернётся и станет спокойно жить и работать. А войны не будет, не бойся!

В соседней комнате нестройно заголосили:

– По Дону гуляет казак молодой…

Ванька посопел, сдвинув светлые брови, потом серьёзно кивнул и прошептал:

– Ну ладно.

– А теперь спи, – сказала я. – Спи, маленький. Всё будет хорошо!

Как бы мне хотелось, чтобы и мне кто-нибудь сказал то же самое.

Я попыталась прикорнуть рядом с Ванькой, но в квартире сегодня и правда шумели чересчур сильно. Я крутилась на постели и думала, как же мне спасти Ветра. И ничего не могла придумать.

В коридоре поминутно хлопала дверь, кто-то уходил, приходил, раздавались новые голоса, звенели бутылки. У меня разболелась голова, и до того вдруг стало тоскливо, что я бесшумно выбралась из кровати. Легла я не раздеваясь, а потому, дождавшись относительного затишья, прошмыгнула в коридор, накинула куртку, сунула ноги в сапоги и вышла на улицу.

Стояло уже начало ноября. Днём было тепло, но по ночам подмораживало. И лужи у подъезда стянуло лёгким ледком. В воздухе пахло осенней ночью – тревожным холодком и остывшим дымом – днём во дворе жгли опавшие листья. Я не знала, куда мне отправиться, – на пустырь к собакам ночью не рискнула бы пойти даже я. Опустившись на стоявшую у подъезда скамейку, я обхватила себя руками за плечи. От ночной прохлады меня слегка знобило, и всё же здесь было как-то уютнее, чем в квартире.

Я задумалась и не сразу услышала, что откуда-то из-за угла дома доносятся голоса.

– Ну, Виталич, бывай, – пьяно прощался кто-то. – Я уж, прости, в военкомат не поеду утром, мне на завод к восьми… Так что давай, братан, как говорится, не поминай лихом!

– Ещё свидимся, Белый, ещё забухаем вместе, – слезливо отозвался голос Виталика.

И я поняла, что он прощается с кем-то из своих друзей. Я только успела задуматься о том, что оставаться наедине с безобразно пьяным, к тому же расчувствовавшимся от завтрашнего отъезда Виталиком может быть опасно, и что мне, наверное, лучше куда-нибудь спрятаться, как он уже появился рядом, увидел меня и широко ухмыльнулся.

– Сестричка, – протянул он. – А ты чего тут одна сидишь? По мне тоскуешь, мм?

– Я… я уже спать иду, – я поспешно поднялась со скамейки.

– Да брось, посиди со мной, – пьяно скривился он, схватил меня за руку и силой заставил усесться обратно. Сам же рухнул рядом со мной и тяжело навалился мне на плечо, дыша перегаром в лицо. – Я давно хотел тебя спросить, ты чего такая неласковая? Скучная, а?

– Виталик… – начала я, пытаясь высвободиться.

– Не любишь родственников, а? Может, думаешь, мы тут все быдло? А ты – такая принцесса?

Он понемногу начинал заводиться, и это испугало меня. До сих пор Виталик, в отличие от занозистого Славки, вёл себя всегда с каким-то ленивым добродушием, поддразнивал меня, как большой кот мышонка, теперь же я вдруг впервые ощутила исходившую от него агрессию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.