Время смерти
Роман Корнеев

© Роман Корнеев, 2021

ISBN 978-5-4485-1001-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Новый путь
Часть I

Wandering on Horizon Road

Following the trail of tears

Once we were here

Where we have lived since the world began

Since time itself gave us this land

, Nighwish Creek Mary’s Blood

Пролог

На голом неровном полу ничком лежал одетый в чёрное снайпер. Мёртвые всегда пребывают в неестественных позах, опытный глаз сразу заметит разницу. Так валяются брошенные тряпичные куклы, по ним можно ходить ногами, а они даже не пикнут. Почти люди. За одной лишь маленькой разницей – они с тобой никогда не заговорят, и им совершенно всё равно.

Почти как тебе, затерявшейся в недрах тысячеметрового металлопластового частокола бесчисленных башен, в недрах миллиардного людского муравейника.

Тёмная фигура бесшумно прокралась к рампе, удобнее перехватила «Барретт» левой рукой за основание ствола и на выдохе, одним движением перебросила себя в положение для стрельбы. Пока – никакого подозрительного движения на соседних точках, остальные тонули в сгустившемся смоге. Хорошо, спишем на удачу. Главное, не дожидаться очередной переклички постов, на коробочку, эмулирующую показания биодатчиков, надолго не положишься.

Оптика послушно подстроилась, выводя на всё поле картинку цели.

Пять фигур стояли там, внизу, на самом краю голого пространства, километровой окружности. Памятное место. Двое мужчин и женщина, плюс ещё двое чуть в отдалении. Они все смотрели на руины посреди площади и словно чего-то ждали.

Ветер носил по пустырю мелкий сор, чернел остов рухнувшей башни, воняло старым, прогнившим насквозь Мегаполисом. И эти пятеро.

Тёмная фигура чуть пошевелилась, фиксируя ствол. Давно не виделись. Жаль, что время отмщения ещё не настало. Даже скорость сердечника в два километра в секунду для этих пятерых – недостаточно быстро. Да и какая это месть, если тот, против которого она была направлена, не будет иметь шанса осознать всю тяжесть содеянного. Но всё-таки их нужно было увидеть. Особенно – её. Каково это, быть пустой оболочкой, нежитью в руках холодного некроманта. Тряпичной куклой, которая забыла умереть.

Ничего, они ещё встретятся позже.

Тёмная фигура отделилась от тёплого ствола гауссовой винтовки и пропала в полимерных складках башни. Только холодеющее тело, всё ещё мелко подёргивающееся от разрядов имплантанта, оставалось напоминанием, что здесь кто-то побывал.

Реанимация оказалась безуспешна.

1
Прибытие

Европа, шестой спутник Юпитера. Мы называем её Луной.

Внешние камеры сутками напролёт транслируют внутрь прочного корпуса знакомую белёсую неровную поверхность, наверху зияет такое же голое безатмосферное небо, а Солнце хоть и было тут всегда холодным и каким-то чужим, но светит оно всё тем же жёлто-белым светом. Даже гравитация тут лунная, без тяжёлых ботинок шага толком не ступить.

Вот только настоящая Луна не вздрагивает ежесекундно от непрекращающегося дрейфа стокилометрового, методично взламываемого волнами Россби ледяного панциря, да и восходящая каждые двое коротких бортовых суток Ио своим коричневым диском не помогает тешить себя надеждой, что завтра ты проснёшься, и назад, в метрополию ближайшим челноком. И вместо вожделенного бело-голубого шарика над изгибом горизонта тут выпирает огромный песочно-грязный полосатый флюс Юпитера. ¹

Почти все станции на Луне, включая и нашу «Шугуан», размещаются вдоль линии малого терминатора, здесь приливные силы газового гиганта почти не создавали дополнительных нагрузок на кору, так что станцию не приходилось перебазировать каждые пару лет, унося ноги с места образования очередного многокилометрового каньона, из которого тут же начинал переть пластический глубинный лёд. К тому же, в случае чего, прямая экваториальная видимость внутри системы помогала здесь экстренной лазерной связи.

Если забыть про рокочущие недра, приноровиться к ботинкам и не думать о радиационном фоне за бортом, здесь вполне можно было спокойно просидеть свою трёхлетнюю вахту, да и отправляться себе восвояси с очередным литиевым грузовиком.

Моё дело маленькое – веди технический журнал, если что – отправляй команду смертничков на абордаж очередного свихнувшегося автоматического рудовоза. Ну, или вышедшую из строя внешнюю камеру заменить, они тут почти как люди, больше года не живут. Цао ни ма гэ тоу.

Проекция отчёта послушно погасла, оставив после себя лишь четыре полупрозрачных разлапистых иероглифа с осточертевшей символикой. Будь такая возможность, трудолюбивый народ хань понапихал бы свои закорючки на каждой заклёпке, тем самым ежесекундно напоминая тебе – ты здесь никакой не «ответственный менеджер абордажных смен», ты здесь – ай чу фэн тоу, е синь бо бо, бу цзэ шоу дуань. Варвар, выскочка и карьерист без понятий. И даже если ты вдруг доживёшь до возвращения, кредитов тебе «Янгуан Цзитуань», конечно, отвалит, но ни слова благодарности за свои труды ты на Земле не дождёшься. Какому ханьцу интересен ай чу фэн тоу, е синь бо бо. Да и вы мне не интересны, мне интересны ваши кредиты. И ещё интересно выжить. ²

Когда я не думаю о Земле, я думаю о своих смертничках. Пусть они тоже почти все чистопородные тупые ханьцы, я их в чём-то даже жалею. У меня хоть был выбор, лететь сюда полтора года в консервной банке или не лететь, а им «Янгуан» – мама и папа родные. Вот и лезут в бот каждый раз, как на бой. В бога, в душу, в мать. Или что там у них вместо этого всего. Цао ни ма гэ тоу.

Все лица бурые, как наш общепитовский фастфуд, от радиации бурые. Когда возвращаются, от них ещё час фонит, как от горячего твэла. Обожрутся химией – и отсыпаться, четверо суток могут спать, кто б поверил. Ханец спит четверо суток как бревно, такое бывает?

На Луне всё бывает.

Зато каждый успешный абордаж – считай, он своему отпрыску на учёбу заработал. Или вообще, на право заиметь этого самого отпрыска. Интересно, они генный материал хоть догадались на Земле оставить? Цао ни ма. После пары выходов им уже не до отпрысков и вряд ли когда будет.

Я же для них ещё и полевой медик, я дозу облучения носом чую.

Впрочем, рудовозы ломаются нечасто, другое дело, что накрывает их обычно в самом пекле плазменного тора Ио, дошёл трек до вусмерть заэкранированного ку-ядра и поминай, как звали. Только на «ручке» теперь и волочь. А поскольку рудовозы все скоростные, трансорбитальные, почти без резерва свободного хода, то прежде чем эта консервная банка пульнёт куда-нибудь в сторону пояса Койпера, у всех желающих разбогатеть есть пара часов, чтобы её изловить и отбуксировать. На то у нас и смертнички. И не только у нас. ³ ⁴

В системе Юпитера правила простые – люков в рудовозах изнутри не запирать, ловушек не ставить, кто первый причалил, того и трофей. Это если сумеешь дотащить, потому что иначе никому не достанется, а так сегодня твой рудовоз ушёл «Джи-И», завтра рудовоз «Три-Трейда» уже тебе достался, все довольны, особенно мои смертнички.

У меня так две команды не вернулось за тот год, что я тут проторчал. А поскольку буря, то даже и не знаем в итоге, что с ними случилось. Может, так хотели премию, что не рассчитали у бота топлива обратно к Луне или хотя бы Ганимеду – даже на опорной они не жильцы, а в толще радиационных поясов у железа мозги плавятся, не то, что у людей.

А может, правду говорят, всё-таки тут есть чёрные ловцы, невесть чьи, подкарауливают, и поминай, как звали.

Другое дело – какой смысл. Один такой рудовоз им погоды не сделает, чтобы отбить закупку дейтерия на обратный путь у нас («нас», цао ни ма я, у «Янгуан», у каких ещё «нас»), это нужно минимум полгрузовика набить металлическим фосфором или четверть – литием, но если в захваченном рудовозе, скажем, бесценный трипротон в магнитной ловушке, то уже неплохо. Впрочем, такие грузы просто так автомату доверять не станут. Грамм переработанного трипротона высшей очистки стоит на межкорпоративном рынке как десять рудовозов вместе с рудой. ⁵

В общем, у нас тут, конечно, тот ещё Дикий Запад, но и в отсутствие доблестных шерифов с берданками система Юпитера – это слишком страшное место, чтобы тут ещё и в ограбление поезда игрушки играть. Потому алгоритм простой, сиди себе, изображай мелкого начальника, дурей от скуки, пялься в проектор, ешь, спи, но в любую секунду будь готов по аларму всё бросить и бежать на командный пост, ты и навигатор, ты же – источник вдохновения для абордажной команды. Опять же три процента с каждой консервной банки – твои.

Это другие тут на базе воздвигают и куют: бурят каналы, проводят гибкие стокилометровые трубопроводы к внутреннему океану, монтируют на глубине дистилляторы, извлекают на поверхность литий первичной электролизной очистки, при необходимости перегоняют его нейтринными конвертерами в трипротон, а из опреснённой воды извлекают дейтерий и тритий на продажу или просто для своих нужд, реакторы заправлять.

Твои же смертнички большую часть времени маются от скуки, подрабатывая на работах за бортом, или потихоньку помирают в лазаретах от лучевой. Онкология у нас не в чести, не доживают мои смертнички до онкологии, это уже разве что там, в метрополии – из команды, прибывшей последним рейсом, до пятидесяти лет доживёт человек пять, не больше.

При такой клинической картине мне как их начальнику только и остаётся – быть фаталистом и циником. А уж моей команде и подавно. Цао ни ма гэ тоу.

Поднявшись на ноги, я проделал пару размашистых движений, потом долго восстанавливал равновесие. Год здесь уже, а всё никак не привыкну, что твой центр тяжести всё время тяжёлым маятником болтается где-то ниже колена. Да и главная физкультура тут – бороться с инерцией, если не собственной башки, устремившейся к переборке, то почти наверняка – проклятых ботинок, не желающих двигаться плоскопараллельно. Ну да ладно, даже к плохому рано или поздно привыкаешь.

Мелькнул перед глазами циферблат услужливой «айри». Положенные пятнадцать минут после конца официальной смены я на месте просидел, пора отсюда валить, в разгар бури запускать рудовозы будет только конченый идиот. В системе Юпитера таких навалом, но отнюдь не на руководящих должностях, у них контракты ого какие, не чета моему. Так что любимые смертнички могут сегодня спать спокойно. Говорят, вчера опять кто-то из моих умер, надо же, не лучевая – лёгочная эмболия, не успели откачать. А мне плевать. Для меня они – штатные единицы, вмешательство в расписание потребуется, только если в какой-нибудь из абордажных команд останется меньше троих, тогда да, переукомплектовывай состав, пиши рапорт на Землю, отправьте-ка мне ещё немножко свежего мясца, чтобы было кого в боты сажать, от сорока минут до часа в зависимости от конфигурации планет, и сообщение уже на Земле.

Временами я начинаю ненавидеть свою работу особенно сильно.

Ладно, двинули на выход.

Только я об этом подумал, моя «айри» выкинула транспарант. Пустой такой, с жёлтым кружочком посередине. От неожиданности пришлось опять долго восстанавливать равновесие.

Значит, вот как.

Зыркнул циферблат. 19:18 по бортовому. Эх, какого же вы мне не сказали точно, что они всё-таки прибудут… впрочем, всё, что было в инструкции, я проделал сразу по прибытии, а самодеятельности от меня никто и не требовал.

Так, спокойно, сосредоточься, если это правда они, то у тебя двадцать минут времени, ну, или чуть больше, смотря как заходить будут.

Ох ты ж… цао ни ма, сейчас же самая свистопляска, особенно тут, ближе к тору Ио. Хоть бы они на Ганимед садились, что ли. Впрочем, а мне какое дело?

Дело было, и ещё какое.

Я почувствовал, что начинаю мандражировать. Так, надо быстро двигаться, пока окончательно не растерялся.

Традиционной для Луны ковыляющей походкой больного подагрой я поспешил к лифтовой шахте, что вела на верхние ярусы, к пусковым катапультам ботов и внешним шлюзовым камерам. «Шугуан», как и большинство здешних станций, представляет собой монолитный веретенообразный прочный корпус, по «шляпку» вбитый в толщу льда, и попасть на поверхность можно было только оттуда. По счастью, именно мне как начальнику смертничков чаще других приходилось бывать наверху, и, в случае чего, вопросов ко мне не будет. А если и будут – начали глючить тестовые цепи причальных колец 3 и 4 (я бросил быстрый взгляд на услужливо подсунутую «айри» информашку отчёта, они, и правда, тут же начали глючить), а я пошёл разбираться. В нерабочее, между прочим, время, цените, ханьцы, трудолюбие вашего ай чу фэн тоу, е синь бо бо.

Уф, кажется, не подвели закладочки, год ждали своего часа, а могли бы и ещё лет десять ждать, судя по словам приснопамятного связного. Тот больше был похож на утопленника, такой был иссиня-бледный. Между прочим, у нас в системе Юпитера это признак отменного здоровья с надеждой на долгожительство. Но тогда, на Земле, я никогда об этом бы не подумал. Чтоб вас всех, года не прошло, и я здесь вжился. Ненавижу. Цао ни ма я.

А вот и нужная палуба. Всё, что выше, уже не для прогулок в рабочем комбинезоне, там в лучшие дни схлопочешь миллизиверт в час, а в бурю там за пару часов годовая норма уходит. Местная, не земная. Но нам туда не надо, нам и здесь хорошо, здесь у нас как в солярии, да, не хуже, чем на побережье Калифорнии. Цао ни ма. ⁶

Подкатившись к терминалу, живо тренькнул в него свою «айри» и пошёл колдовать. Так, вроде всё готово, теперь по команде отсюда внизу начнут получать фейковую телеметрию, и тогда у меня будет время разобраться с гостями. А теперь сидим и ждём, семь минут.

Ко мне постепенно возвращалось забытое чувство, что ты не один, что ты – участник чего-то грандиозного, чего-то прекрасного. Чему не осталось места на серой, безликой, погрязшей в тотальной коррупции, в бесконечных корпоративных дрязгах старушке-Земле. Даже сюда, в систему Юпитера тянулся этот смрад пустоты и обречённости. Но мы (мы!) среди всего этого тотального саморазрушения продолжали ждать своего часа. Не зная цели, но чувствуя весь её масштаб и важность.

До этого мне даже поговорить об этом было не с кем. Но теперь, глядя на мелькающие передо мной директивы контроля закладок, я понял, что здесь побывало много , и все они приложили руку к тому, что произойдёт сегодня. И мне повезло, вместо того чтобы впустую оттарабанить свой контракт и улететь себе домой, чтобы дальше впустую коптить там небо, я . наших действую

Знать бы, кто эти люди, что это за корабль, откуда они и куда… до меня через третьи руки доходили слухи об огромной платформе, что вроде бы построена на орбите Нептуна, где мы (мы! в этом слове было столько щенячьего восторга) готовим последний, решающий удар по всей этой корпоративной мрази. Наверняка, это корабль оттуда, где холодно, темно и пусто. Где наш оплот никто не отыщет.

А-А-А!!!

Грохнуло. Так грохнуло, что терминал едва не сорвало с крепежей, а я чуть не поцеловал свои треклятые ботинки, сложившись вдвое. Хорошо не мордой об стол, небольшая совсем промашка вышла.

Ничего себе. Я разогнулся и пробежал пальцами по тачпанели. Уф, отлегло, подвижка не слабая, плита с нашей стороны разом просела метров на десять в эпицентре, но сама трещина не так уж и рядом, как мне со страху показалось, десять километров на юг, поперечная, так что нам опасаться нечего. Ну, ничего, зато теперь все прильнули к фиду сонара, им не до моей внешней палубы.

Теперь бы корабль…

Стоп.

Только теперь до меня дошло.

Это и был корабль. Луна не обладает атмосферой, тут не сгоришь, если навигатор ошибся. Тут сразу бьёшься о ледяную поверхность, за каких-то полчаса намертво вмерзая в лёд, а ещё спустя пару суток свежая трещина в пару приёмов затягивает крупные обломки в свои бездонные глубины, растирая их там в пыль. Не остаётся ничего. Поэтому Луна такая белоснежно-чистая, даже кратеров нет. Следы от импакта с десятикилотонным метеоритом тут затягиваются в считанные месяцы, не говоря о всякой мелочи. ⁷

Меня уже начала охватывать настоящая паника, когда снова тренькнуло, и развернулся знакомый пустой транспарант, только кружок на этот раз был зелёный. Неужели всё-таки…

Отбросив несущиеся вскачь мысли, я вручную запустил главный триггер. Вокруг ничего не изменилось, даже гудение из-за фальш-панелей ни на йоту не сменило тональность. Но в недрах «Шугуан» уже начинало что-то происходить, информационные потоки видоизменялись, одни системы отключались, другие активировались, наконец, я услышал характерное шипение гидравлики внутренней гермосистемы и, одновременно, привычно заверещали сервоприводы причальных шлюзов. База готовилась встречать гостей, причём таким образом, чтобы внизу об их существовании никто не узнал.

Но если у них нет корабля… даже один лишний человек, незнакомый системе жизнеобеспечения, будет довольно быстро вычислен, а несколько?

Какова вообще моя роль во всём этом, кроме механического исполнителя несложной инструкции?

Да, что-то поздновато ты начинаешь себе задавать подобные вопросы.

За тяжёлой дверью негромко зашипело, потом послышалась характерная дробная поступь кованых подошв. Уф, отлегло. Они, наверное, для посадки воспользовались челноком. Вот только зачем корабль гробить, если это, конечно, в самом деле было ошибкой навигатора. Оставили бы на орбите… да уж, оставили бы.

В системе Юпитера ближе Леды оставшееся на орбите добро спустя пару суток окончательно теряет работоспособность, а через пару недель становится смертельно фонящим железным гробом. Внутри слабеньких магнитосфер Галилеевой группы с этим делом куда проще. Но тут и чемодан просто так не спрячешь, как только спадает буря, всё же насквозь просматривается сканнерами. Ну, значит, так и было рассчитано, не пыли́. ⁸

А раз рассчитано, значит, тебе сейчас всё расскажут, что делать дальше, где прятаться… юморист.

Кажется, я потихоньку осваиваюсь в новой ситуации. Ну, где же они там?

Дробный перестук всё не останавливался, будто там двое, нет, трое человек по очереди носили в тамбур что-то довольно тяжёлое. А экзоскелеты у них будь здоров, судя по частоте шагов. Бум, пауза, бум. Это один. Второй: бум, бум, бум, протискивается рядом с первым, выходит наружу, хрум, хрум. Лёд. Ага, у них причальный замок не того форм-фактора, таскают вручную. Там же фонит, как в топке, люди, ау! Цао ни ма гэ тоу.

Всё, вроде закончили. Лязгнуло, зашипело. Сейчас пока дезактивирующая пена отработает…

Да вы что, с ума там все посходили? Под шипение компрессоров я бросился в угол, где чуть светились две цилиндрические дверцы контейнеров с лёгкими монтажными комбинезонами. Если выпрыгнуть из треклятых ботинок, все перемещения удаются на диво легко и стремительно. Кое-как закрепив «липучки» рукавов и пояса, я, путаясь в слишком свободной «серебрянке», попрыгал навстречу уже распахивающемуся толстенному гермолюку.

Да, этим парням прыгать не приходилось.

В проёме под тут же принявшийся голосить датчик ионизирующего излучения показались три громоздких тёмных силуэта, наглухо забранных в силовой экзоскелет. Грубые рёбра плечевых несущих заставили меня нахмуриться. Этим громадинам минимум лет двадцать. Хорошо, что нашу «Шугуан» проектировали ещё в начале века, в шлюзы новейших станций вроде пересадочной «Рино» они бы в этих громадинах просто не влезли.

Что-то во мне словно оборвалось. Для меня эта мифическая платформа представлялась далёким стратегическим форпостом, с которого Корпорация однажды нанесёт удар по прогнившей земной корпоративной бюрократии, эти парни должны были стать нашим решающим аргументом после десятилетий молчания и бездействия. Я так думал.

Но сейчас, глядя, как эти неуклюжие, хоть и мощные машины с воем сервоприводов перетаскивают поближе к лифтовой шахте иссиня-чёрные, отчётливо фонящие параллелепипеды, я поймал себя на том, что даже не знаю, что теперь им сказать. Да и сами операторы погрузчиков помалкивали. Единственной реакцией на внешние раздражители пока был лишь резкий жест одной из трёх громадин, после чего вопивший всё это время датчик наконец заткнулся.

Всего параллелепипедов было семь, каждый массой под полторы тонны, так что даже этот ходячий металлолом опасно кренило при попытке его поднять. Я присмотрелся к небольшой панели, утопленной в одно из ребёр, там помигивали какие-то значки и цифры. Ух нифига себе…

Это были саркофаги биологической защиты. Не новейшие гибернационные, обеспечивающие минимальную жизнедеятельность, а полноценные. При желании оттуда изнутри можно было, например, пилотировать челнок. Только каково это было, годами влёжку лежать, пусть – со всеми этими массажными штуками внутри и прочими удобствами… впрочем, вспомнив о радиации, я подумал, что, лучше так, чем в настоящем гробу. Суровые парни. Интересно, кому достанутся экзоскелеты, они на спичках тянули? Впервые за столько времени размяться.

Кстати, а за сколько? Сатурн сейчас оверсан, если гравитационный манёвр они осуществляли на орбите Урана, а значит, либо им очень крепко повезло с конфигурацией внешних планет, либо топлива у них было загружено – как на Ио красного фосфора. Пусть так, летели они с ветерком, ускорение, коррекция, передышка на пересчёт траектории, ускорение, коррекция и так по кругу всё время. Ну, в таком случае, ценой лишнего облучения от перенагруженного реактора, можно добраться раза в полтора быстрее. Всё равно ничего хорошего, зато понятно, почему им были не так страшны юпитерианские радиоактивные бури. Без дополнительной защиты личных капсул они бы сжарились, ещё не добравшись до орбиты Сатурна. ⁹

Три ребристых силуэта, гулко топая по плитам пола, вышли в черноту переходника, за ними вновь захлопнулся гермолюк.

А вот и сами люди. Замотанные в такую же, как у меня, серебрянку, они неловко перемещались по стеночке, сквозь лицевую пластину из помятого пластика я едва различал безволосые бледные лица с заметным радиационным румянцем. Не смертельно, но…

Один из троих вопросительно мотнул головой в мою сторону.

– Зеар, – почему-то по-английски ответил я, показав пальцем. Там у нас были комнаты санобработки для моих смертничков. Первичная дезактивация и всё такое. Пока они плелись в душевую, я сумел распознать в одном из них женщину. Ну, логично. Столько лет в мужском коллективе – это тебе не один контракт оттрубить. Да и то, к слову сказать, всякое бывает. Хотя, я прикинул габариты, с такой я бы никому не советовал связываться, роста и массы у неё хватало, даже несмотря на привычную космическую атрофию мышц. С моим метром восемьдесят и семьюдесятью килограммами живого веса (между прочим, потолок для контрактов «Янгуан»), она меня, пожалуй, скрутит в бараний рог.

Пока их не было, я с интересом понаблюдал, как от саркофагов начали разом отделяться внешние плиты. Ага.

Я не поленился вызвать через свою «айри» малый погрузчик, при помощи его манипуляторов живо покидал фонящие композитные листы на дно грузового контейнера и выгнал погрузчик туда, в тамбур. После будем разбираться. Решив не лениться, я активировал подачу пены-адсорбента, потом некоторое время философски наблюдал, как серая масса усердно втягивается насосами через форсунки, вделанные в пол. Загудела система вытеснения воздуха из этой секции.

Теперь можно избавляться от неудобной серябрянки. Что я и проделал, попутно снова нацепив ненавистные ботинки. Но без них было ещё хуже. Я опять чуть не треснулся черепом о потолочный свод.

Минуту спустя вернулись те трое.

При виде их лиц мне стало как-то не по себе. То, что я изначально принял за выбритую кожу, оказалось практически сплошным радиационным ожогом, местами зажившим, но кое-где и вполне свежим. И цвет этих белёсых глаз тоже мало напоминал о собственной принадлежности живому существу. А вот вели они себя отнюдь не попавшими в незнакомую среду после стольких лет уединения, они явно знали, что делать. В отличие от меня.

Один направился к ближайшему терминалу, второй занялся саркофагами, а вот женщина двинулась прямо ко мне, умело перебирая предусмотрительно где-то раздобытыми ботинками.

Ну, раз уж начали по-английски…

– Мэм, разрешите вас поприветствовать на борту.

Моего корявого вступления она словно не заметила.

– Все директивы выполнены?

И тут же у меня мелькнул знакомый транспарант с одиноким зелёным кружком. На случай, если я сомневался, что это свои. Можно подумать, это могли быть какие-то чужие.

– Да, мэм.

Она смотрела на меня, не мигая, как на неживой предмет, изучая.

– Были на базе какие-либо происшествия, о которых не стало известно из открытых источников?

Читайте «вам есть, что нам сообщить нового».

– На станции никак нет, из внутрикорпоративных новостей «Янгуан Цзи»…

– Неважно.

Она оглядела меня с головы до ног, так что я внезапно и остро почувствовал себя раздетым.

– Что-нибудь ещё, мэм?

Она обернулась к одному из саркофагов и замерла в выжидательной позе, явно в этот момент молчаливо общаясь с кем-то, находящимся внутри.

– Медблок станции полностью функционален?

– Да, там часть боксов…

Только завершив фразу, я обратил внимание, что обращалась она вовсе не ко мне. Здоровый мужик, что колдовал у терминала, не оборачиваясь, коротко кивнул.

– Мэм, разрешите обратиться?

Она повернулась ко мне так нехотя, что я невольно снова занервничал.

– Мэм, там внизу… они пока не знают, что вы здесь, но это ненадолго… как вы собираетесь попасть в медблок?

Она даже не мигнула, шевелился только рот:

– Анна. Вас ведь в детстве звали Анна? Но ведь это женское имя?

Откуда…

– Да… Да, сподобилась мама на имечко. Очень, видимо, хотела доченьку. По евроайди я с 16 лет Ильмари.

– Пусть так. Сколько у вас прижизненная доза, Ильмари?

– 110 миллизивертов. Правда, из них 102 за последний год.

– Хронические заболевания? Генетически обусловленные болезни? Психические отклонения, о которых мне следует знать?

Я чуть не поперхнулся.

– Н-нет, насколько мне известно, нет.

– Прекрасно, садитесь.

И я сел. Как кукла, как безвольная марионетка, у которой разом обрезали все нити. Мешком свалился к её ногам, без сил привалившись к холодной стене.

Краем сознания я понимал, что происходит что-то не то, но сил сопротивляться у меня не было.

Было слышно, как загалдел интерком, смутно знакомые голоса что-то тараторили на пунтухуа, мелькало и моё имя, которое они привычно коверкали на свой манер. Меня это даже не задевало.

Женщина отошла к лежащим поодаль саркофагам, начала колдовать над одним из них. Я отрешённо продолжал за ней наблюдать.

Надо же. Анна. Сам почти забыл. А они нет.

Между тем шум голосов в интеркоме всё нарастал, там что-то происходило, но я никак не мог сосредоточиться, чтобы понять, что именно.

Из скрытых в стенах динамиков послышалось слабое шипение, а до этого до нас донёсся далёкий металлический лязг смыкающихся гермопереборок.

У меня в памяти замелькали колонки иероглифов. Согласно инструкции 125.6.1 в случае срабатывания датчиков систем пожаротушения всему персоналу предписывается в течение тридцати секунд надеть дыхательные маски высокого давления, гнёзда для них автоматически деблокируются на десятой секунде после срабатывания датчиков. На двадцатой секунде гермосекция, в которой произошло срабатывание, отделяется от остальных. Спустя тридцать пять секунд из всей гермосекции стравливается воздух и нагнетается аргон давлением 50 килопаскалей. Спустя минуту давление в гермосекции автоматически восстанавливается за счёт вытеснения аргона азотом. В случае, если датчики не срабатывают повторно, в гермосекцию подаётся кислород. Маска высокого давления рассчитана на автономное поддержание жизнеобеспечения в течение получаса или более длительного времени при подключении к внешней системе регенерации воздуха. После отключения глобального транспаранта «пожар!» персонал должен приступить к устранению нанесённого базе ущерба согласно инструкции125.6.80.

Крики стихли. Кажется, дыхательные маски всё-таки не деблокировались, как было положено по инструкции.

Тем временем женщина закончила колдовать над саркофагом, его крышка стала неспешно подниматься, изнутри лился мягкий приглушённый свет.

Сначала появилась рука. Истончённая, покрытая сеткой вен и следами от всё тех же старых радиационных ожогов. Узкая ладонь вцепилась в край саркофага, пальцы побелели от напряжения, показалось плечо, обтянутое эластичной тканью, потом поднялась и голова. Такая же болезненно лысая, и только глаза… у этого человека они не были, как у остальных, выцветшими. Они горели в тот момент, будто свежий шлак из горячей зоны допотопного плутониевого реактора. Горели огнём лютой ненависти.

– Здравствуй, Ильмари. Зови меня Улисс.

Это последнее, что я услышал, когда на меня навалилась темнота.

2
Крысы

Проводя всю жизнь в недрах гигантских агломераций вроде Гуанчжоу ты в первую очередь ценишь вовсе не личное пространство. Слишком сложно его обрести – в условиях тотальной скученности жилых областей даже генералитет корпораций мог себе позволить вид на горизонт только там, на частных виллах в Гималаях, Апалачах, плато Мату-Гросу и прочих малодоступных местах, куда не выберешься на личном винтолёте после затяжных переговоров. Потому максимум, на что тут можно было рассчитывать – пентхаус жилой или офисной башни, да и то, располагались они зачастую прямо над общими ярусами, и дыхание тысяч людей себе в затылок здесь ощущали все. Потому ценили тут вещь более простую и тоже лишь кажущуюся легко выполнимой – тишину. ¹⁰

Находясь внутри металлопластовой коробки высотой почти в километр, постоянно слышишь сотни далёких ударов, шуршаний, твой слух непрерывно ощущает скрежет, шарканья, постукивания, эхо голосов, звуковых сигналов. Работают лифты, шумит вентиляция, хлопают двери, свистят сервоприводы, на крышу садятся один за другим винтолёты, за армированными окнами завывает ветер. К этому привыкаешь. Или начинаешь тихо сходить с ума.

Потому конструкторами башен огромные усилия тратились на то, чтобы погасить лишний звуковой фон, заключая особо выделенные помещения в кокон звуконепроницаемых коробов. Без этой роскоши сама башня могла стоить заказчику процентов на двадцать дешевле, но для больших боссов это была цена, которую они могли себе позволить. Именно это, а не соображения секретности, было основной причиной собирать совещания с участием директората в особо выделенных помещениях.

Вот и сейчас в тридцатиметровом по большой оси овальном зале, где собралось полтора десятка человек, царила идеальная, способная на кого угодно нагнать страху тишина. И многие из присутствующих уже были готовы поддаться панике, впрочем, причиной тому было вовсе не это повисшее в воздухе молчание, а человек во главе стола.

Небольшой, лысоватый, широколицый, со слишком большим для ханьца носом, в целом он ничем особым не выделился бы из толпы уроженцев провинции Хэнань, однако в его посадке головы, в этих набрякших веках, и даже в этом животе, нахально топорщившемся под красным шэнъи, было заключено что-то настолько веское, что в те моменты, когда этот человек хмурился, все вокруг трепетали. Когда же он начинал говорить, безмолвие, кажется, наступало само собой без изощрённых технических ухищрений.

Впрочем, пока что говорил другой – повыше и на вид постарше, он почтительно приподнялся с кресла, но, обращаясь к собранию, говорил ровным скучающим тоном уверенного в себе человека. Пусть среди присутствующих были люди выше его рангом, он явно знал себе цену.

– Когда на вторые сутки после нормализации магнитосферы Юпитера добывающая станция «Шугуан» так и не вышла на связь с Ганимедом, на орбиту вокруг Европы был запущен активный разведывательный зонд.

Его пунтухуа был практически идеален, но напевные нотки миньского диалекта его выдавали, подспудно вызывая раздражение у большинства местоблюстителей верхушки «Янгуан Цзитуань». Особенно эти тягучие звуки становились заметны, когда он был на чём-то слишком сосредоточен. Как сейчас. ¹¹

– Данные с зонда сразу же были отправлены в метрополию, после обработки изображения развёрнутый к тому моменту штаб по расследованию инцидента дал команду двум оставшимся нашим станциям на Европе произвести дополнительное ударное зондирование ледяной коры, после чего пассивные гляциологические датчики позволили установить окончательную картину произошедшего.

В центе зала сгустилась и, обретя чёткость, начала плавно прецессировать голограмма. Некоторые из присутствующих не выдержали и принялись шушукаться. Однако вновь заговоривший докладчик восстановил тишину.

– Наши инженеры в настоящий момент строят модели, но уже сейчас ясно одно, вряд ли потерю базы можно списать на техногенные либо естественные причины внешней природы. В настоящий момент наиболее вероятным объяснением случившегося считается диверсия.

Тут пошевелился председательствующий.

– И кто же это мог быть?

Высокий с достоинством пожал плечами, мол, пока рано высказывать предположения, работаем.

– Директор Ван Ланьцзюй, я вижу, вы успешно проводите расследование, и я не собираюсь вас торопить сверх меры, но, директор, какие будут рекомендации по… – сидящий во главе стола пожевал губами, подбирая слова, – недопущению повторения этого инцидента?

Высокий сделал жест пальцами, меняя голограмму на какую-то разветвлённую схему со стрелочками и подпунктами.

– Как видно из подготовленной моими аналитиками презентации, директор Цуй, наиболее простой вариант – свернуть все каботажные рейсы внутри системы Юпитера до прибытия транспорта с отрядом тяжёлой пехоты, специально подготовленной для действий в условиях открытого космоса – невозможен прежде всего по причинам чисто экономического свойства. Поставки лития для нас сейчас критичны как никогда, ради этого мы были вынуждены в своё время свернуть программу орбитальной выработки трипротона в самой метрополии. Даже двухмесячная задержка сейчас, когда мы, слишком оперативно воспользовавшись скачком цен на общем рынке, неудачно сбыли большую часть реакторного лития из наших стратегических запасов, может привести к коллапсу наших основных производств, прежде всего – по линии внутреннего спроса. Со всеми вытекающими последствиями для бизнес-процессов.

Высокий нервно дёрнул щекой, поясняя свою озабоченность.

– Поэтому основная рекомендация сейчас – свести внутрисистемный трафик к минимуму, прекратить своё участие в программе вылова бесхозных рудовозов, сосредоточиться на погрузке и заправке ожидающих перегона транспортов, а также сменить все коды доступа к системам безопасности оставшихся баз и станций. Плюс удвоить бдительность при контактах с чужими челноками, а лучше просто объявить мораторий на стыковку с посторонними кораблями, включая принадлежащие нам дейтериевые заправочные станции, объяснив подобное решение, скажем, карантином. Топливо нам пока и самим пригодится, пару месяцев можно поработать и над повышением запасов в хранилищах. Даже если наша… проблема станет известна конкурентами, повод для эмбарго у нас вполне законный.

– То есть вы предлагаете не разыгрывать карту жертвы, а придержать информацию об инциденте?

Впервые с самого начала собрания подала голос сидящая слева от председательствующего фигура. Этот человек выделялся из кружка уединившихся в овальном кабинете тем, что он даже тут оставался в очках-проекторах. Вообще-то в эту часть башни не пускали с подобными приборами, даже собственный «айри» все сдали по требованию «желтожетонников» референтам тремя этажами ниже, но этому человеку такое позволили по одной простой причине – это были вовсе не проекторы, а стилизованная под них система искусственного зрения. Человек был слеп, хотя кроме председательствующего и высокого тут ещё максимум трое знали, при каких обстоятельствах этот вхожий в высшие круги корпорации человек мог потерять зрение.

Знали и помалкивали. Остальные же хоть и косились на слепца, но виду не подавали. «Личные тайны» в «Янгуан Цзитуань» были пустым звуком, а вот тайны самой «Янгуан Цзитуань» были для случайного человека штукой смертельно опасной в самом непосредственном смысле этого слова.

– Советник, что вы этим хотите сказать?

– Я провёл собственное небольшое расследование, и буквально за полчаса до начала нашего совещания мне в частном порядке сообщили, что заправочные терминалы «Три-Трейда» и «Джи-И» на Ганимеде прекратили принимать на заправку каботажные суда. Я попросил нашего глубокоуважаемого коллегу заранее поделиться с моими экспертами данными свежей фотосъёмки восточно-экваториального сектора поверхности Европы и мои люди без труда обнаружили там два аналогичных пятна.

Движение пальцами, и знакомых голограмм стало три.

– Ни одна из двух корпораций не заявила о случившемся. Надо ли нам поступить так же? Если перед нами диверсия, то диверсия в высшей степени тщательно спланированная и умело проведённая, так что я хочу вернуться к основополагающему вопросу, ответ на который наш безмерно уважаемый коллега так легкомысленно оставил на потом.

Высокий сообразил, что до сих пор стоит, выслушивая простого советника, словно провинившийся школяр перед классом, и поспешно рухнул в кресло.

– И самое главное. Нам неясна и цель этой диверсии, а раз неясно это, мы не знаем, достигнута ли она уже, или будет ещё продолжение. Тем более – о том, что происходит на Европе, теперь наверняка знают «Три-Трейд» и «Джи-И». Но доподлинно об этом знает только тот, кто это всё организовал.

Слепой приподнялся и «смотрел» теперь, чуть склонив голову на бок, только на председательствующего, от чего даже он почувствовал себя на миг неуютно.

– Предлагаю скорейшим образом вытащить из сетей всю информацию о независимых каботажных рейсах в систему Юпитера за последний год, мониторить любые упоминания о происшествии на станции «Шугуан» в открытых источниках с целью вычисления возможной утечки, вероятно, она приведёт нас не к нашим товарищам по несчастью, а к кому-то ещё. Наконец, я предлагаю поддержать прочие меры, предложенные директором Ваном.

Слепой коротко поклонился высокому. Тот поспешно ответил, чуть привстав.

Председательствующий долго осматривал обоих, но в итоге лишь молча откинулся в кресле, вяло мотнув ладонью. Собрание было распущено.

Младшие директора из числа «земельных» не успели вскочить со своих кресел, как тут же на бегу зашептали на своём юэ. Однако стоило оставшемуся сидеть председательствующему зыркнуть в их сторону, их и след простыл. Коротышка поёрзал в своём красном шэнъи, будто даже собственная одежда в нём сейчас вызывала раздражение. В зале остались слепой и высокий, но последний всё тем же магическим мановением руки был отправлен восвояси. Всё, что нужно, ему передадут через референтов и прочих «белых» клерков. ¹²

В помещении снова наступила гробовая тишина. Слепой молча глядел в окно своей стрекозиной пластиной, огибающей лицо наподобие повязки на незрячих глазах. За окном колыхалось привычное марево, влажность в недрах Гуанчжоу даже летом редко понижается ниже восьмидесяти процентов, что уж говорить про зиму. Зачем вообще придумали эти окна, от них одни неудобства. Слепой поджал губы и отвернулся к стене, где слабо шевелились четыре иероглифа – корпоративная символика в декоре подобных помещений приветствовалась особо.

– Ты когда-нибудь сможешь меня простить, советник?

Слепой даже не повернулся на голос. Они уже много раз проговаривали этот ритуальный диалог.

– Зачем прощать то, с чем можно просто смириться, директор Цуй. Сделанного уже всё равно не исправишь.

– Но каждый раз, когда я тебя вижу в этих стенах, я вспоминаю, и не могу избавиться от мысли, что совершил тогда самую большую ошибку в своей жизни.

Ошибка. Занятно.

На человека по имени Ма Шэньбин, который тогда ещё не был слепым, пало подозрение в сотрудничестве с неуловимой Корпорацией, главной страшилкой «безопасников», разветвлённой анонимной сетью мелких компаний, в пору расцвета пронизавшей своими агентами влияния всю планетарную структуру корпоративного общества. За ней тогда, в середине десятых годов XXII века, начали охотиться буквально все, никто не имел иммунитета против допросов и преследований. Добрались и до Ма Шэньбина, тогда ещё никакого не советника, а просто клерка средней руки, делающего успешную карьеру в корпоративных кругах «земельного» уровня.

Допрос вели пятеро, сменяясь по очереди на моцион и передышку. Ему передышки не давали. Однако он не желал говорить, даже в точности зная, что именно они от него хотят услышать. Именно тогда один из пятерых, на миг выйдя из себя, перестарался и выбил подследственному левый глаз. Правый остался в орбите, но отёк зрительного нерва кончился вот этим – стрекозиными «проекторами». Обвинение тогда с него запоздало сняли, найдя более сговорчивого кандидата на роль крайнего, а пятерых дознавателей шесть лет спустя он лично удавил одного за другим на глазах друг у друга. А последний удавил себя сам – самозатягивающейся полимерной струной, обмотанной вокруг мошонки и шеи так, чтобы в самом конце хоть как-то дышать можно было, лишь почти упершись самому себе подбородком в живот. Такое милое соревнование, что произойдёт раньше – треснут позвонки, оторвутся яйца или наступит долгожданная асфиксия. Боль при этом подопытный испытывал ровно такую, чтобы ни в коем случае не потерять сознание до самого конца.

Приказ о взятии Ма Шэньбина под особый надзор, а потом и о его допросе с пристрастием отдавал этот самый коротышка со слишком большим носом, Цуй Хунхай. Он же потом снял со слепого все обвинения. И оставил у себя личным помощником, а потом и возвёл в статус советника корпорации «Янгуан Цзитуань». О чём ни разу не пожалел за прошедшие с тех пор более двух десятков лет. Но оба так и не забыли. Да и как забудешь, что слепой – слепой.

– Оставим это. Вы хотели у меня что-то спросить?

Директор Цуй снова заёрзал.

– Я не хотел говорить тебе при всех, именно помня, что между нами когда-то произошло.

Произошло. Какое хорошее слово.

– Но я вижу в этом всём руку Корпорации. И твой рассказ о ещё двух диверсиях мои догадки только укрепил.

Слепой даже бровью не повёл, продолжая исследовать стену.

– На Земле и в космосе застыло перемирие. Много лет не было ни значительных конфликтов, ни даже заметных торговых эмбарго между корпорациями. Наёмники и кучка прикормленной тем или иным гигантом шушеры не в счёт, они давно уже лежат у наших ног и ждут подачки. Где в этом застойном болоте спрятаться Корпорации. Мы до сих пор, – слепой показал на свои глаза, – толком не знаем, существовала ли она в действительности. Пара полузасыпанных котлованов и заброшенных лабораторий у нас под носом – всё, что мы имеем. Таких котлованов северные варвары нарыли тысячи, от них вообще одни котлованы да старые нефтяные вышки и остались, когда туда пришёл народ хань. Знаете, директор, поговорите на эту тему лучше с Ван Ланьцзюем.

– Директор Ван, – коротышка словно выплюнул это имя, – он расходует много кредитов и требует всё больше ку-ядер для своих лабораторий. А в результате он мне сообщает ровно то, что я сам бы смог догадаться без всех его университетских дармоедов. Ты мне скажи, если Корпорация всё-таки существовала, то по какой причине она так надолго залегла на дно?

– И главное, что её могло заставить сейчас снова начать действовать? Вы же это хотите меня спросить?

– Да.

Слепой твёрдым шагом подошёл к коротышке и склонился над ним, словно пристально всматриваясь.

– Пусть мне доставляют все данные о происшествиях. Любые. Только не надо мне этих ваших сыскных отбросов из допросных камер. Только факты. Где, когда, участники, пострадавшие, результаты первичного осмотра на месте. А директор Ван пусть занимается восстановлением нормального функционирования нашего промкомплекса в системе Юпитера. Это ему как раз по плечу.

Слепой снова распрямился и отошёл на пару почтительных шагов.

– Лучше не скажешь. Так и поступим.

С этими словами директор Цуй удалился.

Слепой некоторое время вновь не отрывался от мороси за окном, потом тоже вышел.

По дороге в апартаменты ему пришлось пройти через три кордона «красножетонников», однако его статуса было достаточно, чтобы всё ограничивалось дистанционным просвечиванием там, где референтов обычно банально обыскивали. Перед ним дежурящие за бронестеклом почтительно склонялись, двери распахивались сами собой. Десять секунд ожидания лифта, одного из трёх выделенных для нужд директората, и он почти дома.

Подсветка в комнатах по-прежнему была выставлена на полный минимум, так что контур присевшей в кресло фигуры был едва различим. Слепой о чём-то размышлял, время от времени отправляя какие-то запросы через свою «айри». Так он провёл два с половиной часа, а потом отправился спать. Слуг для этого он по заведённой привычке звать не стал.

Во всяком случае, именно об этом свидетельствовали многочисленные охранные системы здания, заодно неплохо справлявшиеся с функциями интеллектуальных ку-тронных шпионов.

А в это же время на внешнем балконе тридцатого яруса соседней башни, принадлежащей «Тойоте», появилась другая тёмная фигура. Тот же рост, вес, и даже фасетчатые очки-проекторы на носу – только одежда другая, больше подходящая для аскетических прогулок по сырому ночному Гуанчжоу. И да, эта фигура уже вовсе не так легко становилась объектом внимания охранных систем.

Снизу доносился привычный гвалт улицы. Кажется, в этом смысле здесь ничего не изменилось с девятнадцатого века, такая же бессмысленная толчея на открытом пространстве между тысячеметровыми громадами башен. Эта жизнь на уровне земли, продолжавшаяся до сих пор, несмотря на весь колоссальный трёхмерный лабиринт, выросший за последние сто лет в небе, была особенностью именно этой агломерации. Даже в Сан-Паулу, наиболее архаичном из мировых мегаполисов, «граунд зироу», не считая разве что побережья, давно уже был прибежищем автоматики, транспорта и стареющих коммуникаций, но не людей. Гуанчжоу предпочитал расти вниз так же быстро, как и вверх, потому до сих пор вне башен кипела жизнь.

Здесь можно было свободно встречаться, не вызывая ничьего пристального внимания. В общем хаосе миллиардов электромагнитных импульсов, пронизывающих мутное варево бурлящих воздушных потоков, в хоре миллионов голосов, в хаосе неупорядоченного движения, царящего вокруг, немудрено было затеряться. Иногда такая вот эмуляция свободы помогала привести себя в норму, ты словно переставал быть самим собой, а становился кем-то посторонним, кем-то безликим, беспамятным, ни обязательств, ни планов.

Жаль, что надолго этого чувства не хватает.

– Проветриваешься?

Слепой даже не утостоил говорившего оборота головы. Тот всегда появлялся из темноты, неощутимый, невидимый, неслышимый, уже по-настоящему безликий.

– Тебя жду.

Слепой продолжал смотреть на море смутно помигивающих в воздушном киселе огней. И только тень радом с ним слегка сгустилась, обрела чуть большую плотность.

– Я тебе завидую, иметь такую удобную легенду – редкое везение. Как думаешь, эта мразь Хунхай догадывается, что ты уже давно… видишь?

– Если бы догадывался, какая бы это была легенда. Тот же Сяо-Ван первый бы меня размазал по стенке, интель поганый. Ты сумел-таки туда проникнуть? ¹³

Тень захихикала. Он всегда был таким. Уже лет двадцать, сколько они друг друга знали. Человеку под полтинник, а он всё такой же ребёнок. Впрочем, не будем заблуждаться, слепой знал о тени не больше, чем тень знала о слепом. То есть почти ничего. Они помнили друг о друге лишь главное – что они оба всю сознательную жизнь были агентами Корпорации, и что они могли доверять друг другу. Всё остальное было вторично.

– Зачем ты это делаешь, я тебе всё бы и сам рассказал.

– Думаешь, зачем этот болван рискует собственной шеей, пробираясь в самое логово? Тебе не понять мышление оперативника. Всегда приятнее взять врага собственными руками за глотку, а не жать из безопасного укрытия на большую красную кнопку. Впрочем, что я тебе рассказываю.

– И всё равно я не понимаю.

Тень колыхнулась, голос её стал суше.

– Ладно, оставим. Значит, они по-прежнему подозревают. Годы нашего ожидания ничего не изменили. Ну, что ж, тем проще пустить накопленную информацию в ход. Чёрт, даже не верится!

Снова неудержимый восторг. Надолго же тебя хватает.

– Ты думаешь, Соратники вернулись?

– Кто это может ещё быть? Прилетевшие с Земли наёмники? Три одновременных диверсии на трёх станциях, принадлежащих трём разным корпорациям? Ты сам веришь в это?

– Если бы я планировал незаметное возвращение на Землю, то даже я бы сделал его по-настоящему . Соратники, допустившие ошибку – это невозможно. Сейчас поднимется такая крысиная возня, что только держись, будут потрошить каждую посудину, прибывающую из системы Юпитера или туда отправляющуюся. Каждого человека допросят. Искать будут все, не только пострадавшее трио. Особенно будут рыть землю те, кто вроде бы ни при чём. Если догадался Хунхай, допрут и остальные. незаметным

– Но поскольку акция была такой наглой и лобовой, наоборот, зачем приплетать сюда Корпорацию, для них – всё-таки скорее мифическую, чем реальную. Уж мы за эти тридцать лет постарались. Две несложных подставы, и нужные наёмники отыщутся, даже «ой» сказать не успеют. Мы же с тобой это и провернём.

Как быстро он любит решать за них двоих, вздохнул про себя слепой. Впрочем, последнее слово в таких решениях всегда оставалось не за безликой тенью.

– Провернём. Дело не в этом. Если это действительно Ромул, то он явно спешит. Что-то их подгоняет. Тридцать лет Соратников не было, тридцать лет – большой срок. Но сейчас это время на исходе. Мы же – даже не знаем, куда и с какой целью они совершали этот полёт, почему так торопились построить «Сайриус» и улететь. Оставив нас наедине с корпорациями, чёрт побери, они улетели тогда все! Ни один Соратник не остался даже для поддержания связанности сетей наших агентов!

Тень помнила, что тогда творилось. Почти десять лет у Корпорации, в одночасье лишившейся руководящего центра, ушло лишь на то, чтобы успевать заметать следы перед тем, как очередной промкомплекс приходилось без боя, через цепочку подставных компаний и фиктивных договоров, сдать корпорациям. Но безымянная Корпорация выдержала, обессилев, растворившись в море всё более жёсткой рукой контролирующих всё вокруг гигантских промышленных конгломератов, теперь она представляла собой лишь тончайшую сеть оперативников, агентов, аналитиков, осведомителей, просто сочувствующих. И большинство из них знало в лицо лишь двоих своих связных в реале и ещё двоих контактёров в сетях. Организация-призрак. Ни единого центра. Ни единой цели. Теперь, похоже, ей предстояло вернуться в физическую реальность. И разом обрести центр и цель. Только что это будет за цель? И кто такие эти Соратники, которых никто из ныне живущих не видел воочию? А Ромул? Не окажется ли он лишь ещё одной легендой?

– Меня пугает этот их полёт. Неужели там, за облаком Оорта, есть что-то настолько важное, чтобы оставить Землю на разграбление этим крысам на целых тридцать лет? ¹⁴

– У меня встречный вопрос, что же такое срочное вдруг нашлось тут, на Земле, чтобы этот полёт срочно прервать?

Оба помолчали. Не очень понятно, что их беспокоило больше, эти вопросы или возможные на них ответы. Впрочем, ответы-то они получат. Причём, кажется, даже против собственной воли.

– Ладно, гадать мы можем долго. В любом случае, мы должны рассчитывать на то, что это они, и что они возвращаются. «Сайриус» наверняка или брошен где-то в неприметном месте, или попросту уничтожен. Сюда летит одна или несколько посудин с тех трёх станций. Наша задача сейчас – привести всех лояльных нам людей в полную готовность и разработать для них инструкции на случай различных вариантов дальнейших событий.

– Ты сейчас так многословно развернул фразу «сидеть на жопе и ждать у моря погоды», что я аж залюбовался.

Тень опять язвительно хихикнула.

– Впрочем, ладно. Я займусь оповещением и разработкой тактических инструкций ключевым исполнителям. Ты собирай информацию по своим каналам. У нас есть минимум полгода, даже если они будут непрерывно жечь тритий и не вылезать из защитных капсул.

– Не удивлюсь, если именно так они и поступят. И времени у нас в обрез.

Тень прощально колыхнулась, но слепой одним неуловимым движением вцепился ей в плечо, останавливая.

Словно нехотя, чёрная на чёрном фигура начала проявляться. Сплетения миоусилителей под шершавой экранирующей шкурой ничем не походили на обычную человеческую руку, у человека не бывает столько мышц, выворачивающих неантропоморфный сустав самым прихотливым образом. А сколько всего пряталось внутри.

Мекк.

Так презрительно звали подобных людей. В среде наёмников они ценились, но среди агентов Корпорации таких были единицы. Слишком приметно, слишком требовательно к обслуживанию. Агент, которому постоянно требовалось пребывать в тени, уже наполовину мёртв, уже наполовину бесполезен. Мы оставаться быть невидимы при ярком свете дня, в тиши высоких кабинетов, на шумных званых вечерах. Мы должны быть корпорациям своими.

Но и такие, как эта тень, были неоценимы. К тому же, равных ему просто не было. Ни у корпораций, ни у наёмников.

Слепой по собственной глупости лишился глаз. Тень лишилась практически всего, кроме глаз. Да и те давно заменили более точные приборы. Она поступила так специально.

Мекк.

Это чудовище было единственным другом слепого на всей огромной перенаселённой Земле.

Объятия получились неловкими, словно два разлучённых ещё в детстве брата наконец встретились, и теперь даже не узнают собственное живое отражение.

Слепой вздохнул и отстранился. Когда теперь они ещё встретятся. Если, конечно, вообще когда-нибудь встретятся.

– Ты знаешь, на прошлой неделе мои люди уничтожили четвёртого арт-инта. На стадии обучения отследили и вальнули. Хард-ресет железа, а бэкапы в этой фазе бесполезны. ¹⁵

Теперь голос тени так же по-детски гордился собой.

– Ты всё так же верен заветам Ромула, да?

– На том стоим, дружище, на том стоим!

И исчез, будто растворился в пространстве, как призрак.

Слепой же снова повернулся лицом в густое колышущееся пространство.

Кажется, Соратники ещё не вернулись, а в воздухе уже снова повисло то забытое ощущение обречённости и тоски, которое наполняло далёкие уже годы первых его шагов в Корпорации. «Сайриус» улетел, оставив их одних, и ощущение это с годами растворилось, вымылось, выветрилось и почти совсем пропало.

Но теперь, при произнесении вслух единственного слова – Соратники – оно тут же вернулось, словно никуда и не уходило.

Так, ладно.

Остались какие-то минуты, прежде чем кончится завод у фэйк-сигнальной «куклы». Пора была возвращаться. Пять минут свободы истекли.

И слепой ушёл.

Наверх, где уже начинали, сонно потягиваясь, но уже чуя опасность, копошиться жирные откормленные корпоративные крысы. Пока они лишь следка озадачены, они ещё не решили, бежать или атаковать, и с какой стороны ждать угрозу. Но они сообразительные, эти зверьки, и особенно сообразительна их стая.

Первые сигналы опасности уже кругами расходились сквозь металлопластовые перекрытия километровых башен, они распространялись по транспортным галереям и энерговодам, они вибрировали в лифтовых шахтах и шуршали в клаудах бюрократической машины. ¹⁶

И крысы их чуяли, огрызаясь в пространство и делая боевую стойку.

Но пока не чуяли чужака. Пока. И если повезёт, они примут за чужака кого-нибудь из своих. И тут же сожрут, на время успокоясь.

Если повезёт.

3
Предупреждение

Набы в серых табардах, попав в интервеб, обычно надолго зависают неподалёку от одного из стартовых порталов, благо те немудряще стандартны, разве что местный супервайз не поленится в процессе разбора бесконечных набских петиций, где, мол, знаменитые ништяки интервеба, раскрасить «врата Мидгаарда» в какую-нибудь оригинальную шкурку. А поскольку нытьё набов бесконечно, как течение Хуанхэ, а поток их самих так же неиссякаем – обычно порталы остаются на радость олдфагам такими же, как встарь, серыми, пластиковыми и убогими. Под цвет набских табардов. ¹⁷

Да и то сказать, кого тут радовать – любой уважающий себя госу рвёт с места в один из трёх тысяч грамотно припрятанных от набского засилья переходов. Госу – человек занятой, он тут как на работе, даже хуже – на работу можно не явиться, сказавшись больным или ещё при помощи десятка-другого известных крилю отмазок, а в интервебе справкой не отделаешься, тут же начнут вслух подозревать, что в бар с падшей женщиной от жены бегал и ничуть не болел. Да и то сказать – дел навалом. Поделиться свежими сплетнями с арен (какая тима куда просела в рейтинге, баланс не торт, и как это скажется на спонсорской поддержке лиги в целом), похвастаться свежей голо-аватарой (включая интересные анатомическое подробности), запостить для «внутреннего круга» таких же госу прописи страниц на двадцать (это потом, после закономерного слива инфы, те же казуалы будут эти прописи растаскивать по углам, чавкая и повизгивая), в конце концов – потрепаться о корпоративных делах.

Вот последнее и было самым вожделенным, зачем сюда многие ходили. Особенно учитывая те препятствия, которые приходилось преодолевать многим, чтобы вообще иметь возможность сюда попасть.

Нет, если ты наб, а по жизни – даншисейто, которому папа разрешил ходить ко взрослым дядям, то выпроси разъём в свою «айри» и гуляй во все поля. Только дальше портала тебя тут особо и не ждут. Смотри на развешанные повсюду топы, но в общем любая корпоративная сеть тебе будет куда приятнее. Там набов любят, они – , а тут об тебя разве что ноги сперва вытирать не будут. рынок

Другое дело, те самые взрослые дяди по жизни – в основном тот самый серый неприметный криль, три раза в неделю ночующий в подземке где-нибудь между Хоккайдо и Сянганом, подстелив газетку, потому что регулярно опаздывает на ночное закрытие перехода. Для них интервеб – запретный плод. Если в родимой корпорации узнают, что сотрудник шляется почём зря в интервеб, понизят в полпна с волчьим билетом.

В ответ одмины из числа конченых технарей давным-давно превратили интервеб в сложную сеть виртуальных машин внутри корпоративных ку-ядерных клаудов. Идёт постоянная борьба за фильтрацию и маскировку трафика, протоколов, процессов, данных. Простейшая карточка входа на самом деле – уникальный по дизайну ку-дешифратор, на уровне железа непрерывно мутирующий, меняющий на лету сигнатуры и алгоритмы шифрования, а при аварийном отстреле из гнезда «айри» внезапно оказывающийся обычной канистрой с тоннами слэша, но никаких следов интервеба внутри уже не будет. Зато слэш – забористый, студии «Дер Шницель», любой «желтожетонник» обзавидуется свежим поступлениям. Впрочем, кому и софткор «Игрек-арта» – уже повод для нагоняя по службе.

Если бы корпоративные секьюрити как следует взялись за дело, они бы может и выяснили, что разработка и производство копеечных разъёмов разбросано по всей планете, и, по-хорошему, ведётся самими же корпорациями. Только двум набам проще договориться, кто из них наб, а кто – госу, чем двум корпорациям задружиться на уровне секьюрити. Тем более что многие аналитики тех же корпораций шляются в интервеб, как к себе домой, причём вполне официально – с представительскими и разведцелями. Какой им смысл руинить то, что тебя кормит.

Если убрать с глаз долой толпы серотабардного сброда у порталов, добиться доступов куда надо, сделать себе имя (в идеально анонимном виртпространстве, не знающем главного бича корпоративных сетей – привязки к именным «айри» на уровне железа – это ой как непросто), то тут становилось очень интересно даже с чисто практической стороны.

Со сбродом, кстати, всё просто. Любитель приватности? Оп-па!

Стэнли щёлкнул пальцами, и набы растворились в небытие вместе со своими прописями – жалкими потугами на креатив. Раз в году можно и топы почитать, но это занятие для олдфагов, искренне полагающих, что в стаде из миллиона леммингов обязательно сам собой возникнет случайный шерстистый носорог. Но на то они и олдфаги.

Ладно, займёмся делом. Для таких, как Стэнли, интервеб был идеальной площадкой для сбора и распространения информации, его «айри» была существенным образом доработана именно с целью заменить то, чего никогда не было в интервебе – гигантские «полоскалки» поисковиков.

В виртуальном мире, где ни один ку-байт не задерживается в кеше боле двух суток, если к нему не было свежих обращений, Стэнли был чем-то средним между звездочётом, архивариусом и гадалкой. Он был . писарем

Слухи о писарях то и дело принимались бродить по интервебу, скорее как о чём-то, , нежели о чём-то материальном. Иногда доходило до паранойи – модеры и одмины начинали размахивать баннхаммерами и «клетками для тигров», пытаться вычислить того, кто вдруг слишком много знает, или кто слишком часто вываливается (Стэнли каждый раз принимался мерзко хихикать, представляя, как он бы , записывал бегом на бумажку дрожащим стилом, потом снова , бежал на место и так по кругу), или просто не приглянулся модеру согласно его текущей перверсии. Модера в итоге или выпиливали к чертям на сходке, или же он в результате революции всё-таки удерживался на своём месте, обладая достаточной харизмой, окукливая в итоге коммуну до состояния трёх друзей-анонимов. чего не может не быть выходил входил

В некоторые такие закрытые навечно уголки интервеба Стэнли даже был вхож, но там было. Настоящая еда для писаря рождалась при стечении честного народа. В толпе было столько еды, что впору было лопнуть. неинтересно

Самих же писарей большинство не без оснований считало мифом, страшилкой для зажратых корпов и личей, потребляющих, развлекающихся за чужой счёт, но ничего самих не производящих. Таких ненавидели особо, и припугнуть их страшным-коварным писарем – кто же откажется от фана.

А ещё корпы печально славились тем, что часто перекупали самых госу, и те навеки пропадали за стеной корпоративных сетей. Возвращались единицы, да и то так, пофлудить на стенке, не больше. Это считалось малым злом. вкусных

Контроллеры – вот был главный бич интервеба. Большинство народу по жизни было так замудохано корпоративными буднями, что даже в царстве анонимности они продолжали держать себя на коротком поводке, не выпуская на волю собственные пожизненные попаболь и ангст. И, в итоге, не давали еды персонально ему, Стэнли.

А в еде была вся его жизнь.

В сущности, каждый пользователь интервеба был биологическим квази-писарем. Иначе не возникали бы госу.

Госу становится госу, только когда его признают таковым остальные – от наба до последнего олдфага. Они вычисляли фэйкеров и ржали над тонкими пародиями других госу, в конце концов, они с полпна узнавали почерк любого известного мастера на аренах, а там кипела добрая треть всей общественной жизни интервеба.

Вот и сегодня, отключив к багу набов, на ходу помахивая знакомым голо-аватарам (две трети – фэйкера, да и хрен бы с ними), Стэнли намылился в сторону Холма, который уже добрых полгода венчал весёленько-голубой, словно надувная игрушка, колизей, на усыпанной крупным речным песком арене которого и должна была состояться назначенная на сегодня итоговая , организованная гильдой трип-голографии «Левая сиська». В зарубе обещали принять участие гости из протестного олдскул-оркестра нонконтемпорального искусства «Отаке», аккомпанировать обещались сразу двое – гоп-басист Штырь и банда каскад-балалаечников «Хаврошечка» имени Петьки-Забияки. С Петькой год назад случилось то самое – перекуплен «Джи-И», с тех пор название звучит едкой издёвкой для всех, кто помнит. Писарь Стэнли к их числу относился в первую очередь. заруба

Но хуже перекупленных были сейлзы. Эти твари здесь, цао, . Не заглядывали по старой памяти помянуть былые деньки с боевыми товарищами или поспорить о том, что «уже не торт» с такими же бородатыми олдфагами, нет. Эти бичи в восемь утра по Гринвичу наряжались в серые табарды и с ловкостью опытного фармера в считанные недели забирались, что особенно поганое, на самые верхушки топов. Их вычисляли, «ловили и били», но на следующее утро в восемь утра по Гринвичу всё начиналось заново. Потому что контролировать интервеб, влиять на него, пусть так, до первого фэйла, из-под полы, мечтала каждая поганая корпорация. работали

Превратив почти всю планету в кастовый муравейник рабочих пчёл, они чуяли у себя под носом своё кривое отражение, царство идеальной анонимности, и удивлялись только одному – почему они ещё не прибрали его к рукам?

Стэнли скривился от ярости.

Интервеб был домом для таких, как он, стихийных анархистов, обычных бездельников, которым что бы ни делать, лишь бы не работать. Но если для всех интервеб был лишь домом, для таких, как Стэнли, он был домом . И потому писарь готов был зубами порвать того, кто лезет со своей поганой сейлзовой джинсой в его личные, выстраданные, вылизанные, идеально каталогизированные архивы. Потому что когда-нибудь интервеб, последнее пристанище хаоса в мире, где все ходят по струнке, будет разрушен – и не очередным изощрённым экраном, который не сможет обойти криптография разъёма, а вот такими сейлзами, для которых интервеб – это просто очередная скучная работа. вторым единственным

Стэнли походя заехал ногой по соломенному чучелку, изображающему сэйлза. Тут, возле Холма, их было кем-то наставлено преизрядно, хочешь, нассы на него прилюдно, хочешь – сожги, всем прохожим только в радость. Такой вот нехитрый способ отвести душу.

Между тем, надо сосредоточиться. Порталов внутрь Холма не было, а проходы были изрядно запутаны, дабы набам неповадно было соваться. Для начала, им там делать нечего, стошнит ещё с непривычки от головокружения, в конце концов, это частная вечеринка, ты сперва докажи, что ты здесь кому-то нужен.

Тэкс, пришли.

Сбоку откинулась фальшпанель, оттуда выскочила всклокоченная кукольная голова на пружинке. Раздался вопль:

– Покажи сиськи!

Стэнли молча достал из кармана и показал. Тупик вывернулся в узкую щель прохода, тут же схлопнувшись за спиной. Баянистая шутка, но по-прежнему действенная. Таких на пути будет ещё с полдюжины. Писарь по памяти шпарил вверх по Холму, накручивая спираль переходов и галерей, радуясь, как вокруг становится всё меньше народу.

Знакомых голо-аватар не встречалось, но на Холм и принято ходить во всём новеньком. Опять же дополнительное развлечение – угадай госу под свежим камуфляжем. Стэнли тоже скоренько заскочил за угол и навёл марафет. Была у него давняя заготовочка, всё никак не подворачивался случай.

Иссиня-чёрный, со звездой, с иголочки лапсердак, под низ чёрный воротничок деревенского падре на голое тело, яркая вязаная ермолка и физиономия подстать костюму – деревенского алкаша со среднерусской возвышенности. На ногах, разумеется, лапти. Разомнёмся!

Стэнли сделал пару пробных прыжков на месте, всё лежало идеально, даже пейсы не болтались на ветру, а бодро пружинили.

Вот и йаволь, майне херрен.

Настроение заметно улучшилось. Стэнли рванул к ближайшей стенке и с разбегу маханул там небольшую татушку-зарисовку: четырёхрукий индус, складывающий вокруг себя из кирпичей своеобразный колодец. И надпись – «код за еду». Глубокомысленность фрески пусть обдумывают набы на площади. А мы бежим, ибо скоро начнут.

Вход в надувной колизей, в отличие от лабиринта в основании Холма, был демократично распахнут в пространство – кто на новенького! Ты поди сюда доберись. С полсотни тысяч жаждущих сейчас бродили где-то там, в самом низу, сражаясь с очередной издевательской загадкой. Ну и чего они ломятся, заруба планируется для своих, никому она на самом деле не нужна, никакое это, цао, не элитарное искусство, просто междусобойчик. К тому же, релиз уже завтра успешно разойдётся и по интервебу, и по корпоративным сетям, смотри – не хочу.

Да и то сказать, Стэнли покосился на потихоньку сползающихся зрителей, среднестатистический наб вряд ли почувствовал бы себя уютно среди эдаких страхолюдин прямиком из революционного аоя с шашками наголо.

Впрочем, сегодня явно в моде более спокойные перверсии вроде старого доброго эччи.

Неподалёку две ретро-кавайные школьницы с ногами иному по пояс и голубыми как у собаки Баскервилей глазами шептались о чём-то своём, временами начиная пискляво подхихикивать. Интересно, у них даже гольфы приспущены одинаково – на левой ноге пониже, на правой повыше. И только волосы разные – у одной тёмно-рыжие, у другой серо-голубые.

Давно замечено – обычно одеваться в ёшисейто хватает ума лишь у самих ёшисейто (которым в надувном колизее банально не место, тут взрослые дяденьки ругаются русматом и временами начинают банально кидаться почти натуральными на вид экскрементами), да ещё у конченых педобиров, которых если по жизни поймают – для начала химически кастрируют без суда и следствия, а уж потом отдадут на суд муниципалам. А в интервебе ты, при желании, никто, делай, что душа пожелает. Вот посмотрите, эти две тян к концу мероприятия примутся прилюдно вытворять такое, на что у некоторых и в старости не хватит пространственного воображения. Хотя, школьницы сейчас ещё те бывают, особенно в интервебе. На то и банхаммер, чтобы держать градус неадеквата под контролем. Сегодня здесь за модера, Стэнли завертел пейсами, да, сам гильдмастер «Левой сиськи» и пэр разновсяческий дон Кинтаро. Уважаемый человек на Холме, не чета прочим. Разгул подпустит, но и перебора не дозволит. Наш шестирукий порнокопыт, гроза берегов, великий медиашататель.

Между тем вакханалий потихоньку начинался.

В тёмном углу колизея вовсю дудел в свою дуду обещанный гоп-басист, кого поближе уже даже качало, скоро подтянутся основные силы, Стэнли же покуда для затравки пустил в небо «дрозда». Птичка покачалась немного, а потом ярко вспыхнула, разбрасывая вокруг весёленькие искры. Тут же взмыли вверх ещё три её товарки – запуски летающих фейерверков были хитом сезона, и народ с удовольствием присоединился. Штырь уловил энергетику момента и двинул в нашу сторону, задавая ритм воздушным сполохам.

Две кавайные тян принялись что-то скандировать, хлопая в ладоши и срываясь на визг, стоящий тут же недалеко толстяк с бородой что-то гулко заухал, в общем, понеслась.

Когда на арену выступили основные участники, мы у себя в углу уже были такие хорошие, что пришлось дону Кинтаро увещевать нас покачиванием банхаммера. Ничего, продолжим после, да?

Трип-голография – искусство для избранных, но в очень особом смысле. Баловаться ею может любой серотабардный наб – мальца технических навыков и последний флудераст задаст жару парой движений «кистью», так что несведущая толпа взвоет. Тут почти нечему учиться, всё за тебя делает само виртпространство интервеба, ты просто создаёшь внутри него шумовой источник, который двигло пытается интерпретировать, создавая сложнейшие движущиеся структуры, перетекающие одна в другу, яркие, разноцветные, безумно красивые.

Одна проблема – они бессмысленные. Настоящий мастер трип-голографии погружается в нечто, подобное гипнотическому трансу, и там, в трансе, почти теряя контроль над «айри», оператор начинает издали, с какой-нибудь глупой абстракции, эдакой гигантской фрактальной снежинки, переливающейся под лучами трёх разноцветных солнц, но постепенно, усложняя, домысливая, наполняя голограмму поведенческими алгоритмами, можно добиться, чтобы вместо красивой абстракции появилось нечто простое и почти материальное. Идеалом, вершиной мастерства являлся бы, например, колченогий деревянный табурет, каких в любом клипарте завались.

И вот этой вершиной мастерства овладевали единицы. Да и оценить могли тоже немногие вовлечённые в то же искусство. Ну, а остальные тупо поржут над казуальными показательными выступлениями. Кому и давешние запуски «дроздов» покажутся разгаром действа.

Стэнли приготовился. Запись требовала от писаря максимальной концентрации, повторять ради более удачного ракурса никто не будет. Для такого дела обзор распахивался на максимум, изгибая картинку «рыбьим глазом». Ну, поехали.

Первым, так сказать на разогреве, выступал сам дон Кинтаро. Как и большинство гильдмастеров, он отнюдь не был гением, в данном случае – виртуальной живописи, его главные таланты лежали скорее в социальной плоскости, но кое-что умел и он. Два-три лихих, но несколько судорожных выверта, и проекция, потеряв былой блеск неживого, стала похожа на огромного шершавого кожистого слона, вяло помахивающего ушами. Слон даже потел под мышками. Неплохо, неплохо.

Раскланявшись, дон Кинтаро под аплодисменты прошествовал к своему трону и оттуда помахал своим щербатым натруженным банхаммером.

Теперь настало время настоящих мастеров. В центр песчаной арены уже пробирался Алехандро де Вега, краснокожий верзила с традиционным бычьим кольцом в носу. Дёшево понтоваться сменой скина на голо-аватаре ему было недосуг.

Начал он как всегда издалека – над ареной вспухло радужное облачко, быстро начавшее терять краски и наливаться чёрным. Ударила молния, запахло озоном.

Что-то не так. Стэнли осознал это каким-то десятым чувством, на уровне лёгкого покалывания в кончиках пальцев.

Другой бы и не заметил ничего особенного. Но Стэнли уже принялся вертеть вокруг башкой в поисках источника беспокойства. Все остальные ещё пялились на подзатянувшего со вступлением де Вегу, никак не нащупающего нужный ритм, но кое-что уже происходило помимо него. И не над ареной, а повсюду вокруг.

Первый рывок виртпространства, несмотря ни на что, застал Стэнли врасплох. Всё вокруг разом стало каким-то серым, угловатым и скучным, поплыли текстуры, полезли отовсюду плохо замкнутые углы мембран. И сразу же . навалилось

Стэнли почти физически ощутил, как начал переполняться своп его «айри». Подключилось четвёртое, резервное ку-ядро, которого и в помине не было на большинстве подобных устройств. Но всё равно фэпээс продолжал стремительно падать, разваливая картинку на куски не успевающего рендериться мира.

Последний раз писарь наблюдал нечто подобное почти десять лет назад, во время Большого Вайпа, когда была осуществлена почти успешная совместная попытка «желотожетонников» «Джи-И» и «Эрикссона» локализовать интервеб хотя бы в пределах собственных датацентов. С тех пор ни разу… цао, почему так грузятся ку-ядра?

Писарь, которому скоро придётся прекратить . Это было немыслимо. Ещё секунд двадцать в таком режиме и его проверенная в боях «айри» окончательно уйдёт в бесконечный своп. писать

Но тут всё замерло окончательно, разгрузив ку-ядра и освободив физпамять. Рендеринг вернулся в норму, но показывать ему было нечего. Ни движения. Только одно изменилось в мире – над ареной возникла новая голограмма. Почти статичная, она изображала схему сол-систем. Яркое пятно Солнца, едва заметный в его свете Плутон, грязно-белый шарик Венеры, жёлто-бело-голубая Земля с Луной, красный Марс, облачко концентрических орбит системы песочно-полосатого Юпитера, острый диск колец Сатурна, ну и дальше, за орбиту Нептуна до самого пояса Койпера. Модель была не в масштабе, потому планеты и крупные спутники, прорисованные очень подробно, можно было рассмотреть в деталях.

В полной тишине над плоскостью эклиптики появилась надпись по-английски: «Соу би ит». Да будет так.

Стэнли только успел поймать себя на мысли «так – это как?», как тут же на этот вопрос начали давать такой лаконичный и вместе с тем подробный ответ, что писарь даже забыл о главном – проверить, идёт ли запись. Он смотрел вверх и чувствовал, как у него начинают шевелиться волосы. по жизни

Сначала над плоскостью эклиптики, в районе рассеянного облака начало концентрироваться нечто чёрное, плотное, явно живое. Эта масса некоторое время обживалась, а потом прянула в сторону внутренних планетарных орбит.

Нептун погас первым, словно его разом накрыла невидимая ладонь.

В системе Урана некоторое время продолжала светиться Титания, но потом и она погасла. Настал черёд системы Сатурна. Тут основным форпостом обороны, если это была она, стали Титан и Рея. Они держались так долго, что тёмная масса уже начала протягивать свою длань к метеоритному поясу и внешним спутникам системы Юпитера, однако в итоге всё равно сперва погасла голая каменисто-ледяная Рея, а потом почернели и белые разводы метановой атмосферы Титана.

Падение Галилеевой группы стало вопросом времени. На глазах у Стэнли буквально в пыль разлетелась Ио, превратив всю магнитосферу Юпитера в один бушующий океан ионизированной плазмы. Возможно, в толще льда Европы и остался кто-то, но он даже не смог бы оттуда выбраться на поверхность, не получив попутно смертельной дозы радиации.

На пути чёрного облака планетоиды превращались либо в чёрные головешки, либо в красочные мыльные пузыри сверкающих под космическими лучами магнитосфер.

Марс был первой планетой, которую не постигла эта судьба. Вокруг него и в толчее астероидных Поясов теперь кипела какая-то жизнь, детали которой разглядеть не удавалось. А потом разом погасла вся сол-систем, кроме Земли.

Знакомый шарик с пятнистой Луной разросся почти до размеров колизея. Теперь можно было увидеть, насколько подробной была схема. Детализированные карты прибрежных агломераций, стокилометровыми щупальцами выдающиеся в океан, гигантские пустынные пояса в субтропиках, одно нескончаемое болото Сибири, наполовину закованная в лёд Антарктика. Арктические шельфовые поля посреди запятнанных нефтяной плёнкой вод. Даже дрейфующие вдоль экватора океанические платформы видны, и серебристые линии трансконтинентальных монорельсов, и поля ветряков и солнечных уловителей по краям пустынь. Надо всем этим – клубок спутниковых орбит, облако геостационарных платформ, орбитальных лабораторных и промышленных комплексов, стартовые площадки дальних трасс и лунных челноков.

Всё это было очень похоже на современную Землю. Только если присмотреться, оно выглядело так, словно всё, что существует теперь, развивалось, достраивалось и множилось не одно столетие. Так многие агломерации были накрыты сетью гигантских десятикилометрового диаметра куполов, орбитальные и плавучие платформы могли своими размерами соперничать с крупными городами начала прошлого века, а промышленные регионы своими границами вгрызались в приграничные горные области.

И это всё сейчас оказалось брошенным навстречу агрессору.

Земля оборонялась отчаянно. Сверкали вспышки субъядерных детонаций, с обречённых платформ лупили гамма-лазеры, превращая предсмертный вздох умной техники в ещё один последний разрушительный удар.

Но этого всё равно было недостаточно.

Клубящаяся чернота просачивалась сквозь орбитальные заслоны, заливала один континент за другим, проникала в глубины океанов, гасила поверхностные укрепрайоны. Агломерации северного полушария давно уже лежали километровым слоем застывшего радиоактивного шлака.

До последнего держалась Антарктика, окончательно потерявшая остатки белого ледяного панциря, накрытая дрожащим зонтиком противоракетного щита.

Но в конце концов сдалась и она, осталась лишь одна чернота.

И на этом кромешном фоне в столь же полной исступлённой тишине на Стэнли обрушилась вторая английская надпись: «Да будет так. Это первое и последнее предупреждение».

И тут же всё погасло.

Писарь потерянно стоял в своём дурацком, неуместном сейчас одеянии на краю арены и пытался услышать у себя в голове хоть одну мысль. Но там было пусто, и только пульс панически стучал в висках.

Стэнли скосил глаза на других свидетелей этого спектакля. Все оторопело оглядывались по сторонам, разве что давешние две ёшисейто синхронно обернулись друг на дружку, молча смотрели секунды две и, как по команде, развернувшись на носках школьных туфель, рванули в противоположные стороны, видимо, на выход.

И правда. Что бы это ни было, пора. Сейчас тут начнётся . такое

Развлечение для кого угодно, только не для писаря. Его дело сейчас живо вынести запись и уже по жизни разбираться, как это всё понимать.

Его «айри» до сих пор оставалась горячей. Да, валить, от греха подальше.

Стэнли, даже не изображая неторопливость, принялся на максимальном ходу отсюда выбираться. Можно было сделать хард-сброс, но всем известно, что такие штуки заметно облегчают вычисление абонента техниками корпоративных сетей. А нам для того интервеб и нужен, чтобы что? Правильно, оставаться анонимными. И, чуял Стэнли, сегодня эта анонимность ему ещё понадобится.

Кто-то эту информационную бомбу здесь заложил. Кто-то очень умелый. И тот, кому содержание этого послания вдруг не понравится (а таких найдётся ой как много, и среди них очень мало любителей плохих шуток), теперь будет землю рыть, но найдёт любые нестыковки в контрольных суммах, которые приведут его… правильно, к слишком перенервничавшему писарю. Который, может, сам ничего и не знает, но загрести его могут и просто так, на всякий случай.

Стэнли передёрнуло. Про внутренние тюрьмы того же «Три-Трейда» или «Янгуан» в интервебе ходили вполне однозначно страшные рассказы. Как-то не хотелось на собственной шкуре проверять их правдивость. Одно дело весёлые забавы вроде трип-голографии или конкурса балалаечников. Другое дело – вот такие нехорошие шутки. Стэнли начинал чувствовать к её автору открытую ненависть.

Он подставил не себя, он подставил всех, кто был свидетелем, кто вообще в этот день был в интервебе, он подставил сам интервеб. С ним давно привыкли мириться, благо задачка оказалась не по зубам корпоративным технарям. Но теперь всё изменится. Будут грызть зубами. Жилы будут тянуть. Ногти себе рвать.

Стэнли снова стало страшно. Однако даже в состоянии уже открытой паники он ловко выбрался к ближайшему диз-порталу. За это он и звался Стэнли, за умение всегда найти кратчайший путь к цели. Генри Мортон Стэнли. ¹⁸

Или, если хотите, Джон Роуленд, безработный, плотно сидящий на велфере житель Босваша, сто сорок фунтов, шесть футов один дюйм, белый (одна восьмая индонезийской крови, одна четвёртая норвежской, остальные англо-саксы), глаза серые, бритый череп, оставлена только узкая прядь на затылке, узкие плечи, тонкая кость, чуть слишком выпирающая вперёд грудина, довольно кривые ноги. ¹⁹

Джон очнулся в своей «полуторакомнатной» халупе с видом на внутренний колодец жилой башни и стойким вездесущим запахом ньюаркской помойки.

В привычных трусах-боксерах и майке-сеточке он возлежал на любимом кресле, успевшем за время сеанса изрядно пропотеть. Под задницей хлюпало. На ходу переодеваясь, Джон прикинул, сколько у него осталось норматива на техническую воду. Нет, это не вариант, да и некогда.

Так, поставим перекачиваться два дублирующих кэна, как раз войдёт полтора терабайта сырого потока, всё равно некогда сейчас транскодировать. Так, это будет минут пятнадцать что-нибудь пожрать.

Джон попытался вспомнить, когда последний раз толком ел, и не припомнил. Гастрит на почве нерегулярного питания – главный бич завсегдатаев виртсетей. Сожри таблеточку, полегчает, благо они ещё остались с прошлого завоза из благословенной матушки-Европы.

В холодильнике, кроме традиционного галлона синтмилка, в морозильной камере томились незнамо сколько соевые пресс-пакеты. Нормально. Сверху кетчупа, на пять минут в микровейв и порядок.

Дожёвывал уже на ходу, сбросить данные нужно было как можно быстрее, кэны буквально жгли Джону ладони.

Прощально пискнул замок, правая рука перемазанными в кетчупе пальцами тянет в рот последний кусок, левая сперва засовывает поглубже в карман джинсов второй кэн, потом только застёгивает заедающую ширинку.

Ну, двинулись.

Два лифтовых перегона вниз. В первом Джон обратил внимание на деда в ковбойской рубахе, прикорнувшего на скамеечке в углу. Наверное, уже пару кругов намотал. Это если он прикорнул, а не дуба врезал. Тогда до утра будет кататься, или пока охрана, следящая за камерами, не почешется. За катание на общественном лифте они могли и штраф припаять.

Деда будить не стал, а во втором лифте наткнулся на школьного приятеля – неплохо выглядит, при делах. Приезжал навестить мать. Корпоративная крыса, – мстительно прошипел ему вослед Джон.

Средний уровень пешеходных пандусов, накрывающих уровни акведуков. Вниз лучше не смотреть, это шевелящееся марево всегда внушало страх, казалось, что там что-то огромное лежит, будто готовясь прыгнуть. Впрочем, там что-то, и правда, постоянно двигалось, днём и ночью.

Наконец Джон добрёл до платформы канатки, основного вида местного общественного транспорта. Третья кольцевая всегда была для них местом рандеву.

Джон рухнул на пустое сиденье, благо было три часа утра по восточно-американскому времени, и в обычной давке наступил непродолжительный перерыв.

Самым любопытным моментом в этих аудиенциях, которые Джон должен был посещать время от времени, был тот факт, что они никогда и никем не готовились. Никаких тайных знаков, сигналов через сети, посланий в интервебе, ничего такого.

Он просто чувствовал, что . И отправлялся на кольцевую. На одной из платформ в вагон монорельса заходил человек, каждый раз разный, но всегда неизменно быстро находивший Джона взглядом и молча кивающий ему, следующая наша. Откуда эти люди каждый раз знали, что именно сегодня, именно сейчас, именно в этом вагоне поедет в поисках встречи писарь Стэнли, Джон не имел понятия, да ему это и не было интересно. Он делал свою работу, а другие пусть делают свою. За ним не следили, это было главное. А там пусть хоть на рыбьей требухе гадают да по полётам птиц. надо

Проводник отводил Джона на место – тоже, каждый раз разное. Иногда это был душный полуподвал, от стен которого исходил какой-то потусторонний свет, иногда эпичный пентхаус в одной из башен с видом на Босваш и океан. Чаще же это были полузаброшенные квартиры с наглухо зашторенными окнами.

Объединяло эти помещения одно – там его ждали . близнецы

Почему Джон называл их близнецами, он и сам не знал, были эти двое ничуть друг на друга не похожи, два безжизненных тела в креслах вроде тех, в которых проводят свою жизнь полные паралитики. Подобно им, близнецы почти никогда не двигались. Джон приходил, стоял столбом, что-то говорил, как бы сам с собой, но чаще просто молчал. Потом его отпускали домой, не забыв дать с собой денег. Вот и всё.

Но иногда… иногда Джону казалось, что он начинает различать какую-то таинственную жизнь под этими полуприкрытыми веками.

Близнецы . И даже . Как-то очень по-своему. Джон не мог понять, как. Однако редко начинал сомневаться в своих догадках. жили действовали

Вот и в этот раз, дожидаясь, пока проводник чем-то его просветит, Джон смиренно снимал с себя «айри» и прочую носимую ку-тронику. Близнецы этого не любят. Он потому им и нужен, что в интервебе они – как слепые мыши в пустом погребе.

Здесь же была их стихия. И писарь Стэнли просто был курьером между этими двумя мирами.

Сейчас зайдёт, снова немного молча постоит, и уйдёт, а может, попробует спросить их, что же это такое сегодня было за светопреставление, а потом…

Джон замер, физически ощущая, как комок ужаса подкатывает к горлу.

Близнецы не спали. И блестящие белки их глаз терзали Джона, словно раскалённой бритвой по голым нервам.

Едва заметное дрожание мимических морщин заменяло им бурю гнева, которую они сейчас хором изливали друг на друга и в окружающее пространство.

Такими Джон их никогда не видел. И уже сейчас надеялся лишь на одно – что больше никогда не увидит.

Окончательно добил его момент, когда правый близнец заговорил, тихим надтреснутым едва артикулирующим голосом произнеся:

Ты сам видел это?

Теряя сознание, Джон пролепетал своё «да». Ноги, ставшие ватными, его уже не держали.

Значит, мы обречены.

И уже совсем в забытьи он расслышал ещё одну фразу, совсем непонятную. Левый близнец буквально прорычал:

Будь проклят Симах-Нуари.

4
Обречённые

По какой-то причине я совсем не испытывал дискомфорта от перегрузок. Да, я чувствовал, что моё тело отвыкло даже от земной силы тяжести, не говоря уже о резких рывках кросс-орбитального ускорения, когда тебя часами будто невидимым прессом вжимает в ложемент, давит трёхсоткилограммовой тушей невидимого борца сумо, решившего прилечь тебе на грудь. Однако именно психологического, эмоционального неудобства я не испытывал, оставаясь безразличным к грохоту маршевых двигателей, подступающей во время недолгого затишья тошноте, к обильному потоотделению, с которым не справлялся биосьют.

Мне не было безразлично, что со мной происходит, я с аппетитом ел что давали, причиной отсутствия чувства обычного бытового дискомфорта во время перелёта была простая вещь – я совершенно не помнил, что бывает как-то иначе.

То есть, в порядке общей информации я мог успешно вспомнить довольно обширные знания о Земле, Луне, другой Луне – ледяной и вместе с тем подвижной Европе. Я помнил цвет земного неба и тесноту агломерации, я мог перечислить навскидку все двенадцать старших корпораций с «Ар-Раджхи» по «Три-Трейд» и ещё три десятка малых, я мог подробно описать двадцать колонизированных небесных тел и ещё полсотни просто назвать. Я знал, что мы летим из системы Юпитера домой на Землю.

А ещё я знал, что меня зовут Ильмари.

На этом мои знания о себе исчерпывались. Я помнил только эту крошечную каюту, этот допотопный ложемент во чреве межпланетного грузовика. О том, что мы куда-то спешим, я только догадывался по несмолкающему гулу сопел и тикающим на моём плече миллизивертам. Экранирование пассажирского отсека при несвободном полёте на грузовиках было недостаточным, а литий пилоты судна явно не жалели.

Да и сам этот полёт я помнил лишь частично, мы путешествовали явно не один месяц, однако я, напрягшись, мог собрать по крупицам всяких мелких фактов вроде обедов-ужинов и походов под волновой душ едва на неделю, дальше всё терялось, расплываясь в бесформенный клейстер, в котором всё вязло и растворялось.

Может, поэтому я не беспокоюсь о боли в спине, тошноте, опрелостях под мышками и содранных об углы костяшках пальцев. Пройдёт неделя, и всё это исчезнет для меня, как кошмарный сон. О чём не знаешь, о том не сожалеешь. Даже удобно, можно весь полёт слушать одну и ту же книжку, каждый раз – как первый.

Однако кое-что всё-таки осело в моей дырявой памяти – момент, когда весь невеликий экипаж грузовика зачем-то собрался у рубки.

Мы стояли, как почти всегда – в полном молчании. И смотрели на плавно удаляющуюся словно расцарапанную поверхность Европы. В один миг на самой границе вторичного, юпитерианского терминатора разом вспыхнули чуть неправильным треугольником три яркие точки. Вспыхнули и погасли. Мне показалось, или я что-то знал об этих трёх точках?

Нет, не помню.

Интересно, я один такой на этом грузовике, или мы все тут такие же простые детерминированные автоматы, пусть и в органическом исполнении.

Как видите, кое-какое скромное любопытство у меня ещё сохранилось.

А вот чего у меня не сохранилось, так это моей «айри».

Я точно знал, что у меня должна быть такая штука – вот тут, на левом предплечье, раскрывающаяся полупрозрачная сенсорная пластинка молочно-белого цвета, персональный коммуникатор и хранилище информации.

Но у меня её не было. Как не было и у всех остальных на нашем судне.

Это было странно.

Иногда я начинал думать, что все мы тут – нечто среднее между живым грузом, заложниками и рабами, и что нас тащат куда-то в буквальном смысле на убой. И что ведут нас по телеметрии, удалённо. И если что – взорвут к чертям, как те три ярких точки на поверхности. Тогда у отобранных «айри» был смысл – чтобы мы не попытались перехватить управление.

Интересно, даже эта параноидальная идея у меня не вызывала ровным счётом никаких эмоций. Я был абсолютно холоден даже к собственной судьбе.

С другой стороны – внешние терминалы по всему грузовику исправно работали, ими можно было свободно пользоваться, например, я успешно заказал и получил с Земли пакет новостных каналов за последние несколько суток. Начал смотреть, но тут же бросил, потому что выяснилось, что хоть я и помню Землю в общих чертах, но оказался абсолютно не в курсе её текущей жизни. Все эти имена, упоминаемые события и прочее – мне ни о чём не говорило, а про систему Юпитера там не было ни слова. Они до сих пор не знали?

Так что если мы и были пленниками, то очень специфическими.

Я попробовал делать записи при помощи терминала, но выяснилось, что неделю спустя они становятся для меня досужей галиматьёй. Идеи и мысли, которые меня смущали буквально пару дней назад, теперь вызывали лишь подспудное раздражение, так что я бросил и это занятие.

Событий, достойных особого занесения в самодельный бортовой журнал, тоже не происходило. Кормёжка по часам, душ по расписанию в рамках квоты, медицинские процедуры. Между ними – рывки и перегрузка активных участков траектории.

Именно благодаря этой размеренной упорядоченности мне и удавалось выхватывать из своей дырявой недельной памяти некие обрывочные эпизоды, которые меня, в отличие от всего остального, почему-то очень интересовали.

Мы тут никогда не разговаривали, лица окружающих меня людей мне ни о чём не говорили, хотя я почему-то всех уверенно знал по именам, и самое главное, в деталях помнил их голоса. Особенно отчётливо мне вспоминался голос того, кого я про себя называл Улиссом. Что за древнегреческое имя в двадцать втором веке.

Голос этого Улисса мне мгновенно приходил на ум, стоило мне его встретить в тамбуре или переходе между отсеками. Он же не обращал на меня никакого видимого внимания.

И голос этот что-то говорил. Не мне, кому-то ещё. Где я мог слышать эти непонятные мне переговоры?

И я принимался за то, что мне давалось сложнее всего – вспоминать.

Сначала это были лишь обрывочные фразы, но потом постепенно начали прорезаться и образы. Всё тот же космос, звёзды на внешнем обзоре, только помещения другие.

Больше никаких деталей выбить из моего дырявого гиппокампа не получалось, однако меня интересовало покуда другое – ясная корреляция между моими провалами в памяти и этими наведёнными образами. Наиболее ярко голос Улисса звучал тогда, когда я ловил себя на мысли – я не просто забыл, что было десять дней назад, но у меня остался отчётливый пробел в воспоминаниях текущих бортовых суток – я просто не мог иногда вспомнить, что было на завтрак. Вчерашний помнил, позавчерашний помнил, а сегодняшний нет, как отрезало. ²⁰

Иногда это ощущение подтверждало и урчание в животе.

Значит, я не завтракал. Почему? Где я в это время был? Чем занимался?

Вместо ответов на эти вопросы у меня в голове принимался за своё голос Улисса.

Я не опасался за свой рассудок – если не считать потери личной долговременной памяти, я по-прежнему был в твёрдом уме, обладал массой навыков, и в общем на пациента после химической лоботомии походил мало, разве что оставался слишком апатичен. И голос Улисса – это был вовсе не признак прогрессирующей шизофрении, это были просто воспоминания. Только, видимо, не мои. Выходит, его? Тогда понятно, почему я их не в состоянии был толком интерпретировать.

Откуда в моей пустой, как отработанный бак, башке были чужие воспоминания вместо своих, и почему именно Улисса – из всех, кто был на судне? У меня ответа не было, а банально подойти и спросить мне отчего-то в голову не приходило.

Оставалось только вспоминать. И это было единственное, что я не забывал через неделю. Единственное, что было по-настоящему важным.

Первый эпизод чужой жизни зрел во мне, подобно нарыву. Набухая, он причинял мне почти физическую боль, погружая сознание в красное марево того, что скорее всего было обычным гневом. Но было похоже, что Улисс давно разучился испытывать обычные человеческие эмоции. У них был заменитель, некое условное макросостояние его интеллекта, особое возбуждение, подчиняющее себе всё сознание, направляющее волю, искажающее восприятие.

Улисс пытался гасить в себе этот гнев, и это вызывало во мне новые приступы боли, такая чудовищная в этом сознании велась война с самим собой. Наружу, правда, эта борьба ещё ни разу не выливалась, внешне Улисс оставался бесстрастен, как осколок базальта.

Он стоял посреди какого-то помещения, широко расставив ноги в чудовищных армейских ботинках, заложив руки за спину, неподвижным взглядом глядя на панели внешнего обзора. Мне почему-то казалось, что он мог бы глядеть и сквозь внешнюю броню, но предпочитал пользоваться собственными глазами. Глаза холодно скользили по рисункам незнакомых созвездий.

Но кровавое полотно гнева пожирало его изнутри.

У этого гнева был источник вовне. И гнев этот долго, очень долго копился, прежде чем достичь такой разрушительной силы.

Позади раздались тяжёлые шаги. Судя по их частоте, в рубке царила вполне земная сила тяжести. Но звёзды не вращались. Или проекции специально формировались без учёта осевого движения рубки, или… или просто на корабле была гравитация. Значит, мы не в космосе, а на поверхности. Или… или просто на борту каким-то образом существовала искусственная сила тяжести. Не знал, что уже есть такие разработки.

Улисс нехотя обернулся и встретил глазами незнакомого мне человека. Он был как две капли воды похож на остальной экипаж – такие же застарелые ожоги, обезличенные черты безволосого лица, полное отсутствия на нём каких бы то ни было эмоций. Вошедшего звали Ромул.

Как жаль, что ты там ничего не видишь.

Улисс пожал плечами.

Для меня это место – такое же, как и любое другое, где мы побывали. Звёзды, планеты, пустота. Больше ничего.

Больше ничего. Он сам-то верил в это?

Для меня здесь во все стороны на тысячу километров простирается космическая крепость, названная в честь нашего корабля. Это сердце огромной космической империи в сотни населённых миров, между которыми курсируют десятки тысяч огромных кораблей. И ничего им не угрожает.

Улисс во второй раз родился в конце XXI века, ему мало знакомо было значение фразы «ничего не угрожает». Ему всегда что-то угрожало.

Ты веришь, что это всё ещё возможно?

Я должен в это верить.

Ромул развернулся, собираясь уходить, и вдруг заговорил вслух:

– Расходимся по капсулам, через полчаса будет разряд, накопители уже на грани перегрузки.

Интересно, где и когда они последний раз разговаривали, вот так, персонально?

– А потом?

Ромул не отвечал, неотрывно глядя на Улисса. Но тот не отступал:

– Это уже десятый сигнал из этой точки, до сих пор мы столько нигде не оставались.

– Ты прекрасно знаешь, что с самого начала сигнал кодировался этими координатами. Мы должны ждать.

– Срок ожидания, указанный в первом сигнале, истёк уже шесть лет назад. И с каждым шоком на излучатель падают не только шансы на то, что кто-нибудь откликнется, но и наши шансы вернуться.

Ромул снова не ответил. Было понятно, что этот спор уже начинался между ними не один десяток раз, только он ещё ни разу не заходил так далеко.

– Пора возвращаться, Ромул.

– Ты имеешь в виду, прямо сейчас?

– Разве есть хоть один довод замыкать разрядники и снова ложиться в дрейф, пока накопители снова не будут готовы к прыжку? У тебя осталось в запасе ещё что-нибудь, кроме шести точек возможной встречи? Что стоило бы ждать ещё на два с половиной года?

Тишина.

– Ромул, сколько?

– Что «сколько»?

– Сколько лет уже прошло с того момента, когда они должны были оказаться здесь?

– Пять.

– Сколько времени осталось Земле?

– Двести тридцать шесть.

– Теперь мне скажи, нам нужно делать, Ромул. Ты не хуже меня понял, что Симах-Нуари не прилетит. ты что

Они стояли и смотрели друг на друга, между ними словно натянулась басовая струна, готовая вот-вот порваться.

И тогда Ромул сдался.

– Я согласен. Никто не прилетит, нам нужно возвращаться. Отменяй запитывание канала связи, полный сбор экипажа, объявляется предстартовая готовность. И… и развесьте по этой системе транспондеры, настроенные на аварийные частоты Клина.

Ромул словно разом потерял к разговору интерес, выйдя из рубки.

На этом кусок воспоминаний обрывался.

Я по-прежнему не знал, кто эти люди, где они находились, что это был за корабль, и о чём они говорили. Но предельный трагизм ситуации я чувствовал. Случилось нечто непоправимое, что нельзя изменить, нельзя до конца осознать. Даже Улисс и Ромул не понимали в полной мере всех последствий того, что произошло, но были вынуждены принимать какое-то решение. И от решения этого зависела не их судьба, и не судьба экипажа, а что-то несравнимо большее.

Потому этот эпизод чужой памяти так врезался мне в сознание.

Были и другие, но куда более расплывчатые, лишённые деталей, обстоятельств, даже ощущения последовательности этих событий – вот этот обрывок был раньше или позже, а вот эти два эпизода связаны друг с другом, или между ними – годы?

Я пока не мог себе ответить.

Например, одна совсем непонятная мизансцена, без начала, конца и каких бы то ни было объяснений. Чем она была важна для Улисса? Чем она была важна ? для меня

Длинный отсек, скорее всего, медицинский, стоит ряд биокапсул, две капсулы открыты, в одной лежит человек, прикрытый только тонким прозрачным гермоколпаком, другая пуста.

По ребристому полу шлёпают босые ноги.

Голый, мокрый от коллоида, спотыкающийся Улисс подходит к лежащему навзничь человеку, смотрит на помигивающие огоньки биоконтроля.

Снова отходит.

Начинается тревожный зуммер.

Улисс возвращается, даёт какие-то указания, зуммер утихает.

Проходит полминуты в тревожном ожидании, снова начинается перезвон.

И теперь уже не прекращается, несмотря на все попытки что-то исправить.

Показатели становятся критическими.

Сигнал тревоги угасает.

Улисс отступает на два шага назад, словно к чему-то прислушиваясь.

Начинает ходить вдоль ряда саркофагов, что-то высматривая.

Все огни горят зелёным, никакой видимой активности.

В памяти Улисса звучит какой-то давний диалог, почти неразличимый в каскаде сопутствующих вторичных образов.

Я не знаю, сколько. И есть ли шанс на успешную репликацию в полёте. Потому я и должен взять вас всех до единого.

Но у акцепторов смертность будет ещё выше.

Если ты хочешь знать моё мнение – при нашей дырявой защите я бы вообще не рассчитывал вернуться. Все шансы против нас. Но другого выбора у нас нет.

Ты можешь себе представить, каково это, остаться без носителя там, в пустоте, без подпитки?

Ты мне скажи. Я, в отличие от тебя, Улисс, ни разу не умирал, а значит – не возвращался.

Это было на Земле, Ромул, там была Мать, а тут – одна пустота.

Но ведь потому мы и хотим сохранить, что возможно. Не для себя, для них, для будущего. Единственное, что мне известно, после прохождения определённого энергетического порога наша искра становится квазиустойчивой, даже без подпитки она будет продолжать своё существование столетиями.

Столетиями. О чём они говорили?

Улисс перестал ходить вдоль ряда капсул и устало опустился на пол. Нет, ничего. Итого единственная удача с репликацией. И теперь их уже всего семеро.

Я точно помню, что активных саркофагов с пассажирами на борту было куда больше. Семеро. Семеро таких, как Улисс? А остальные? Загадочные «акцепторы»? И были ли они подобно мне, обычными людьми, или были какими-то особенными?

А ты – не особенный?

Я не знал про других на борту этого грузовика ровным счётом ничего. А ещё их было слишком мало по сравнению с количеством саркофагов в воспоминаниях Улисса, и на борту не было Ромула, это я знал точно, хотя и непонятно, откуда.

Тем не менее, его не постигла участь того бедняги. И значит, нас летит на землю несколько судов. Мы отчего-то разделились в пути, сменив нормальную гравитацию «Сайриуса» на рывки перегрузок грузового корыта.

«Сайриус». Это название я вспомнил как-то неожиданно легко.

Ещё только что его не было, и вот, оно уже со мной.

Это слово будто нажало на спусковой крючок.

Столько лет труда.

«Сайриус» был слишком заметным, чтобы собирать его на орбите, слишком большим, чтобы таскать его по частям за Юпитер, и слишком сложным, чтобы вообще приступать к его сборке.

У нас не было ничего, кроме Излучателя, и нам предстояло ещё тогда, в послевоенные сороковые, сто лет назад, с нуля разработать технологии, которые позволили бы нам добраться до места встречи и подать там сигнал бедствия. Это Корпорация создала для человечества маршевые термоядерные реакторы и магнитные девиаторы потока, при помощи которых сейчас осваиваются внешние планеты сол-систем, это Корпорация создала самосборные конструктивные монотредные стали и кремнийорганические металлполимеры, которые позже и загнали человечество в километровой высоты каменные джунгли агломераций, это Корпорация стояла за первыми успешными моделями матричных трипротонно-фосфорных тысячекубитных ядер с теоретически неограниченной скоростью вычислений, на которых сейчас держится вся цифровая инфраструктура Земли.

По сути, именно Корпорация и стала кристаллизующим центром современных корпораций, без её разработок всё пошло бы по иному сценарию, без окончательного разрушения государственных механизмов, хотя, возможно, и с новыми войнами за воду и полезные ископаемые, как в тридцатые прошлого века.

Впрочем, тогда мы думали лишь об одном – как можно быстрее, оставляя при этом всё в тайне, собрать в недрах заброшенного кемберлитового карьера посреди стремительно тающей вечномёрзлой Сибири свой «Сайриус» и улететь на нём звать на помощь.

Так было сказано Ромулу, это же без устали твердили Хранители. И у нас не было выбора, ослушаться мы не могли.

И вот мы возвращаемся. Полвека тяжкого каждодневного труда, от которого мы не могли оторваться ни на миг, беспомощно наблюдая, как вся остальная планета превращается в нечто омерзительное, подлое, безжизненное.

И так уж получилось, что именно мы, Соратники, могли почувствовать это в наиболее полном и выразительном виде. Мы чувствовали нашу Мать. Мы чувствовали Землю.

Как она меркнет, черствеет и сходит с ума. Как она лишает своих детей своего тепла. Как она медленно умирает безо всяких внешних причин. И только мы её могли спасти, но были поглощены другим – спасением в другом, самом банальном смысле этого слова. Обеспечением физического выживания человечества в будущем. И потому у нас не было времени на другое.

И мы построили «Сайриус», и мы улетели на нём за предел. Чтобы спустя тридцать лет вернуться ни с чем. Наш призыв о помощи не был услышан, обещания Хранителей не сбылись, и теперь мы возвращались назад, полные отчаяния оттого, что всё кончено, полные ярости оттого, что почти столетие ушло впустую, на последний шанс, который не реализовался. И что теперь у нас просто нет времени на вторую попытку.

Весь полёт Соратники во главе с Ромулом разрабатывали план своего возвращения, это был грандиозный проект, включающий все политические, социокультурные, экономические, демографические факторы. Это был план спасения Матери, ради этого мы и оставили её на столько лет одну, слепую, безумную, агонизирующую.

Но этот план теперь был бесполезен, потому что он был основан на простом предположении, что Симах-Нуари и его спасательный флот выйдет на точку встречи, услышав наш призыв.

Мы ждали слишком долго. И теперь нам оставалось только одно – вернуться и начать всё с начала. Теперь уже наедине с дамокловым мечом неотвратимой угрозы.

Я помнил тот наш разговор перед прибытием.

Неужели нет другой возможности?

Мы исчерпали все варианты, Улисс, ни одна модель не даёт нам и двух с половиной столетий. У нас нет столько времени.

Его нам даст война?

Война предоставит корпорациям импульс. Ты видел отчёты, там сейчас сонное царство, такими темпами спустя век они сольются не без нашей помощи в монолитный конгломерат, всепланетное царство корпоративной иерархии. Неспособное ничего противопоставить внешней угрозе. Война сделает так, что Земля превратится в зверинец. Чудовищные ресурсы будут брошены на гонку вооружений, на оборонительные комплексы физического и информационного плана. И тогда посмотрим, кто кого.

Но в таком случае мы принесём в жертву ничтожному, едва уловимому шансу всех наших людей, Корпорацию, и саму Мать.

Знаешь, Улисс, мне горько это говорить, но теперь она обречена в любом случае. Если у человечества есть будущее, оно в нём – одиноко.

Этот разговор оставил у Соратников осадок тоски, примешивающейся отныне к тому отчаянию, что переполняло нас весь обратный путь.

Но мы действительно не видели иного выхода. А потому после пересечения орбиты Марса пакет инструкций послушно ушёл к Земле, принявшись ворочать в тамошнем болоте даже те слои, которые ещё не пришли в движение после нашей диверсии на Европе. Был получен и обратный ответ. Он был куда лаконичнее нашего послания, он был проще даже той нашей информационной бомбы, что должна была рвануть в недрах интервеба.

Короткая строчка простым нешифрованным текстом.

Мритью-лока . ²¹

Планета смерти была готова окончательно оправдать своё древнейшее название.

Хотя ещё и не знала об этом.

Экипаж грузовика, не сговариваясь, поодиночке поднимался на главную палубу у ходовой рубки. Это была ещё одна необъявленная, стихийная торжественная церемония. В итоге там собрались все, кто был в состоянии покинуть собственную каюту. Двух выздоравливающих эффекторов привезли на каталках. Собрались и мы втроём.

Странно было теперь наблюдать Улисса со стороны, как человек никогда не устанет удивляться, увидев собственное движущееся и говорящее отражение. Мы стояли отдельно ото всех и молча переглядывались. Я заметил, как Улисс сдал за последнее время. Не физически, современная медкапсула сделала своё дело, хотя без двух-трёх селф-репозиций ему всё равно не обойтись, а именно психологически и интеллектуально. Та небольшая доля его отчаяния и усталости, что достигала сейчас меня, не шла ни в какое сравнение с тем непрерывным стрессом, что испытывал он сам.

Ничего. Справимся и с этим. Теперь это вопрос времени.

Всё и всегда – вопрос времени. Которого в итоге ни на что не хватает.

Он прав. Чёрт, как это странно, думать о нём в третьем лице, а о себе – в первом. Да кто я есть такой, чтобы обо мне думать. Пустая оболочка. Эффектор без памяти, воли, эмоций.

Я отрешённо обернулся к специально вывешенной на стене проекторной панели, вскоре все только туда и смотрели. Там светился «северный» квадрант внешнего обзора.

Настала пора.

Мы заходили фромсан, по восходящей орбите в плоскости эклиптики под некоторым углом к радиус-вектору, настойчиво упираясь вторичными двигателями по касательной к Солнцу, что и позволяло нам всем спокойно стоять на палубе, будто мы до сих пор не расстались с «Сайриусом», а не летели на убогом внутрисистемном грузовике. Земля с этого ракурса выглядела драгоценной жемчужиной, слегка оттенённой на фоне черноты космоса белой искрой Луны, что так удачно была готова загородить нас своей массой.

Всё было готово к нашему возвращению – транспондер был заряжен двумя десятками свежих кодов, шумопостановщики замерли в пусковых шахтах, на случай, если возбуждённая ионосфера недостаточно скроет наше приближение, курс к Луне проложен, нас ждали ни о чём не подозревающие люди Корпорации, мы же знали свою жизнь наперёд на ближайшие несколько лет в деталях, и ещё на доброе десятилетие вчерне.

Но сейчас мы думали не об этом, мы все ждали главного. Того, ради чего все мы и собрались вместе.

Тоскливая протяжная нота потянулась к нам издалека, не замечая нашего приближения, не узнавая.

Это была песня агонии, песня отупляющего безумия, последний предсмертный выдох.

Это был голос Матери.

В глубине чёрного космоса, где нет ничего, кроме рассеянного звёздного света и промозглого эха неудержимой энергии, некогда породившей всё в этой Вселенной, там ты ощущаешь лишь чувство безвозвратной потери, но толком не можешь вспомнить, что именно ты потерял. Только возвращаясь домой, ты наконец осознаёшь цену былой потери. Потому что ты чувствуешь это снова.

По моему лицу струились слёзы, застилая глаза.

Кто-то опустился на колени и бормотал про себя, глотая рыдания.

И только Улисс стоял молча, с перекошенным лицом, больше похожий на живого мертвеца, чем на человека.

Его кулаки были сжаты до хруста.

В отличие от меня, он куда острее чувствовал агонию в голосе Матери.

И если я просто , что нам её уже не спасти, то он это отчётливо . знал понимал

Сможешь ли ты простить своих детей, Мать? Они до сих пор не понимают, что обречены тебя потерять.

Общий аларм заставил всех разойтись по каютам, начиналась активная фаза с гравитационным манёвром вокруг Земли, выходом в точку Лагранжа L4 и последующей посадкой в лунном кратере Кабеус.

Мы вернулись.

А я опять всё забыл.

5
Спящий

Винтолёты шли ниже уровня сопок, на ходу корректируя курс по спутнику. С тех пор, как Ангара перестала замерзать зимой, здесь года не проходило, чтобы ещё недавно точнейшие топограммы не начинали показывать отсебятину, так что летать так низко здесь приходилось с оглядкой.

Остатки таёжной чащи, скрывающиеся в тени сопок, тоже глаз не радовали – обычное вязкое болото, откуда тебя хоть потенциально спасут, если не задохнёшься от гнилого смрада, в таких местах переходило в смесь голых скал на месте оползней с частоколом вполне ещё годной древесины, больше похожей на камень. Ствол давно мёртвой, но даже не собирающейся гнить сосны мог прошить винтолёт насквозь, и понадобится ещё лет сто, чтобы здешняя гать окончательно переварила остатки былого царства вечной мерзлоты. А уж что рассказывали про местную фауну… лучше не повторять.

Автопилот ничего этого не знал, но, переключенный в режим максимального внимания, тоже быстро начал напоминать параноика, принимая выбросы болотного газа то за пуск ПЗРК с тепловым наведением, то за фантомные препятствия на пути, начиная судорожно тасовать построение. В таких случаях приходилось брать управление на себя.

Цагаанбат считалась лучшим проводником в эти места во всём Северо-азиатском филиале «Янгуан Цзитуань», но для неё эти места были даже страшнее, чем для других, о чём догадывался любой, кто хоть раз видел Цагаанбат «в лицо», без бронемаски.

Её родители, отец ханец и мать русская, в девяностых бежали из Абакана, спасаясь от захлестнувших уже и степные предгорья эпидемий, перебрались сначала в Дарви, а потом и во Внутреннюю Монголию. Маленькую дочку, родившуюся ещё там, на берегах Енисея, записали, во избежание проблем с иммиграционными службами, как монголку, имя придумали соответствующее. Она, в общем, и знать-то не должна, что имеет к этим местам какое-то отношение, однако нет, что-то её в этих болотах подспудно каждый раз тревожило, не давало спокойно заниматься своим делом.

Гиблое место, да, на полторы тысячи километров от горных отрогов до постоянно отступающей южной границы мерзлоты сначала сплошная, ровная как стол протухшая лужа, а потом вот это – древнейшие горные хребты подобно окаменевшим скелетам едва проглядывают из-под гниющего бурелома, и посреди – заброшенные рудники, зияющие язвы карьеров, проржавевшие, лежащие вповалку вышки. Но тревожило Цагаанбат не это, а какое-то отдельное чувство близости к этим краям. Здесь пару десятков лет вообще человека не сыщешь за пределами последних обслуживающих городков под куполами, однако что-то её сюда всё равно тянуло.

Родители, само собой, ничего ей о Сибири не рассказывали, да только себя не обманешь – внешность «северного варвара» у неё была в мать, ничего ханьские гены с этим не могли поделать.

Потому сюда летать было страшно, но интересно. Так что, сжимая в руках штурвал ведущей машины, Цагаанбат успевала ещё и головой по сторонам вертеть.

В её тридцать четыре года вояки обычно плотно сидели на антидепрессантах или кололись, пока не поймают. Работа тупая, а комплекс сверхчеловека у них – профессиональное заболевание. Да и то сказать, тяжело молча тащить лямку, когда ты – непревзойдённая машина убийства. Вживлённые генинженерные мио-волокна, усиленный углеродным волокном скелет, собственная рабочая масса тела – до двухсот килограмм, плюс сверху силовой экзоскелет по необходимости, плюс ускоренная реакция, плюс железные нервы. В теории, если не считать не преходящей депрессии.

Женщин в вояки брали неспроста – чем легче основа, тем больше в неё можно напихать. Только рост высокий желателен – вот тут русские гены и пригодились.

И русский же пофигизм. В отличие от остальных, нервы у неё были отнюдь не железные, а вот способность к обучению и банальное любопытство – они-то её и спасали, и делали лучшей.

Вот и на этот раз «приключением» полёт не назвал бы даже тот напыщенный янгуанский говнюк, что летел во второй машине. Презрительное выражение скучающего лица, он с самого начала только и старался изобразить, как он недоволен тем, что его заставили поднять жопу и тащиться с ними, убогими вояками, за тридевять земель в самые болота.

Но Цагаанбат твёрдо знала одно – даже самого занюханного советника никогда не выпустят за пределы агломераций без крайней необходимости. Куда там, они на свои горные виллы летали исключительно по бумажке с тремя подписями в директорате. Значит, в болотах оказалось нечто крайне интересное для «Янгуан Цзитуань». А раз это интересно корпорации, недурно и простым людям разнюхать. Это конторский криль может бояться узнать чего лишнего, нужная информация в правильных руках на современной Земле дорогого стоит. Собственно, ничего дороже информации человечество ещё не придумало.

Однако что-нибудь существенное вызнать не удалось. На место прилетели довольно быстро и без происшествий, там оказался лишь довольно большой даже для старых кемберлитовых разработок заброшенный конический карьер несколько неправильной формы. На вид, судя по размытости винтовых уступов, здесь ничего не добывают уже лет тридцать. Выходит, работали тут до последнего, но когда началось окончательное отступление мерзлоты, всё-таки бросили. Интересно другое – непохожи здешние скальные породы на кемберлитовые. Что ещё могли вырабатывать с таким размахом, придерживаясь конической структуры уступов? И где остов роторного экскаватора? Обычно их просто бросали, вывозить этот металлолом – себе дороже. Опять же, где террикон отработанной руды?

Советник походил по краю верхнего уступа, походил, что-то позаписывал, связался с головным офисом, потом скомандовал возвращаться.

Интересно, он сам, с его-то годовым жалованием и тремя университетами, смог сообразить, что тут что-то не так?

Цагаанбат бросила последний взгляд на три выемки (полусферические, симметрично расположенные, каждая тридцати метров в радиусе) вблизи дна карьера и поспешила запускать турбины.

И вот, теперь обратный полёт, сверху такого же болотного цвета небо, внизу – мокрое царство малярии, сибирской язвы и туберкулёза, посредине она, вцепилась в штурвал лилтвинга.

Хоть бы разрешили высоту набрать. Но указания были чёткими – держаться над поверхностью, выше сопок не забирать. Откуда такая секретность?

Цагаанбат лишний раз сверилась с топограммой обратного маршрута. При текущей скорости ещё полчаса будет тянуться вот такая хлябь, потом начнётся степь, там нужно будет прибавить, потом довернуть чуть на восток, набрать высоту, проскочить над первым гребнем, а когда начнутся трёхтысячники – можно будет уже переводить обратно на автопилот.

Безопасно провести конвой по дну ущелий автоматике было сподручнее, топограммы там меняются только в результате схода лавин, а для них сейчас не сезон.

Под днищем винтолёта оглушительно свистнула верхушка сосны. Крутовато, так и машину повредить недолго. Что б вас с вашими инструкциями. Цагаанбат поднялась на всякий случай метра на три повыше. И тут же раздался сигнал обнаружения цели.

Что у нас там?

Следит, зараза. Что б тебе своими делами не заняться, а советник?

На семь часов по курсу приближается конвертоплан, одиночный, что прикажете делать?

Пусть решает. Он тут начальник. Вот пусть сам о своей безопасности и думает.

Курс не менять, если это преследователь – добрать высоты и увеличить скорость конвоя.

Ага, думаешь, по наши ли это души. Интересный вопрос. Вот только одиночная цель, зачем-то увязавшаяся на нейтральной территории за конвоем из пяти вооружённых бортов… Цагаанбат ситуация уже категорически не нравилась. Что-то тут не так.

Начали мелькать первые степные языки и обширные зеркала солёных равнинных озёр. Конвой, послушно набрав высоту, уже приближался к звуковому барьеру, когда сзади пришёл хлопок – преследователь, а отставать он не желал, перешёл на сверхзвук, предварительно заглушив роторы. Топливо его пилоты экономить не собирались.

Через 15 минут он нас нагонит, пройти степь мы не успеваем.

Задумчивое молчание. Ты не думай долго, советник, быстрее решай.

Борт 3, борт 5, отправляетесь на перехват, цель не преследовать, просто убедиться, что она отстала. Предупредить на открытом канале. Огонь открывать только в случае неподчинения.

Интересно, у нашего советника есть опыт настоящего огневого контакта?

Две замыкающих машины по широкой дуге принялись разворачиваться навстречу приближающемуся винтолёту. Телеметрия до сих пор отказывалась определить его класс и возможную вооружённость. Это могло быть что угодно. Впрочем, судя по скороприёмности, что-то средне-лёгкое. Вроде новой янгуанской модели «Лань». Так что отправка двух машин была разумной – при известной ловкости пилота, одну можно было просто обойти на встречных курсах.

Проблема в том, что в конвое теперь оставалось три машины, причём существенно растративших запас топлива.

Цагаанбат собиралась высказать эти свои соображения, как на три и девять часов зажглось ещё два маркера. Кажется, их брали в клещи.

Основная группа шла уже на пределе скорости для экономичного ходового режима, однако до первых предгорий оставалось ещё довольно далеко.

Группа перехвата, отставить, вернуться в строй на форсаже.

Ну надо же, сам сообразил. А то пришлось бы ей это говорить.

Итак, три винтолёта неизвестного тоннажа и принадлежности пока предпочитали не мешать их конвою двигаться избранным направлением. Но где три, там и четыре, и эта мысль была неприятна сама по себе.

Советник, предлагаю экстренно сместить текущую курсограмму восточнее, это повысит наши шансы избежать…

И тут же, не дав ей договорить, снова просигналила система обнаружения.

Ещё одна цель, точно на двенадцать часов, медленная. Если это тяжёлый ракетоносец вроде «Янцзы», нам туда ни в коем случае нельзя. Да что тут вообще творится, за их конвоем такая охота, словно…

Словно они полезли туда, куда лезть не следовало, даже если ты полный советник «Янгуан» при пяти среднетоннажных винтолётах и двух дюжинах вусмерть прокачанных корпоративных вояк на борту. Вдали от агломераций, где, случись что, и целый полк не всегда поможет.

Цагаанбат, не отвлекаясь, чтобы договорить начатую ранее фразу, уже молча выполняла по пунктам чрезвычайную инструкцию. Подготовила к замыканию ку-ядра ЦБВС, отбила сигнал тревоги на спутник, скормила ему же всю известную телеметрию с курсограммой, плюс текущие показатели об уровне топлива и энерговооружённости всех пяти машин.

Советник, я веду конвой на прорыв, будут какие-то особые указания?

И пусть решает быстрее, пререкаться с ним ей было некогда, спустя пару минут они, скорее всего, уже будут под огнём, и тогда его мнение вообще ничего не будет стоить.

Вы сможете довести нас до первой группы стационаров?

На оперативном поле рассыпалась горсть искр, от пятидесяти до ста километров от границы предгорий.

Если сумеем прорваться, доберёмся без проблем.

Завидный оптимизм на борту.

Тогда прорывайтесь, разрешаю открывать превентивный огонь.

Разрешает он.

Цагаанбат скривилась под бронемаской.

Как и ожидалось, транспондеры всех четырёх окруживших конвой бортов молчали. Ладно, скоро мы узнаем, что вы за такое и с чем вас едят, тогда и будем прикидывать наши шансы.

Дождавшись, когда два отставших конвертоплана вернутся в строй, Цагаанбат получила от них подтверждения, что с севера к ним приближалась лёгкая машина, и лишь тогда начала первичное перестроение. Традиционная клиновидная походная колонна здесь не годилась. Так, север нам некоторое время мешать не сможет. Пять тилтвингов, поместив в центр борт с советником, косым уступом по радиусу к южному тяжеловесу начали ускоряться на восток, так что на одну машину противника в этом направлении устремилась двухсотметровая стена из пяти расчехливших стволы среднетоннажников. Если успеть отработать цель до того, как в бой вступят север и запад…

Однако их преследователи уже сообразили, что теряют инициативу, и разом открыли огонь.

Летающая крепость на юге буквально взорвалась пусками гиперзвуковых ракет, а лёгкая мелочь, подобравшаяся уже довольно близко, начала лупить прямой, целя в более уязвимые роторы. Винтолёт на востоке начал резонно смещаться южнее, прикрывая фланг жерлами союзника, но тоже успевал вести огонь; в тыл конвою издали садил вслепую отстающий запад.

Разом всё оперативное пространство вокруг Цагаанбат превратилось в кашу из зон обстрела и траекторий ракетных снарядов. Однако пилоты держались, успешно отрабатывая мероприятия подавления вражеского огня, а шальные пулевые и осколочные попадания в прочный корпус пока продвижению не мешали.

Зараза.

Цагаанбат поздно сообразила, что основной огонь противника сосредоточился на машине с тупоголовой шишкой. Надо было его не в центр, а вторым с севера… да теперь уже чего думать.

Ответным шквальным огнём восток сперва принудили сосредоточиться на маневрировании, так что он фактически прекратил вести активные боевые действия, а потом оттеснили ещё южнее, так что вскоре он начнёт перекрывать часть сектора обстрела тяжеловесу.

Ну вот, а вы говорили, что могут быть какие-то проблемы. Осталось окончательно вырваться из клещей…

Первым загорелся борт 3, тот самый, который замыкал построение на юге. Кумулятивный снаряд сдетонировал слишком близко к корпусу – левый ротор серьёзно посекло, сперва упали обороты, а потом показалось и пламя – силовой агрегат перегрелся, не успев своевременно сбросить мощность.

Сверкнула пика прямоточного, это пилот пытался экстренно скомпенсировать перекос в подъёмной силе, но тут же отставшую машину тряхнуло ещё от одного, на этот раз прямого попадания в корму. Винтолёт начало тяжело водить, вот он уже отчётливо закоптил и пошёл по диагонали вниз, методично отстреливая тепловые ловушки.

Цагаанбат послала свою машину в отчаянный кувырок, чтобы прикрыть оголившийся фланг, но тут открыл уже прицельный огонь спешащий на сверхзвуке, чтоб его, западный преследователь. Даже мелочь на сервере никак не удавалось пришибить, хотя все зенитные орудия дальнего фланга до сих пор были заняты только им. Стрелки́, чтоб вас.

Однако не успел винтолёт Цагаанбат выровняться, как телеметрия показала, что второй винтолёт начал терять ход. Разбираться, в чём дело, было некогда.

Замедляемся, выравниваемся, борт 2, держать машину.

Наконец загорелся и отвалил на вынужденную север, но толку. С каждой секундой всё ближе запад и юг, да и восток оклемался и вновь забасил носовым гауссовым орудием.

Мать вашу.

Манёвр воздушной стыковки и в тренировочных условиях неприятная для пилота штука – винтолёты приходилось чисто конструктивно «приставлять» бортами под тридцатиградусным креном, что в зависе даже для гибкого в управлении тилтвинга было не так просто. Однако на Цагаанбат словно снизошло вдохновение, грохнули сдвигаемые бронеплиты, и вояки живо втащили внутрь бледного советника.

А теперь – валим.

Борт 2 – заградительный огонь на 6 часов по курсу, сколько продержишься, борт 4, борт 5 – штурмовая атака на два часа, выполнять.

С этими словами Цагаанбат бросила свой конвертоплан к земле.

Наверху заухало и загрохотало, заревели роторы, дробным рокотом пробудились прямоточные, готовясь выдать пиковую мощность в нижней точке траектории. Остаётся надеяться, что вояки не подведут.

Маневрировать у самой поверхности, пусть и ровной как стол, было непросто. Бортовые системы орали благим матом, заходясь хаосом звуковых сигналов, тактика была сплошь испещрена трассами приближающихся снарядов, плюс со всех сторон к земле летела шрапнель осколков – это двумя эшелонами выше началась настоящая контактная рубка.

Звучало ритмичное дум-дум гауссовых орудий, раздавались хлопки гиперзвука и детонации кумулятивных разрывов, но Цагаанбат было не до того, что творилось наверху, она описывала отчаянные бочки, уводя самонаведение управляемых снарядов себе под брюхо – туда, где они лишь бесполезно перепахивали болотистое разнотравие.

Полторы тысячи, две.

С каждой секундой треклятая летающая крепость удалялась, ослабляя плотность огня, теряя точность наведения.

Уже начинали подходить к концу средства пассивного экранирования, тепловых ловушек хватило и вовсе ненадолго, так что теперь приходилось полагаться на кормовых стрелков, бившихся в падучей в своих гнёздах, не успевая отрабатывать цели.

Надеюсь, оставшимся в грузовом хватило ума как следует прикрыть советника, а то шальной осколок мог ненароком пробить броню и наделать внутри делов.

Когда последняя ракета самоуничтожилась в тридцати метрах правее, израсходовав запас топлива и только чуть тряхнув винтолёт, Цагаанбат наконец смогла добрать лишних двадцать метров над грунтом и оглядеться.

Основное поле воздушной схватки уже вышло за пределы тактики, на среднем радаре было видно, как измочаленный, но сохранивший маневренность бывший восток окончательно отошёл под прикрытие тоже сбавившего темп юга. Две группы машин постепенно расходились, потеряв друг к другу видимый интерес.

А где же запад?

Мать вашу.

Цагаанбат на форсаже прямоточных запоздало потащила нос к зениту. А она уж думала, что пронесло. Зенитные ракеты второго борта всё-таки упустил запад. И теперь эта дура, свежая, с почти полным навесным боекомплектом, заходила на них в штурмовое пикирование.

Цагаанбат, матерясь сквозь зубы на никак не желающие убираться в корпус лопасти, одновременно пыталась разглядеть на тактике данные с радаров. Какая-то неизвестная модель конвертоплана, среднего тоннажа, но, зар-раза, трёхроторная. Маневренность в ущерб аэродинамике.

Оверкиль при такой осевой перегрузке дался с трудом, но зато оба стрелка теперь разом увидели цель и начали жарить.

Маневренный? На, поманеврируй, не мешай мамочке думать.

Так, у нас есть штатные две секунды прикинуть шансы, прежде чем прямоточные на своих десяти процентах вертикальной тяги не свалят нас обратно к земле. Преследователь послушно заюлил, гася скорость. Метров двести, да?

И тут Цагаанбат увидела на тактике показавшееся на пять часов первое щупальце отрога. Нужно тянуть его туда, и если он не захочет жёсткой посадки прямо там, в горах, пусть начинает экономить топливо.

Две машины, поливая друг друга огнём, на полном ходу неслись строго на юг, то и дело полностью скрываясь в клочьях сползающего по распадкам тумана, чтобы в следующую секунду очередная детонация проделала в этой медлительной молочной реке полуторасотметровую брешь.

Нанополимерная броня пока держалась, а за предусмотрительно убранные лопасти роторов можно было пока не беспокоиться. Преследователь их покуда убрать не мог, не зря беспокоясь за свою живучесть после существенной потери в маневренности. Цагаанбат же, вовремя сообразив, что все управляемые снаряды противник отстрелял из кассет подвески ещё на подлёте, дала команду стрелкам «боеприпасы не экономить, трупам они не пригодятся», тем временем восполняя неуклюжесть своего манёвра прямоточными ювелирным следованием топограмме.

Теперь бы перебраться через хребет и там разом выйти на полтора маха, хрен он нас догонит.

Обе машины набрали уже порядка двух с половиной сотен, так что вся огневая мощь уходила в «молоко». Мы разойдёмся сегодня мирно, да, парень? Или кто там ты.

Последний опасный огневой контакт случился перед самым перевалом, где распадок исчезал, переходя почти в отвесную стену. Машина Цагаанбат тут была как на ладони, ничего не поделаешь, оставалось только втопить штурвал в ограничители и сбросить последнюю заготовку – контейнер кувыркнулся в никак не желающий здесь растаять даже в июне снег, и тут же в том месте в небо рванула белая пелена. Три сотни килограмм в эквиваленте, если повезёт, их серьёзно посечёт.

Увы, не повезло, в последний момент Цагаанбат разглядела на тактике, что преследователь всё-таки убирает лопасти. Ну, что ж, в таком режиме у него запас минут на пять хода. Решительный пацан, ничего не скажешь. Не за жалование работает, тут что-то личное. Чем ему так насолила «Янгуан»?

С тоской проследив шквал прямых попаданий по броне, Цагаанбат тоже рванула ограничитель мощности, второй рукой запирая в замки всех, кто находился на борту. Вроде ходовая «зелёная». Ну и прекрасно.

Хлопок пробитого барьера был почти неразличим на фоне заполнившего кабину рёва двигателей, однако тряхануло изрядно. Штурмовые винтолёты всё-таки не слишком приспособлены для движения на сверхзвуке, не та у них геометрия подветренных рёбер, спасибо что вообще хватает прочности сочленений для преодоления барьера. Под брюхом тут же нарисовался на снегу конус проекции расходящейся ударной волны.

А где наш злой шериф? На месте, но уже потихоньку отстаёт, уже почти щелчок расстояния по тактике. Это хорошо.

Цагаанбат бросила машину на снижение, едва пройдя перевал. Теперь точно – рвать когти и побыстрее.

Курсограмма к ближайшему стационару продолжилась без задержек. Интересно, что это за объект – полноценная станция дозаправки и полевого ремонта или просто кусок скалы, пара причальных замков, а сбоку дверь в нору – пересидеть снежную бурю?

Вот сейчас и узнаем.

Мать вашу.

Цагаанбат устало выдохнула.

На восемь часов по курсу радар показал в пяти щелчках приближение минимум тройной цели. Они шли сюда на двух махах, особо и не скрываясь.

И не нужно было обладать математической степенью, чтобы понять, что от них уже никуда не уйдёшь.

Всем приготовиться покинуть машину, сброс навесных бронеплит на двадцати метрах, метра три допуск по скорости, боковой ветер десять метров. Это бункер, я и бортстрелки уводим советника внутрь, остальные прикрывают. Каждому отработать по два ЗРС на два часа по северу, потом бросаем всё и отходим, но держаться кучно, вдруг им советник нужен живым. Сверху нас будет прикрывать автопилот. Всем понятно? Хреновое сегодня лето, цао ни ма я.

Насупленное молчание было ей ответом. Воякам всегда всё понятно.

Одновременно отправлять мэйдэй, замыкать ку-ядра ЦБВС, выходить из сверхзвука с последующим полным торможением, разворачивать и раскручивать лопасти роторов, настраивать автопилот на заградительный огонь, сбрасывать боковые бронеплиты и выдираться из некстати заевшего замка было делом трудным, но выполнимым. В грузовом отсеке уже ждали два задраенных стрелка и ошарашенный советник в своём нелепом лёгком бронекостюме без воротника. Сверху на него кто-то из догадливых вояк нахлобучил запасной шлем, а за плечи – чьи-то вериги. Получился такой головастик на тонких ножках, шатающийся под тяжестью брони. Остальные уже были снаружи.

Цагаанбат дала сигнал, и все трое, уцепившись в амуницию советника, сиганули вниз, только тросы засвистели в скобах. Не обращая внимания на суетящихся вояк, они развернулись треугольником, прикрывая уже окончательно обделавшегося советника, и принялись отступать к гостеприимно распахнутой внешней бронеплите гермовхода.

Пророкотали вышибными зарядами пуски ЗРС, потом так же дробно зарычали основные ускорители, однако, стоило Цагаанбат протиснуться в узкую щель прохода, как скала под ногами дрогнула, и на лицевую бронепластину снаружи плеснуло чем-то чёрным с вкраплениями бурого.

Недолго они соображали, что мышка сейчас ускользнёт. Вояк жалко, если бы ЗРС отвлекли птичек хоть на пару секунд, успели бы отступить. Но они не отвлекли.

. Стрелки, запереть бронеплиту, сидеть тут

Интересно, сколько она продержится? На вид – довольно толстая. Хотя, смотря из чего сработана.

Цагаанбат подтолкнула пошатывающегося советника в спину, шагай, мол. Через тридцать метров была внутренняя гермодверь. За ней – генератор, баллон с кислородом, тридцатилитровая алюминиевая канистра с водой, брикеты с сухпаем. Дверь мягко вошла в паз, и стало тихо. Только скала чуть подрагивала.

Цагаанбат помогла советнику избавиться от бронешлема и вериг, усадила его в угол, не стала отговаривать, когда он откинул лицевой щиток. Сама она осталась с закрытым забралом, как учили.

И медленно достала из-за голенища нож.

Однажды ей выдастся шанс, так ей сказали. Пообещали.

Так, у неё есть пятнадцать минут.

– А теперь – говори.

Спустя четырнадцать минут двадцать секунд она открыла гермодверь, бросив короткий взгляд на раскуроченную внешнюю скорлупу в том конце прохода и на два трупа стрелков у себя под ногами.

Подняла небольшой осколок с пола, аккуратно поместила его в паз, один хороший рывок и дверь успешно заклинило, ни туда, ни сюда.

Так. Теперь будет понятно, как они добрались до советника, хотя вояки и держались до последнего. Впрочем, времени у них было мало, ничего узнать бы они всё равно уже не успели. Тогда они убили приковавшего себя карабином к крепёжной скобе советника. О, он тоже был героем, всё сделал, чтобы помешать врагу заполучить важную для «Янгуан Цзитуань» информацию. Наградить семью, похороны с почестями.

Цагаанбат отошла к телам стрелков, убедилась, что оба мертвы, положила между телами одну импульсную и две пирокинетических гранаты, потом отошла на пять шагов вглубь, сняла свой «люсинчуй» с крепления, села на пол, привалившись к стене и пристроив разрядник на сгибе локтя.

Зашипело, отдавшись острой болью в затылке.

Бронекостюм стал словно каменным.

Теперь в ход пошла заветная капсула каппа-трамадола. Металлический вкус и холод на языке. Цагаанбат из последних сил приподняла ствол и выстрелила в стену. Плазменный сгусток послушно срикошетил, напрочь разворотив ей левую ступню. Теряя сознание, она почувствовала, как снова подрагивает скала. Ровно пятнадцать минут, надо же.

Разрывов пиро-гранат она уже не почувствовала.

6
Рандеву

Парсонс ненавидел свою работу.

Сидеть тут битый час, изображать увлечённость каким-то дурацким шоу, а самому только и следить, чтобы камера держала объект.

Лучше бы он, право, заделался , осел бы где-нибудь в коммерческой контрразведке «Джи-И», его туда сто раз звали. Работа непыльная, но уважаемая. Технари, правда, достают, зато честный трёхнедельный отпуск, в потенциале – личная вилла в горах и уважаемая должность начальника какого-нибудь отдела с бессмысленным буквенно-цифровым кодом. служанкой

Все тебя любят, в рот заглядывают, медицина по высшему разряду, большая квартира в верхних уровнях. Угу. Начальство, вытирающее об тебя ноги, коллеги, жаждущие тебя утопить в дерьме при первой возможности, а стоит покинуть башню, тут же за тобой трое начинают следить, а двое твоих начинают следить за теми троими, и так по кругу.

Зверинец.

Лучше уж так, неверных жён выслеживать. А в корпоративные дрязги он не полезет ни за какие коврижки.

Так что, как бы Парсонс ни ненавидел свою работу, она была лучшим занятием, которое он мог себе представить.

Нужны кредиты – не спишь неделями, по горло накачавшись стимуляторами, постоянно рискуешь схлопотать по морде или, что хуже, угодить в поле зрения корпоративных служанок.

С другой стороны, не нужны кредиты – валяешься на диване, месяцами не снимая халата, тапочек и любимых трусов-боксеров на три размера больше. Зарастаешь в своё удовольствие шерстью, как бабуин, прокуриваешь холостяцкое гнёздышко до жалоб от соседей, только и забот, что гонять излишне приютившихся девок за порог. Серьёзные отношения – это не для нас, нас на позатой неделе чуть из разрядника не укокошили, зачем нам лишние процессии безутешных вдов и сирот.

Парсонс снова поправил сползающую с плеча камеру. Да, сидеть лицом к объекту – непрофессионально. Почует ещё, чего доброго. А лишние неудобства – издержки профессии, не более того.

Ну так о чём это мы, о вдовах.

Нет, правда, опасность его рода занятий принято серьёзно преувеличивать. В реалах любят изображать из них таких бэтманов начала прошлого века, в плащах с ушками. Или в трико с вытянутыми коленками. Нинжя такие без страха и упрёка, скачут по стенам, палят из чего попало, любят тихо пристукнуть кого-нибудь в сторонке.

Персекьюторам вроде Парсонса подобное могло разве что в кошмарном сне привидеться. То есть да, бывало, забирались в нехорошие места, и спецтехники в трёх схронах у нас навалом, но Парсонс твёрдо знал правило номер раз – если тебе вдруг понадобилось что-то сложнее продающегося в соседнем молле, уже можно начинать уносить ноги, потому что скоро начнётся. ²²

Один такой случай лишил Парсонса трёх метров собственных кишок, второй чуть не стоил ноги. Спасибо, не требуется. Существуют на свете и менее радикальные средства от бытовой скуки.

От которой он, кстати, отнюдь не страдал, а напротив, получал истинное удовольствие.

Так, кажется, расходятся. Парсонс сел ровнее и со вкусом потянулся. На этом хватит, пожалуй.

Он поднялся из кресла, привычным усилием фиксируя колени. При низкой гравитации самое сложное – это удерживать равновесие. Зато легко вырабатывается балетная осанка. Ха-ха.

Многие персекьюторы решались сюда окончательно переселиться. Купола в кратере Кабеус были меккой представителей их рода занятий. И сюда же, как пчёлы на мёд, слетались их клиенты – пустившиеся в загул корпы, неверные жёны, нечистые на руку дельцы-служанки всех мастей, запойные игроманы и прочая шваль.

А всё потому что здесь, на линии вторичного терминатора, на границе видимой и обратной стороны Луны, до сих пор оставалась одна из немногих сохранившихся «серых зон», где ни у одной из корпораций не было монополии на контроль.

Купола здесь, на месторождениях подповерхностного льда, а значит и кислорода, с самого начала строили совместно, зачастую с тогда ещё всесильными госструктурами. В итоге переделов и перепродаж, прошедших с середины XXI века, здесь всем заправляла ленивая, но чтущая свой суверенитет микро-корпорация «Лунар текникс», главным условием существования которой было простое правило – каждый байт информации, затребованный у «Эль-Ти», тут же дублируется остальным пайщикам-акционерам. Понятно, в итоге никто ни о чём никогда не спрашивал.

Всех это, в общем, устраивало, поскольку для внутренних нужд хватало построенных позже на видимой стороне куполов и станций, так сказать, единоличного пользования. А здесь была вольница – царство персекьюторов и их клиентов.

Парсонс, не оглядываясь на очередную падкую до адюльтера парочку, направился к выходу. К шарканью магнитных ботинок тоже довольно быстро привыкаешь. Однако сам Парсонс пока предпочитал жить на Земле. Там ему ещё пока было место.

Так, надо что-то делать с настроением, с утра паршивое.

В таких случаях предлагалось сходить на виртарену, в реал, поддать или завалиться к падшим женщинам. С первым на Луне было не очень, потому что запаздывание, реалы Парсонс вообще не любил, бухать не хотелось, а к женщинам он на работе старался не ходить после одного случая, когда он там же нос к носу столкнулся со своим клиентом, и тот, бычара, его запомнил. Были потом проблемы.

Тогда пойдём, как обычно, в дендрарий.

Забавно, но на самой Земле в пределах агломераций почти не встретишь зелени, даже в виде фикуса в кадке посреди офиса.

Даже в дорогущих пентхаусах корпоративных башен, доводилось Парсонсу в таких бывать, если и есть какой зелёный уголок, так это будет нечто весьма скромное, два на два, под убогой ув-лампой.

А на Луне – пожалуйста, сколько угодно. Потому что солнца навалом, вода и так вся рециркулируется, зелень воздух регенерировать помогает, ну и вообще, вроде как местный шик. А Земля… погрязшие в смраде агломерации на фоне зелёной травиночки выглядели бы во сто крат тошнотворнее. Знатоки говорят, хуже нижних ярусов Босваша смотрится только гнилая канадская тундра да, может, уже лет сто тридцать как сплошь пропитанное мазутом калифорнийское побережье.

А вот и дендрарий.

Парсонс подошёл к стойке раздатчика и заказал себе мохито. Робот-бармен принялся от скуки выделывать кренделя и жонглировать шейкером. Пришлось его прервать решительным хуком справа. Робот тут же угомонился и принялся работать без выкрутасов. Мята тут настоящая, гидропонная, а вот ром, увы, бодяжная дрянь. Впрочем, сойдёт. Главное, что мохито холодный.

Осталось найти шезлонг подальше от проходов да покемарить. До захода Солнца за Землю как раз оставалось прилично времени. Самое время для лёгкой сиесты.

Парсонс ухмыльнулся своему отражению в полированной балке купола. Так, вот удачное местечко, и отходные пути, если что, просматриваются. Ух, хорошо. В висках медленно и шумно бился пульс.

Самое поганое в его работе то, что он работает именно тогда, когда все отдыхают. Клиент в расслабленном состоянии норовит прийти в твои белы рученьки на своих двоих, без уговоров и понуканий. Только успевай каталогизировать компромат.

А вот в свои свободные часы – как раз и не расслабиться. Потому что всяко бывает.

И главное тут – соблюдать разумный баланс между ловлей клиента, интересами заказчика и его, Парсонса, желанием прожить подольше.

Заключая сделку, он только информирует. Пакет с отчётом доставляется заказчику, им просматривается и тут же, при Парсонсе, уничтожается. Никакого блэкмэйла, никаких судебных исков, если что – персекьютор будет всё отрицать, он впервые видит и клиента, и заказчика, а на Луну вообще летал лишь однажды – с университетской экскурсией пятнадцать лет назад.

Хотите – копите злобу на будущее, хотите – делайте ответные подлости, если есть желание – можно прям завтра вцепиться благоверному в кадык. Кстати, так обычно и заканчивается: либо моргом, либо разводом, в зависимости от темперамента участников. Хуже если в дело активно включается внезапно выживший клиент. Тогда начинается поиск самого персекьютора, и если его всё-таки находят…

Приходилось поглядывать по сторонам, в общем.

«Параноиком в отставке» становиться тоже не хотелось, так что Парсонс, по привычке то и дело кося одним глазом, спокойно углубился в чтение свежих сплетен.

Платные жёлтые листки про знаменитостей были главной слабостью людей его рода занятий. Папарацци были почти коллегами, хотя разница в их работе была как между рестлером и ночным душителем-маньяком. Оба вроде не первый год в этом бизнесе, оба профи, только душитель не признаёт договорных матчей, не нуждается в показушной акробатике и не склонен к мелодрамам.

Жёлтая пресса и их постоянные объекты внимания нуждались друг в друге, в их работе по большому счёту не было конфликта, все чётко знали свод правил, никто не зарывался сверх меры, никто не добивал упавшего и не бил в спину.

Персекьюторы же – не только роняли на пол, но и добивали, пусть и чужими руками. И сколько ни рассуждай про «джаст бизнес», рано или поздно тебе дадут сдачи пропорционально содеянному.

Так что светские сплетни про очередную латиноамериканскую звездульку, обоссавшуюся от счастья на вручении очередной железяки, были для Парсонса отдушиной, своеобразной дверью в светлый мир детства, где персекьюторы и их клиенты вежливо раскланиваются при встрече, хотя и могут изредка провести красивую перестрелку в стиле Дикого Запада, с подрагиванием пальца у спускового крючка и бросанием в сторону противника убийственных взглядов.

В жизни всё бывало куда прозаичнее. Недавно одного незадачливого персекьютора, неловко попавшегося на глаза клиенту, что самое печальное, ещё до передачи инфы заказчику, отвезли куда-то на корпоративную территорию, а потом выложили запись всего, что случилось после этого, в интервеб.

Чтобы другим было неповадно.

Гильдия тогда провела своё расследование, и было решено спустить всё на тормозах, персекьютор реально нарвался на клиента себе не по рангу, и чужая глупость в случае обострения конфликта слишком дорого бы стоила Гильдии в целом. К тому же, из-за этой бучи с Корпорацией, большие шишки все были тогда словно наскипидаренные, и нужно быть полным идиотом, чтобы в это всё лезть. В их деле было много правил, которые не стоило преступать.

Парсонс широко и со вкусом зевнул, отключая свою «айри» от сетей. Полежим просто так.

Вот лежат же другие, нежатся под благословенным лунным ультрафиолетом, приглушённым стеклом купола до безопасного уровня. Это вам не убогие земные солярии. Летать, правда, сюда шибко дорого, зато, например, любой рабочий с дальнего фрахта, пока дожидается стыкового рейса, может здесь почувствовать себя королём.

Вон, тот парень. Сивая скандинавская морда, рыжеватая щетина чуть прикрывает традиционную для таких ребят синеву кожи. Рост с весом как раз впритык – намётанный глаз Парсонса прикинул габариты. Учитывая, сколько корпорации обходится заброска каждого килограмма на орбиту Юпитера, неудивительно, что у них спартанские нормы для соискателей.

Подумать так, могли бы и поднять, за счёт процента тех, кто не возвращается, ха-ха. Туда было бы куда выгоднее возить ку-ядра и давно всё автоматизировать, только при тамошней радиации люди живут дольше, чем их квантоптоэлектронные альтернативы.

Этот, вон, вернулся.

Чёрт, как всё-таки приятно наблюдать не за клиентами, а за обычными людьми, пусть у них тоже грешков хватает, но их грешки – не наша проблема. Потому будь у его клиента такое вот блаженно-отсутствующее выражение лица, Парсонсу было бы впору начинать беспокоиться – подобных клиентов он не переносил органически, с ними всегда было много мороки, да и зачем лишний раз перенапрягать и без того изношенную совесть.

Тут же другое дело: лежит человек в десяти метрах от тебя, прям как пришёл лежит, в гостиничном халате. Из традиционной одежды одни привычные магнитные ботинки.

Лежит себе, и смотрит сквозь стенку купола у себя в ногах, где Солнце уже начало заходить за Землю, подсвечивая красным пелену облаков. Лежит и смотрит, улыбаясь во весь рот.

Сразу видно – хорошо человеку.

Интересно, угадал Парсонс про него, или слишком расслаблен, чтобы углядеть важные детали?

Да иди ты к чёрту, да?

Персекьютор, проклиная свою работу на чём свет стоит, демонстративно повернулся на другой бок, поправил удерживающий его в этом положении ремень.

Вот почему нельзя спокойно полежать? Ну смотришь ты себе на человека и смотри, любуйся, какой он благостный, сам таким стать попробуй, зачем сразу какие-то шарады, конкурсы сыскного мастерства и прочая дедуктивная дребедень?

Загораем, я сказал.

Закатные тона в солнечном свете постепенно приобретали доминирующую роль. Либрации Луны делали здесь, в кратере Кабеус, почти каждый закат особенным. Необычно красивы были полные закаты, когда под куполом включали дежурные лампы, а на фоне чёрно-кровавой сферы Земли на половину чёрного космического неба распахивалось гало солнечной короны, а вокруг проступали обыкновенно невидимые звёзды. На это дело собирались посмотреть все. Конечно, представление не из самых уникальных – на любой орбитальной платформе, лежащей в плоскости эклиптики, то же самое можно видеть много раз на день, пусть и в более скоротечном режиме. Но здесь это было как ритуал.

Сегодня, впрочем, был не тот случай – широкий серп Солнца купался в земной атмосфере, лишь слегка изменяя обычную освещённость. Но всё равно красиво.

Парсонс с мысленным стоном обернулся обратно к белокожему скандинаву.

Дурацкая натура.

Свистнул сигнал «айри», отправляющей стандартный открытый запрос. Большинство современных людей давно уже не парились такими вещами и с радостью выдавали все свои публичные контакты, разве что имя обычно заменяли ником. Что-нибудь пафосное вроде «Арнольд Шварц». Для ценителей ретро самое оно.

«Айри» свистнула ещё раз, на этот раз с обиженной ноткой. Тишина.

Парсонс от досады крякнул.

Ну почему, почему так всегда, почему тебя на пустом месте тянет на приключения?

Нет, сегодня явно плохой день для моциона, надо было ползти к себе в номер, залезть в ванну, благо Кабеус – редкое место, даже включая Землю, где божеские лимиты на воду. Чёрт бы его этот закат, кому он нужен. И скандинав этот тоже…

Скрипнув зубами, Парсонс тоскливо принялся заводить «машинку». Он себя ненавидел в эти минуты.

Впрочем, приличные люди в открытых контактах хоть смайлик рисуют. Или хмурик. Скрытность – лучший способ довести персекьютора до нервного зуда. Или нервного срыва.

«Машинка» была его, Парсонса, гордостью. Маленькая примочка к его «айри», по сути портативный транспондер-дешифратор. Принцип работы прост – отправляем фейк-команду на «айри» клиента, как будто сигнал пришёл, ну не знаю, вон от раздатчика, вроде как тот проверяет твою кредитоспособность.

Осталось поймать ответку и раскодировать сигнал. И вуа-ля! Личные данные клиента у тебя в кармане.

Теперь грустно свистнула сама машинка.

Парсонс только сейчас заметил, что у мужичка вообще нет на предплечье «айри».

Вот это номер. Он бы ещё без трусов вышел на пленэр.

Самое любопытное, что чем больше Парсонс на него смотрел, тем сильнее грыз его изнутри червяк подозрений.

Где-то он его видел.

Совсем недавно.

Может, недели две назад.

Только, хоть убей, не мог вспомнить, где.

Холи щит, это невыносимо. Персекьютор поднялся с шезлонга, ловким естественным движением обшаривая небольшие карманчики, нашитые с внутренней стороны его безрукавки. Там хранился «полевой набор» – от портативных камер и микрофонов до куда более серьёзной техники. Не что-то запредельное, такое он брал на работу только в крайнем случае, а чаще – лишь тогда, когда начинал задницей чувствовать опасность. Удовлетворять собственное любопытство при помощи прибора, который запросто мог убить реципиента при неосторожном обращении – так многие из новичков и погорели. Заметут с таким барахлом – считай, не жилец. И Гильдия не вступится, потому что сам дурак. Гильдия вообще берётся только за явные темы: тупые подставы, глупые наезды. Защищает, правда, крепко. Но если тебя взяли за жопу не за просто так, а по делу, тут уж извини-прости.

Так, подберёмся ближе.

Не нужно, чтобы тут пол-зала ответило, шина захлебнётся. Но и излишне приближаться к клиенту инстинкты не позволяли.

Клиент. Твою мать, ты уже когда-нибудь уймёшься? Какой он тебе «клиент»?!

Парсонс, бормоча про себя проклятия, активировал генератор белого шума.

Двух секунд хватило на то, чтобы заголосил даже какой-то особо продвинутый водитель ритма, имплантированный пожилой блондинке на соседнем шезлонге. Что-то он такое в этот момент делал в эфире, обновлял софт, что ли?

Но от клиента – тишина.

Парсонс с каменным лицом нацедил стаканчик содовой и вернулся на своё место.

Факин луддиты, то-то у парня улыбка имбецила, счастливая-счастливая. На нём не было ни единого эм-контура, ни единого ку-ядра. Судя по эху наведённого сигнала, даже банальной спицы в берцовой кости не отсветило. ²³

Луддиты, как им и положено, чурались всякой техники, особенно имплантантов.

Но холи щит, что ты на Луне-то с такими загонами делаешь, родной? Силою мысли перенёсся? Или на борту богомерзкого челнока?

Парсонс насуплено уставился на клиента.

Ну вот что ты с ним поделаешь. Самое интересное, что подойди и спроси, как тебя зовут, мужик, он же, скотина, ответит. На голубом глазу. С таким же отсутствующе счастливым видом.

А вот не пойдём и не спросим. Надо уже научиться держать себя в руках.

Соломинку в рот, глаза – за пределы купола, наслаждаемся закатом. Думаем о том, как завтра отправимся «вниз», через две пересадочные платформы, с тучей проверок багажа и личности.

Это нам не впервой, конечно, последние полгода «красножетонники» словно с цепи сорвались, шмон такой, будто снова ловят сбежавшего с секретами корпорации генерал-партнёра «Сейко». Было такое пять… нет, шесть лет назад, и движуха была тоже неслабая. Но тогда всё было иначе.

Тем не менее, прорвёмся, и канистру пронесём, сразу к заказчику, потом для верности отсидеться в тихом месте, посмотреть по сторонам, убрать пластический грим, соскоблить треклятый парик, содрать накладки с отпечатками, всё спалить к чертям, и только потом, если всё в порядке, домой.

К тому времени хитрая система кросс-корпоративных транзакций окончательно анонимизирует кредиты заказчика, так что ими можно будет начать пользоваться.

Парсонс давно мечтал сменить технику на кухне. Готовить он любил сам, только редко время находилось, а сейчас сервы такое вытворяют, шеф-европеец обзавидуется. Приходишь ты домой, там круассаны только что подошли, изящный завиток масла на них тает. Красота.

По кредитам, правда, получалось неслабо, но вопрос стоит того. Только брать надо у «Эрикссона», а не у «Три-Трейда», что бы те ни свистели в своих сетях.

А как обмоем покупку той давно заначенной бутылкой двенадцатилетнего скотча, кредитов останется как раз месяца три ничего не делать, днём спать вповалку, вечерами бродить по барам и искать приключений на свою задницу. Как-то ему в одном баре за вечер по очереди два зуба выбили, отличное было завершение уикенда.

К чёртовой матери забыть и заказчиков, и клиентов, и Гильдию.

Пожить обычным резидентом Босваша, разве что с некоторой суммой на кармане. Для его сограждан более знакомой ситуацией был случайный заработок на какой-нибудь завалящей позиции старшего помощника младшего оператора автоматического полотёра.

По приколу можно ещё устроиться в тот же бар вышибалой. Нынче это модно, колоритный бон на входе, типа ретро, в берцах с белыми шнурками и спущенными подтяжками.

Парсонсу для этого даже бриться не придётся, только сменить привычную длинную хламиду неопределённого цвета на чёрный бомбер из дешёвого, но почти вечного полимера «под кожу». Даже кастет есть, если что.

Так, хватит вылёживать.

Парсонс быстро сверился с расписанием и забронировал себе место у прохода на ближайший удобный челнок. Он ненавидел ханьские модели, они все были донельзя тесными и насквозь пропахли лапшой. Но увы, американские в Кабеус летали нечасто, да и вообще их всегда было на трассах мало ввиду известной дороговизны в обслуживании и расходе топлива. Альтернативой были европейские и какая-нибудь экзотика вроде заатмосферников «Релайанса» или считанные рейсы «Тойота Спейскрафт», шило на мыло, в общем. Так что выбирать особо не приходилось.

Так, очень удачно, до чек-ина четыре с половиной часа, не надо будет ждать. Пойдём, предадимся по-быстрому какому-нибудь пороку, например, старые добрые кости. На Луне с её гравитацией кидание дайсов превращалось в балет, штука абсолютно завораживающая, и очень, очень азартная.

Парсонс поднялся с шезлонга, сделал пару размашистых движений руками, разгоняя кровь.

И тут же мышью юркнул обратно в тень окружающей зелени.

Тех троих он заметил сразу, стоило им показаться меж разошедшихся лифтовых створок.

Вроде обычные фрахтовики-работяги, каких тут навалом, спешат немного облегчить свои кошельки. Идеальная маскировка, театрализованная постановка на загляденье.

Один недостаток – опытный глаз персекьютора узнал если не коллег, то конкурентов из смежных дисциплин социальной олимпиады. От этих троих веяло , они явно секли всё вокруг причём так плотно, что могли бы перемещаться здесь с закрытыми глазами. контролем

На счастье Парсонса, они явно знали, куда шли, и  местность скорее рефлекторно, чем специально. держали

Молчали и сигнализаторы его «айри».

Холи щит, это вам не рядовые корпоративные быки, закованные в армопласт. Эти трое в армопласте не нуждались – принимать на грудь чужие плазменные пучки в их планы попросту не входило.

И пёрли они прямой наводкой к блаженному луддиту. Скандинав же на их приближение никак не реагировал, продолжая во весь рот улыбаться на припрятавшееся за Землю Солнце.

Но ровно в тот момент, когда трое к нему приблизились до расстояния вытянутой руки, улыбка погасла, словно её выключили.

Лицо стало каменным, движения скупыми и чёткими.

И только переставшие улыбаться глаза остались такими же водянисто-отстранёнными, витающими словно не здесь.

Скандинав встал и, полуобернувшись, уставился ровно на то место, где только что прятался персекьютор.

Однако сам Парсонс в этот миг уже уносился прочь на скоростной пешеходной ленте в сторону громады купола космопорта «Кабеус-Южный». Руки его дрожали.

Гостиница, в которой он оставил вещи, благоразумно находилась там же, при космопорте. В своём номере он живо упаковал в фэйк-футляр самое ценное, перелил инфу по клиенту в канистру, потом методично замкнул все ку-ядра на оставшейся технике, включая свою «айри». Достанем другую в дьюти-фри. Сейчас главное – быстрее убраться. Последним делом Парсонс активировал специального робота-уборщика, настроенного на поиск случайно оставленного здесь биоматериала. Лишняя оброненная чешуйка кожи или волосяная луковица погубили не одного персекьютора.

Так, теперь всё.

Парсонс постепенно успокаивался.

Нет, теперь точно – залечь и не отсвечивать. Крепко залечь. Он бы даже к заказчику не стал ходить, но кредиты ему понадобятся, без них по-настоящему надолго и по-настоящему глубоко не заляжешь.

Персекьютор вновь и вновь принимался проклинать своё любопытство и своё злосчастное везение.

Оказался, фак, в нужном месте в нужное время.

Когда показались те трое, Парсонс всё-таки вспомнил, где он видел этого парня.

Он точно также пару дней назад лежал на том же шезлонге, и смотрел на горизонт. Но впервые Парсонс увидел это лицо не тогда, а двумя неделями ранее.

В сводке розыска, рассылаемого Гильдией «в поисках дурака».

На дурака – потому что корпорациями никто не связывается. Это золотое правило их бизнеса.

В сводке был список дежурных бригад трёх стационаров Европы, система Юпитера, сол-систем. Один стационар принадлежал «Янгуан Цзитуань», второй «Три-Трейду», третий «Джи-И». Разыскивалась любая информация об этих людях, без объяснения деталей. Но все уже знали – стационары были уничтожены кем-то или чем-то, и весь шмон на пересадочных – потому что все ищут именно этих парней.

И сегодняшний «луддит» был в тех списках. Ханьский стационар «Шугуан», должность – «ответственный менеджер абордажных смен». Что бы эта фигня ни означала.

Погиб вместе с остальными во время взрыва.

А вот и нет.

У Парсонса опять принялись дрожать руки.

Эта тайна пахла не просто кровью, она пахла лютой смертью. Для самого Парсонса.

7
Нападение

Слух возвращался к нему постепенно.

Сначала прорезались басовые нотки, это где-то далеко, за сотней стен и перекрытий, в глубине агломерации ухала, билась в конвульсиях огромная машина. Спустя полчаса к обертонам разбалансированной турбины прибавится скрежет и свист – это пойдут вразнос стойки, а потом из рабочей камеры начнёт вырываться теплонесущяя среда. Тут же сработают аварийные клапаны и ядро автоматически запустит фазу самоподавления.

Большинство башен в агломерации – по сути замкнутая система жизнеобеспечения, с собственной системой очистки воды и воздуха, с собственными источниками энергии, если что, способная надолго остаться без внешних коммуникаций. И чем новее эта башня, тем больше в ней разнообразных уровней самозащиты.

Прежде чем реактор перестанет давать рабочую мощность, башня отобъёт сигнал в головные центры управления «Янгуан», и спецы на пультах примутся выстраивать аварийные схемы обводной подачи.

Пятнадцать минут башня будет жить на минимуме потребления энергии. С этой целью и была заранее разбалансирована система стабилизации, и до сих пор только он, покуда почти глухой и слепой, догадывался о тревожных сигналах из-под земли.

Понемногу начало оттаивать зрение. Мутная пелена никак не давала проморгаться, а зелёные датчики биоконтроля болезненно царапали сетчатку своими тусклыми огнями.

Нервные волокна вступали в дело нехотя, пока таурин рассасывался по капиллярам глазного дна. Неприятное свойство имплантанта – за реактивную скорость и расширенный спектр восприятия приходилось расплачиваться тем, что без инъектора, смонтированного за глазницей, он не смог бы видеть даже белым днём.

Начали подёргиваться в конвульсивной дрожи мелкие мышцы. Организм сам пытался сбрасывать накопленные остатки молочной кислоты, ему было невдомёк, что его физиологическая реакция только мешает тем самым ускоренному замещению креатинина в мышечных волокнах. Обычно от подобного побочного эффекта избавлялись введением мышечных релаксантов, но эта процедура втрое увеличивала время полной готовности организма, а сейчас у него на это просто не было времени. Терпи.

Привычно пополз вниз уровень оксигенации, это начал производиться стандартный цикл запуска дыхательной системы. Фторорганика слишком хорошо поставляла кислород через кожу, позволяя приборам подавлять дыхание на время санации, однако в активной фазе самопроизвольное включение лёгких было чревато частичной утерей контроля, не говоря уже об опасности коллапса лёгкого. Поэтому дыхание каждый раз заранее перезапускалось искусственно, вызывая мучительное двадцатисекундное удушье.

Воздух под давлением рванулся в трахею, помогая сделать первый вдох. Засвистели сервомехи, фиксируя в горле трубки для подачи дыхательной смеси, ещё одна форсунка – для питательной пасты. Это уже для длительных операций, но кто знает, как сегодня получится. Он всегда готовился к худшему.

Раз-раз. Как слышно?

Активировались имплантированные в двенадцатую пару черепных нервов сенсоры синтеза речи. К сожалению, бесперебойность поставки в организм резервного кислорода была важнее сомнительной возможности самостоятельно извлекать звуки. Ку-ядро синтезатора справлялось с этим куда лучше.

Конвульсии отступили, теперь можно подниматься из цистерны. Заухал насос, вытесняя биологический коллоид обычным солевым раствором. Створки начали автоматически расходиться по мере изменения объёма жидкости.

Он приподнялся, уперев плечи в узкие скользкие стенки. Чувствительность культей позволяла уловить микровибрацию здания. Нервная система в порядке.

Так, теперь небольшое акробатическое упражнение, встать в скользкой цистерне, не обращая внимания на выдвинутые рукояти. Пластик толстый, выдержит, он сто раз такое проделывал. Тут главное правильно, сгруппировавшись, упереться ногами. Сверху на него полился пощипывающий кожу реагент, хлопьями потекли остатки коллоида. Зрение между тем почти вышло на норму, быстро прочитать показания биометрии, и бегом подключаться.

Если он о чём и жалел в своём положении, так это о том, что ку-ядра пока слишком большие и слишком холодные, чтобы их можно было смонтировать в полостях тела без необходимости придумывать ораву сложнейших вусмерть заэкранированных интерфейсов с внешним миром. Несмотря на все имплантанты и медицинские ухищрения, без дополнительных вычислительных мощностей он оставался беспомощен, как ребёнок. Смертельно опасный ребёнок. При своих семидесяти килограммах и почти полном отсутствии верхних конечностей он мог врукопашную сойтись с полностью экипированным воякой и тот бы долго после этого не прожил.

Другое дело, что против разрядника голая мокрая кожа – не лучший аргумент, даже с его скоростью реакции.

С оглушительным чмоканьем полетели на дно дренажи, как всегда чуть набрызгав вокруг биологическими жидкостями. Из стен подул горячий сухой ветер, так что полминуты спустя с него уже полезла на пол сухая шелуха – завершалась ускоренная регенерация подсохшего эпителия.

Он посмотрел на себя в высокое зеркало на противоположной стене.

Голое лицо, заметно деформированная грудная клетка, каркас рёбер жёсткости на опорных костях, чуть несимметричные обрубки культей, чернеющие тут и там заглушки разъёмов, свисающие из анатомических отверстий форсунки, разбросанные по всему телу ниточки шрамов, почти теряющиеся на общем фоне.

Биологическая машина для убийства. Почти неуязвимая. Предельно сильная и выносливая. Страшная.

Синтезатор послушно подхихикнул.

Он всегда любил над собой посмеяться.

Он. Почему он называет себя в мужском роде? Разве у него есть половые признаки, если не считать тестостерона, закачиваемого очередным имплантантом в кровь. Просто ещё один стимулятор.

Взгляни на себя, что ты такое есть. Чудовище. С чего всё началось, было ли тому причиной ранение в бою, или транспортная катастрофа, или случайная ошибка врачей, или неудачный опыт по пересадке очередной трансгенной ? Как это обычно бывает, а? Или просто желание найти и отомстить? Просто насущная необходимость быть в самом центре огневого контакта с врагом, видеть, как тот умирает, беззвучно и бесполезно? замены

Он уже давно и не пытался вспоминать.

Так, хватит сантиментов, реактор готов пойти вразнос.

Дева стояла распахнутая, жаждущая, неживая.

Сверкающе-чёрный хитин брони, ломаные линии сочленений, разящие шипы коннекторов, нависающий горб силовой установки, утолщения огневых гнёзд, воздетая к потолку маска забрала.

В её позе всегда было что-то конвульсивное, словно это человек, которого разорвало изнутри от сковывающей его энергии, и в этот момент кто-то нажал на паузу, и процесс неудержимого саморазрушения прервался на полпути.

Дева была не просто оболочкой, она дополняла его до целого. Без неё он был лишь жалким калекой. А с ней… с ней он был всем.

С резким шипением замкнулись форсунки биоконтроля, со свистом вошли в гнёзда разъёмы, загудела и стихла выходящая из комы силовая, вышли на рабочую ку-ядра подсистем.

Мекк вернулся к жизни. Чудовище ожило.

Свет, звук, координация, движение, броня, реактивная оборона, миоусилители, вторичные сенсоры.

Мир вокруг оживал вместе с ним, зазвучали голоса в оперативных каналах, потекли цифры сводок, загорелась сетка размещения бойцов, схема обнаруженных к настоящему моменту позиций обороняющихся.

Ха, они ещё не знают, хотя реактор уже дал первый выброс.

Техники, как всегда, до последнего пытаются скрыть собственную оплошность. Когда они, наконец, поймут, что именно сумели проделать у них под носом, это будет хорошая возможность крепко задуматься, на чьей стороне преимущество в этой схватке. Инженерный корпус всегда был для Корпорации главным источником добровольных инсайдеров. Некоторая толика альтруизма и заметная доля неутолённого самолюбия делают чудеса.

Как с ним когда-то.

Помогая Корпорации, ты чувствуешь себя не винтиком в прогнившем механизме, а пулей в обойме.

И эта разница для некоторых однажды могла стать дороже жизни.

Он сделал два-три неуловимых движения, проверяя слаженность всех систем. Так, порядок, на исходную.

Первая, вторая, третья группы. Я выдвигаюсь на позицию, всем занять точки и сохранять готовность.

Его гнездо было заранее оборудовано в пяти башнях от их цели. Первая группа по подземным коммуникациям подобралась сейчас почти вплотную к реактору, их работа на этом заканчивалась, по сигналу они должны были начать осторожно отходить на безопасное расстояние. Вторая группа – стрелки́, он видел, как южная стена башни обрастает конусами обстрела, их время придёт, когда наступит фаза отхода для основной, третьей группы.

Её он поведёт за собой внутрь.

Новорожденная Тень, почти не скрываясь, размашистыми зигзагоообразными движениями перемещалась на самом виду у внешних видеокамер, однако те уже не могли её заметить, это начинала работать система активной шумопостановки.

Третья группа, пятнадцать секунд.

Обычное ускорение при движении внутри девы составляет семь «же», но на пике оно может достигать пятнадцати. При таких мощностях гравитация становится для расчёта траектории лишь одним из второстепенных членов уравнения, наряду с вязкостью воздуха и прочностью опоры, выбранной для очередного прыжка. Это был не бег, это был почти полёт, лишь на доли секунды прерываемый элементами тяжёлой атлетики.

Он тщательно уточнял координацию конечностей, осторожно касался опоры, неторопливо распределял по ней нагрузку, устанавливал несущую хорду девы вдоль осевой нагрузки и лишь затем пружиной вжимался в опору удобно расположенного между двух башен акведука. Чтобы долей секунды спустя распрямиться, как из пращи швыряя себя в пространство. Дева весила в минимальной комплектации больше тонны, неосторожный прыжок мог не только повредить ходовую, но попросту раздавить своё нежное биологическое содержимое, и никакие армированные кости тут не помогут.

По этой же причине на подошвах девы не было ничего, даже отдалённо напоминающего лёгкие «липучки» или куда более тяжёлые монтажные блоки, применяемые для повышения устойчивости различного тоннажа экзоскелетов. Даже если деву приварить к опоре, прыжковое усилие разорвёт каталитический шов в одно мгновение. Поэтому так важна была скорость реакции и точность систем координации. Старый добрый закон Кулона – сила трения пропорциональна давлению на опору.

Последний прыжок аккуратно завершился на карнизе пятидесятого этажа. Грузной горгульей мекк застыл над двухсотметровой пропастью, разом слившись со стеной в единое целое.

Реактор дал второй выброс. Теперь они доложат наверх. На третьем выбросе его заглушат. Первая группа, при включении резерва даёте всплеск на фидеры и уходите по плану. С этого момента у них отрубится добрая часть коммуникаций, если повезёт, а ослепнут они с гарантией. Вторая группа, точки не раскрывать, самодеятельностью не заниматься, ждать команды отхода. Третья группа, проникаете за мной, не расходимся, работаем плотно, гасим всё, что движется. Аккуратно входим, аккуратно берём человека, аккуратно выходим.

По тактике рассыпался каскад подтверждений. Они также долго ждали возможности действовать, и теперь радовались каждой новой операции.

Если бы всё было так просто.

Он, впрочем, радовался даже больше своих вояк. Потому что было время раздумывать, а было время воевать. И сейчас – настало время воевать.

Активация первичного контура защиты реактора, всем приготовиться.

Его цель была как на ладони – серая трапециевидная башня, развёрнутая к нему боковой стороной. Ряды подслеповатых окон, двадцатью этажами ниже начинаются технические уровни, десятью этажами выше проходят коммуникации. Две транспортных площадки – одна на крыше, для больших шишек, другая с противоположной стороны здания, на уровне прочих коммуникаций, выступает карнизом на тридцать метров. Пешеходных пандусов к другим башням нет. Грузовые, как обычно в Гуанчжоу, расположены на подземных уровнях, что и позволило успешно подобраться почти к самому реактору. Башня особая, хотя визуально отличается от остальных одним – тем самым отсутствием пешеходных пандусов, да и просто выходов на «граунд зироу». Забавно, местные служанки были готовы, случись что, заживо сгореть в этой башне. Никаких винтолётов не хватит всех отсюда эвакуировать даже за полдня. Большинство тех, кто внутри, судя по отчётам наблюдения, покидали здание не чаще раза в неделю.

Это был один из нервных узлов, головных комплексов «Янгуан Цзитуань» в этой агломерации. И сегодня они его возьмут, так или иначе.

Чёрная стрела Тени прянула навстречу цели.

Начали.

До противоположной стены было 52 метра, однако на точку он пришёл с десятисантиметровым допуском. В тот самый миг, когда всё здание погрузилось во мрак.

Вспыхнула пика плазменного ножа.

Внешние стены обычно вскрывали при помощи специального реагента, но сейчас на это не было времени.

Алюминиевый сплав ближайшей оконной рамы поддавался неплохо, спустя восемь секунд напротив запорного механизма образовалось рваное отверстие, с которого вниз срывались серебристые капли. Членистая клешня, заменяющая мекку нормальную конечность, змеёй проскользнула внутрь, и уже секунду спустя он был внутри, каким-то невероятным кульбитом сумев перебросить свою массивную тушу сквозь узкую щель открытого окна.

Пока ультразвуковые сканнеры составляли ближайший план здания, он готовился к приёму своих вояк.

Каталитические наконечники одним ударом уходили в толщу внешней стены, в образовавшееся отверстие ложились двухкомпонентные заряды, замыкали конструкцию капсюли радиодетонаторов.

Мекк отсчитал последние секунды до активации резервного энергоснабжения, отошёл за ближайшую несущую колонну и дал команду на подрыв.

Ахнуло, а потом на долгую секунду во взбаламученном воздухе повис знакомый лёгкий шелест. Это летели вниз все стёкла в радиусе ста метров в южной гемисфере. Завыла запоздалая сирена, когда в получившийся после взрыва трёхметровый прямоугольный проём плотными рядами полезли его вояки.

В отличие от него, оловянным солдатикам пришлось воспользоваться примитивными тросами.

Несколько сбитый с толку сонар быстро перестроился и начал считывать макрокарту здания, основываясь на инфразвуковом эхе взрывной волны, ушедшей в толщу башни.

Так, теперь быстро наверх.

Пока две дюжины его вояк становились в штурмовую «сороконожку», Тень строила им трассу. Так, лифтовые шахты он берёт на себя, а вот им лучше подниматься вот этим пролётом. Выше будет сложнее, но если всё сделать чётко, то они ещё долго будут соображать, что случилось и где противник.

Двинулись.

С этой командой мекк исчез в шахте.

Раздались перые шкворчащие выстрелы из разрядников, но это пока так. Он поднялся по направляющим на три этажа, выискивая в толще коммуникационных колодцев ещё функционирующие после десятикратной перегрузки системы. Вниз полетели обрывки кабелей и снопы искр. На месте прорыва заработал оставленный там помехопостановщик, заполнив эфир воем и улюлюканьем. Сейчас важно оставить противника максимально слепым и глухим до последнего момента.

Он двигался вперёд механически, почти не обдумывая следующий шаг. Спецы вроде него называли это состояние «потоком», когда ты просто несёшься в струе времени, наслаждаясь его вязким течением, остротой и чёткостью своих реакций, пьянящим запахом горелой изоляции, разлитым в воздухе, грохотом разлетающихся металлопластовых плит, адреналином боя.

Вояки шли, как и было приказано, плотной группой, пробегая марш за маршем, снося на своём пути запертые двери и не жалея светобарических гранат в незнакомых коридорах.

«Красножетонники» пока лишь подтягивали силы, ориентируясь в происходящем только по отрывочным сигналам, прорывающимся в командный пункт.

Это хорошо. Чем больше они думают, тем больше времени у стороны нападения.

Тень ясно видела, как наверху начинают отсекаться друг от друга целые секции. Но им нужна только вон та, центральная, отделённая от остальных толстенной изоляцией и механизмами независимой подвески. Там-то вы и подождёте. Вам же чужда вся эта суета, вся эта паника, правда?

Вторая группа, следите за винтолётными площадками, особенно верхними, в случае попытки посадки – бронебойными на поражение.

Тяжёлая гауссова винтовка творит чудеса в умелых руках, особенно если позиция хорошо пристреляна.

Тень опередила вояк уже на пять пролётов. Теперь нужно притормозить, к нам гости.

На шестьдесят третьем стоп, принимаем гостей. Я их шугану с тыла, работаем быстро и движемся дальше.

Однако обойти их в этом лабиринте всё более плотно запираемых замков оказалось не так просто, уже зашипели первые плазменные заряды, когда Тень всё-таки проложила себе путь через центральный воздуховод.

Две фугасных под ноги напиравшим сзади «черепахам». Громко лязгнуло армопластом о ближайшие несущие конструкции, во все стороны полетели осколки, запахло палёным мясом.

Тень свернула по запасному лестничному пролёту наверх, когда в её сторону тоже понеслись заряды. Некогда было разбирать, это свои перестарались или кто из чужих нашёл в себе силы начать держать круговую оборону.

Так, а вот и вторая группа, тяжёлые экзоскелеты, с собой тащат бронепластины с гидравлическими распорами для стен. Разумно, будут пытаться локализовать то, что не под силу обычным, пусть и бронированным дверям.

Третья группа, переместиться двумя этажами выше, отойти ближе к внешним помещениям, быть готовыми прорываться.

Тень быстро нашла взглядом ближайшую опорную махину. Сейчас они у него начнут паниковать.

Специальный заряд почти не повредил колонну, но часть пирокинетической струи ушла внутрь плотным пучком, так что вослед грохоту взрыва тотчас прозвучала высокая нота рвущихся волокон натянутого стального троса.

Буквально все в этой башне одновременно почувствовали эту дрожь, что пробежала сейчас по башне.

И тут же «красножетонники» принялись бегать так, как не бегали до сих пор никогда в жизни.

Сейчас каждый, кто в своём уме, подумает одно – нападающие решили обрушить башню. Никакая монотредная арматура не выдержит веса двух миллионов тонн, если эти два миллиона тонн вдруг придут в движение. И это можно было устроить.

А значит, сейчас они начнут эвакуацию самого ценного. А кто у нас в теремочке живёт, кто в высоком живёт?

Тень со свистом разрываемого воздуха, на ходу разнося в клочья армированные двери, неслась наверх, где наконец открылись шлюзовые камеры накрепко запечатанной центральной гермозоны.

Туда даже в деве с её огневой мощью и энерговооружённостью самой не попасть, даже если устроить среди «красножетонников» натуральную бойню.

Интересная, конечно, мысль, Тень привычно про себя хихикнула, но сегодня мы сюда пришли не за этим.

Так, есть движение.

Вторая группа, к башне идёт конвой, он уже должен быть близко. Взять в прицел, вести, открыть огонь только по моей команде. Третья, удерживать позицию возле ближайшей несущей колонны ещё пять минут, потом отходить к внешней стене и эвакуироваться по плану.

Плотный строй «красножетонников» в лёгких экзосьютах ведёт кого-то под белы рученьки. Вот эти – настоящие профи. Прикрывают каждую опасную точку, не стоят стенкой, а растекаются по любым щелям подобно воде.

И клиент в недосягаемости от посторонних глаз. Отличная работа.

Только сегодня вас придётся огорчить. Лишь одна проблема, по мере приближения к процессии приходилось замедляться.

Холодный плазмокинез помогает вспарывать предварительно обесточенные запоры почти бесшумно, только времени это занимает куда больше. А вот кто норовил шуметь, так это патрули, которых с каждым уровнем и поворотом становилось всё больше.

Да куда ж вы все прёте-то?

А это уже ошибка.

Тень подпустила троицу бронированных «красножетонников» слишком близко, в итоге вынужденно раскрывшись.

Пророкотала очередь, патруль разметало по стенам, щедро заляпав их красным.

Цао ни ма.

Процессия остановилась на миг, но тут же принялась ускоряться.

Не пойдёт. Так, винтолёты уже в полусотне метров, идут плотным строем, техника лёгкая, без навесных блоков, но есть и тяжёлый бронированный транспортник.

Вторая группа, шквальный огонь на поражение, как только добьётесь плотного переключения сил обороны на себя, немедленно отходить, в перестрелки больше не вступать.

Снаружи застрекотало и заухало, три секунды спустя раздался металлический визг, башня второй раз за сегодня заметно дрогнула.

Это вмазался в наружную стену удачно подбитый винтолёт. Если повезёт, с боковой площадки вообще сегодня уже никто никуда не улетит.

Снова остановились. Ну и молодцы. Хорошо, что основная группа «красножетонников» сейчас завязла внизу в огневом контакте. Меньше будут мешать.

Если они сейчас решат двигаться наверх, то при неработающих лифтах это будет вопросом времени – как быстро он их настигнет.

Тень уже почти и не пряталась, ввиду неработающей системы внутренних камер это было лишней предосторожностью, просто двигалась вперёд, так что случайные мечущиеся по коридорам местные просто отлетали в сторону, снесённые его неудержимой мощью, а то и просто продолжали стоять посреди едва освещённого аварийными лампами коридора, пытаясь сообразить, что только что промелькнуло мимо. Чтоб увидеть Тень, надо знать, куда смотреть.

Тяжёлая птичка села, прорыв, тяжёлая птичка села.

Не вовремя. Кто-то очень предусмотрительный завёлся в этих краях. Ну, что ж, тем хуже для него. Мекк в доме, господин директор, и он не любит уходить с пустыми руками.

Вторая группа, отступить, третья группа, сворачиваемся и на выход, меня не ждать, я выйду сам.

Ровное сердцебиение, размеренное дыхание. Он полон сил, а его дева – энергии.

Значит, он сегодня должен выйти победителем.

Чёрная фигура привычно расплылась в непрозрачную кляксу.

Вперёд.

Команда на возобновление движения колонны совпала с первыми глухими ударами. Ураганный ветер проносился по пустым коридорам, и как тараном сметал со своего пути – одного, двух, трёх вояк разом.

Колонна была атакована сразу по нескольким направлениям, люди молча падали и больше не поднимались, наконец центральная группа полностью остановилась, ощетинясь во все стороны дулами разрядников.

Где-то далеко выла сирена и было слышно, как в сорока метрах нехотя ворочает лопастями большегрузный винтолёт.

Стрельба в башне прекратилась. Словно все стояли и вслушивались, что тут происходит.

Тень вышла из тени. Остановилась в десяти шагах от ходящих нервной дрожью стволов и всмотрелась, наконец, в того, кого они вели к винтолёту. Очки-проекторы слепо глядели на него в ответ, не понимая.

И тут у кого-то сдали нервы.

Строчка сверкающей плазмы распахала противоположную стену, повалил сизый дым горелого пластика, полетела бетонная крошка.

Тень исчезла.

Группа прикрытия сообразила вновь начать движение, заткнулась, наконец, треклятая глушилка, винтолёт терпеливо ждал на площадке, сюда двигался уже целый флот «Янгуана», боевой, цао, флот.

Так, успокоились.

Сегодня что-то произошло.

Что-то непонятное.

Над Гуанчжоу вставало столь редкое в последние годы солнце.

Первые багровые всполохи ложились на серые стальные рёбра башен, просачивались под эстакады монорельсов и пешеходные навесы.

Наглухо замурованный сам в себя частокол башен не заметил того, что сегодня случилось под покровом ночи, потому что ему было всё равно. Но что-то уже зрело. Что-то юное, злое, страшное. Скоро агломерации взвоют от тоски по прошлому и содрогнутся от мысли о будущем. Скоро им не будет всё равно, что творится у них внутри.

И это будет началом нового пути.

Тень оглянулась на бронированную тушу винтолёта, увозящего Ма Шэньбина прочь.

Что-то сегодня с самого начала было не так.

Это надо обдумать.

8
Ловушка

Её явно продолжали подозревать.

Началось всё на второй день пребывания Цагаанбат в янгуанском внутреннем госпитале. Она ещё плавала в киселе пропитавших мозг опиатов, а в палату уже начали наведываться хмурые личности в форме «красножетонников» или с вовсе малопонятными знаками различия.

Впрочем, между сессиями хирургии от неё было мало толку – даже кормили её через зонд, а силы воли только и хватало, что разглядывать сложную систему распорок, поддерживающих «на плаву» то, что осталось от её ноги.

Цагаанбат пыталась отвлекаться, смотреть хотя бы в потолок, но глаза всё равно намертво застревали на помигивающем огоньками биологическом контейнере, в котором плескалась ядовитого цвета биожидкость. Сквозь стенки просвечивала и жёлтая кость, заканчивающаяся на двадцать сантиметров выше, чем нужно.

Лишь спустя неделю, когда нервные окончания были усмирены, и дозу обезболивающего удалось снизить, Цагаанбат стала замечать своих визитёров.

Начиналось всё издали, представлялись по форме, спрашивали, помнит ли она детали полёта, не отклонялась ли группа от курса и прочие ничего не значащие мелочи.

Цагаанбат старательно пыталась извлечь из памяти хоть что-нибудь, что могло бы их заинтересовать, но, похоже, её ответы их ничуть не волновали. Выглядело всё так, словно есть определённый порядок действий, вот люди со скучными лицами отрабатывают необходимую повинность, поставить галочки по графам и довольно, быстрей домой, к жене и детишкам.

То, что она не просто в госпитальной палате, а скорее под арестом, Цагаанбат сообразила, когда впервые попыталась связаться с мамой. Для начала ей отказались выдать её «айри», сказав, что «это вам сейчас вредно»; на стене висел вполне исправный аппарат, которым неоднократно пользовался персонал, с ним тоже не получилось – она по-прежнему не могла подняться, а медсёстры лишь косились на просьбы позвонить и куда-то всё время начинали спешить.

Тут же выяснилось, что она лежит одна в трёхместной плате неспроста, и соседей уже не дождётся.

И вот, наконец, появился он. Низкорослый, лысоватый, суетливый, пристальный. Не назвавшись, он сперва начал по кругу всё те же необязательные слова, на что Цагаанбат тут же пожелала написать официальный рапорт о полёте, «чтобы не упустить ни малейшей детали».

Тогда следак, если это был он, оставил в покое галочки и графы, перейдя, наконец, к сути дела:

– Капитан, вы всё нам напишете, и самым подробным образом, но позже, сейчас нас интересуют вполне конкретные детали происшествия, те самые детали, которые не могут ни подтвердить, ни опровергнуть прочие уцелевшие во время того воздушного боя, равно как и какие-либо записи.

Вот теперь понятно.

– Вы не подскажете, а у вас для этого достаточно полномочий? Мы везли полного советника «Янгуан Цзитуань», детали целей полёта которого нам даже не сообщили, откуда я знаю, что имею право вам что-то рассказывать?

И тогда он рассмеялся. Громко так, заразительно. Потом долго утирал слёзы. А потом перестал.

– Капитан, если бы мне нужно было вам что-то доказывать, я бы доказал. Но давайте поиграем в вашу игру, только лишь ради того, чтобы доставить вам такое удовольствие. Предположим, я простой муниципальный болван, расследующий дело о поножовщине во вверенном его ведению многоквартирнике. Мне не нужно никаких «секретов», вымышленных или действительных. Я и так знаю, куда и зачем вы летели. Причём вы сами из этих двух фактов знаете только ответ на вопрос «куда». Я же здесь – не за этим.

Он придвинул пластиковый стул, взобрался на него и полез в свою «айри».

– Прежде всего, меня интересует, знаете ли вы, что кроме вас из экипажа вашего конвертоплана никто не выжил, включая высокопоставленного пассажира?

Цагаанбат почесала в затылке.

– А это важно?

– А, по-вашему, нет?

Цагаанбат пожала плечами.

– Я не знаю, в какие игры вы тут играете, однако я – подготовленный бронепех и пилот. Не «красножетонник». Если в мои обязанности входило охранять чуткий сон господина советника, то мне об этом доложить забыли. Я – вояка. Моё дело – стрелять. И получать в ответ такую же стрельбу. Результат чего вы и можете видеть.

Цагаанбат сделала широкий жест. Гость продолжал ёрзать, но глаз не отводил.

– Если все мои бойцы погибли – прискорбно, но такова специфика нашей профессии. Надеюсь, «Янгуан Цзитуань» в уговоренные контрактом сроки выплатит их семьям положенную компенсацию. Что касается гибели советника – ещё более печально, но это скорее вопрос к тому, кто загнал нас в это пекло, а ещё к тому, кто не успел нас прикрыть уже после отбивки сигнала о вступлении в бой. Тут совесть моя чиста, я сделала всё, что могла, для успешного завершения миссии.

Коротышка слез со стула и на ходу залистал какие-то доки на своей «айри».

– Прекрасно, вот давайте по этому и пройдёмся. Действительно, вы сумели во время боя пересадить пассажира на свой борт, когда его машина потеряла ход, на протяжении всего огневого контакта вы успешно командовали группой и так далее. Вопросы начинаются позже. Насколько чётко вы помните ту часть боя, когда вы уже добрались до бункера?

Цагаанбат даже не моргнула:

– Предельно чётко.

– Прекрасно, отчего советник оказался в бункере без бронекостюма?

Тут уже ей пришлось выпучить глаза.

– Что?

– Вы слышали, тело советника со следами пыток было обнаружено спасательной группой в дальнем помещении. Советник, согласно отчёту, был без брони.

– Понятия не имею, о чём вы. Последнее, что я видела, отправляя советника в сторону внутренней гермокамеры – он был в «веригах» и стандартном бронешлеме из бортового комплекта. Потом дверь разворо…

Коротышка жестом её остановил, продолжая копаться в доках.

– К этому мы ещё вернёмся. Значит, по-вашему, вы отправили советника одного, в броне, чтобы он заперся изнутри и ждал подкрепления, так?

– В точности. Я и два бортстрелка, как наименее бронированные, оставались во внешних помещениях бункера, остальные прикрывали наш отход снаружи.

– Вы не задумывались о том, что оставаться снаружи под огнём винтолётов даже для бронепехотинцев – это верная смерть?

– Если бы нас четверых никто не прикрывал, ваш советник не добрался бы даже до внешней двери. Парни дали нам несколько необходимых секунд. В конце концов, посмотрите записи бронекостюмов, они все снабжаются самописцами.

Коротышка наконец поднял свои честные глаза:

– А как вы думаете, что мы увидели на этих самописцах?

Так они смотрели друг другу в лицо, наверное, минуты три, потом коротышка так же спешно засобирался, долго просил прощения за «вторжение и назойливость» и, в конце концов, испарился, а за дверью Цагаанбат увидела двоих бравых вояк. Горбы «вериг» узнать нетрудно. Ничего себе замес.

Значит, её точно подозревают.

Возможно, просто потому, что она осталась в живых, простое механическое соблюдение процедуры.

Возможно, она всё-таки что-то упустила.

Подорванная ею в бункере «импа» была взята с пояса одного из стрелков, её комплект оставался не израсходован, так что тут им будет тяжело ей что-то предъявить, энергетический спектр «люсинчуя» отследить практически нереально, это штурмовой разрядник армейского образца, и когда пучок плазмы врезается в препятствие при таких энергиях, масса рабочего тела ничтожна, в основном поражающим фактором работает обычный воздух, ударная и вторичная температурная волна, ногу ей фактически разорвало пирокинетическим ударом. ²⁴

Угу, с одновременной кремацией разлетающихся ошмётков.

Траектория поражения?

После взрыва двух пиро-гранат там все стены в решето от осколков брони обоих стрелков. Судя по всему, и ей изрядно досталось – Цагаанбат насчитала на себе минимум три антиожоговых повязки в тех местах, где армопласт всё-таки не устоял.

Значит, тут всё в порядке.

Никаких загадок. Самописцы выгорели – это преследователи, убираясь восвояси, подтёрли за собой. Что там было в горячке боя – от неё теперь сложно требовать подробностей. Отправила советника, заняла позицию позади стрелков, как учили, ногами к опасности, спиной к стене. Успела ли хоть раз выстрелить – не помнит, кажется, да, но всё случилось очень быстро, нападающие с ними цацкаться не стали.

Вот и вся история.

Цагаанбат прикрыла глаза и постаралась забыться.

Однако её как заклинило, она продолжала раз за разом прокручивать в уме тот бой, по новой, по новой, в каких-то уже совсем вымученных деталях, которых она и помнить-то не могла.

Да так, в конце концов, и заснула. Или врачи ей вкололи что-то.

Впрочем, проснулась она на следующий день с полегчавшей головой, и всё утро с интересом смотрела на светлеющее за окнами небо, казалось, сегодня случится невозможное и вдруг выглянет солнце.

В тот день никто так и не пришёл.

Цагаанбат вновь пыталась добиться возможности позвонить маме, но снова в этом не преуспела. Зато сообразила, почему ей «айри» не отдают. «Импа» наверняка выжгла что-то в интерфейсах, и теперь пока новый шлейф не смонтируют, только внешние терминалы.

Ну так и ими пользоваться не дают!

И двое вояк за дверью никуда не делись.

Приходили брать биопсию для селф-репозиции тканей.

Хороший знак, если «Янгуан» раскошелится, ногу ей вернут. Чувствительность, конечно, будет не та, но вояке это не главное, Цагаанбат знавала нескольких, у которых боевой армопласт заменял полноценный протез, у них там, в свободных полостях, даже какое-то лишнее оборудование смонтировано. Заманчивая перспектива, ничего не скажешь.

Интересно, а не могла она в бреду, накачанная по уши каппа-опиоидами, что-нибудь такое наговорить, что её взяли в работу?

Не должна, в стандартную программу подготовки вояк входила пассивная тренировка по рефлекторному подавлению речевых и двигательных центров в случае потери самоконтроля. Вовсе не для того, чтобы лучше «играть в партизан на допросе» (любимое мамино выражение), а потому что в беспамятстве можно было при помощи экзоскелета винтолёт разнести. Техника не знает, что такое гипоксия или дезориентация, если она уж работает, то на полную катушку. И рефлекторный удар миоусилителя, сравнимый по энергии с килограммом тротилового эквивалента, может натворить дел на борту. Что-то труженики клизмы такое делали с их мозгами, чтобы ничего подобного не случалось.

Так что Цагаанбат могла заговорить, только когда хоть частично пришла в себя.

Значит, на этом и сосредоточимся.

Цагаанбат так и проторчала весь тот день в палате, прерываясь на еду и сон, даже ни о чём толком не думала.

А на следующий день, прямо с утра, вновь явился коротышка.

Точно так же деловито побегал по палате, потом сел на стул и принялся мучить «айри». Потом сразу взял быка за рога:

– Капитан, нашим спецам очень помогли бы утраченные самописцы, но и без них удалось многое реконструировать. Давайте я перечислю всё, что мы знаем, а вы меня поправьте. Итак, вы с двумя стрелками и советником десантировались последними, вас настигала вторая группа конвертопланов противника, по этой причине вы настроили автопилот винтолёта на прикрытие, а бойцам в тяжёлых экзоскелетах приказали произвести беспокоящий огонь из наплечных ЗРК, после чего попытаться проследовать за вами в бункер. Однако противник решил с вами больше не церемониться и накрыл посадочную площадку веерным залпом. Отряд, оставшийся снаружи, был немедленно уничтожен. Тогда вы заперли внешнюю гермодверь и приказали советнику проследовать во внутреннюю «комнату страха» и приготовились обороняться. Внешнюю дверь они вскрыли довольно быстро, вы потеряли сознание от болевого шока, двое стрелков погибли. На этом ваши показания заканчиваются. Всё верно?

– Так точно.

– Спустя четырнадцать минут после того, как была заперта внешняя дверь, на месте оказались наши спасатели. Нападающие в этот момент уже уходили в пятидесяти километрах севернее.

– Жаль. Я думала, наши их хоть потрепать успели.

– Увы, увы. Но вам не интересно, как они за 14 минут сумели не только выкурить из норы вас троих, но и попасть в «комнату страха»?

Цагаанбат заинтересованно посмотрела на коротышку.

– Вскрыли её, как внешнюю?

– Вы не заметили, наверное, но внешняя дверь была слегка тоньше внутренней. К тому же, этим они скорее всего добились бы смерти советника, но я в прошлый раз говорил, что там были следы пыток.

Цагаанбат пожала плечами.

– Я подскажу вам, капитан. Внутренняя дверь не закрылась.

– Это как?

– Видимо, случайный осколок попал в сдвижной механизм. Его заклинило.

– Печально.

– Вам не пришло в голову обернуться и посмотреть, как там советник, благополучно ли заперся?

– Мне было не до советника, если честно. Я даю распоряжения, все выполняют. Такие правила. В вашей службе – иначе?

– Советник не ваш подчинённый.

– Советник вообще не имеет звания, поэтому в бою он младше рядового. Ещё раз повторяю, такие правила. Если он их не выполняет – тем хуже для него.

Цагаанбат добавила в свой голос толику презрения. Пиджаки, цао ни ма гэ тоу.

Коротышка примирительно воздел две руки.

– Прекрасно, тогда пойдём дальше. Значит, нападающие входят, проникают сквозь заклинившую дверь в «комнату страха», аккуратно снимают с советника «вериги» и бронешлем, не спеша производят экзекуцию, возможно, что-то у него выведывают, потом уходят в коридор, закладывают за собой один импульсный и два пирозаряда и благополучно скрываются на севере. Не слишком много действий за 14 минут?

– 14 минут это ваша цифра, не моя, но если ей поверить, возможно, их было человек пять и они торопились… Но почему им было не забрать советника с собой?

Коротышка с видимым восторгом повторил этот вопрос, аж руками всплеснул.

– И действительно, почему бы! Скажите, что сложнее, разомкнуть обычный кистевой замок, которым ценные контейнеры с грузом пристёгивают, или без согласия их носителя снять с него исправный бронешлем и «вериги»?

Цагаанбат не отвечала, ну, начал, так уж договаривай.

– Тело советника было пристёгнуто к стене, там есть такая скоба. И скобу можно было выдернуть, и замок переломить, в конце концов, вы же выжили, капитан, после попадания плазменного разряда в ногу, почему советник бы не смог пережить аналогичное ранение в руку? И залп, по интересной случайности, из вашего «люсинчуя» был произведён только один. В то время как оба ваши стрелка почти выработали штатную батарею.

Коротышка поёрзал и хихикнул. Ему нравилось.

– А давайте не будем разгадывать эту таинственную загадку, почему время вырезать у советника пару симпатических нервов у нападавших было, снять броню – было, а забрать советника с собой – не было. Давайте просто на секунду представим себе, что всё было куда проще. Вы вошли вместе с советником в «комнату страха», заперлись, успокоили его на словах, помогли снять тяжёлую амуницию, потом приковали замком к стене и достали свой штатный десантный нож, который вы, вояки, так любите. Это же так просто, никаких загадок, сплошные разгадки. И только один вопрос – для кого именно вы добывали информацию, и что именно вы всё-таки выведали?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Приливные волны Россби – медленно (скорость измеряется метрами в минуту) дрейфующие по поверхности Европы высотой до 30 метров деформации внешнего ледяного панциря, возникают благодаря гравитации Юпитера и служат причиной тектоники на поверхности этого ледяного мира, выделяемая при этом движении механическая энергия формирует «магматический» океан жидкой воды под поверхностью ледяной «коры».

Вернуться

2

Хань – самоназвание самого многочисленного китайского этноса (более 90%), основной языковой стандарт ханьцев – северокитайский (пекинский) диалект пунтухуа, здесь и далее китайские морфемы транслитерированы именно с этого диалекта.

Вернуться

3

Ку-ядро – основа элементной базы сверхбыстрого «квантового компьютера» (обр. от лат. quantum), здесь и далее приставка «ку» отмечает связь с т.н. квантовомеханическими вычислениями в отличие от обычных электромеханических.

Вернуться

4

Пояс Койпера – рассеянное облако объектов за орбитой Нептун, наиболее крупные из них – карликовые планеты Плутон и Эрида.

Вернуться

5

Трипротон – гипотетический легчайший изотоп лития, чьё ядро не содержит нейтронов.

Вернуться

6

Зиверт – единица измерения эквивалентной (поражающей) дозы ионизирующего излучения (радиации). Естественный фон на поверхности Земли составляет 2 миллизиверта в год, однократная рентгеноскопия даёт дозу 1 миллизиверт, при единовременной дозе в 1 Зв наступают изменения в составе крови, при 15 Зв смертность составляет 50% в течение нескольких суток.

Вернуться

7

Импакт – столкновение небесных тел.

Вернуться

8

Галилеева группа – четвёрка крупнейших спутников Юпитера, открытых в 1610 году Галилео Галилеем: Ио, Европа, Ганимед и Каллисто.

Вернуться

9

Гравитационный манёвр – способ изменить орбитальные параметры космического аппарата, не применяя собственные двигатели, состоит в близком пролёте через гравитационное поле массивного небесного тела, в данном случае – внешней планеты.

Вернуться

10

Винтолёт (тилтвинг конвертоплан) – здесь и далее бытовое наименование класса гибридных летательных аппаратов с изменяемой геометрией планера, сочетающих технологические особенности многороторных вертолётов и реактивных самолётов вертикального взлёта.

Вернуться

11

Миньская или юго-восточная диалектная группа китайских языков, распространена на островах Тайвань и Хайнань.

Вернуться

12

Юэ (кантонский) – группа диалектов китайской языковой группы, распространённая, в частности, в провинции Гуандун, в Гонконге и Макао

Вернуться

13

Префикс «Сяо» к имени в пунтухуа означает «маленький», то есть уменьшительную, пренебрежительную форму обращения.

Вернуться

14

Облако Оорта – внешняя сферическая область за пределами пояса Койпера и Рассеянного диска (2 тыс а.е. от Солнца), простирается до границ Солнечной системы (т. н. Сфера Хилла, 100 тыс. а.е. от Солнца).

Вернуться

15

Арт-инт (иск-ин) – искусственный интеллект (англ. artificial intellect).

Вернуться

16

Клауд (англ. cloud), «облако» – программно-аппаратный комплекс т.н. «распределённых вычислений» или же базирующееся на этой технологии хранилище данных.

Вернуться

17

В отличие от остального мира середины XXII в., где бытовое арго формируется в основном китаизмами, а также поздним «эбониксом» и прочими подобными разговорными версиями «пиджин-инглиш», в чисто письменном мире интервеба большинство неологизмов происходит из буйного микста транслитерированного японского, корейского и русмата с заметной примесью старо-сетевого «лит-спика», так что указать точное значение и происхождение большинства употребляемых в этом отрывке слов не представляется возможным. Приведём лишь один пример трактовки самого частоупотребимого здесь слова: Наб (литспк. noob, англ. newbie), нубас, казуал – новичок в чём-либо, профан, любитель.

Вернуться

18

Генри Мортон Стэнли, настоящее имя – Джон Роулендс (28 января 1841 – 10 мая 1904) – британский журналист, знаменитый путешественник, исследователь Африки. Таким образом персонаж романа Джон Роуленд позаимствовал у своего почти тёзки его псевдоним.

Вернуться

19

Босваш (сокр. Бостон – Вашингтон) – крупнейшая городская агломерация на восточном побережье США.

Вернуться

20

Гиппокамп – отдел лимбической системы головного мозга, ответственный за консолидацию памяти и формирование эмоций.

Вернуться

21

Мритью-лока (санскр.) – дословно «планета смерти», одно из самоназваний Земли.

Вернуться

22

Персекьютор (англ. persecutor) – досл. «преследователь», самоназвание частных детективов в корпоративном обществе будущего.

Вернуться

23

Луддизм – британское рабочее движение начала XIX века, участники которого протестовали против т.н. «промышленной революции», в том числе путём саботажа – физически уничтожая станки и целые фабрики.

Вернуться

24

«Импа» (искаж. англ. EMP) – электромагнитный импульс, подвид нелетального оружия, поражающий при своём разряде исключительно электронику.

Вернуться