Владимир Гурвич
Любовь и власть

Часть 1

Тот, кто знает, не говорит.

Тот, говорит, не знает.

Лао-цзы

Глава 1

Разлогов посмотрел на часы. Еще час и они приедут. Позади осталась длинная полубессонная, плотно заполненная размышлениями ночь, после которой у него слегка от перенапряжения побаливала голова. Он всегда легко и даже с удовольствием переносил дорогу, а вот это совсем не такое уж и длинное путешествие досталось ему трудно. Он понимал, что дело тут не в том, что из-за экономии денег пришлось взять билет в плацкартный вагон, который за все время, что они ехали, проводница ни разу так и не подмела, а в том, что закончилась одна часть жизни и через каких-то шестьдесят минут начнется другая, абсолютно неизвестная. Слишком много неопределенностей ждало его впереди. И не то, что ему так уж и хотелось окунуться в топкое болото размеренного, как ход хронометра, существования, вовсе нет, но иначе ему будет трудно сохранить семью. А это столь хрупкий организм, что с трудом переносит втряски и потрясения.

Разлогов взглянул на жену. Ольга поймала его взгляд и пересела с соседней скамьи к нему. По ее глазам он понял, что она настроена серьезно. Он вздохнул про себя. Почему-то он никогда не любил тех моментов, когда у них начинался важный разговор, сразу же чувствовал себя не в своей тарелке. Еще ни разу эти беседы не приносили какого-то положительного результата, обычно все такие попытки кончались взаимным отчуждением. Правда к счастью обычно недолгим.

– Саша, – тихо сказала она, дабы не привлекать внимание детей к разговору родителей, – скажи честно, что ты обо всем этом думаешь?

Он отлично знал, что она имела в виду, но сделал вид, что не понимает намеков супруги.

– Ты о чем? – спросил он.

– Ты знаешь не хуже меня, – разгадала Ольга его не слишком хитрый маневр. – Мы не можем так жить вечно, мы меняем уже третье место. Если ты будешь продолжать себя вести, как и раньше, то и здесь долго не задержимся. Подумай хоть раз, но не как ты привык только о себе, но хотя бы о детях. Про себя уж молчу. Какое образование они получат, если все время будут кочевать по стране?

Он понимал, что она права, но от этого желание соглашаться с ней не только не прибавилось, но скорей убавилось.

– Ты знаешь, – хмуро произнес он, – я не собирался никуда уходить, но меня вынудили.

– Это ты их своим поведением вынудил заставить тебя уйти из университета. Кто бы мог долго вытерпеть твою заносчивость.

– Это совсем не заносчивость. Но я считаю, что каждый человек имеет право быть таким, какой он есть, иметь те убеждения, какими обладает.

Ольга не выдержила и ее голос зазвенел от нахлынувших эмоций.

– Да где ты видел, чтобы кому-нибудь позволяли бы быть самим собой. Разве только сумасшедним и большим знаменитостям. Но то особая статья. А все остальные приспосабливаются.

– Ты знаешь не хуже меня: приспосабливаться, значит терять.

– Это мы потеряли, а не они.

Ее голос зазвучал уже так громко, что на них стали обарачиваться не только рядом сидящие их дети, но и в другие пассажиры.

Разлогов понял, что надо во что бы то ни стало потушить разгорающийся пожар скандала. Не хватало только менее чем за час до приезда поссориться.

– Я думаю, что тут нам ничего не грозит, – примирительно проговорил он. – Здесь не такое, как другие место. В этом университете пытаются внедрять новые формы обучения. Потому-то меня и пригласили. Ты же знаешь, я не просил ни о чем, они сами меня нашли и предложили работу. Таких хороших условий у нас еще не было. Вот увидишь, все будет просто замечательно.

Эти слова немного успокоили Ольгу, он увидел, что на ее лице появилась надежда, что на этот раз все сложится иначе, более благополучно. Он обнял ее за плечи и притянул к себе. Она доверчиво прижалась к мужу.

При всем несходстве их натур, при возникающих периодически разногласиях у них все же хорошая семья, думал Разлогов, смотря на мелькающий за окном поезда пейзаж. Он же не осел, чтобы не понимать простой вещи: существует совсем немного женщин на свете, способных вытерпеть такого мужа, как он. А Ольга однажды взвалила на себя этот крест и с тех пор несет его, несмотря ни на что. Да и женщина она красивая, а для него это всегда было немаловажным обстоятельством. Иногда он в шутку говорил, что некрасивая женщина – это ошибка природы, допущенный ею во время работы брак. И слава богу, что ему досталась ее качественное изделие.

– Ты мне обещаешь, что на этот раз все сложится по-другому? – посмотрела Ольга в лицо мужа.

– Клянусь, – торжественно произнес он. – И пусть я окаменею, если нарушу свою клятву.

Он увидел, что Ольга полностью удовлетворена разговором. Он же в глубине души был не уверен, что сумеет выполнить данное только что обещание. Человек – это всего лишь игрушка обстоятельств, и если они решат подчинить его своей воли, вряд ли у него хватит сил, дабы воспротивиться им. Так в его жизни уже случалось не раз. И хотя он поклялся сейчас, что теперь будет иначе, его вдруг охватило неясное и неизвестно откуда прилетевшее предчувствие, что все и на этот раз обернется против него.

Впрочем, стоит ли заранее готовиться к таким испытаниям, портить настроение себе и близким. А вдруг на удивление все сложется хорошо. Должно же быть где-то место на земле, где могут прижиться такие люди, как он. Иначе зачем их создала природа? Не для вечного же скитания. Хотя, кто знает, может, и для вечного.

Поезд вдруг резко сбросил ход. Разлогов снова посмотрел в окно и обнаружил, что состав уже движется вдоль перрона. Ну вот, это короткое путешествие подошло к концу. Эх, знать бы что его ждет впереди. И почему люди не наделены даром предвидения? Хотя в этом случае жизнь бы потеряло всякий смысл, лишилась бы любых проявлений новизны. Зато обрела бы невероятную устойчивость. То, чего так не достает Ольги, и что она мечтает приобрести. Но в таком случае… Он прервал мысль в самом начале. Поезд остановился.

– Приехали, – произнесла Ольга и к удивлению Разлогова перекрестилась. Это был едва ли не первый раз, когда она совершила этот обряд. И по этому ее поступку он понял, что она боится будущего настолько, что готова на помощь призвать Бога. А кого еще, если так рассудить. Не своего же мужа, вот уж на кого трудно надеяться. И все же он постарается сделать все от него зависящее, чтобы ей и детям было бы тут хорошо.

Разлогов поднял тяжелый чемодан.

– Идите за мной! – решительно провозгласил он.

Глава 2

Квартира им понравилась, трехкомнатная, хотя и не слишком большая, зато чистая, после ремонта и в очень приятном месте, рядом не то с большим парком, не то с маленьким лесом. Особенно этому соседству обрадовались дети. Они сразу же решили, что летом тут будут гулять, очищать легкие от бензиновых паров городской атмосферы, а зимой кататься на лыжах. Да и сам город произвел приятное впечатление, ни маленький, ни большой, со старинными церквями и дворцами давно сгинувшей в небытие знати и которые новые владельцы постепенно начинали приводить в порядок после десятилетий запустенья.

Университет представлял из себя целый, хотя и компактно расположенный, городок. Здания блистали новыми яркими красками, что свидетельствовало о том, что совсем недавно по ним гуляли кисти маляров. И на Разлогову, когда он впервые попал сюда, все здесь произвело благоприятное впечатление. Ему понравилась не только чистота улиц, свежесть отреставрированных фасадов, но и какая-то непривычная атмосфера непринужденности и свободы, которыми, казалось, был насыщен здешний воздух. Обычно весьма отчужденные, разделенные невидимым, но прочным барьером, студенты и преподаватели на этих улицах двигались, если не вместе, то рядом. Иногда прямо на них между ними завязывались оживленные диалоги. И было видно, что никого такое панибратство не смущало, не удивляло, все относились к этому как к должному. И Разлогов вдруг почувствовал здесь себя уютно, как будто бы после долгих странствий попал к себе домой.

Это ощущение радовало его, вселяло надежду на то, что как знать, может быть, и он наконец нашел свою гавань, тот причал, где корабль его судьбы простоит много лет. И не то, что он особенно уж мечтал о такой долгой стоянке, но отлитчно знал, как это обстоятельство обрадует Ольгу. Только тогда, когда она убедится, что это не оптический обман, она успокоится, обретет твердую почву под ногами, которую не ощущает с того самого момента, когда связала с ним свою судьбу. Однажды, довольно давно, в минуту откровенности, жена призналась ему в этой своей неуверенности. Те слова запали в его душу, садня и царапая ее нежную поверхность. И если тут ему удастся залечить эту ее рану, то он тоже будет счастлив.

Он уже имел короткую встречу с деканом философского факультета Григорием Валентиновичем Каменским, от которого остались у него вполне приятные впечатления. Он показался ему милым, приветливым и умным человеком.

Невольно он вспоминал прежнего своего начальника, конфликт с которым вынудил его покинуть предыдущее место работы. Их отношения иначе как враждебными было трудно назвать. Правда, вспомнил совсем не кстати Разлогов, по началу они складывались вполне благоприятно, прежний декан даже покровительствовал ему, помогал в работе, шел на встречу. Но постепенно между ними начала расти напряженность, слишком уж разные взгляды на многие вопросы оказались у них. А потому нельзя исключить, что и на этот раз все может произойти по старому сценарию. Хотя и очень бы не хотелось.

Хотя лето клонилось к закату, но день был теплый, солнечный, и Разлогов, наслаждаясь хорошей погодой, неторопливо шел по университетскому городку. На себе он ловил любопытные взгляды студентов, а еще чаще студенток, и честно признавался себе, что они волнуют его. А что, насмешливо думал он о себе, вполне видный мужчина, не старый, довольно высокий, с приятным интеллигентным лицом. Почему бы ему и не нравится молодым девушкам.

Он тоже бросал на них взгляды и убеждался, как же много собралось тут на этом пяточке прелестных созданий… Пожалуй, нигде он видел такого их богатого собрания. Что за удивительная тут почва, коли расцвел такой яркий цветник. Он вдруг ясно отдал себе отчет в том, что данное обстоятельство еще больше повышает привлекательность этого места. И дело вовсе не в том, чтобы завести с кем-нибудь роман; когда они с Ольгой поженились, то дали клятву, что не будут нарушать супружескую верность. И что касается его, то он оставался ей верен все это время. Но присутствие большого числа красивых девушек невольно разогревает его творческое воображение, как ни странно, но стимулирует мысль казалось бы далеких от этой областях. Он замечал, что такое происходило с ним и раньше, и он уже предчувствует, что тоже самое будет и здесь. И это не может не вызывать у него прилив положительных эмоций.

Незаметно для себя он подошел к зданию своего факультета. Оно сразу понравилось ему своими ясными и четкими классическими формами. Он остановился на крыльце, словно в раздумье. Вот здесь и будет отныне происходить все самое важное в его жизни. Долго ли?

Двери отворились и из них быстро вышла группа студентов. Среди них была только одна девушка, и их взгляды на несколько мгновений соединились.

Ее лицо мгновенно отпечаталось в памяти Разлогова. Его нельзя было назвать красивым, скорей для него больше подходило слово: одухотворенное. Про таких частенько говорят: не от мира сего. Впрочем, и про себя он нередко слышал такое определение. Однако он никогда не считал его обидным или тем более оскорбительным. В конце концов еще доподлинно неизвестно, в каком из миров мы по-настоящему живаем. Так что это высказывание можно трактовать совершенно по разному, а не только таким примитивным способом, как это делают большинство.

Стайка студентов скрылась за углом здания, и он решил, что и ему пора идти. Встреча с деканом должна была состояться ровно в двенадцать, и ему не хотелось, чтобы его работа под руководством этого человека, начиналось бы с опоздания. Он хочет оставить у него о себе благоприятное впечатление. Впрочем, не только у него.

Разлогов поднялся на второй этаж, нашел нужный кабинет и постучался. Услышав разрешие войти, открыл дверь.

Внешность Каменского по-видимому на всех производила благоприятное впечатление. Интеллигентное лицо, открытый взгляд, хорошо сшитый, хотя и не броский, костюм. Правда Разлогов до встречи с этим человеком никогда о нем не слышал, не читал его книг и статей, хотя знал уже, что они существуют. Впрочем, может быть, это даже к лучшему, такой декан скорей всего не будет активно вмешиваться в учебный процесс, а преимущественно займется административными делами. А это как раз ему и надо, с него хватит того контроля, который учредил над ним его последний начальник.

Каменский с радостной и, как показалось, Разлогову, искреней улыбкой, пошел на встречу. Мужчины обменялись рукопожатием.

– Садитесь, дорогой Алкександр Владимирович, там, где вам удобно. Правда выбор не слишком велик, – засмеялся Каменский.

Выбор в самом деле был не большой, из четырех стульев и одного кресла. Последнее он решил оставить Каменскому, хотя бы по причине его более пожилого возраста. Впрочем, признался он себе, и из некоторого угодничества тоже.

Они сели напротив друг друга.

– Как вы устроились, как квартира, понравилась ли супруге? Это же ведь самое главное в жизни, чтобы жена была бы всем довольна. Когда это происходит, все остальное воспринимается не так трагически.

Каменский произнес этот монолог весело-ироничным тоном, и Разлогов решил, что именно такие интонации и стоит взять на вооружение для их общения. По крайней мере до тех пор, пока лучше не узнает этого человека.

– Вы правы, когда жена довольна, мир выглядит совсем по-другому, чем когда она сердится. Даже стыдно становится от своей зависимости от ее настроения. А еще кто-то сомневается, кто главный в семье.

– Да, сомнений тут быть не может, – подтвердил, улыбаясь, Каменский, но Разлогову вдруг показалось, что одновременно он думает о чем-то другом. – Могу ли я быть с вами откровенным? – вдруг спросил он.

– А стоит ли разговаривать иначе?

– В самом деле, тут вы абсолютно правы, – с облегчением произнес декан. – Не скрою, когда я предложил ученому совету пригласить вас к нам на факультет, далеко не все были согласны с такой идеей. Разумеется, ни у кого даже в мыслях не возникло сомнений в вашем таланте и в ваших знаниях, но вы же понимаете, что в этой ситуации кандидатура рассматривается со всех сторон. В том числе и с тех, на которые, на мой взгляд, не всегда нужно обращать внимание. Но я убежден, что вы именно тот человек, который нам требуется.

– Спасибо за доверие, – даже отчасти растроганно поблагодарил Разлогов.

– Прошу вас, дорогой Александр Владимирович, никогда меня не благодарите. Я это сделал, исходя из интересов университета, студентов. Хотя вы, конечно, немало слышали о нашем учебном заведеиие, все же хочу, чтобы вы это услышали из первых уст. Когда в этом замечательном городе несколько лет назад на базе нескольких вузов решили создать университет, то была поставлена не совсем обычная задача. Мне ли вам говорить, что в том соревновании, которое сейчас происходит между государствами, победу одержат те страны, у которых человеческий капитал выше ка качеству. Любые технологии можно купить, в крайнем случае украсть, а вот если граждане мыслят неординароно, постоянно генерируют новые идеи, как технические, так и гуманитарные, предлагая их международному сообществу, такая держава рано или поздно вырывается вперед, становится мировым лидером. И именно решать эти задачи и призван теперь наш с вами университет. А для этого прежде всего требуются новые формы обучения, такие, которые высвобождали бы в студентах скрытый творческий потенциал. Поэтому главный упор у нас делается не на заучивание материала, а на созидательную работу, на поиск новых путей решений стоящих перед обществом, наукой, практикой проблем.

– Я понимаю и от всей души приветствую такой подход, – вставил фразу в декановский монолог Разлогов.

– Я и не сомневался, дорогой Александр Владимирович. Поэтому вы и были призваны. Более того, скажу откровенно, что вы, быть может, как никто другой нужны нам. Хотя наша кафедра философии небольшая, значение ей придается большое. Не мне вам объяснять, в какой ситуации пребывает современный мир. Повсюду разброд и шатание, никто не видит дороги вперед. А отсюда произрастает неверие в будущее, отрицание многих моральных и иных ценностей, которые человечество с таким напряжением, через кровь и пот выработало за последние несколько тысячилетий. Мы подошли к опасной черте, за которой бездна. Наша цивилизации погибнет, если не отыщет новые идеалы, соответствующие наступившим новым временам. Так уж мы, люди, устроены, что не способны существовать в идеологической пустоте; если человек не идет вперед, то он летит в пропасть. Но где они, эти идеалы, я вас спрашиваю, кто способен привнести их в современный мир и подарить их ему? Только философия. Но в каком она пребывает состоянии? В прежние времена слова философов ловили, как в древности пророчества оракулов. Сейчас же наш голос не слышен; если раньше философы были известны не меньше писателей, артистов или политиков, то нынче люди понятие не имеют ни о них самих, ни о том, чем они занимаются. Более того, зачастую на них смотрят, как на бездельников. И это очень печально. Если во главе колонны слепых не окажутся зрячие, то она когда-нибудь целиком свалится в пропасть. Отсюда вы понимаете, какая грандиозная и трудоемкая задача стоит перед нами. Нужно выйти из изоляции, нужно найти новые мысли, новые подходы которые придадут человеческой жизни новое понимание ее смысла. Речь идет вовсе не о теоретических разработках, речь идет о спасение всех нас. Ни больше, ни меньше. Вы теперь понимаете, зачем мы все здесь?

Разлогов внимательно слушал Каменского, пытаясь по привычке выйти на более глубинные пласты мысли декана, на те слои его сознания, которые и диктуют ему этот текст. Он давно понял, что истинные мотивы слов и поступков человека чаще всего находятся далеко от того, что он говорит или делает. И обычно этот разрыв даже не осознается, а говорящий пребывает в полной уверенности в своей честности и искренности. Но пока Разлогов не мог определить, какие побудительные причины двигают Каменским, он слишком мало знал этого человека. Хотя все произнесенное им, оставили в Разлогове двойственный след. Он был согласен с его словами и не согласен. Более того, все сказанное вызывала настороженность.

Он тихонько вздохнул, он рано радовался, не так-то просто и гладко будет ему тут. И все же то, что он только что услышал, по сравнению с тем, с чем он сталкивался ранее, являлось большим продвижением вперед. Ему надо будет, не афишируя, гнуть свою линию, внезапно нашел он выход из затруднения. Каменский в отличии от предыдущего его шефа, не похож на самовластного диктатора и не станет следить за каждым его шагом, фиксировать каждое произнесенное слово. Да и сама атмосфера здешнего университета гораздо раскованней и разяженней, он уже успел это почувствовать. А атмосфера – нередко определяет все, подчиняя своему влиянию даже тех, кто природой не приспособлен дышать воздухом свободы.

Он посмотрел на Каменского и по выражению его лица понял, что тот ждет реакции на его слова. Что ж, он попробует ее сейчас продемонстрировать.

– Мне кажется, Григорий Валентинович, вы очень правильно указали на главные болезни нашего времени. Мы зашли слшиком далеко, идя по одной и той же дороге. А рано или поздно все дороги кончаются. И мы все ближе к этому финишу. Вот все больше людей подсознательно и ощущают, что вот-вот они упрутся в непроходимую стенку. И им становится очень неуютно. Нельзя идти только по одному пути, рано или поздно за это ждет наказание. Пора менять направление.

– Именно это я имел в виду, дорогой Александр Владимирович, – горячо согласился Каменский. – Мы находимся на сломе эпох, а каждый таком слом требует осмысления и формулирование новых целей. И если наша страна, наши мыслители предложат их человечеству, то наше первенство окажется неоспоримым.

Вот значит что его гложет, он мечтает стать пророком нового времени. Или по крайней мере тем человеком, под руководством которого будут выработаны новые великие идеи и устремления.

– Но я не могу уверять вас в том, что знаю такие идеи, – заметил Разлогов. – По большому счету все идеи, даже самые грандиозные, преходящи, они не выражают самую сердцевину явления или процесса. В лучшем случае лишь создают иллюзию их выражения. А это всегда опасно.

Каменский несколько секунд молчал, обдумывая ответную реплику.

– Да, конечно, по большому счету вы правы. Но человек так устроен, он все время стремится оказаться в замкнутом пространстве. Оно может быть сколь угодно большим, но все равно замкнутое. И вот для того, чтобы чувствовать в нем себя комфортно, он должен понимать на сознательном или на подсознательном уровне, что представляет из себя эта геометрическая фигура. Мы должны видеть свои подлинные размеры. Когда же мы их преувеличиваем, а то и растягиваем до бесконечности, то вдруг оказываемся в безвоздушном пространстве. Нет, решительно мы не можем без кислорода.

Каменсккий вдруг смехом прервал себя.

– Что-то мы с вами прямо с места в карьер бросились спорить. Что значит философы. Их хлебом не корми, дай поразмышлять о мироздание и места человека в нем. У нас еще будет время поговорить на разные темы. А сейчас, если желаете, можете познакомиться кое с кем из своих коллег. Они в соседнем кабинете. Там и для вас стол приготовлен. Не знаю, как вам, а мне наша встреча доставила истинное удовлетворение.

– Мне – тоже, – ответил Разлогов. Но на самом деле он точно не мог определить, действительно ли ему понравился их обмен мнениями. В таком случае лучше всего не делать скоропалительных выводов.

– Что касается непосредственно рабочих вопросов, то у нас еще будет время их обсудить. До начало занятий – неделя. А теперь пойдемьте, я вас представлю вашим коллегам.

Каменский ввел его в довольно просторную комнату. В ней находились двое мужчин.

– Друзья, – проговорил декан, – позвольте представить вам вашего нового коллегу: Разлогова Александра Владимировича. Заочно он вам хорошо известен. Не удивляйтесь, – повернулся Каменский к Разлогову, – в прошлом семестре у нас был большой семинар по вашей книге: «Свобода от свободы». Признаюсь вам, что таких горячих споров давно не вызывал ни один труд.

Разлогов почувствовал приятное удивление. А он и не подозревал, что где-то внимательно штудируют первую его настоящую работу, которой он может гордиться. Правда после того, как она вышла, было несколько откликов, в том числе и из-за границы, но большой приливной волны критики труд не вызвал. Если говорить откровенно, это порождило у него разочарование; когда он его писал, то втайне лелеял надежду, что шум поднимется немалый. Пожалуй, все же прав Каменский, когда говорил о том, что современное общество заражено вирусом равнодушия к философии и вообще к любой серьезной, выходящей за рамки привычной, мыслительной деятельности. Уж очень многим кажется на этой планете, что на все вопросы найдены ответы и можно просто жить и наслаждатсья жизнью, ни о чем не задумываясь. Словно человек уже находится в раю. Хотя на самом деле он в предверие ада.

– Разрешите мне представить вам ваших коллег, – снова произнес Каменский. – Палий Валерий Витальевич.

Из-за стола поднялся мужчина среднего роста, с приятным, можно даже сказать, красивым лицом. Он подошел к Разлогову, дружески улыбнулся ему и подал руку. Они обменялись рукопожатием.

Палий понравился Разлогову что называется с первого взгляда. Он, казалось, распространял вокруг себя сильную ауру обаяния. Причем, оно не было искусственным, а являлось естественной эманацией его натуры. И у Разлогова появилось предчувствие, что они подружатся.

– А это наш известный теолог, отец Дмитрий Тихонович Шамрин. Я думаю, вы читали его работы.

Разлогов действительно читал несколько его статей, которые кроме неприятия и отторжения ничего другого у него не вызвали. И то, что ему отныне придеться работать бок о бок с этим человеком, было весьма неприятным сюрпризом. Но, как известно, ни родителей, ни сослуживцев не выбирают. Придеться искать с ним общий язык, какой бы трудной задачей это бы не было.

– С вашего разрешения я вас оставлю, господа, у меня еще много дел, – откланялся Каменский. – А вы уж тут сами, пожалуйста.

Каменский удалился. Однако неловкая пауза, которая обычно возникает в таких случаях, продолжалась совсем недолго.

– Очень рад, что вы будете работать в нашем университете, – сказал Палий. – Я как только узнал о том, что вас к нам приглашают, сразу обрадовался. Здесь нужны такие люди, как вы. Правда Дмитрий Тихонович?

Разлогову показалось, что в этом вопросе заключался какой-то подтекст или даже подвох. Вполне вероятно, что речь шла о каких-то неизвестных ему спорах. Пока неизвестных.

Шамрин как бы нехотя взглянул на Разлогова. Он явно колебался с ответом. С одной стороны, ему хотелось быть любезным с новым коллегой, но с другой, он почти не скрывал, что не одобряет его появление здесь.

– Всякий человек создан Господом, а значит не нужных людей на земле не появляется. Каждый Ему угоден, каждый выполняет уготованную ему миссию.

На первый взгляд ответ теолога не вызывал возражений и был по своему справедливым. Но с другой стороны, Разлогов чувствовал, что на самом деле это едва скрытый выпад против него.

– Значит, и любой преступник, к примеру маньяк-убийца тоже выполняет полезную миссию? – засмеялся Палий.

Разлогов с любопытством посмотрел на Шамрина, ему было интересно, как он выйдет из этой ситуации.

– Что ж, грешник нужен не меньше праведника, он указывает нам на то, кем мы можем стать, если не будем выполнять Его наставления, – хмуро ответил Шамрин. – Прошу прощение, но мне надо идти. Надеюсь, у нас еще будет время для плодотворного общения, – посмотрел он на Разлогова.

– Без всякого сомнения, Дмитрий Тихонович, – отозвался Разлогов.

Шамрин вышел.

– Ну как вам наш падре? – засмеялся Палий.

– Нам будет друг с другом не легко, – оценил ситуация Разлогов.

– Не знаю, насколько вы в курсе, чем занимается отец Шамрин?

– Не в курсе.

– В каком-то смысле он разрабатывает новую церковную доктрину. Она держится под большим секретом, но кое-какие отрывки иногда проскальзывают в его речениях. Я думаю, у нас еще будет время поговорить на эту тему. А что вы намерены делать сейчас?

– Честно говоря, не знаю, – пожал плечами Разлогов. – Я так полагаю, что на сегодня все университетские дела завершены.

– В таком случае, не хотите ли немного посидеть в каком-нибудь уютном заведении. Я знаю, одно такое, оно расположено неподалеку. Там вполне прилично и не дорого. Что весьма существенно при наших зарплатах.

– С удовольствием.

Они вышли из здания и пошли по территори университета. На встречу им попадались группы студентов. Некоторые здоровались с Палием.

– Знаете, здесь в самом деле собраны лучшие из лучших, – пояснил Палий. – Сюда намерено отбирали тех, кто действительны способны самостоятельно мыслить. И это создает для нас, преподавателей, уйму проблем. Как мы привыкли работать: излагаем материал, а затем спрашиваем. А тут все не так, здесь постоянно происходит сводобная дискуссия. Иногда даже не совсем понятно, кто же кого обучает? Бывает, что идешь на семинар со страхом, а вдруг тебя поставят в неловкое положение каким-нибудь вопросом или замечанием, и ты будешь выглядеть профаном. Вас случайно не пугает такая перспектива?

– Еще не знаю. Но в любом случае, это интересно. Терпеть не могу напыщенных профессоров, излагающих давно обкатанные, словно асфальтовыми катками, теории. Можно не знать ни одного из великих имен прошлого и быть подлинным филосфом, а можно быть набитым под завязку знанием их учений и быть всего лишь попугаем.

Палий засмеялся.

– Думаю, вам тут с вашими взглядами будет где развернуться.

Они вышли с территории университета, прошли еще немного и оказались возле кафе. Оно действительно оказалось вполне уютным и, как убедился, Разлогов, познакомившись с меню, недорогим.

– Кафе в основном посещают студенты, отсюда и цены, – пояснил Палий. – Я предлагаю выпить за знакомство. У меня есть предчувствие, что оно может оказаться обоюдо приятным.

– Мне тоже так показалось, – признался обраданный таким совпадением впечатлений Разлогов.

– В таком случае, как истые философы, предлагаю заказать водочки.

– Не возражаю, – улыбнулся Разлогов.

Они сделали подошедшей официантки заказ.

– За что же нам с вами выпить? – задумчиво произнес Палий, когда перед ними на столе появился графин с водкой вместе со скромной закуской к ней. – Может быть, просто за удачу. В нашем деле она особенно необходима. Каждый идущий следом философ полностью опровергает другого. Спрашивается, что же остается в осадке?

– Что-то да всегда остается. Опровержение часто на самом дле является развитием. А то, что выпадает в осадок, может по истечение времени как раз оказаться самым ценным.

– В таком случае выпьем за то, что остается с осадке. Даже в том случае, если он совсем микроскопический. Лишь бы был.

– Хороший тост, – одобрил Разлогов.

Они чокнулись и, дружески улыбаясь друг другу, выпили.

– А вас это не страшит? – вдруг спросил Палий.

– Выпасть в микроскопический осадок? – Разлогов задумался. – Наверное, это не самое приятное ощущение. Каждому хочется вписать свои имя в историю золотыми буквами. Или хотя бы позолоченными. Или на крайний случай просто вписать. Даже если понимаешь, что на самом деле это не имеет ровным счетом никакого значения. Разве важно, кто какое слово сказал. Важно, что оно произнесено. Когда я всякий раз ощущаю, что начинаю носиться с собственной персоной, что мне становится важным непременно сказать нечто первым, то понимаю, что на самом деле иду против самого себя.

– То есть идти к самому себе – это отказываться от самого себя.

– Именно так. Такое направление движения требует от нас истина. Только на этом пути она начинает приотрываться нашему взору. Быть самим собой – это одновременно быть всем и никем.

– Свобода от свободы. Об этом ваш труд.

Разлогов кивнул головой.

– Поиск сводобы делает нас несвободными, зависимыми от этого поиска. Свобода закабаляет так же, как и все остальное. А,может быть, даже и больше.

– И все же быть закабаленным свободой лучше, нежели чем-то рабстовм. Не так ли?

– Так, – согласился Разлогов. – Хотя на самом деле, если углубиться в предмет, то…

Палий вдруг прервал его смехом.

– Не стоит перессказывать вашу книгу. Я ее знаю почти наизусть. Давно не читал ничего с таким удовольствием. Не могу сказать, что со всем согласен. Но об этом сейчас не хочется говорить. Ваш мысли многих пугают своей глубиной и резкостью. Вернее, даже не глубиной, а бездонность и не резкостью, а бескомпромиссностью. Глубина у нас приветствуется, а вот бездонность вызывает неосознанный ужас. Такое чувство, что ты летишь, а куда не понятно, как и непонятно, когда упадешь и упадешь ли вообще. И где после этого окажешься. Это очень многим не нравится. Хочется четко знать, что есть конец даже у самого длинного туннеля. А если он не нмеет ни начала, ни конца, возникает вопрос, что же тогда делать и какой вообще в этом смысл? Исчезает направление движения. А если некуда двигаться, то куда же идти? Я правильно все сформулировал.

– Абсолютно. – Разлогов чувствовал, как с каждой минутой становится ему ближе этот человек. Даже если Палий в чем-то не согласен с его воззрениями, зато он способен их понимать в целостности. А это важнее всего, даже согласия.

Палий сидел молча, погруженный в свои размышления. И Разлогов решил не прерывать их течение, несмотря на то. что ему очень хотелось продолжить столь захватывающий разговор.

– А давайте еще раз выпьем и заодно перейдем на ты. – Если не возражаете? – вдруг предложил Палий.

– Могу только приветствовать оба предложения.

Палий рассмеялся.

– Мы на удивление легко находим согласие. Вот бы всегда так.

Они выпили, и Разлогов ощутил легкое кружение в голове.

– А почему бы тебе не прийти к нам в гости, не познакомиться с женой и детьми. Кстати, ты женат?

– Нет, как-то не получилось. А за приглашение спасибо, непременно им воспользуюсь.

Дверь в кафе отворилась, и в него вошли несколько студентов. Среди них Разлогов заметил и ту самую девушку, что видел уже у здания факультете. Их глаза во второй в жизни встретились. Группа заняла один из столиков.

Палий заметил направление взгляда Разлогова.

– Между прочим, это ваши будущие студенты. Последний курс. В прошлом году они учились у меня, теперь я передаю их вам, как эстафету. Присмотритесь вот к этой девушке, ее зовут Анна Маковеева.

– Что же в ней примечательного?

– Вы сами увидите и сами оцените. Кажется, нам пора уходить. Все выпили и съели. Да и не стоит смущать ребят. Все же в отсутствие преподавателей они чувствуют себя раскованней.

Они вышли из кафе и прошли до автобусной остановке.

– Очень был рад познакомиться, Александр, – проговорил Палий.

– Взаимно, Валера. Жду тебя в гости.

– Как только скажешь.

– Закончим расставлять мебель и милости прошу.

Подошел автобус, Палий вскочил на него и прощально махнул рукой.

Машина уехала, Разлогов проводил ее взглядом и улыбнулся. Своим новым знакомством он остался доволен.

Глава 3

Палий задумчиво шел по улице. Сперва он намеревался направиться к себе домой, но уже у самого подъезда неожиданно изменил решение. Он испытывал сразу столько разноречивых чувств, что не мог определить, какое все же впечатление оставила у него эта встреча. Если разобраться, то ничего особенного и не случилось, разговор был самый обыденный, даже можно сказать не слишком уж интересный. Так обменялись несколькими тренировочными фехтовальными выпадами своих интеллектов – вот, собственно, и все. Но он не сомневался, что последствия того, что произошло сегодня, окажутся для него и не только для него весьма существенными. Он никак не может избавиться от предчувствия, что приглашение в университет его нового знакомого не пройдет ни для кого бесследно. Такие люди, как Разлогов, никогда и нигде случайно не появляются, они приходят чтобы посеять семена сомнений, и раздоров, разрушить устоявшиеся представление, а вместе с ними и породивший их мир с его жесткой иерархии людейи ценностей. Вот только вопрос, а нужно ли его разрушать и что делать в этой ситуации лично ему?

Палий вдруг ясно осознал, что над всем его будущим навис огромный знак вопроса. То, к чему он шел столько лет, то здание, что складывал по кирпичику, может разрушиться одним дуновением, порожденного Разлоговым, ветра. А ведь за последнее время ему так много удалось сделать, так много возвести в нем этажей. И что теперь, всем пожертвовать ради чужого величия?

Палий сел на скамейку, достал сигарету, закурил. Он подсознательно чувствовал, что ситуация требует от него каких-то важных решений, он должен встать на ту или другую сторону. Есть вещи, которые невозможно совмещать, они отрицают друг друга, как кровные враги, не способные к примирению ни на каких условиях, и как в кровавой битве один из его участников непременно должен будет победить.

Ему не нравилось ни одно из решений, который он мог бы принять. Разлогов был ему симпатичен, вернее это слово не выражало подлинного отношения к нему. Он читал достаточно его книг и статей, чтобы ясно представлять значение этой фигуры для формирования современного мировоззрения. Но он не менее ясно понимал и другое, а именно всю ту мощь разрушительной силы, которая таилось в этом приятном и совсем с виду не страшном человеке. Может быть, он по своему тысячу раз прав, но его правота уводит нас далеко в туманные дали, когда все мы живем в этом грешном и грубом мире, где господствуют совсем иные идеи, иные идеалы и устремления. Что ему делать со всем этим багажом, который хочет раскрыть перед ним и нее только перед ним Разлогов? Да если выпустить все, что в нем хранится, на волю, то содержимое ящика Пандоры окажется сущей безделицей по сравнению с тем, что пойдет гулять по свету на этот раз. И мало окажется тех, кто устоит. И среди этих жертв в том числе и он, Палий. Что он способен противопоставить этому мощному напору мысли? Призывом к здравому смыслу? Но он действенен лишь в том случае, когда люди не выходят за рамки обыденности и безопасной дозволенности. В том же, что проповедует Разлогов, здравому смыслу места нет, он выглядит жалким пигмеев в обществе великанов.

Да, он никогда не найдет своего места в том мире, который несет внутри себя Разлогов и который, может быть, сам того не сознавая, собирается воссоздать именно здесь, в том месте, где живет он, Палий. И он не может позволить себе безучастно смотреть на то, как будут рушаться всего его надежды.

Внезапно Палий ощутил, как охватившее было его после встречи с Разлоговым безволие уступило место решимости. С тех пор, как в человеке сквозь толщу тьмы стали пробиваться первые лучики света абстрактного мышления, шла отчаянная борьба между различными ее носителями за право называть то, что они проповедуют, истиной. И ничего в этом ни нового, ни ужасного нет, это обычная и нормальная борьба, даже несмотря на то, как много зависело от ее исхода; кто побеждал, тот и определял на многие годы и даже столетия ход истории. И сейчас ничего не изменилось, может быть, даже наоборот, никогда противостояние не достигало такого накала. Ведь человечество подошло к самому краю, к пределу возможностей своего познания, И теперь ставки возросли до такой степени, что никакой компромисс невозможен. Это только наивные люди полагают, что наступило время терпимости, разномыслия, полной свободы взглядов. А на самом деле все точно до наоборот, это в древности люди могли себе позволить создавать многочисленные философские школы, бесконечно спорить и расходиться, сохраняя независимость и непоколебимость своих взглядов. А сейчас материк разногласий сузился до небольшого острова, который, подобно шагреневой кожи, все уменьшается и уменьшается прямо на глазах в своих размерах. И каждый шаг на этом малюсеньком кусочке суши становится судьбоносным. Вот только мало кто сознает сколь велика ответственность перед современниками и потомками, Людям по невежеству кажется, что их мысли в большинстве случаев не имеют последствий, что это забава каких-то чудаков, до которым большинству нет никакого дела. Глупцы, как же жестоко они заблуждаются. Именно эти чудаки и прокладывают те дороги, по которым через некоторое время и будут шагать гигантские толпы народа, не сознавая, ни куда идут, ни зачем отправились в этот дальний путь?

Но он-то в отличии от них сознает последствия всего того, что только-только намечается, какие всходы дадут те семена, которые еще только должны лечь в почву. И не имеет права безучастно смотреть на то будущее, что открывается его взору. Не только во имя себя, но и во имя других он обязан встать на этом пути в никуда.

Палий поднялся со скамьи и решительно пошел по улице. Если до этого он не знал, куда ему идти, то теперь ясно понимал, куда направляется.

Впрочем, дорога не заняла много времени. Уже через пятнадцать минут он подошел к двухэтажному малоприметному у зданию. Словно раздумывая, а стоит ли ему идти дальше, остановился возле входа. Его взгляд машинально пробежался по хорошо знакомой вывески с крупной надписью: «Политическое движение «Национальное единение». Он решительно отворил дверь.

В кабинет руководителя регионального отделения движения Германа Арсентьевича Сурова Палий вошел с чувством сомнения и неуверенности. Еще буквально несколько секунд назад он был убежден в правильности своих действий, то сейчас при виде этого человека, встретившись с его пристальным взглядом, вновь оказался во власти сомнений.

Он знал, что Герман Суров был полковником в отставке, прошедший через большое число «горячих» точек. Полгода назад сам пригласил Палия в этот кабинет. Он был уверен, что встретит солдафона, с прямыми, как трамвайные рельсы, суждениями. А познакомился с человеком, умеющим понятно выражать свои мысли, ясно и четко ставить цели и намечать пути по их достижению. При этом он был хорошо знаком по крайней мере с некоторыми направлениями современной философии, гибко и удивительно точно приспосабливая их к своим задачам.

Хотя они быстро поняли друг друга, настоящей близости и симпатии между ними не возникло скорей всего потому, что каждый считал себя именно тем человеком, способным определять идеологическую базу стремительно набирающего силы движения.

Сопровождаемый пристальным взглядом Сурова, Палий сел напротив него. Этот взгляд всегда вызывал у него не совсем приятные ощущения, ему казалось, что он прожигает его насквозь, словно луч лазера.

– Вы чем-то озабочены, Валерий Витальевич, – после короткого приветствия спросил Суров.

– Пожалуй, что да, – согласился с такой оценкой Палий. Он был все еще в нерешительности: а стоит ли исповедоваться перед этим человеком, который меньше всего походил на священника. Но другого, кому он мог бы поведать о своим сомнениях, просто не было. По крайней мере можно быть уверенным в одном: Суров быстро и верно все поймет. Чем чем, а проницательностью он не обделен.

– Мне представляется, что совсем скоро мы можем столкнуться с одной серьезной проблемой, – сказал Палий.

Суров мгновенно насторожился, как всегда в таких случаях его позвоночник превратился в строго вертикальный столб. Эту его манеру Палий уже изучил.

– Что же за проблема?

– Эта проблема имеет конкретную фамилию.

– И как же она звучит?

– Разлогов.

Суров внимательно посмотрел на Палия.

– Не слышал о таком ничего.

– И не удивительно, он известен только в весьма узких и специфических кругах.

– В ваших кругах, – уточнил Суров.

– В наших, – подтвердил Палий. – Зато хорошо.

– И в чем заключается эта опасность?

Палий задумался, пытаясь найти единственно верные для объяснения слова, понимая, что от правильного их подбора будет многое зависить.

– Этот человек очень талантлив.

– Это хорошо, стране нужны талантливые люди. И нашему движению – тоже.

– Боюсь, что его талант придеться движению не ко двору.

– Поясните.

– Этот человек идет своим путем.

– Что же в этом плохого?

– В общем ничего, – усмехнулся Палий, – только его путь и наш путь не только не совпадает, но и прямо протиовречат друг другу. И совместить их нет никакой возможности. Если победим мы, то ему будет некуда идти, если победит он, то все мы окажемся не у дел.

И так почти идеально прямая спина Сурова стало еще прямей.

– Послушайте, Валерий Витальевич, вы можете говорить конкретно. Я предпочитаю знать о противнике все. Только в этом случае можно выработать эффективную стратегию противодействия.

Он правильно назвал его «противником», мысленно отметил Палий. Так и придеться его характеризовать.

– Я попробую. – Палий задумался. Он вдруг понял, что будет не так-то легко довести до милиторизированных мозгов отставного полковника, в чем заключается опасность для их движения Разлогова. – Есть люди, для которых цель, как и средства по ее достижению, не имеют значения. Потому что у них нет никаких целей, а следовательно они не используют никаких средств.

– Ну и пусть себе не имеют, ну и пусть себе не используют, какое нам до них дело. Такие люди нас не интересуют.

– Конечно, мы можем не обращать на них ни малейшего внимания. Только однажды мы почувствуем, как почва уходит из-под наших ног, и вдруг оказывается, что висим в пустоте.

– Я вас уже просил говорить ясней, – недовольно протянул Суров. Его явно утомляли метафизические построения своего собеседника.

– Я стараюсь, но, поверьте, иногда это сделать не так-то просто. Разлогов и такие, как он, считают, что мир настолько свободен, что в нем не существует даже свободы. Так как если есть свобода, значит есть и несвобода. А в таком случае появляется предопределенность, которая не совместима со свободой. – Палий взглянул на Сурова, желая удостовериться, понимает ли то, что он ему говорит. Отставной полковник внимательно слушал, но по его лицу трудно было определить, улавливает ли он ход его мыслей. – А потому все, что мы делаем в нем, имеет столько же смысла, сколько и не имеет. Народ, нация, государство, партии, идеология – это всего лишь временные, а точнее иллюзорные построения, инструменты собственного закабаления. Вся эта атрибутика делает человека рабом своих убогих представлений. Величайшая глупость из большого и безграничного мира, не имеющего о себе никакого представления, делать маленький и ясный, как задачки из школьного учебника математики для младших классов. Человеку ничего и ничто не должно мешать в его поисках того состояния, которое сделает его независимым от любых внешних и внутренних проявлений и в конечном итоге независимым от самого себя.

Палий замолчал и посмотрел в лицо Сурова. И по его выражению почувствовал, что он, понимает, если не все, то уж по крайней мере достаточно для того, чтобы уяснить, к каким разрушительным последствиям могут привести такие идеи.

– И вы полагаете, что подобные проповеди могут получить широкое распространение?

– Я в этом уверен. Люди устали от понятных истин, они уже не греют их души. Конечно, для того, чтобы усвоить подобные воззрения, требуется определенный склад ума. Но я вас уверяю, что среди молодежи в нашем университете найдется немало таких, которые восторженно воспримут такие взгляды. А ведь там учится будущая элита общества. Что она сейчас усвоит, так себя в дальнейшем и поведет.

– Я понял, – прервал его Суров. – Но тогда зачем его пригласили в университет? И где были вы?

– Что касается вашего покорного слуги, то меня никто об этом не спрашивал, – насмешливо ответил Палий. – А почему пригласили? Ну хотя бы по той простой причине, что в университете пытаются собрать цвет нашей научной мысли. А Разлогов без всякого сомнения относится к этой категории людей.

Суров задумался.

– Согласны ли вы действовать вместе со мной? – внезапно спросил он.

Палий почувствовал некоторое волнение. Он понимал, что этот вопрос, кроме непосредственного, имел и гораздо более глубокий смысл.

– Да, согласен, – ответил он. – Но что вы намерены предпринять?

– Пока ничего. Просто наблюдать с помощью ваших глаз и ваших ушей за ним. Еще рано предпринимать какие-либо шаги. А знаете что, было бы неплохо, если бы вы под каким-нибудь предлогом привезли его ко мне. Мне хочется побеседовать с ним. Вы же уверяете, что это цвет нашей науки. А с такими людьми следует обращаться, как с хрусталем, очень осторожно. Сможете?

– Я постараюсь, но не обещаю, – пожал плечами Палий. – Это зависит не только от меня.

– Вы уж постарайтесь, если хотите, чтобы вас по-настоящему заметили. Ваше будущее в ваших руках.

– Я понимаю.

– Вот и хорошо. Жду от вас известий.

Глава 4

С каждым днем Разлогову все больше нравилось в этом городе. Он оказался очень красивым. Несмотря на все бурные события, которыми была отмечена его история, сумел сохранил прелесть своей старины, чудесную неповторимость сложившегося за века облика. В нем царила какая-то своя особая атмосфера одновременно покоя и в тоже время внутренней интенсивной жизни. А то, что она существует, свидетельствовал и университет со своей особым укладом, и многочисленные церкви и монастыри, которые, к удивлению Разлогова, оказались заполненными монахами. Он еще никогда не видел столь большого количества одетых в черные одеяния людей обоего пола.

Этот факт его несколько и удивил и обескуражил. С одной стороны, едва ли не самый прогрессивный в стране университет, кузница людей будущего, с другой – огромный пласт жизни пришедший в наше время совсем из другой эпохи. Конечно, он знал, что город являлся центром большой епархии, объединяющей несколько областей. И все же концентрациия религиозного элемента показалась ему чрезмерной и даже не совсем естественной.

Впрочем, он старался особенно не думать о таких вещах, так как не хотелось нарушать благостные ощущения от всего происходящего. Он видел, что в Ромске нравится не только ему, но и Ольге. Да и дети быстро прижились тут. У жены даже появились первые знакомые по дому, тоже жены профессоров, а дети уже вовсю играли с их детьми. Да и он, кажется, обзавелся, если не другом, то хорошим приятелем. Они уже несколько раз встречались с Палием и все глубже проникались взаимной симпатии. Они мало беседовали на философские темы, словно бы опасались появления возможных разногласий, зато их взгляды на то, что творилось вокруг, почти всегда оказывались очень близкими. И сегодня Валерий наконец должен был прийти с визитом к ним домой.

Утром жена составила длинный список необходимых для встречи гостя продуктов, и сейчас Разлогов возвращался домой, с двумя нагруженными до верху пакетами. Он вошел в квартиру, сложил принесенное на кухне. Ольга хлопотала у плиты. Он видел, что она рада предстоящему приему, как шутливо она назвала сегодняшнее событие.

– Ты, конечно, не выяснил, что любит твой друг, – произнесла она, не оборачиваясь.

– Как-то не пришло в голову, – виновато признался Разлогов. – Мне, кажется, он всеяден.

– Это ты судишь по себе. Я давно заметила, что ты периодически склонен забывать, что все люди разные. Я понимаю, ты поглощен самим собой и, я, как хорошая жена не обижаюсь, когда не учитываешь мои вкусы. Но это вовсе не означает, что и другие будут так же снисходительно относиться к этому.

Разлогов рассмеялся и обнял Ольгу. Она в ответ прижалась к нему. В последние дни они переживали нечто вроде второго медового месяца, ни одна ночь не обходилась без долгих занятий любовью. Этот взаимный порыв нахлынул на них совершенно внезапно, как никем не предсказанный ураган. Скорее всего, размышлял Разлогов, это случилось от того, что им обоим понравилось новое местожительство, и это обострило их чувственность. А то ему уже начинало казаться, что после пятнадцатилети лет брака их страсть стала по немногу остывать, переходить в другую, более спокойную стадию. Да и невзгоды последних месяцев не способствовали ее усилению. Но теперь все переменилось, и Разлогов чувствовал, что счастлив. Более того, занятие любовью приобрели какое-то новое, более зрелое и раскованное содержание, он понял, что до сих пор Ольга по какой-то причине, скорей из стыдливости, сдерживала себя, вела себя слишком академично. Теперь же покров этой академичности упал, и он вдруг понял, сколько много еще радостей подарит им дальнейшая жизнь.

У него возникло сильное желание. Но он понимал, что сейчас не время для его удовлетворения. Вот-вот с прогулки придут дети, да и дел еще много. Валерий придет уже через два часа, а у них почти ничего не готово. Его визиту Разлогов придавал особое значение, он надеялся, что этот светский раут закрепит те отношения между ними, которые начали так успешно складываться, и он обретет настоящего друга. А именно такого человека в этом совершенно чужом городе, ему сильно не хватает. Жена, семья – это замечательно, но они занимают в его жизни отведенную именно для них нишу. А вот ниша близкого друга все последнее годы оставалась незанятой. И скорей всего в этом виноват он сам. Он знает, что у него не слишком общительный характер, и он всегда с немалым трудом находил себе товарищей. Да и тех, что находил, чаще всего по разным причинам не мог удержать.

Разлогов почувствовал, что и у Ольги возник аналогичный порыв, однако и к ней пришли теже самые мысли об его временной неуместности. Поэтому после страстного поцелуя она отстранилась от него.

– Давай займемся делами, – предложила она. – Каждому овощу свое время.

– Ты права, – вздохнул он. – Но хочется, чтобы это время быстрей бы пришло.

Ольга красноречиво посмотрела на мужа, но промолчала. Несколько минут она занималась своими делами.

– Мне кажется, ты придаешь этой встрече большое значение, – вдруг проговорила она. – Что-то не припомню в последнее время, чтобы ты так бы готовился к встрече гостей. Наоборот, пытался улизнуть перед их приходом.

– Да, – не стал скрывать Разлогов, – мне кажется, что мы сможем стать с ним друзьями. Я уже понял, что мы далеко не во всем единомышленники, но разве это должно обязательно становится непреодолимым шлагбаумом на пути нашего сближения. А ты ведь знаешь, как трудно…

– Поэтому так старательно и готовлюсь.

Он почувствовал благодарность к ней. Хорошо, когда жена не только жена, но еще и понимающий друг. Правда далеко не всегда она выступала в такой роли, были моменты, которые едва не окончились разводом. Впрочем, чего не случается в семейной жизни, особенно в такой сложной и не стабильной, как у них. Ведь случались периоды, когда он месяцами сидел без работы, и они не знали, чем накормить детей. Тут и ангел потеряет самообладание, а не то, что человек из крови и плоти. Впрочем, стоит ли вспоминать о плохом, когда сейчас им так хорошо.

– Я думаю, что и вы можете подружиться. Палий человек во всех отношениях приятный, в том числе и внешне. А не что так не способствует на первоначальном этапе возникновению дружбе, как этот фактор. К тому же собеседник интересный. Уверяю, тебе скучно с ним не будет.

– Ты так разогрел мое любопытство, что я начинаю с нетерпением ждать той счастливой минуты, когда откроется дверь, и он появится в нашем доме. Придеться ради такого случая сделать мой фирменный салат.

– Черт возьми, это здорово, ты знаешь, как я его обожаю. Буду крайне удивлен, если он ему не понравится. Тебе помочь?

– Лучшая помощь – это не мешать. Займись самым из всех мужских дел – выбери, какие вина будем пить.

– В самом деле, об этом я как-то не подумал.

Вечер удался на слава. И на девяносто процентов заслуга в этом принадлежала Палию. Разлогов честно признавал этот факт. Их гость показал себя в самой лучшей стороны. С первой же минуты стал солировать и почти не замолкал: весело и остроумно шутил, рассказывал смешные, но при этом не глупые анекдоты и истории, умно в тоже время не выпячивая свое я, рассуждал на серьезные темы.

Разлогов иногда поглядывал на жену и видел, что она зачарована их гостем. Но никаких признаков ревности не испытывал. По крайней мере честно старался внушить себе эту мысль. Ему хотелось радоваться успеху своего нового знакомого и одновременно радоваться за себя, что обрел такого умного и приятного друга, с которым можно весело провести время и одновременно беседовать на самые серьезные темы. Когда в одном человеке сочетаются столь замечательные и разноликие качества, он становится просто незаменимым.

Впрочем, и со своей стороны они тоже не ударили в грязь лицом. Ольга постаралась на славу, и стол получился замечательным. Кроме того, она вспомнила, что у нее так же высшее философское образование, и когда-то она подавала немалые надежды. Давно он не слышал от нее столь тонких и умных замечаний. Она, словно жонглер, на лету подхватывала темы разговора и умело и со знанием дела развивала их. Впрочем, по взаимному молчаливому уговору они избегали затрагивать чрезмерно серьезные вопросы, и беседа протекала в основном легко и непринужденно. Наконец основная часть трапезы была завершена, Ольга вместе с детьми стала убирать со стола, а мужчины вышли на балкон покурить. Разлогов делал это крайне редко, в исключительных случаев, но сегодня был как раз тот случай, когда он решил составить кампанию своему гостю.

Вечер был теплый, хотя и не жаркий, в воздухе уже незримо бродила в осень, и изредка налетавший ветерок заставлял поеживаться.

Несколько минут они молча курили. Каждый из них переваривал и только что поглощенную в большом количестве разнообразную пищу и отнюдь не меньшее количество самых разнообразных впечатлений.

– Знаешь, – проговорил вдруг Палий, – я сегодня впервые пожалел, что не женат.

– Что же тебе мешает?

– Наверное, сам себе и мешаю. Все хотется достичь определенной высоты, вот и казалось до сих пор, что семья будет тому помехой. Когда рядом с тобой другой человек, а потом повляются еще и другие люди, то ты уже не принадлежишь себе. Все, что делаешь, должен сопрягать с их интересами. А я, скажу честно, до сих пор считал себя к этому не готовым. Мое желание или моя воля для меня закон.

– Такая проблема, конечно, существует, – согласился Разлогов, – но ведь есть и другие аргументы. Мужчина и женщина – это половинка человека, и каждый из них самой природой обречен на поиск второй своей составной части. Когда-то давно я размышлял так же, как и ты, мне казалось одному будет легче идти по предназначенному мне пути. Тем более я всегда был почему-то уверен, что он не окажется легким. Но однажды мне как откровение пришла одна мысль. На самом деле быть одному – вовсе не означает сохранять свободу, наоборот, половинка никогда не может быть свободной, ведь тем больше цельности, тем больше и свободы. Вопрос надо ставить по другому: тот человек, на котором ты женишься, способствует ли обретению тобой большей свободы или, наоборот, отнимает даже ту, что была раньше. Подлинная проблема – в ошибочности выбора, а не в том, чтобы оставаться одному. Именно в ней и скрываются страшные рифы, которые вздребезги разбивают миллионы семейных кораблей.

– Честно говоря, никогда не размышлял на эту тему в такой плоскости. Хотя мне кажется, что в твоих словах есть свой резон.

– Самое удивительное в том, что ко мне эти мысли пришли совершенно неожиданно, мне тогда было всего двадцать лет. До сих пор помню, что сидел на скамейке в сквере, как всегда о чем-то думал, как истинный философ, забыв напрочь об окружающей действительности. И вдруг с удивлением обнаружил, что думаю именно об этом. Хотя в тот момент у меня и мысли не было о женитьбе. Но буквально через неделю встретил Олю и почти тут же вспомнил о тех своих неожиданных размышлениях. И для меня эти мысли стали решающим аргументом в вопросе о том, жениться или не жениться. Я воспринял это как указание свыше.

– Выходит, ваш брак заключен на небесах?

– Все не так просто, наверное, заключить настоящий брак на небесах могут разве что святые. А нам до святости пока далековато. Всякое между нами случается. Скорей это шанс создать такой альянс. Но на практики это еще труднее, чем представляется в теории.

– Я понимаю и все же, Саша, у вас замечательная семья. И вы – прекрасная пара и дети у вас прекрасные. Я первый раз чувствую зависть к чужому семейному счастью. Ольга – великолепная женщина.

– Да, хотя ей приходится не сладко. Я не лучший партнер для созданию счастливой пары. Сколько раз давал себе слово не попадать в сложные ситуации, не конфликтовать, но затем какая-то сила бросала меня в очередной бой. И не было случая, чтобы он не имел бы серьезных последствий. А какой жене такое понравится.

– Такова твоя природа и тебе ее не изменить, Думаю, Ольга понимает и мириться с этим.

Разлогов благодарно посмотрел на Палия.

– Да, понимает. Но не всегда хватает терпения смириться с некоторыми вещами. Впрочем, я тоже стараюсь по-возможности не забывать, что ее терпение не безгранично. Полагаю, что опасность заключается не в самих конфликтах, а в том, что люди не желают понимать их причины. Они реагируют лишь на их внешнии проявления, которые вызывает у них поток отрицательных и взрывных эмоций. В таких случаях я стараюсь поставить себя на ее сторону и выяснить, что же с ней происходит, чем вызвана эта вспышка. Не всегда, но нередко это помогает. Когда доходишь до корня явления, то с удивлением замечаешь, как становится легче разрешить всю ситуацию.

– Вот подлинный подход к проблеме философа, – засмеялся Палий. – Впрочем, наверное, так и следует себя вести. И не только в таких ситуациях, а во всех. А вот меня на такое поведение не всегда хватает. Обычно поверхностные желания заглушают все остальное.

– У меня нередко – тоже, – грустно вздохнул Разлогов. – Так что я сейчас больше излагаю теорию, чем реальную практику.

На балконе появилась Ольга.

– Мужчины, прошу к столу, кофе подано.

Палий быстро подошел к женщине.

– Позвольте вас проводить.

Ольга взяла его под руку, и они направились в комнату. Разлогов последовал за ними.

Они заняли места за небольшим столиком, на котором ароматно дымились три чашечки кофе.

– Валерий Витальевич, – обратилась Ольга к Палию.

– Давайте договоримся, просто Валерий, – улыбнулся он.

– Хорошо, Валерий, – легко согласилась Ольга. – У меня будет к вам одна просьба.

– Готов выполнить любое ваше пожелание.

– Я очень волнуюсь за то, как Саша приживется в университете. Последние наши попытки это сделать нельзя назвать удачными.

– Я понимаю, о чем вы говорите. Но я думаю, что на этот раз все будет хорошо. Наше учебное заведение особенное и такие, как Александр, как раз ему и нужны.

– А я не уверена. Учебное заведение может быть и особенное, но мой опыт подсказывает мне то, что люди везде одинаковые или очень похожие. Они не любят проявления никакой инаковости. А мой муж буквально весь пропитан ею, как торт маслом.

Палий сделал маленький глоток из чашки и посмотрел на молодую женщину.

– Вы правы. Я как-то не учел этого обстоятельства. Но что можно сделать в такой ситуации?

– А если вас попрошу взять над ним шефство? Попытайтесь одергивать Сашу, когда его заносит.

– А у меня есть право вставить хотя бы слово? – вмешался в разговор Разлогов.

– Подожди, – вдруг решительно проговорила Ольга, и по ее тону он почувствовал, что она будет сейчас говорить о на болевшем. А потому Разлогов решил больше не встревать, даже если ему это будет слушать неприятно. Но у каждого своя правота, и он признавал правоту жены, хотя и не соглашался с ней. – Я прошу вас, как друга нашей семьи, я могу вас так называть, Валера.

– Это для меня больша честь, Ольга.

– Как бывший фиолософ, я понимаю, что люди на протяжении всей истории боролись за истину и нередко ради нее не жалели даже своих жизней. Но разве сейчас те времена, когда надо приносить на ее алтарь такие жертвы? Вот ответьте вы, только честно.

У Палия возникло ощущение, что его застигли врасплох. Он бросил быстрый взгляд на Разлогова. Нет, в данном случае лучше всего будет отвечать так, как он думает. Иначе тот уловит фальш.

– Я должен вас огорчить, Ольга, – мягко произнес он, – но боюсь, что в некотором смысле времена мало изменились. Конечно, отрадно, что сейчас никого не превращают в полено для разжигания костров, так что хоть в этом нашему брату немного повезло. А вот во всем остальном… Разногласия во взгляде на мир не становятся слабей, быть может, они даже усиливаются. Чем ближе мысль человека подбирается к конечной истине или то, что он принимает за нее, тем ожесточенней становятся споры. Другое дело, что в отличии от прежних времен они почти не выплескиваются наружу, в основном ограничиваются стенами университетов Но поверьте, мы находимся перед новой эпохой глубоких потрясений. И от этого никуда не уйдешь, с этим нужно сжиться. Другое дело, что вовсе не обязательно в каждом видить своего врага, которого надо непременно одолеть Мне кажется, что лучше позволить оппоненту заблуждаться, чем вступать с ним в смертельный бой. В конце концов истина вечна и нет смысла спешить с ее постижением, она всегда век другой, а то и целое тысячелетие может подождать. И ничего с ней не случится, не протухнет, не покроется плесенью. Я придерживаюсь мнения, что в этом вопросе не надо торопиться. Тот, кто непременно хочет познать все и прямо сейчас, чаще всего за подлинную реальность принимает очередную иллюзию. Зато он готов отстаивать ее до последней капли крови. Причем, подчас не только своей, но и чужой. А по мне тот гораздо ближе подойдет к истине, который проявит больше терпения, выдержки, и я бы сказал благородства в отношениях с противной стороной, чем тот, который любой ценой хочет убедить мир в своей правоте, даже если для этого есть серьезные основания. Важно не только то, что мы доказываем, ио и как мы это делаем. Тот, кто говоря истину, при этом оскорбляет своих противников, находится дальше от нее, чем тот, кто заблуждается, но высказывает свою позицию благожелательно, ненавязчиво. Извините за длинную речь, я не собирался вас так сильно утомлять, но уж так получилось.

Палий поднес к губам почти остывший кофе и сделал большой глоток.

– Вы абсолютно правы! – воскликнула Ольга. – Я всегда это подсознательно ощущала, хотя не могла выразить свои мысли так хорошо, как это сделали вы. Вам сварить еще кофе?

– Буду премного благодарен.

Ольга поднялась и быстро направилась в кухню. Палий повернулся к Разлогову.

– Извини, но я не мог по-другому ответить, у тебя слишком умная жена, чтобы обманывать ее.

– Мне понравилась твоя речь. Даже если я с чем-то и не согласен. Но ты прав на все сто процентов: тот ближе к истине, кто сохраняет спокойствие и любовь к своим оппонентам. Вражда и ненависть разрушает все, я всегда полагал, что на самом деле истина – это состояние, в котором пребывает душа человека, а не те слова, которые он произносит. Если постараться, правильные вещи можно научить произносить и попугая, но какое это имеет отношение к истинности.

Разлогов протянул Палию руку, и мужчины обменялись крепким и дружеским рукопожатием, как это делают два единомышленника. Палий поймал себя на том, что даже немного взволнован. А такое с ним случалось весьма редко.

Ольга вернулась с чашечкой кофе на подносе, которую поставила перед Палием. И Разлогов невольно отметил то, что, хотя у него кофе тоже остыл, Ольга не предложила ему принести новую порцию напитка.

– Вот видишь, – сказала Ольга мужу, – можно заниматься наукой и в тоже время не подставлять под удар свою карьеру и семью, не ссоритться со всеми. Знаете, Валерий, Саше кажется, что если он что-то не сделает, так это не сделает никто и никогда. Но ведь это нелепо.

– Все, что человечеству дано узнать и понять, будет непременно когда-то узнано и понято. Ну а кто это сделает персонально… – Палий пожал плечами. – Хотя, конечно, если бы в науке не было бы личного первенства, бог знает, где бы мы еще топтались. Может, только только научились бы пользоваться огнем. А вместо этой уютной квартиры сидели бы где-нибудь в пещере или в землянке у костра, накрытые шкурами, и спорили о том, кто из нашего племени больше других съел своих врагов. – Он засмеялся. – Так что стимул тоже имеет немаловажное значение. Увы, далеко не всегда можно отыскать простые решения, как все это безболезненно совместить. Но я вам обещаю, Ольга, что постараюсь, насколько в моих слабых силах, смягчать все разногласия. Если, конечно, Саша не возражает против моего вмешательства.

– Нет, не возражаю, – скорей для жены, чем для себя согласился Разлогов. Впрочем, ему в самом деле совсем не хотелось ни с кем ссориться. И он надеялся, что услуги Палия не понадобятся.

Глава 5

Лето подходило к концу. Разлогов шел по липовой алее, ведущей к философскому факультету, и разглядывал кроны деревьев, Еще недавно они были изумрудными, теперь же в глаза бросалось большое количество золотистых вкраплений. Как всегда в таких случаях эти картины природы наводили его на размышления о конечности всего сущего. Он знал за собой этот грех, осенние мотивы чаще чем какие-либо другие порождали в нем грустные мысли о бесплодности всех человеческих усилий, которые однажды неизбежно поглотятся бездной неизвестности, тлена и распада. При этом он отлично понимал, что на самом деле все совершенно не так, что мироздание – это огромная кладовая, где ничто, никогда и ничего не пропадает, а все накладывается друг на друга, все взаимно влияет, все имеет свое продолжение. Но то была чистая теория, сейчас же чувства вызывали совсем иное настроение, диктовали совсем другие думы. Пожалуй, его беда в том, что он чересчур остро переживает собственное бытие, придает ему непомерно важное значение. Вместо того, чтобы уменьшать размеры свое я, невольно старается увеличивать его до непомерных объемов, до масштабов, где заканчивается зона нахождения человека и начинаются совсем иные владения… А ларчик на самом деле-то открывается просто. Все дело в том, что в нем чрезмерно развилась гордыня. И как бы он не пытался ее усмирять, сколько бы не рубил голов этой гидре, ему хорошо известно, что оим отрастают синова и снова и определяют многие его поступки.

Впрочем, сейчас такие мысли, подобно ряби на поверхности океана, лишь слабо будоражили его сознание. Его больше волновало другое, какая группа студентов ему достанется. И если признаться честно, хотелось знать, окажется ли в ней та самая девушка, которую он встретил во время первого посещения кафедры, а потом увидел в кафе. Затем они еще раз столкнулись в университетском городке, их взгляды третий раз в жизни пересеклись, и у него внутри вдруг что-то екнуло.

И в тот момент им овладел испуг. Несколько секунд он стоял неподвижно, не решаясь посмотреть ей вслед, так как боялся, что и она обернется, и их глаза вновь соединит прямая бескомпромиссная линия жизни.

Он не знал, почему его так волнуют эти безмолвные встречи, но он привык относиться к таким вещам райне серьезно. В мире нет ничего случайного, все события имеют свои предопределения и свои последствия. И если у него екается внутри, значит, где-то там, где от него ничего не зависит, происходит нечто гораздо более важное, чем можно сделать вывод, исходя только из внешней канвы происходящего. Но к чему все это может привести, ни ему, ни ей пока неведомо. Хотя ответ давно уже есть.

Одновременно ему одинаково хотелось встретить ее и прямо сейчас и чтобы это свидание не происходило как можно дольше. Он не желает никаких осложений в своей жизни, все только-только наладилось, и вся семья наконец нащупала под ногами твердую почву.

И чего он паникует, ему ли бояться какой-то молоденькой девчонки. Просто у него от каникулярного безделия разыгралось воображение. Такое с ним случалось и раньше, Разлогов с детства сочинял самые разные и невероятные истории, которых объединяло лишь одно: он неизменно выступал в них главным героем. Вот и сейчас кажется с ним происходит нечто схожее и в его воображение возникают контуры знакомого сюжета. А чему тут удивляться; взрослые – это на самом деле те же дети, только нагруженные возом ненужных знаний и отягощенные отрицательным опытом. Вот им и мерещется черт знает что.

Разлогов знал, что успокаивает себя, что на самом деле маховик событий уже запущен, и ни он, ни кто-либо другой не в силах остановить раскручивающуюся нить рока. Но сейчас ему ужасно не хотелось лишаться столь приятного состояние душевного подъема, и он сознательно топил все мешающие ему мысли в глубоких заводях подсознания.

С некоторым облегчением он подошел к уже хорошо знакомому зданию, поднялся по лестнице на второй этаж и остановился возле кабинета декана. Ему показалось что за дверью идет разговор на повышенных тонах. Разлогов прислушился и убедился, что слух его не обманул. Он даже узнал голоса; один принадлежал Каменскому, второй – Шамрину. Он уже хотел отойти подальше от кабинета, дабы не подслушивать разговор, но внезапно замер на месте. Он услышал свою фамилию.

Голоса звучали громко, так что для того, чтобы слышать все, что говорилось в кабинете, не надо было даже напрягать слух.

Шамрин: «А я вам говорю, что Разлогова нельзя допускать до преподавания. Он в полном соответствии со своей фамилией разлогает всех, кто с ним соприкасается. Он нигилист, он не верит ни во что, не верит даже в те истины, которые сам же и провозглашает. И при этом открыто об этом заявляет. Это один из основных тезисов всей его философии».

Каменский: «Помилуйте, Дмитрий Тихонович, разве вы не читали его статей, он нигде не ставит под сомнение существование Бога. Наоборот, всегда доказывает неразрывность Его и человека. В чем же тут нигилизм?»

Шамрин: «Его Бог – это пустота, он уверяет, что существование Бога доказывается не верой в него, а ее отсутствием. Он говорит: тот, кто верует в Бога, в Него на самом деле не верит, а вот тот, кто не верит, тот находится в Боге. Он даже призывает как можно меньше думать о Нем, так как чем больше думаешь о Боге, чем сильнее от него удаляешься. Вы представляете, какое разлогающее влияние могут оказать подобные суждения на молодежь. Раз не надо думать о Боге, значит, нет никаких ограничений, не существует моральных запретов. Значит, всем все позволено. И чем все это однажды кончится? А ведь ответственность падет на вас, Григорий Валентинович».

Каменский: «Не преувеличивайте, уж кто кто, а Александр Владимирович далек и от нигилизма и от проповеди вседозволенности. Да, он имеет свои воззрения на этот предмет. Но пусть каждый из нас проповедует свою истину. Любая ортодоксия вредна».

Шамрин: «Вы считаете меня ортодоксом? Но если применять ваш критерий, то тогда любого, кто отстаивает истину и не идет на компромиссы, можно причислить к этой категории людей. Нельзя примирить то, что не примиримо по самой своей сути. Всех, кто отступал от учения цервки, рано или поздно настигала моральная катастрофа».

Каменский: «Его пригласил на работу университет, а значит Разлогов будет работать у нас до тех пор, пока это приглашение не будет анулированно. А на данный момент никто так вопрос не ставит. И давайте закончим эту бесполезную дискуссию. Еще ничего не случилось, а вы уже так встревожены».

Шамрин: «Именно потому и встревожен, что уверен, что однажды случится нечто. И вы вспомните мои слова, мое предупреждение. И тогда я вам не позавидую.»

Разлогов услышал стремительные шаги Шамрина и едва успел отскочить от двери. Шамрин выскочил из кабинета и, увидев его, остановился в изумлении. Разлогову показалось, что он сейчас начнет креститься, как при виде черта. Но Шамрин не стал этого делать, он ошпарил его уничтожающим и одновременно яростным взглядом и, не оборачиваясь, быстро пошел по коридору.

Несколько мгновений Разлогов смотрел ему вслед, затем открыл дверь в кабинет декана.

Ему показалось, что при виде его на лице Каменского мелькнуло испуганное выражение. Но декан тут же постарался взять себя в руки и приветливо улыбнулся ему.

– Приветствую вас, дорогой Александр Владимирович. – Каменский старался казаться веселым и непринужденным, но Разлогов видел, что это не более чем маска или игра, а внутренне он подавлен. В отличии от губ его глаза не только не улыбались, но смотрела хмуро и отчужденно.

– Мне кажется, у вас был не очень приятный разговор с Шамриным, может быть, нам побеседовать в другой раз, – осторожно произнес Разлогов.

– Нет, ни за что. Да и с чего вы взяли что разговор был неприятный. Возникли кое-какие разногласия, но это обычные рабочие моменты. Они могут возникнуть и с вами. Все же мы живые люди, у каждого свои взгляды на некоторые вещи, свои пристрастия и даже предрассудки. Садитесь, пожалуйста, я вам хочу кое-что сообщить.

Разлогов сел, хотя ему хотелось уйти. Он знал, что Каменский говорить неправду, и это сильно роняло декана в его глазах. Это означало, что отныне он не может всецело доверять этому человеку, ибо совравши единожды, будет врать и в дальнейшем, так как в его крови нет антител против лжи.

Каменский тоже сел напротив Разлогова.

– Я хочу, чтобы вы взялись за преподавание в одной группе студентов. Это наши старшекусники. Но не это главное. Там специально собраны особо подающие надежды молодые люди и девушки. Их отбирали со всей страны, и отсев был весьма суровый. Я уже говорил вам, что нам нужны не просто высококлассные специалисты, а люди, способные глубоко мыслить. Кто-то должен осмысливать те процессы, что происходят в мире, идти впереди и вести за собой остальных. С нас достаточно невежественных руководителей, которые кроме безмерной жаждой власти не обладают никакими другими достоинствами. И руководство университета надеется, что кто-то из этих молодых людей сможет взять на себя эту миссию. А подготовить их к ней поручается вам.

– Но почему мне, есть же и другие. Валерий Витальевич, например.

Каменский бросил на Разлогова взгляд, который ему не удалось идентифицировать.

– Да, конечно, Валерий Витальевич талантливый ученый и отличный педагог, но решено все же, что этим займетесь вы. Вы уже зарекомендовали себя в качестве несстандартного мыслителя, вот теперь сможете проверить себя на практике. Могу обещать вам, что преподавание в этой группе окажется нелегким занятием. Но тем интересней. Разве не так? – Каменский испытывающе посмотрел на Разлогова.

– Так. – Почему-то в воображение Разлогова возник образ выбегающего из кабинета декана Шамрина. – Не все будут довольны этим моим назначением.

– Возможно, – согласился Каменский, отводя глаза в сторону. – Но нам ли не знать, что добиться общего согласия – вещь абсолютно нереалистическая. Да и нужно ли это? Пока декан тут я, я буду принимать те решения, которые считаю полезными для учебного процесса…

Разлогову вдруг стало стыдно за возникшее недоверие к нему. Чтобы понять человека, надо встать на его место. Ему, Разлогову, хорошо, он-то имеет дело только с самим собой, а Каменскому приходиться примирять подчас противоположные интересы. А без потерь и компромиссов это не обходится.

– Я согласен с вашим предложением, Григорий Валентинович, – решительно проговорил Разлогов.

– Я знал, что вы согласитесь. Думаю, вам будет с ними интересно. Да им с вами – тоже. – Каменский замолчал, что-то обдумывая. – Я бы хотел вас ко о чем попросить.

– Да, слушаю вас.

Декан тихоненько вздохнул.

– Не лезьте на рожон, будьте осторожней. Особенно с Дмитрием Тихновичем. Он человек крайних взглядов, к тому же весьма вспыльчивый. Вам ли не знать, испортить отношения легко, а вот на то, чтобы наладить их потом, иногда целой жизни не хватает.

– Я учту ваше пожелание.

Каменский кивнул головой, однако у Разлогова осталось ощущение, что декан не слишком верит в благополучный исход своей просьбы.

Разлогов вышел в коридор и направился в ординаторскую. В последнеее посещение он оставил в своем столе несколько журналов и сейчас хотел их забрать. Но едва вошел в комнату, как тут же пожалел об этом. В ней в гордом одиночестве пребывал Шамрин. По его виду было заметно, что он еще не до конца остыл после жаркого разговора с деканом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.