Конн Иггульден
Война роз. Книга 4. Воронья шпора

Conn Iggulden

Ravenspur

Copyright © 2016 by Conn Iggulden

© Ю. Р. Соколов, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Пролог

В пятнадцатом столетии Англией правили два родственных друг другу королевских дома. Старшая линия, Ланкастеры, занимала трон в течение трех поколений – пока не заболел король Генрих VI. Тут поводья перехватила младшая линия, Йорки, – и началась война.

Два короля не могут править одновременно. И в 1461 году Эдуард Йоркский соединил свою рать с войском графа Ричарда Уорика, чтобы решить судьбу короны на поле брани. Дом Ланкастеров потерпел поражение, а королева Маргарет бежала вместе с сыном во Францию, оставив своего мужа Генриха узником лондонского Тауэра.

Король Эдуард IV женился на Элизабет Вудвилл, которая настроила его против графа Уорика. После бесконечных провокаций граф Ричард огрызнулся и отправил своего сюзерена в тюрьму. А кроме того, разрешил брату короля Джорджу, герцогу Кларенсу[1], жениться на его дочери.

Хотя Уорик в конечном итоге освободил Эдуарда, их дружбе уже не суждено было возродиться. Эдуард обвинил Ричарда в измене и послал людей арестовать его.

В результате цепи событий, описанных в романе «Война роз. Право крови», Уорик бежал из Англии с находящейся на сносях дочерью и зятем, герцогом Кларенсом. Лишенный спокойного уголка младенец родился и сразу же умер на море, еще до высадки на берег. Отвергнутые друзьями и родственниками, Уорик и Кларенс нашли убежище во Франции.

Французский король Людовик XI понял, что ему представилась редкая возможность. Он дал Уорику и Кларенсу наемное войско и корабли для высадки. В сентябре 1470 года изгнанники возвратились на берег Англии. Сильный ветер, препятствовавший высадке, мел по земле золотые, рыжие и белые листья. Наступило время возмездия.

Часть первая 1470 год

Тому не верь, кто клятве изменил!

У. Шекспир. Генрих VI. Перевод Е. Бируковой

Глава 1

Река змеиным хвостом огибала Пембрукский замок. Зимнее солнце бросало красные отблески на стены. Высокая и гордая, как кафедральный собор, твердыня поднималась над остальными зданиями.

Подъезжая к караульной башне, незнакомец опустил руки на луку седла, проведя пальцем по порванному стежку. Конь его устал, и голова животного клонилась вниз, словно пытаясь высмотреть на камнях нечто съедобное. По сравнению со взиравшими со стены стражниками Джаспер Тюдор[2] казался черным, как пастух. Волосы его густым, похожим на войлок слоем покрывала дорожная пыль. Она лежала и на его плечах, и на прятавшемся в тени лице, ибо солнце уже зашло и день уступал место ночи. Он устал, однако глаза его не знали покоя, наблюдая за каждым движением на стене. Каждый раз, когда стражник поворачивался к внутреннему двору или обращал взгляд к находящемуся внизу офицеру, Джаспер внимал, прислушивался и судил. Он знал, когда весть о его появлении пришла к хозяину замка. Знал, на сколько ступеней нужно тому подняться, чтобы попасть к запертым на железный засов внешним воротам, служившим первой из дюжины преград на пути попытавшегося прорваться в замок врага.

Стараясь прогнать гнев, который он ощущал только оттого, что приехал к этому замку, Тюдор отсчитывал про себя время, представляя себе каждый поворот каменных ступеней… Наконец рот его дрогнул, когда Уильям Герберт появился возле зубцов стены. Молодой граф посмотрел на приезжего сверху вниз – красные пятна на его лице свидетельствовали о владевшей им буре эмоций. Новому владетелю Пембрука, краснолицему скандалисту, было всего семнадцать лет, и он еще не успокоился после смерти отца. Похоже было, что появление глядевшего на него снизу смуглого и жилистого мужчины не доставляло графу Герберту особого удовольствия. Это следовало как из выражения лица молодого человека, так и из манеры, с которой его толстые пальцы впивались в камень стены.

Некогда, дюжину лет назад, Джаспер Тюдор был графом Пембрукским. И ему трудно было не вознегодовать, увидев наверху своей собственной стены этого надменного, годящегося ему в сыновья мальчишку. Граф Уильям Герберт взирал на него сощурившись – так, словно он только что проглотил нечто кислое или неприятное. Голова молодого человека была широкой – не жирной, а именно широкой, а лоб его венчала прямая прилизанная челка. Под взглядом юноши Тюдор чуть склонил голову в знак приветствия. Ему было бы проще иметь дело со старым Гербертом, доживи тот до сегодняшнего дня. Старик умер не слишком достойной смертью, не принесшей новых почестей его роду. Он не пал с отвагой на поле брани – его просто без особого сожаления зарубили, когда Ричард Уорик захватил в плен короля Эдуарда. Незначительная утрата осталась в то время незамеченной, растворившись в тени великого греха Уорика, наложившего свои руки на короля. Но в Пембруке это событие повергло в траур весь город.

Окутанный сгущающимися сумерками Джаспер нервно глотнул.

Отблески света возникали и прятались за зубцами стены, когда одетые в металл стражи переступали с ноги на ногу. Тюдор понимал, что знание их положения не дает ему никаких преимуществ. От арбалетного болта не ускачешь.

По небу ползли облака, озаренные снизу последними лучами заходящего солнца. Там, на стене, новый граф наконец потерял терпение и нарушил молчание, дававшее ему известное преимущество, ибо при всем его горе немного найдется семнадцатилетних парней, способных вынести каменное молчание сорокалетнего мужчины.

– Итак, что вам нужно здесь, мастер Тюдор? – Молодой граф явно находил кое-какое удовольствие в отсутствии у нежданного гостя благородного титула. Джаспер Тюдор приходился сводным братом королю Генриху. Дом Ланкастеров высоко вознес его, и взамен он сражался под его знаменем, выйдя на поле брани против восемнадцатилетнего Эдуарда Йоркского, еще рыдавшего от ярости после смерти своего отца. Джаспер невольно поежился, припомнив это чудовище в броне, алой, как отблески солнца на стенах Пембрука.

– Желаю тебе доброго господнего дня и предаюсь тебе, – произнес Тюдор. – Я приплыл из Франции на этот берег, опережая все новости. Приходили ли к тебе известия из Лондона?

– Неужели твоя валлийская глотка слишком толста, чтобы назвать меня лордом? – осведомился Уильям Герберт. – Я – граф Пембрук, мастер Тюдор. И если ты приехал к моим воротам, чтобы попросить еды или денег, то будешь разочарован. Оставь свои новости при себе. Твой ланкастерский сброд и твой нищий узник-король не имеют надо мной власти. Мой отец отдал свою жизнь, защищая законного короля Англии, Эдуарда Йоркского. – Молодой человек скривился. – А ты, Тюдор, как мне кажется, был опозорен, лишен всех почестей, титулов и состояния. Я мог бы приказать убить тебя прямо на этом месте! Пембрук мой. И все, что принадлежало моему отцу, – мое.

Джаспер кивнул, словно услышав достойный внимания аргумент. Он видел браваду в молодом человеке и понимал, что она прикрывает слабость. И еще раз пожалел, что имеет дело не со старым графом, который был человеком чести. Впрочем, так уж пошло после начала войны. Добрые люди умирали, и им наследовали – на добро или зло – их сыновья… Тюдор мотнул головой, к которой липли сальные пряди. Он и сам принадлежал к числу таких сыновей, наверное уступая в доблести собственному отцу Оуэну. Хуже того, за годы изгнания Джаспер не нашел себе жены и не завел собственных сыновей. И если б французский король не выделял ему пособие как своему кузену, подумал Тюдор, он вполне мог бы умереть с голоду в полном одиночестве и без гроша в кармане.

Тем не менее Джаспер оставался верным королю Генриху и королеве Маргарите Анжуйской, пребывавшей в отчаянном и униженном состоянии.

Джаспер на мгновение опустил глаза – надежды его гасли под презрительным взглядом графа. И все же он стоял перед воротами Пембрука, который прежде принадлежал ему самому. Вид этих стен отзывался в сердце его сладкой болью, само присутствие здесь приносило ему утешение, рождая желание протянуть руку, погладить камни… Он не мог посрамить себя перед этими стенами и снова поднял голову.

В крепости этой находился тот, кого он любил как родного сына, и желание повидать этого юношу было истинной причиной поездки сюда. Джаспер Тюдор приехал в Пембрук не ради обвинений или отмщения. Течение дел людских призвало его домой из Франции, и он попросил у Уорика разрешения предоставить ему время на личную поездку. Пока большой флот боролся с открытым морем, его корабль взял курс прямо на запад.

Глянув вдоль стены, Джаспер не увидел никаких признаков появления сына его родного брата, уже четырнадцать лет находившегося здесь в качестве то ли воспитанника, то ли узника.

– Я привык думать, что Пембрук далек от лондонских дел, новостей и обычаев, – проговорил Тюдор, постаравшись, чтобы голос его разнесся подальше. – Как-никак две недели трудной езды по дорогам на сменных конях… Доехать можно, но не без труда. Но зимой дороги превращаются в трясину, и тогда легче обойти на корабле берег Корнуолла, хотя этот путь столь же долог и более опасен. Я и сам страшусь этих зимних штормов, которые способны вдребезги разбить корабельный корпус и утопить всех, кто рискнул выйти в открытое море, да благословит Господь их души.

Слова текли, взгляд графа постепенно стекленел, и наконец молодой человек недовольно тряхнул головой.

– Ты не войдешь в этот замок, мастер Тюдор, – отрезал Герберт, теряя остатки терпения. – Нечего устраивать здесь свои валлийские штучки – я не открою для тебя ворота. Говори, зачем приехал, и уезжай в свои сырые леса, к своему шатру, и лови зайцев себе на обед. Живи, как подобает грязному и голодному разбойнику, каковым ты и являешься; ну а я буду наслаждаться уютом Пембрука, жареной бараниной и всеми благами, которые сулит доверие короля Эдуарда.

Стараясь сдержать вспышку гнева, Джаспер потер челюсть большим пальцем. Он до сих пор любил Пембрук, каждый его камень, каждую арку и зал, помнил кладовую, полную вина и зерна, копченых козьих и бараньих ножек… Он охотился во всех окружающих замок лесах, и Пембрук оставался его домом, как никакое другое место в мире. В детстве он мечтал стать лордом, владетелем отменного собственного замка. И когда мечта его исполнилась, Джаспер Тюдор был удовлетворен. У сына солдата не может быть большей мечты.

– Не знаю, слышал ли ты об этом, милорд, но течение переменилось. Граф Уорик вернулся домой с флотом и войском. – Джаспер помедлил, подбирая нужные слова.

Услышав это имя, молодой граф распрямился и стиснул руками камень, словно собираясь отломить от стены кусок и бросить вниз. Тюдор же неторопливо продолжил, стараясь, чтобы слова его были слышны не только в надвратной башне:

– Он собирается восстановить на троне Ланкастера, милорд. И выжечь йоркскую породу каленым железом. Я не угрожаю, но хочу дать тебе добрый совет, чтобы ты смог выбрать сторону, на которую станешь, еще до того, как тебя заставят сделать это, угрожая мечом. А сегодня я приехал за своим племянником, милорд. За Генри Тюдором, сыном моего брата Эдмунда и Маргарет Бофор. Здоров ли он? И благополучен ли в замке?

Пока граф Пембрукский открывал рот, чтобы ответить, Джаспер заметил движение на стене: между зубцами мелькнуло белое лицо, обрамленное густыми черными волосами. Юношеское, еще не заросшее мужской бородой. Джаспер постарался не показать, что заметил его.

– У тебя нет никаких прав на него, – оскалился Уильям. – Мой отец заплатил за право опеки над ним тысячу фунтов. Я вижу, что край твоего плаща потрепан, Тюдор. Отсюда видно, что камзол твой засален и покрыт пылью. Можешь ли ты вернуть мне эту тысячу фунтов?

Насмешливая улыбка исчезла с лица молодого человека, когда Джаспер вытащил из-за спины сверток из парусины и кожи. Подняв его вверх, он тряхнул золотыми монетами и проговорил без нотки триумфа в голосе:

– Могу.

Он читал свою победу на лице графа – и понимал, что она ничего не значит.

– В самом деле? Может быть… – Герберт пожевал губами, словно ярость густым комком застыла в его горле, – в этой твоей сумке найдутся также годы, потраченные на его воспитание? Годы жизни моего отца? И его доверие? – Слова полились живее, самообладание возвращалось к Уильяму. – Она слишком мала, чтобы вместить все это, Тюдор.

Было ясно, что все решит воля молодого графа вне зависимости от того, что будет сказано или кто победит в перебранке. Одному человеку не взять штурмом ворота Пембрука. И десяти тысячам – тоже.

Вздохнув, Джаспер убрал сверток подальше от глаз. Что ж, по крайней мере, он не будет в долгу у французского короля после того, как вернет заем. Потерев лоб ладонью, якобы от усталости, Тюдор спрятал свои глаза от стоявшего в тридцати футах над ним графа, чтобы украдкой взглянуть на своего племянника. Старший Тюдор не хотел, чтобы мальчика попусту отослали прочь со стены. Но если он, Джаспер, обратится к племяннику напрямую, то Герберту хватит злости, чтобы вовсе отравить ему жизнь или даже подвергнуть ее опасности. И когда бывший хозяин Пембрука заговорил, слова его предназначались в равной мере ушам Генри Тюдора и молодого графа.

– Ты получил возможность проявить толику доброй воли, милорд, – сказал он, поднимая голову. – Прошлое ушло безвозвратно, и наши отцы похоронены. Ты стоишь на том месте, где когда-то стоял я в качестве графа, – и Пембрук твой. Годы уходят, милорд, a мы не можем вернуть назад день или даже один час, чтобы изменить принятое решение, когда у нас был выбор.

Молчание графа ободрило Джаспера, – во всяком случае, молодой человек больше не ругался и не грозил.

– Эдуард Йоркский сейчас на севере, милорд, далеко от своих ратей и дворцов. И он уже опоздал! – горделиво промолвил Тюдор, стараясь, чтобы его слышали все кругом. – Уорик возвратился в Англию! С огромным войском, набранным в Кенте и Сассексе… и во Франции. Ну а такие люди, как он, заставляют даже королей склонять свое ухо, чтобы услышать, что они говорят. Эти люди другой породы, чем я или ты, милорд. Смотри, граф Уорик выпустит Генриха Ланкастера из Тауэра, вернет его на престол. Это и есть твой законный король – и мой сводный брат! А я, милорд, отвезу моего племянника в Лондон. И потому прошу тебя передать его на мое попечение с доброй верой и по твоему милосердию. Я оплачу затраты твоего отца, даже если для этого мне придется отдать все, что у меня есть.

Пока они говорили, на стене появились факелы и мерцающие фонари, как будто прогнавшие собой остатки дневного света. Озаренный золотым огнем, Уильям Герберт не стал ждать и сразу ответил на прозвучавшее предложение.

– Нет! – крикнул он вниз. – Вот мой ответ. Нет, Тюдор, ты ничего не получишь из моей руки. – Граф наслаждался властью над стоящим у его ворот оборванцем. – Хотя я мог бы послать своих людей отобрать у тебя эти монеты, если только ты не придумал, что они у тебя есть… Кто ты, как не попавшийся мне на пути разбойник? Сколько людей пришлось тебе убить и ограбить, чтобы собрать столько золота, Тюдор? Все вы, пограничные валлийские лорды, – ворье, кто этого не знает!

– Неужели ты такой дурак, мальчишка?! – взревел Джаспер, заставив молодого собеседника вздрогнуть от ярости. – Я сказал тебе, что ситуация переменилась! Я пришел к тебе с открытыми руками, с выгодным для тебя предложением. А ты говоришь глупости и угрожаешь мне, прячась за прочной стеной? В чем, скажи, твоя храбрость – не в том ли камне, в который ты вцепился обеими руками? Если ты не хочешь отдать мне племянника, тогда открой уши пошире, сопляк! Я упрячу тебя под землю, упрячу глубоко в холодное подземелье, если ты причинишь ему какой-либо вред. Ты понял меня? Под землю, глубоко!

Невзирая на охватившую его ярость, Тюдор бросил взгляд на четырнадцатилетнего племянника, наблюдавшего за ним с дальнего конца стены. Он глядел в глаза подростка до тех пор, пока не заметил, что Герберт поворачивает голову, чтобы рассмотреть, что именно так заинтересовало его. Лицо исчезло за камнями, и Джасперу оставалось только надеяться на то, что мальчик понял его.

– Сержант Томас! – послышался властный голос молодого графа Пембрука. – Возьми с полдюжины людей и схвати этого смутьяна. Он не выказал полагающегося почтения графу своего короля. И не церемонься с этим валлийским ублюдком. Пусти ему кровь, а затем приведи ко мне, чтобы я объявил ему наказание.

Услышав за воротами стук, треск и лязг огромных цепей, Тюдор ругнулся сквозь зубы. На стены по обе стороны ворот высыпали солдаты, чтобы убедиться в том, что никто не засел в засаде неподалеку. В руках некоторых из них были арбалеты, и Джаспер ощущал, как ощупывают его их холодные взгляды. Что из того, что кое-кто из них служил ему в прошлом? Теперь у них другой господин. Гневно мотнув головой, Тюдор развернул коня и ударил его пятками, так что животное подобралось и припустило вскачь по свободной дороге. Ни один арбалетный болт не слетел следом за ним с тетивы в сгущающийся сумрак. Он нужен был графу живым.

Высунувшись между камнями стены так далеко, насколько это допускала возможность, Генри Тюдор смотрел на слабого и дерзкого всадника перед башнями Пембрука, бродягу на темном коне, посмевшего бросить вызов новому графу. Черноволосый мальчик не помнил своего дядю и не узнал бы его в толпе, если б Уильям Герберт не назвал его Тюдором. Подросток знал только то, что дядя Джаспер сражался за короля Генриха, сражался за Ланкастеров в городах, столь далеких отсюда, что названия их были для него пустыми словами.

Генри впитывал облик своего кровного родственника, стараясь не пропустить ни одного его слова, впиваясь пальцами в такие знакомые ему грубые камни. Он родился в Пембруке. И сам он, и его мать были тогда на пороге смерти, так ему говорили. Генри слышал еще, что тогда удивлялись тому, что эта крохотная женщина выжила. Он появился на свет всего в двадцати футах от надвратной башни, где стоял сейчас Герберт… Его родила тринадцатилетняя девочка, полуобезумевшая от страха и боли. Потом его вручили кормилице, а Маргарет Бофорт увезли на новую свадьбу, подальше от единственного ребенка и мертвого мужа. Когда сторонники Йорков захватили Пембрук и объявили изменником его дядю Джаспера, сторонника Ланкастеров, Генри Тюдор остался совершенно один.

И он был уверен в том, что это уединение сделало его сильным.

Кто еще рос без матери, без друзей и родных, со всех сторон окруженный врагами, всегда готовыми обидеть его и причинить боль? Но в итоге, как считал сам юноша, он сделался столь же твердым, как и Пембрук. Он претерпел тысячу жестокостей со стороны обоих Гербертов, старшего и младшего, но выдержал их – и все годы своей жизни со стороны наблюдал за ними, дожидаясь какой-либо их слабости и оплошности.

Случались и позорные времена, когда Генри почти забывал свою ненависть и ему приходилось пестовать ее и раздувать, чтобы не погасла. Перед тем как убили старого графа, случались такие дни, когда он ощущал себя скорее его младшим сыном, чем разменной монетой, каковой, по сути дела, и являлся, которую нужно было хранить, чтобы потратить в нужное время. Генри вдруг ощутил, что хочет добиться какой-то похвалы от Уильяма, хотя тот никогда не упускал возможности причинить ему боль. Юный Тюдор возненавидел себя за слабость и затаил гнев в груди, стараясь не забывать о ненависти даже во сне.

Тем временем внизу, перед воротами, голос его дяди ожесточился. Слова его колючей веревкой стиснули горло Генри: «…в холодное подземелье, если ты причинишь ему какой-либо вред». Младшему Тюдору еще не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь вообще заботился о нем, и забота эта потрясла его. И в тот самый момент, когда он понял, что дядя настолько обеспокоен его судьбой, что смеет угрожать графу, Джаспер посмотрел прямо на него. Генри примерз к месту.

Он даже предположить не мог, что дядя заметил, как он подобрался поближе. Взгляд старшего Тюдора пронзил мальчика, и мысли его понеслись вперед. Под землю. Глубоко под землю. Надежда воспарила в груди Генри, и он постарался немедленно упрятать ее поглубже, подальше от глаз дяди, а заодно и от глаз графа Герберта, давно уже вымещавшего свою ненависть к Ланкастерам на слабейшем конце боковой линии. Генри Тюдор не принимал участия в войнах – и был виноват лишь в том, что кровь его была того же цвета, что и алая роза Ланкастеров.

Мальчик с громким топотом бежал по настилам, проложенным на балках по верху стены. Освещенный неровным светом факелов, один из стражников попытался остановить его рукой, но Генри отбросил ее, отчего солдат негромко ругнулся – это был старый Джонс, глухой на правое ухо. Юный Тюдор знал в замке каждого мужчину и каждую женщину, начиная от тех, кто обитал внутри замка и обслуживал семейство Гербертов, и заканчивая примерно сотней горожан, каждое утро приходивших в замок, доставляя в него припасы, телеги и собственные руки.

Он сбежал по ступеням и со всей беззаботностью юности влетел в противостоящий столб, оттолкнувшись от поручней, но не потеряв скорости. Тысячу раз Генри обегал замок, отрабатывая свое дыхание и ловкость. И это вкупе с поставленной целью помогло ему, отбросив всю осторожность, нестись по Пембруку, словно ошпаренная кошка.

Уже почти в темноте подросток промчался сквозь мастерскую, устроенную в главном дворе, помогая себе руками и перепрыгивая через груды ящиков и корзин, пропахших свежей морской солью. В другой день он задержался бы здесь, чтобы посмотреть, как будут доставать из них серебристых рыбин и устриц, однако теперь его гнал вперед назначенный дядей путь и пламенное желание убедиться в том, что он не ошибся. Там, снаружи, солнце уже опустилось за стены, бросая последний свет на окружавшие твердыню каменные залы, на массивную башню, поднимавшуюся на пять этажей над всеми остальными сооружениями замка и способную выдержать осаду целого войска. Пембрук был рассчитан на оборону, хотя и обладал одной слабостью – секретом, который старательно оберегали все, кто знал его.

Генри замедлил бег, оказавшись возле нижнего пиршественного зала. Он заметил там графского констебля[3], краснолицего и увлеченного разговором с одним из поставщиков замка: они взирали на какой-то свиток так, словно в нем были запечатлены вопросы жизни и смерти, а не количество побившихся шиферных черепиц и центнеры дубовых и буковых бревен. Юноша украдкой пересек зал вдали от обоих. Он буквально чувствовал, как они проводили его взглядом, хотя, может, и вообразил это, поскольку его никто не окликнул. Не оглядываясь, он подошел к двери, открыл ее и нырнул в царивший за ней кухонный жар.

Пембрук располагал двумя пиршественными залами, и кухни находились под самым величественным из них. Слуги и незначительные гости ели в худшем зале. Сколько же вечеров Генри жевал здесь в полутьме хлеб и мясо, поскольку Гербертам было жалко на него сальной свечи! Он сидел в одиночестве, а сквозь окна сверху из большого зала доносились отблески света и громкий хохот – граф развлекал там своих важных гостей.

Юному Тюдору грозили побои за одну попытку войти в этот зал, однако в тот вечер его интересовали одни только кухни – то, что они скрывали.

Служанки и повара не обратили на него никакого внимания, посчитав, наверное, что тощий мальчишка принес назад миску, хотя обычно он ел с деревянного подноса и брал с собой кусок черствого хлеба, чтобы сгрызть его на досуге или скормить галкам на какой-нибудь из башен. Однако Генри был хорошо знаком им, а главной его врагини, кухарки Мэри Корриган, которая прогнала бы его любой попавшейся под руку тряпкой или свернутым фартуком, видно не было. Над кипящими котлами поднимался пар, было душно, и у плит суетились кухонные работники, что-то отмерявшие и добавлявшие в варево. Вид и запах еды заставили мальчика облизнуться, и он понял, что давно ничего не ел. Не стоит ли выцыганить что-нибудь съестное у поваров? Взгляд его скользнул по груде очищенных яблок, уже обретавших медовый оттенок. Возле них в горшке, полном водянистой сыворотки, покачивались сыры. Сколько же времени пройдет до того, как ему представится новая возможность поесть?

Стоя здесь, посреди кухонного шума и гама, запахов и общей суеты занятости, молодой Тюдор взглядом ощупывал дверь, находившуюся на противоположной стороне помещения. Вделанная в каменную стену, она была у'же человеческих плеч, так что любому солдату пришлось бы протискиваться в нее боком. Дверь перекрывала прочная дубовая доска, продетая в заделанные в камень железные проушины. Обводя взглядом комнату, Генри, даже не глядя на эту дверь, все равно ощущал ее присутствие. В Пембруке, зимнем и летнем, он знал каждый камень. Не было такой кладовой, чердака, дорожки, которыми он не прошел бы, хотя ни одно из помещений замка не приковывало к себе его внимание так, как эта дверь. Он знал, что' находится за ней. И уже ощущал царящий за ней холод и сырость, хотя кожа его успела покрыться потом.

Генри пошел вперед, и кухонный люд с горшками и подносами в руках с ловкостью танцоров расступался перед ним. Этим вечером им предстояло накормить шесть сотен мужчин и восемь десятков женщин, начиная от сидящих за высоким столом в великом чертоге приближенных молодого графа, потом сокольников и священников, сидящих за столом пониже, и, наконец, стражу и чистивших стойла мальчишек. Пища была жизненно важной частью сделки между лордом и его людьми, бременем и обязанностью, наполовину символом, наполовину платежом.

Подойдя к двери, Генри с трудом приподнял засов, оступившись под его весом. Драгоценные мгновения ушли на то, чтобы прислонить тяжелую доску к стене. Еще пыхтя от напряжения, он снял ключ с гвоздя, но, едва вставив его в замочную скважину, ощутил чужую ладонь на своем плече и, обернувшись, увидел перед собой Мэри Корриган, пристально смотревшую на него. Женщина была не выше его самого, но обладала мощным телосложением и, должно быть, весила раза в три больше.

– И куда же это ты собрался? – спросила она, вытирая ладони о плотную ткань.

Генри почувствовал, что краснеет, но тем не менее не перестал работать ключом до тех пор, пока не щелкнул древний замок.

– Хочу сходить к реке, Мэри. Может, удастся угря поймать…

Женщина чуть прищурилась, но скорее от неудовольствия, чем из подозрения.

– Если мастер Холт или констебль увидят, что ты пользуешься этой старой дверью, они с тебя шкуру спустят, и ты это прекрасно знаешь, так ведь? Ну и мальчишки пошли! Лень ему вокруг топать… Но ладно, ступай. Я запру за тобой. Только не забудь повесить ключи на место. Вернешься через ворота. Я не услышу твой стук за этим гамом.

И, к удивлению Генри, старшая кухарка протянула руку и взъерошила его волосы пальцами, способными согнуть железную поварешку.

Он невольно ощутил, как к его глазам подступают слезы, хотя не мог вспомнить, когда плакал в последний раз. Генри понимал, что ему представляется возможность навсегда покинуть Пембрук. Все, кто до сих пор образовывал некое подобие его семьи, находились внутри стен замка. И хотя Мэри Корриган действительно три раза побила его за кражу, однажды она поцеловала его в щеку и сунула ему в руку яблоко. Больше никто и никогда к нему по-доброму не относился.

Тюдор замер в нерешительности, однако тут же вспомнил темного всадника возле ворот. За ним приехал его собственный дядя. Решимость в душе Генри окрепла, и он кивнул кухарке. Дверь открылась, из темноты повеяло холодным воздухом, и он закрыл створку, оставив позади красные щеки и покрытый бисеринками пота лоб Мэри. Щелкнул замок, женщина, крякнув, подняла засов и опустила его в гнезда. Подросток остановился, привыкая к прохладе после кухонного жара.

Лестница сразу же поворачивала вбок, чтобы поднявшийся снизу недруг не мог размахнуться мечом или топором. Ступени с резким поворотом уходили вниз, в недра скалы, на которой стоял замок. Первые несколько ступеней еще можно было разглядеть в свете, проникавшем в потайной ход через щелку под дверью, однако этот слабый отсвет мог помочь беглецу только до второго поворота. А потом Генри оказался в полной тьме – такой плотной, словно к его лицу прижали мокрое полотно.

Никто не знал, когда обнаружили эту пещеру под за'мком – до того ли, когда он был построен, или же ее существование и стало причиной, по которой на этом месте сколько-то веков назад возвели первое деревянное укрепление. Генри доводилось видеть подобранные на полу этой пещеры кремневые наконечники стрел, сделанные охотниками в каком-то совершенно неведомом прошлом. Находили здесь и римские монеты, почерневшие серебряные диски с профилями давно почивших императоров. Это было странное место, и оно обрадовало Тюдора, когда он впервые нашел его во время одной из зим. Когда дождь лил день за днем без перерыва, когда каждый день приносил новые уроки, побои и сырость.

Легкая перемена в отзвуках собственных шагов предупредила подростка о том, что впереди находится нижняя дверь. Она тоже была заперта, однако он без труда нащупал ключ, висевший там, где и положено, на кожаном шнурке. Ему пришлось как следует потрудиться после того, как он отпер этот замок, – не раз и не два Генри наваливался плечом на разбухшую от сырости дверь, открыв которую провалился в куда более холодную тьму. Пыхтя от усталости и отнюдь не малого страха, молодой Тюдор захлопнул за собой дверь и, зажав в руке холодный ключ, принялся раздумывать над тем, что с ним теперь делать. Было бы неправильно забирать с собой столь важную вещь. Юноша ощущал над своей головой тяжелый свод огромной пещеры, ибо стоял как раз под Пембрукским замком. Тишину нарушал только шорох голубиных крыльев где-то вверху – птицы бездумно реагировали на его появление. Он прислушался повнимательнее, уловив на сей раз тихое дыхание реки.

В полной темноте Тюдор сделал шаг вперед и тут же ударился ногой о киль гребной лодки, вне сомнения принесенной в пещеру для починки. Существование пещеры не было тайной Пембрука. Тайну представляла собой та самая оставшаяся во тьме за спиной потайная дверь, уводившая к самому сердцу замка. Генри ругнулся, потер ногу, вновь нащупал ключ и повесил его на нос лодки, где его точно потом найдут, после чего обошел суденышко по гладкому полу пещеры, ровному, как речное дно.

Последнюю преграду на пути к реке представляли железные ворота, перекрывшие вход в естественное устье пещеры. Генри нащупал последний ключ и крутил его в замке до тех пор, пока не услышал щелчок. Выйдя наружу, он остановился во тьме спиной к реке, снова запер ворота и бросил ключ далеко в реку. Мальчик делал это не ради Уильяма Герберта, при всем проявленном им пренебрежении и жестокости. Он делал это ради самого Пембрука – а может быть, и ради Мэри Корриган. Беглец не мог допустить, чтобы кто-то из посторонних узнал тайну замка.

Он не вернется назад. Услышав собственное громкое дыхание, Генри призвал на помощь всю свою волю, заставил сердце успокоиться… Покой вливался в его душу, словно сметана – в докипающий суп, и наконец волнения улеглись. Сердце оставалось на месте – где-то в глубине, на самом дне.

Вновь повернувшись к реке, Тюдор понял, что слышит совсем недалеко от себя негромкий плеск весел. Луны не было, и река выглядела такой же темной, как и пещера, хотя ему показалось, что он может различить на ней еще более темное пятно длиной футов в двадцать. Он свистнул в сторону пятна, надеясь, что не ошибся.

Скрипнув, черпнули воду весла, нарушая ночной покой.

Лодка скользнула в его сторону, и Генри Тюдор ощутил страх. Контрабандисты, рыбаки, бандиты, работорговцы – в ночной темноте на реке мог оказаться кто угодно. И публика эта отнюдь не благосклонно отнесется к призыву мальчишки.

– Отлично, парень, – донесся из темноты голос. – Неужели учителя не хвалили тебя за проявленный ум?

– Дядя? – шепнул Генри. И, услышав, как тот усмехнулся в ответ, полез через борт, пока наконец темная фигура не подхватила его под обе руки и не прижала к себе с удивительной силой, просто не позволяя вздохнуть. Щеки юноши коснулась мужская щетина. От его дяди пахло потом и травами, а еще лошадьми, чей запах насквозь пропитал его одежду. На лодке не было фонаря – и не могло быть, пока стены Пембрука высились над головой. Однако после угольной черноты пещеры света звезд вполне хватило, чтобы Генри отчетливо разглядел банку, на которую его усадили.

– Рад нашей встрече, парень, – промолвил Джаспер Тюдор. – Жаль только, что мой брат не дожил до этого дня. Половина стражников Герберта ищет меня в городе, остальные увязались за одним из моих людей, заметив горящий факел в его руке, а я здесь… И ты вспомнил про пещеру под Пембруком. Отец гордился бы тобой.

– Он не узнал бы меня, дядя, – нахмурился Генри. – Он умер еще до моего рождения.

Ему захотелось отстраниться от этого человека, от теплого тона и объятий, отодвинуться от всех этих чувств, найти привычное утешение в сдержанности. Он чуть шевельнулся на скамье, и лодка покачнулась.

– Не будем больше задерживаться здесь ради меня, дядя. Я понял, что нас ждет другое судно, побольше. Слышал ваш разговор с Уильямом Гербертом. Мы плывем в Лондон?

Младший Тюдор не видел, какими глазами смотрел на него явно обескураженный Джаспер. Они были абсолютно незнакомы друг с другом – и поняли это в один и тот же момент. Генри никогда не знал материнской и отцовской ласки. Ожидая в напряженном молчании, мальчик и представить себе не мог, что его дядя сохранит в себе какие-то родственные чувства к единственному сыну своего брата. Он не ощущал в себе желания ответить чем-то подобным, не ощущал вообще ничего – кроме черного холода, столь же глубокого, как и река под ним. Однако холод этот был подобием силы.

Джаспер кашлянул, изгоняя овладевшую им тишину.

– В Лондон, да. Да, мой мальчик! Мой корабль стоит на причале в Тенби, а этот маленький барк слишком хрупок для того, чтобы выходить на нем в открытое море. Но в миле вниз по течению нас ждут кони. Умеешь ли ты ездить верхом, сынок?

– Конечно, – коротко молвил Генри. Его учили наукам, необходимым рыцарю, ну или хотя бы сквайру Уильяма Герберта. Учили скорее тычками и руганью, чем наставлением, однако он мог держаться в седле. И умел владеть мечом.

– Отлично. Как только мы оставим замок за спиной, садимся на коней и скачем к берегу. А потом – в Лондон, парень! На встречу с твоим тезкой, королем Генрихом. Чтобы увидеть, как трон вернется к Ланкастеру. Истинно говорю, я и сам еще не могу свыкнуться с этим. Мы на свободе! И можем ездить повсюду, как полагается свободным людям, пока они ищут нас в лесах.

Лодку несло течение, и весла создавали не так много шума. Долгое время слышен был только плеск воды и напряженное дыхание гребцов. Джаспер тряхнул головой, удивляясь тому, что племянник молчит. Он рассчитывал встретить болтливую сороку, но оказалось, что выручил из плена маленькую сову, внимательную и спокойную.

Глава 2

Граф Ричард Уорик недовольно поджал губы. Король Генрих стоял перед лондонской толпой, глядя на город с высоких стен Тауэра. Здесь, наверху, задувал холодный ветер, и Уорик едва не скривился от мысли, каким хрупким сделался король. Генрих Ланкастер был сломлен и опустошен прожитой жизнью. И хотя в то утро его величество был облачен в расшитые ткани и толстый плащ, Ричард прекрасно знал, насколько истощен этот бедолага. Казалось, что даже плащ отягощает Ланкастера, безусловно сгибавшегося и горбившегося больше, чем хотелось бы. Генрих то и дело ежился, а руки его тряслись, словно от лихорадки или от старческой немощи. Когда из-под плаща высунулся его локоть, под рукавом камзола не обнаружилось никаких мышц – рука выглядела как ровная, от запястья к локтю, плоская кожаная трубка с набрякшими венами.

Стоявший рядом с Уориком и королем Дерри Брюер рассматривал мятущуюся внизу толпу. Подобно самому королю, глава его тайной службы изменился в худшую сторону. Ходил он теперь с помощью палки и на мир взирал всего одним слезящимся глазом. Шрамы, оставшиеся на месте другого глаза, закрывала полоска вареной кожи, в свой черед прижимавшая к черепу волосы Брюера, то и дело поскрипывавшая и съезжавшая на сторону при прикосновении к голому черепу. Ричарду было неприятно смотреть на эту пару, и, почувствовав это, Дерри коротко глянул в его сторону, уловив лишь долю его отвращения.

– Хочешь сказать, что мы прекрасно смотримся вместе, сынок? – негромко промолвил Брюер. – Я с одним глазом и одной ногой, которая едва гнется, и таким количеством шрамов на шкуре, что хожу закутанным в простыню, так они напрягают ее. Но я не жалуюсь, ты это заметил? Нет, я тверд как скала, как святой Петр. Быть может, придется переменить имя, чтобы напомнить об этом людям… Вот стоит Петр Брюер – и на камне сем я заново возведу свое королевство. – Шпионских дел мастер негромко усмехнулся себе под нос. – A вот король Гарри Шестой стоит рядом со мной целый и невредимый, как новорожденный ягненок… Впрочем, нет! Вспомнил. Он получил рану на холме возле Сент-Олбанса, ты помнишь это, милорд?

Уорик неторопливо кивнул, понимая, что Брюер поддразнивает его прошлым.

– Помнишь, значит? – произнес Дерри внезапно сделавшимся жестким голосом. – Должен помнить, ведь это был твой приказ и стреляли твои лучники. Тогда ты был врагом, Ричард Невилл, граф траханного Уорика. Я помню тебя. – Он в раздражении мотнул головой, вспоминая тот год, много лучший нынешнего, каждый день которого начинался с боли. – Ну а кроме этой царапины, не думаю, чтобы король Генрих заработал хотя бы еще один шрам за все те годы, что мы с ним знакомы. Не странно ли это, если подумать? Король, раненный только однажды, однако твоей стрелой, и она-то, говорю тебе, его надломила. Он потрескался, как старый кувшин, а когда очнулся от паралича, оказалось, что от слабости и хрупкости едва может стоять в своем панцире. Так что твоя стрела сбила этот глиняный горшок на каменный пол.

К неудовольствию Уорика, начальник королевских шпионов потер рукой место отсутствующего глаза, то ли почесав его, то ли смахнув слезинку – трудно было понять. Затем он продолжил, с внезапным раздражением махнув в сторону толпы:

– Ох уж мне эти приветствия! Вопят так, что уши закладывает! И кого приветствуют-то… пустую скорлупку. Истинно говорю тебе, Ричард, лучше жить при всех моих шрамах и одном глазе, чем без ума. Так?

Уорик кивнул в знак согласия, с опаской взглянув в ясный глаз собеседника.

– Надо думать, что, если соединить вас с королем Генрихом, получится образцовый старик, – заметил он. – Ваш ум дополнит его облик.

Дерри Брюер подмигнул ему:

– Что я слышу? Ты хочешь сказать, что я не мужчина? Что я всего лишь полчеловека?

– О нет, мастер Брюер, это всего лишь шутка.

– Ой ли? Готов задать тебе трепку прямо на этом месте, если ты считаешь, что в тебе мужчины больше, чем во мне. И я вырублю тебя, сынок. В моем арсенале до сих пор имеются кое-какие трюки.

– Ну конечно, – согласился Уорик. – Я не хотел оскорбить вас.

Он ощутил, как багровеют его щеки, и Дерри Брюер, конечно же, заметил это.

– Не бойся, милорд, я тебя не трону. Уж теперь-то, когда ты находишься на правильной стороне!

Ричард нахмурился, а потом заметил на лице своего собеседника кривую усмешку, знаменовавшую шутку, и покачал головой:

– Вы бы поосторожнее, мастер Брюер. Дело серьезное.

Пока они разговаривали, король ни разу не пошевелился. Генрих стоял недвижно, как собственная восковая фигура, вроде тех, которые посылают к мощам во время болезни, или как изображение кесаря Марка Антония, которое в Риме однажды показали толпе. Взяв короля за руку, Уорик едва ли не с удивлением ощутил, что она тепла и податлива. Ланкастер вздрогнул, ощутив его хватку своими распухшими суставами и похожими на веревки жилами. Он медленно огляделся, почувствовав прикосновение, однако в глазах его не было заметно и тени узнавания. В них зияла пустота и угадывалась нотка печали. Все прочее исчезло.

Ричард неторопливо поднял руку короля собственной рукой, делая ею жест для всех собравшихся. Толпа взревела и затопала, однако граф услышал, как охнул король Генрих, и ощутил, как тот попытался высвободить свою руку, не имея на это сил. Жалкое зрелище, однако Уорик не мог отпустить руку его величества и только поворачивал его вперед и назад, повторяя приветственный жест.

– Больно! – пробормотал Генрих, роняя голову на грудь.

Уорик опустил его руку, почувствовав, что король начинает оседать, и сообразив, что далее ему может стать только хуже. Из-за спины Дерри Брюера шагнули стражники, принимая на себя вес монарха. Выпуская руку Генриха, Ричард посмотрел на нее. Ногти короля были грязными, и граф покачал головой.

– Найдите перчатки для его величества! – окликнул он стражников.

В Вестминстерском дворце короля ждут слуги. Они искупают его и позаботятся о его внешности. А дворцовые врачи, возможно, сумеют вернуть капельку жизни в его тело.

Ход мыслей Уорика перебил голос Дерри Брюера:

– Бедняга… Смотрю на него и не знаю, понимает ли он хотя бы то, что ты освободил его. Как и то, что он является правильным… основанием для твоего восстания, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Понимаю. Но речь сейчас не о том, что правильно, а что неправильно, мастер Брюер, – возразил Ричард. – Он – король…

К его неудовольствию, Брюер расхохотался:

– Стражники ушли, милорд! А те, кто внизу, не услышат наш разговор наверху стены. Быть может, они верят в то, что королевская кровь краснее их собственной… Не знаю. Но тебе-то… – Дерри с удивлением покачал головой и улыбнулся. – Ты видел, как Эдуард Йоркский провозгласил себя королем. Поговаривали, что он сделал это по твоему настоянию. Но теперь ты отрекаешься от него. Быть может, это ты, милорд, исполняешь здесь роль святого Петра, отрекаясь от своего господина снова и снова, пока не пропел старый петух?

– Король Генрих Ланкастер является законным королем Англии, мастер Брюер, – негромко проговорил Уорик.

Впервые за время всего разговора Дерри заметил, что рука его собеседника покоится на поясе, на рукоятке ножа. От графа как будто не исходило прямой угрозы, в позе его чувствовалась только напряженность, но тем не менее начальник тайной службы переступил на месте и поудобнее перехватил трость. Она была залита внутри свинцом, и в годы, прошедшие после Таутона[4], ему случилось изумить ею пару людей.

– Ты можешь назвать его каким угодно именем, – ответил Дерри. – И оно ничего не будет значить. Видишь толпу внизу? Все смотрят на нас в надежде еще раз увидеть его. Хочешь мой совет?

– Нет, – проговорил Уорик, и Брюер кивнул:

– Рад за тебя, сынок! Так вот, мой совет: покажи короля народу несколько раз. Пусть увидят, что Генрих жив и свободен. А потом подмешай ему в пищу что-нибудь такое, что забрало бы его из этого мира, дабы он уснул и не проснулся. Только не надо боли, не надо крови; незачем мучить человека, которому никогда не хватало ума причинить кому-нибудь вред другим способом, кроме как разве собственной слабостью. Пусть уйдет спокойно. Из его сына получится добрый король. Видит Христос, этот парень – внук победителя при Азенкуре[5]. Он заставит нас гордиться собой.

Ричард прищурился, склонил голову набок – так, словно увидел нечто такое, во что не мог поверить.

– Значит, вы считаете, что я намереваюсь так поступить? – проговорил он. – И вы способны так подумать обо мне? Что я хочу убить короля? Ради какого-то незнакомого мне мальчишки? – К удивлению Дерри, Уорик вдруг рассмеялся, и резкий звук его смеха отнесло в сторону дувшим над стеной ветром. – Нечто подобное сказал мне Эдуард Йоркский, когда мы посещали Генриха в его камере. Он сказал, что пожелал ему сорок лет доброго здравия, чтобы за это время не объявилось нового, молодого короля. Он понимал, мастер Брюер. Как понимаю теперь я сам. И не стоит поддевать меня своими подозрениями. Король Эдуард отвернулся от меня, и я окончательно порвал с ним. Возврата к нему не будет. Я поклялся в этом Богородице Марии собственной жизнью и жизнями моих дочерей. Так вот, я собрал войско для того, чтобы низвергнуть его, чтобы сорвать королевскую мантию с его плеч. Кесари не вечны, мастер Брюер. В этом я успел убедиться в своей жизни.

Единственный глаз Дерри не дрогнул во время всей этой речи, пока он взвешивал личность Уорика и разыскивал в нем признаки лжи или слабости. И то, что он прочел, избавило его позу от напряженности. Неторопливо, чтобы не встревожить графа, шпионских дел мастер похлопал его по руке.

– Хороший мальчик, – проговорил он. – Знаешь ли, в свое время ты наделал много зла. Вместе со своим отцом и с Йорком. Нет, позволь мне договорить! Правильно ты обошелся разве что с мятежниками Джека Кэда[6]. Помнишь? Память о той ночи, скажу честно, до сих пор иногда заставляет меня просыпаться в холодном поту. И теперь тебе выпала возможность, какую большинство людей не получает никогда, – возможность изгладить часть совершенного тобою же зла. Надеюсь, что ты не упустишь ее, когда таковая представится. Видит Господь, другой не будет.

Под взглядом Уорика Дерри Брюер повернулся и захромал следом за монархом, которому служил и которого защищал всю свою жизнь. В этот момент граф Ричард понял, чем был Брюер для короля Генриха все эти годы: ближайшим подобием отца. Когда Уорик остался на стене в одиночестве, взгляд вниз напомнил ему о положении дел. Тысячи мужчин и женщин заполняли прилегающие к лондонскому Тауэру улицы, и толпа постоянно росла, по мере того как распространялась новость.

Король Генрих освобожден. Ланкастер вновь на престоле. Поначалу на улицах были стычки и драки, однако тем немногим, кто хотел в гневе выкрикнуть имя Йорка, заткнули рты, обратили их в бегство или же просто бросили валяться в луже собственной крови. Лондон – город суровый, ему не перечат. И Уорик это прекрасно знал. Ему нужен был портовый люд и рыбаки, пекари и кузнецы, браконьеры, рыцари и стрелки. Ему были нужны наемные мечники, которых ему предоставил король Франции, вопреки тому недовольству, которое этот факт вызвал среди англичан. И вопреки тем сундукам серебра, которые пришлось раздать, чтобы сохранить их верность. Все это было нужно Ричарду, чтобы продолжить набранное движение, иначе судьба выбросит его из седла и ее кони растопчут его тело на ведущей на север дороге.

Юг был вотчиной Уорика. Кент и Сассекс – со старинных времен, Эссекс и Мидлсекс также: в этих древних королевствах Эдуарда Йоркского до сих пор шепотком называли узурпатором и мятежником. По мере того как распространялась новость, люди из Корнуолла и Девона приходили к графу Ричарду целыми деревнями, чтобы вместе восстановить на престоле законного короля. Уорик превратил Лондон в собственную крепость, чтобы дать всем им время дойти или доехать до города, ибо для того, чтобы победить короля Эдуарда в открытом поле, ему потребуется каждый из них.

Сама мысль о том, чтобы бросить вызов Эдуарду, вселяла страх – и пробуждала неприятные воспоминания о Таутоне: о голиафе в серебряной броне, быстром, разъяренном и неудержимом. Но одновременно и уязвимом, настолько слабым перед волей ангелов, что его можно было повалить подставленной вовремя ногой или одним метко пущенным камнем. Уорик тоже был при Таутоне. Он собственными глазами видел, как легко умирают добрые люди и сколь мало справедливости в их смерти.

Так что, обозревая глазами Лондон, Ричард внутренним взором охватывал всю панораму юга, хотя размах ее сужался при продвижении вперед на каждую милю. Он усматривал в этой перспективе острие копья, которое можно направить из Франции в сторону белых утесов, а потом вогнать его железный наконечник в грудь Эдуарда Йоркского, при всей его молодости и надменности. Все, что было прежде, не значило ничего, что бы по этому поводу ни думал Дерри Брюер. Нельзя по второму разу сжечь свечи, сгоревшие предыдущей ночью, пусть даже об этом будут молиться король с епископами. Уорик погладил облаченной в перчатку рукой старые камни Тауэра. Если придется решать судьбу Эдуарда Йоркского, он колебаться не станет.

Брюер заметил в нем это – и не ошибся. Ричарду уже случалось брать в плен королей, и он видел в них всего лишь обыкновенных людей. Он подумал, что, быть может, во всей Англии не найдется человека, который понимал мир столь же хорошо, как он. Если граф способен возвести на престол короля, он вправе и не любить его.

Уорик улыбнулся своим размышлениям, отворачиваясь от бушевавшей внизу возбужденной толпы. Это море лиц, вопящее и бормочущее, ничем, по сути дела, не отличалось от обступивших птичницу кур или от кишения пчел в улье. Тем не менее это были мужчины и женщины, чьих прародителей некогда приставили ухаживать за садом, а они по глупости и из-за гордыни сорвали запретный плод.

Ричард последовал за стражей к ожидавшей его свите. Улыбка его на коротком пути исказилась, сделалась горькой. Без толпы не может быть королей. Люди всегда мечтали о власти – и после забывали, что являются мечтателями. Запускали лису в курятник, а потом хохотали, глядя на учиненное ею кровопролитие.

Едва заметив появление Уорика в тени ворот Тауэра, его слуги мгновенно шагнули вперед и, опустив посохи, оттеснили толпу, чтобы дать графу возможность пройти к своему коню.

Дюжина рыцарей, полностью закованных в доспехи, ожидала его верхом на конях, при первых признаках возмущения в рядах напиравших лондонцев готовых немедленно приступить к делу, гневно поглядывавших на всякого, кто осмеливался подойти к ним поближе. Короля Эдуарда любили. Об этом знал Бог, об этом знал Уорик.

При всех своих непредсказуемых и жестоких выходках этот облаченный в панцирь двадцативосьмилетний гигант мог привлечь толпу на свою сторону одним широким жестом, одним призывом на бой. Желающих отдать свою жизнь за такого господина найдется достаточное количество. Сторону же Уорика принимал люд дерганый и нервный, подозревающий угрозу в каждом пьяном вопле.

Вместе с рыцарями его ожидал на вороном мерине молодой человек, тонкий, как клинок, и закаленный предшествующим годом. Джордж, герцог Кларенс, склонившись на луку седла, коротал время, глядя вдаль над головами толпы. Узки горизонты Лондона… скопление жилых домов, цеховых зданий, гостиниц, мастерских и складов, теснившихся возле реки, уносившей товары в дальние страны, которых большинство лондонцев никогда не увидит. Здесь шлифовали линзы, делали часы, выдували стекло, резали камень, кроили ломтями мясо и сушили его. Живой уголок земли, кишащий жизнью, словно забытый под жарким солнцем свиной окорок.

Зрелище, очевидным образом, не доставляло Джорджу Кларенсу удовольствия, хотя Уорик не мог понять, что было тому причиной: напор толпы или какая-то внутренняя заноза. Ричард заставил себя улыбнуться, когда его зять посмотрел через плечо и выпрямился.

– Когда я стоял наверху стены, мне показалось, что здесь рычат львы или медведи, – проговорил Уорик. – Не могу даже представить, как вам пришлось здесь, внизу.

Муж его дочери повел было плечом, но вовремя вспомнил про хорошие манеры.

– Эти лондонцы – горлопаны и наглецы, – заявил он. – И особой чистотой не отличаются, во всяком случае некоторые из них. Мне тут уже предлагали с дюжину разных кушаний за монетку… Кругом попрошайки, сорванцы и… – Джордж повел рукой за отсутствием слова, способного описать окружавшее их разнообразие.

– Благодари Бога, что они орут вместе с нами, – заметил его тесть. Подобно сопровождавшим его рыцарям, он был далеко не в восторге от напора толпы, слишком уж похожей на морскую волну, способную вдруг вырасти и унести человека в свои глубины неожиданно для него самого. – Видел бы ты, Джордж, как они кипели злобой и ненавистью, когда лорд Скейлз лил им на головы греческий огонь в какой-то дюжине ярдов отсюда. – Уорик поежился, вспоминая охваченных пламенем мужчин и женщин, их вопли, раздававшиеся до тех пор, пока голоса не захлебнулись пламенем. Лорд Скейлз не пережил той ночи – тюремщики отступили в сторону и впустили толпу в его камеру.

– Вы уже поговорили с королем, сир? – аккуратно спросил Джордж.

Он не привык употреблять это слово в отношении Генриха Ланкастера. Ричард отвернулся от ликующей толпы и хлопнул зятя по плечу.

– Говорил, – непринужденно солгал он. – Король смертельным образом ослабел после заточения, но я рассказал ему о твоей службе, и он одобрил ее. Когда изготовят новую печать Ланкастеров, которую можно будет приложить к грамоте, тебя назначат вторым наследником престола после его сына, Эдуарда Ланкастера.

Джорджу Кларенсу было двадцать лет, и всего несколько месяцев назад, на море, он пережил смерть своего первенца. Виноватым в ней он считал своего брата, короля Эдуарда, и гнев пропитывал его целиком и наполнял до краев в такой мере, что по временам казалось, будто места для чего-то другого в нем уже не остается. Услышав эту новость, он склонил голову:

– Благодарю вас, сир. Вы верны нашему договору.

– Конечно, – ответил граф. – И мужу моей дочери! Джордж, ты по-прежнему нужен мне. И не в последнюю очередь из-за тех людей, которых ты можешь вывести в поле. Ты герцог Кларенс. Твой брат – пусть он больше и не король – остается герцогом Йоркским. И он опасен. Каждый день, потерянный нами здесь, предоставляет Эдуарду возможность набрать новое войско. И я предпочту выехать против него с половиной собственной рати и застать его неготовым, чем дожидаться нового Таутона. Избави нас Бог от подобной участи!

Уорик заметил, что выражение на лице его зятя сделалось отстраненным, как только молодой человек представил себе новую встречу с братом. Глубина потери и ярость в душе Кларенса сошлись, словно в фокусе, на одном человеке, назвавшем его предателем и заставившем бежать.

Дочь Ричарда Изабел рожала своего ребенка под брызгами морской волны и из-за этого холода потеряла дочь. Уорик не замечал прощения в глазах Джорджа, герцога Кларенса, и был благодарен ему за это.

– Будь терпеливым, – посоветовал граф, понизив голос.

Зять бросил на него косой взгляд, стараясь понять сказанное. Освобождение из застенка подлинного и законного короля – Ланкастера – казалось сценкой, исполненной для толпы труппой уличных комедиантов… горящей ветвью, опалившей город, чтобы воспламенить факелы простонародья.

Но теперь дело было сделано, и они могли гнать свое войско на север, чтобы застать Эдуарда врасплох.

Королева Элизабет Йоркская охнула, чуть скривилась и, тяжело, даже с присвистом дыша, устремилась вперед по дорожке возле Вестминстерского аббатства. Дочери поспешали за нею – три испуганные и близкие к слезам девочки, разделявшие настроение своей матери.

Беременность королевы сделалась настолько заметной, что ей приходилось теперь поддерживать распухший живот рукой и ходить вперевалку, скорее как подвыпивший моряк, чем как жена короля Эдуарда.

Холодный воздух сушил горло, однако она все равно урывками костерила своего мужа. Младенец, брыкавшийся в ее чреве, станет ее шестым ребенком. Она понимала, что находится в опасной близости к родам, но, пыхтя, подвигалась вперед, ощущая различия в своем состоянии, говорившие ей о том, что у нее будет мальчик. Ее дочери росли в чреве, ничем не докучая своей матери, однако, вынашивая сыновей, Элизабет испытывала по утрам приступы такой рвоты, что в глазах ее проступили крохотные кровавые звездочки, а на щеках появились пятна. Она смела надеяться на появление на свет принца и наследника.

Ее мать, Жакетта, оглядывалась назад всякий раз, когда с губ Элизабет с шипением срывалось недоброе слово, и укоризненно хмурилась. Жидковолосая и бледная в свои пятьдесят пять, она пережила двоих мужей и родила четырнадцать детей, не утратив при этом манер и акцента своего детства, проведенного в герцогстве Люксембургском. Королева в раздражении закатила глаза к небу и прикусила губу.

– Мы почти пришли, моя голубка, – проговорила ее мать, – осталась какая-то сотня ярдов, не больше. И тогда мы будем в безопасности до тех пор, пока за нами не приедет твой муж.

Элизабет уже не хватало воздуха, чтобы ответить. Она посмотрела вперед, на приземистое здание из серого камня, возведенное на земле аббатства. Убежище. Здание это пугало ее, казалось крепостью или даже тюрьмой, невзирая на плющ, которым уютно поросли его стены. Прежде королева едва замечала его существование, однако теперь аббатство внезапно сделалось ее единственным шансом на безопасность.

Она сумела сохранить самообладание, когда в столице объявился Ричард Уорик со своей ратью бандитов и заморских наемников. И в тот самый момент, когда граф Уорик вступал в Тауэр, чтобы освободить короля Генриха, Элизабет без всякого шума и фанфар велела подать свой барк, вышла вместе с детьми и матерью на берег реки и приказала выгребать вверх по течению. Сердце ее до сих пор болезненно замирало при мысли о том, насколько близким было несчастье и каким знатным трофеем стала бы она для Уорика. И все же Элизабет не запаниковала – и в результате этого добралась до единственного места, куда не посмели бы явиться враги.

Маленькая крепость была построена не для того, чтобы сулить надежду, но для того, чтобы даровать минимальное утешение в горькой нужде. Однако покровительство Церкви было отчаянно необходимо Элизабет, находившейся в преддверии родов, тем более когда этот ее муж, этот дурак, оказался в отлучке и не мог защитить ее. Мысль эта заставила королеву глубоко, со свистом вздохнуть, остановиться и немного постоять, упершись руками в колени, чтобы чуть отдышаться, прогнать этот жар со своего лица. Струйка пота сбежала по ее щеке, оставив темное пятнышко на камне под ногами.

Ей оставалось только глядеть на это пятно.

– Мы уже почти пришли, – заворковала ее мать. – Осталась самая малость, ma cocotte, моя курочка. Смотри-ка, вот один из младших братьев ждет у двери. Пойдем, дорогая. Ради памяти твоего отца.

Монах круглыми глазами смотрел на королеву, ее мать и трех юных принцесс в дорожной одежде, дружно пыхтевших, как будто они пробежали целую милю. Взгляд его обратился к огромному животу Элизабет, и он, покраснев, в смущении уставился на собственные ноги.

– Я прошу убежища, – официальным тоном между двумя выдохами проговорила королева, – для себя, моей матери и моих дочерей. Разрешите нам войти в аббатство.

– Миледи, я должен вызвать своего господина с того места, где он сейчас находится. Прошу вас, подождите, пока я сбегаю за ним, – отозвался монах.

– Non! – решительным тоном вскричала Жакетта, ткнув его в грудь. – Ты здесь брат привратник. Запиши нас в свою книгу и позволь нам войти! A после этого можешь бегать за кем угодное. Живо, monsieur!

Ощутив головокружение, Элизабет прикрыла глаза, и ей стало легче оттого, что может доверить своей норовистой матери управляться с деталями. Она припала к дверному косяку, пока молодой монах, запинаясь и извиняясь, нес огромный, переплетенный в кожу том вместе с пером и чернилами. Передав принесенное Жакетте, он поспешил обратно за конторкой.

Элизабет посмотрела вдаль, и ее обостренное внимание привлек донесшийся от реки крик. Кричать мог какой-нибудь обыкновенный лодочник, а могли и преследователи, заметившие ее отсутствие в собственных покоях. Возможно, они не ожидали, что королева Англии так быстро сорвется с места без багажа и без слуг. Она опередила врагов и теперь находилась настолько близко к безопасности, что оставалось только зарыдать или лишиться чувств.

– Мама, это они, – сказала она.

Жакетта выронила книгу на землю и резкими движениями принялась листать пергаментные страницы, заполнявшиеся в течение столетий. Добравшись до чистой, старая женщина обмакнула перо в чернила и, брызгая ими, записала на ней имена и титулы всех пятерых. Пока она писала, явился монах с высокой конторкой, сгибаясь под тяжестью чугуна и дуба. Он без особой радости воззрел на невысокую старушку, по-детски усевшуюся на траву с пером в руке, поставил свой столик и почтительно принял от нее книгу.

Элизабет услышала еще один крик и на сей раз увидела группу бегущих мужчин, облаченных в кольчуги и с мечами на боку.

– Так, значит, убежище уже даровано нам? – потребовала она ответа у монаха, не отводя глаз от приближающейся группы.

– Пока вы остаетесь на священной земле – отныне и до конца времен. С этого момента ни один мужчина не вправе войти сюда. – Он проговорил последние слова, полностью осознавая, что его слышит группа преследователей, уже обступавших дверь. Элизабет втолкнула своих дочерей и мать внутрь аббатства и только потом, из сумрачного помещения, оглянулась назад. Молодой монах, с ее точки зрения, проявлял удивительную отвагу и продолжал говорить. Должно быть, вера наделяла его храбростью.

– Любой муж, дерзнувший нарушить священную неприкосновенность, будет объявлен преступником и отлучен от церкви, от святого причастия. Ему не будет позволено вступить в брак и быть похороненным на освященной земле, но он будет страдать живым и после смерти всю вечность, будет проклят в этом мире и будет гореть в следующем.

Угрозы эти предназначались людям, смотревшим в дверь на Элизабет. И лишь когда она убедилась в том, что никто из них не последует за нею, только тогда она повернулась и ушла, исчезнув в полумраке. Родильные схватки начались, едва она отошла от двери на дюжину ярдов, и ей пришлось подавить крик, чтобы не услышали враги.

– За это я Эдуарда не прощу, – прошипела королева, когда мать взяла ее под руку, чтобы принять на себя часть ее веса. – Где его носит, чертова дурака?!

– Ш-ш-ш, моя курочка! – попыталась успокоить ее Жакетта. – Твой муж сделает все возможное, чтобы избавить нас от этой напасти, и ты это знаешь. Он – настоящий мужчина! Теперь ты в безопасности, а это самое главное.

Они направились вглубь аббатства, предоставившего им убежище, и мать опустила руку на выпяченный живот дочери. Опустила – и, охнув, отдернула, словно обожглась.

– Роды…

– Начались? Да, думаю, так и есть, – кивнула королева. – Вся эта суета и беготня заставила его поторопиться.

К удивлению Элизабет, ее мать усмехнулась:

– Этот детина, твой муж, заслуживает сына. Наверняка будет мальчик. Вот что, пошлю я этого монашка за аббатом. Нам нужны повитуха и отдельная комната, в которой можно родить.

– Я боюсь, – проговорила королева дрогнувшим голосом.

– Почему? Разве я не родила четырнадцать живых детей? И о родах, моя голубка, знаю не меньше, чем любая повивальная бабка.

– Какое-то место неприятное… Тут так холодно и темно…

Они оказались у двери, и Жакетта открыла ее, пропуская вперед свою дочь и не размышляя о том, что за ней окажется, – просто потому, что впереди было светлее, чем в коридоре. Голоса ее внучек сделались более громкими, когда они оказались в обшитом деревянными панелями уютном кабинете, пропахшем воском, сальными свечами и потом.

– Похоже, это помещение нам подойдет, – сказала Жакетта. – Здесь как-то привычнее. И помни, что ты находишься на священной земле, любовь моя. Родиться в столь святом месте – великое благословение.

Элизабет охнула, ощутив новую схватку, и отдалась попечению матери.

Глава 3

Джаспер Тюдор спрыгнул с коня прямо посреди оживленной рыночной толпы и, не оглядываясь, пошел прочь. Краснорожий мясник рявкнул ему в спину, что негоже, мол, бросать лошадь прямо посреди чертовой дороги, однако не был удостоен ответа.

– Следуй за мной, парень, – окликнул Джаспер племянника через плечо. – Живо!

Генри перебросил поводья мяснику, заметив, как в крохотных глазках того зреет и копится гнев.

– Ой! Ну нельзя же… Эй!

Младший Тюдор торопливо спешился, не собираясь потерять дядю в толпе. Джаспер ушел довольно далеко вперед – размашистая походка и суровое выражение на его лице разгоняли по сторонам ранних торговцев, заполнявших рыночную площадь в Тенби. Как только взошло солнце, они высыпали на площадь отовсюду с блюдами, полными свежевыпеченных хлебов, или корзинами только что пойманной рыбы. Они как будто ощущали, что Джаспер готов пройти сквозь них – или по ним, если они не поторопятся расступиться.

Генри услышал за спиной новые крики, не похожие на голоса торговцев: крики, полные возбуждения, голоса охотников, увидевших его – свою дичь. Юноша пригнул голову и плечи, стараясь убавить себе рост. Он считал, что в толпе им ничего не грозит. В конце концов, на булыжной мостовой не остается следов…

Сердце младшего Тюдора захолонуло от страха, когда он оглянулся и увидел головы людей в кольчугах и панцирях и с обнаженными мечами в руках. Яростные крики и грохот рушащихся прилавков, казалось, раздавались уже совсем рядом. Генри даже представилась чья-то рука, хлопающая его по плечу и останавливающая его. Подросток заставил себя признать, что у них остается неплохой шанс погибнуть как раз в тот момент, когда он начал считать, что им удастся ускользнуть. Но когда твоя жизнь в опасности, времени на желания и фантазии попросту не остается. Генри не мог позволить себе той слабости, присущей беднякам, мечтающим о справедливости, даже поднимаясь на эшафот, даже ощущая грубую удавку на своей шее. Он не позволит себе такой глупости. Их преследовали жестокие, безжалостные люди, и мальчик понимал, что они тысячу раз предпочтут вернуться к графу с бездыханным телом, чем с пустыми руками.

Часто дыша, Генри стремился вперед. Прошлый титул не предоставлял его дяде Джасперу никакой защиты со стороны закона. В качестве обыкновенного человека старший Тюдор мог быть арестован и отдан под пытку любым королевским офицером. Конечно, потом соберется суд, чтобы заслушать его обвинителей, однако, учитывая, что свидетельствовать против него будет граф Герберт, в приговоре можно не сомневаться. Но более вероятно, что дядю Генри зарубят преследователи или же он получит в спину арбалетный болт. Младший Тюдор рысил следом за человеком, незнакомым ему во всем, кроме имени, взвешивая собственные шансы погибнуть вместе со своим спутником. И он решил, что пред самым концом у него все еще остается кое-какая возможность выжить. Настанет такой момент, когда ему представится шанс шагнуть в сторону и раствориться в толпе или даже сдаться одному из стражников графа, знающему его в лицо. К собственному удивлению, Генри обнаружил, что мысль эта очень неприятна ему. И все же он не был готов умереть за совсем незнакомого ему человека, пока существует возможность выжить и начать строить новые планы.

Генри не отрывал глаз от спины дяди, прокладывавшего извилистый путь в толпе. Наконец Джаспер, проходя мимо подмастерья, несшего на плече свиную тушу, толкнул его так сильно, что тот оступился. И когда подручный мясника повернулся, чтобы погрозить кулаком, младший Тюдор зашел ему за спину и звонко шлепнул по свиной ноге. Вознегодовавший ученик мясника начал поворачиваться в другую сторону, но Генри уже проскочил мимо, едва успев заметить, что дядя исчез за дверью аптекарской лавки.

Оказавшись у двери, мальчик помедлил и бросил взгляд на людную улицу. Стражники графа маячили вдалеке. Они были полны решимости продолжать погоню, и Генри показалось, что он слышит их крики. Он чувствовал, что может продолжать эту веселую пляску весь день, однако не имел особого желания выкладываться до изнеможения. Гавань находилась в нескольких сотнях ярдов отсюда – за утесами и рядком лавок у их подножия. А аптека явно представляла собой крысиную нору, из которой не было второго выхода. Люди графа поймают их. Генри глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Возможно, уже пришло время сдаваться. Его ждут основательные побои, однако ему уже случалось переживать их…

Размышления его прервала жилистая рука, протянувшаяся из двери, ухватившая его за ворот и втащившая в недра лавки. Юный Тюдор заворчал, рука его кинулась к поясу, к кинжалу, но тут он ощутил на ней сильные пальцы, а посмотрев вверх, увидел перед собой дядю.

– Неужели ты не мог не замирать перед этой дверью с открытым ртом, а, парень? – проговорил Джаспер; он покраснел и часто дышал, но улыбался, хоть и криво, и глаза его были веселыми. – Пошли.

Ощущая на руке ладонь дяди, Генри, неловко ступая, миновал ряды стеклянных посудин и бутылок, выстроившихся по обеим сторонам прохода. Полки были настолько заставлены всяким товаром, что и прохода, собственно, почти не было, и старший Тюдор то и дело отклонялся от прямого пути, чтобы попасть к прилавку. В помещении изрядно воняло уксусом или какой-то еще не менее едкой субстанцией. Генри старательно зажимал нос, стараясь не чихнуть, и вполуха прислушивался к голосам погони. Дядя заговорил с аптекарем, и юноша посмотрел на них.

– Мастер Амброз? – спросил Джаспер. – Доброго вам дня и Господнего благословения. Вы не забыли меня? Еще помните мое имя?

– Полагаю, что помню, милорд, – ответил аптекарь без особой радости на лице. Невысокий человек этот был лыс как коленка; его бледную, в веснушках кожу выбелили годы, проведенные вдали от солнца, под крышей лавок. Он немного напоминал одну из тех странных рыбин, глазевших из закупоренных пробками банок, стоявших на верхних полках. Когда старик улыбнулся, Генри заметил, что у него очень короткие зубы, превратившиеся в пеньки, едва выступавшие над деснами.

– А это мой племянник, Амброз. Пожалуй, я был немного младше его, когда в последний раз заглядывал в твою лавку, – продолжал старший Тюдор, и Генри со стариком обменялись напряженными взглядами. Этого хватило, чтобы осторожность аптекаря всплыла на поверхность.

– Э… новый граф, как говорят, – мстительный молокосос, милорд, – проговорил старик, скривившись так, будто ему в рот попало что-то невозможно кислое. – Если меня обвинят в укрывательстве человека, объявленного вне закона, то отберут все – жизнь, лавку, все прочее имущество… Мне очень жаль, милорд. Я хорошо знал вашего отца и понимаю, что он хотел бы, чтобы я помог его сыну, но…

Многословие аптекаря вывело Джаспера из себя:

– Мастер Амброз, я ничего не прошу у вас, кроме того, чтобы вы посмотрели в другую сторону, когда мы воспользуемся вашей дверью в подземный ход.

Испуганный старик наморщил бледный лоб.

– Но эта странная дверь заколочена почти двадцать лет, – проговорил он, потирая рукой лицо, на котором начинали проступать капельки пота.

– Пусть так. Мастер Амброз, меня преследуют. Эти люди перекроют все подходы к гавани. Только так я смогу пройти мимо них к кораблю, который ждет меня. Вы не услышите больше обо мне, если только не возникнет возможность вознаградить вас за молчание. А теперь прошу вас отойти в сторону.

Шаркнув ногами, аптекарь сделал шаг в сторону и чуть поклонился Джасперу, когда тот приподнял подвешенную на петлях крышку прилавка и рванулся вперед, поманив за собой Генри.

– Занимайтесь своим делом, мастер Амброз. Меня здесь не было. – Старший Тюдор зашагал между штабелями деревянных ящиков и мешков, ожидавших своего часа. На ходу он прихватил с собой полоску железа, которой можно было воспользоваться как рычагом, и теперь вертел ее в руке.

Лавка оказалась удивительно длинной. Оштукатуренный потолок над головой беглецов сменился грубым камнем, как будто помещение было вырублено в скале. Поспешая за дядей, Генри кивнул в такт своим мыслям. Он слышал о том, что контрабандисты в Тенби пользуются подземными ходами. Да и старик явно не был удивлен просьбой.

Наконец Джаспер оказался пред дощатой ветхой стенкой, преградившей им путь. Оба вздрогнули и примерзли к месту, когда из лавки до них донеслись громкие голоса.

Времени почти не оставалось. Старший из беглецов воткнул железку в щель между досками и навалился на нее, отдирая доски от гвоздей. Затем потянул оторванную часть перегородки на себя… и деревяшки развалились в его руке, подняв облако пыли… Дохнуло холодком, к которому примешивался запах плесени.

Открывшийся пред Тюдорами туннель зиял чернотой, а стенки его поросли скользкой на ощупь гнилью. Джаспер, не колеблясь, нырнул в темноту. Генри хватило времени, чтобы услышать за спиной крик: «Вон там! Сзади!», прежде чем он сорвался с места, дыша так часто, что у него закружилась голова. Время сдаваться еще не наступило, и спасение уже маячило впереди. Дядя его бежал вперед вслепую, не сворачивая, – сотню ярдов, затем другую, третью, как если б он был уверен в том, что они не могут наткнуться на поворот или на какую-нибудь преграду. Генри с трудом держался у него за спиной, хотя ужас наделял его ноги крыльями. Только б не отстать! Его дядя бежал, чтобы спасти свою жизнь, и не мог позволить себе расслабленности.

Первый поворот возник впереди так внезапно, что Джаспер врезался в грубый камень, лишивший его дыхания и заставивший вскрикнуть от боли. Генри услышал, как дядя прошипел под нос какие-то слова, а потом они снова двинулись по проходу, уже в такой темноте, что не видно было собственных рук, протянутых вперед и ощупывавших воздух.

Джаспер шел, негромко считая и ведя пальцами по стене, пока та не исчезла. Звуки погони постепенно стихли, а когда беглецы повернули еще раз, их буквально придавило безмолвие. Генри ощутил какой-то покой – здесь ничто не отвлекало его. Было прохладно и тихо, пахло камнем и глиной – это было место, лишенное жизни, лишенное звука… может быть, место смерти, но вместе с тем и покоя. Подросток улыбнулся в уединении, создаваемом тьмой, внезапно ощутив полное довольство собой. Его дядя к этому времени уже основательно запыхался, но все шел вперед, бормоча какие-то числа, и наконец Генри заметил какие-то серые линии в царившей впереди черноте. Впереди забрезжил свет, и Джаспер снова перешел на бег. В конце концов перед ними оказалась крошечная дверца, растрескавшаяся и заросшая папоротником и ежевикой. Она была заложена на засов, и старший Тюдор без малейших колебаний поднял его и настежь распахнул дверь.

Солнечный свет ослепил их. Если б в этот момент их поджидал выставленный возле двери караул, обоих беглецов похватали бы, словно цыплят. Тем не менее врагов рядом не оказалось, и Генри с удивлением уставился на галечный пляж. Дверь находилась в глубине узкой расселины в одном из окружавших гавань утесов, и ее было трудно заметить со стороны воды. Посреди гавани покачивалось на якорях с полдюжины судов. Под крики чаек над головой юноша и его дядя подобрались к краю скалы и осторожно посмотрели в сторону причала.

По нему расхаживали стражники: четверо, в ливреях дома Гербертов. Они были настороже и при оружии, однако больше посматривали на ведущую к городу дорогу. Генри ощутил на себе взгляд Джаспера и, посмотрев в глаза дяди, увидел в них веселье и облегчение.

– Видишь ту лодку? – проговорил старший Тюдор. – С вымпелом, на котором вышит олень-рогач? Это моя. Она доставит нас на тот вон славный корабль со шкафутом. Понятно?

Он дождался, пока племянник кивнет, и хлопнул его по плечу:

– А теперь вот что. Ты, наверное, уже заметил, что у двоих из них за плечами арбалеты. Так что бежать к лодке бессмысленно – они подойдут поближе и всадят в наши спины по болту, прежде чем гребцы спустят весла на воду. Значит, нам придется идти медленно, прогуливаться, может быть по одному. Понятно?

– А откуда этот олень? – спросил Генри, заметив, что его дядя удивленно нахмурился, бросив новый взгляд на стражника, прохаживавшегося едва ли не в паре сотен ярдов от них.

– Это старый рогач, парень. Я, как и мой брат, твой отец, родился в Хартфордшире, стране оленей. Так пошли же!

Джаспер подтолкнул племянника вперед, однако тот остался на месте и с упрямым видом переспросил:

– Олень?

– Это герб графства! Ну и небольшая шутка к тому же, потому что на меня всю жизнь охотятся, как на оленя. Как и сейчас – на тот случай, если ты об этом забыл. – Дядя еще раз подтолкнул племянника.

– Подожди, – отрезал подросток, отодвигаясь. – Моя мама была англичанкой. И если отец мой родился в Англии, то как я могу оказаться валлийцем?

Выражение на лице его дяди сделалось менее строгим, и при всем безумии ситуации, при том, что за ними гнались солдаты и на пристани их ожидали стражники, он рассмеялся. Но поскольку сын его брата говорил искренне, он ответил:

– Разве ты не знаешь? Место, где ты родился, ничего не значит. Ты есть то, из чего состоишь: из крови и плоти, к которым принадлежишь. А где ты родился… это важно лишь для того, чтобы платить подати. Мы, Тьюдуры, – валлийская порода, сынок. – Джаспер подчеркнул интонацией их имя, странное для слуха Генри. – Этим именем звали моего отца. Твои предки были рядом с Глендуром[7], когда тот восстал против знамен с белым английским драконом. Поэтому я чту его память, хотя англичане и разбили его. Они всегда были жестоким народом. Ну а если место рождения действительно что-то значит, не забывай, что родился ты в замке Пембрук!

Заметив, что мальчик по-прежнему встревожен, дядя хлопнул его по плечу:

– Видишь ли, в твоих жилах течет та же самая кровь, что и в моих, – немного французской, немного английской, а в основном лучшая уэльская кровь, когда-либо проливавшаяся за правое дело. Ты уже пробовал бренди или ячменную?

Генри отрицательно покачал головой.

– Ну, тогда не стану объяснять тебе преимущества смешения. Помни одно: люди, в жилах которых текла твоя кровь, поднимали знамя короля Кадвалладра, знамя с красным драконом, Драйг Гох. Красным, словно роза Ланкастеров, – скажи, разве не поэтично выходит? И это важно, парень. Важно, чтобы ты не посрамил всех людей, носивших твое имя, своих родных, которые уже ушли отсюда и ждут нас обоих. И я не хочу, чтобы ты не мог смотреть им в глаза, когда мы увидимся с ними. – (Генри с удивлением заметил слезы на глазах Джаспера.) – Жаль, что тебя нельзя познакомить с моим отцом. Вот я смотрю на тебя, отважного молодого человека – последнего в своем роду. Гордись своими предками. Понятно? А теперь пора идти, готов ты к тому или нет.

Дядя еще раз высунулся из-за скалы, чтобы посмотреть на освещенный солнцем галечник и песок, на искрящееся светом синее море. Солдаты прошли чуть дальше и теперь находились в трех сотнях ярдов от того места, где стояли оба Тюдора. Джаспер улыбнулся:

– Мой брат, Генри, не был дураком. Он умел обыгрывать меня в шахматы, не приложив заметных усилий. И поэтому, когда я прикажу его единственному сыну бежать к лодке, этот сын побежит, понятно? Умный сын моего брата, этот юный Тюдор, не станет обсуждать приказ. Он побежит так, как если б все черти ада погнались за ним – что недалеко от истины.

– Ты же сказал, что я должен идти спокойно, – возразил Генри.

– Я передумал. Если ты будешь идти шагом, то наверняка снова начнешь возражать мне. Не думаю, что я сумею снести подобное оскорбление. – Старший Тюдор усмехнулся, однако в обращенных к нему глазах молодого человека ответного веселья не было: племянник внимательно вглядывался в его лицо.

– Тебе нужно идти первым. Ты устал, – сказал юноша. – И если нас заметят, ты окажешься слишком медленным.

– Спасибо за заботу… – начал Джаспер, но Генри решительно качнул головой:

– Это не забота. Я не уверен в том, что гребцы в твоей лодке примут меня, если ты не будешь рядом. Тебе следует идти первому.

Дядя с удивлением посмотрел на племянника и помотал головой, словно не веря собственным ушам. Наконец он сжал губы в тонкую линию, а потом произнес:

– Вот что, парень. Вперед. Беги, или, видит Господь, я сам убью тебя.

С некоторым усилием он вытолкнул Генри на освещенный берег. Раздражению Джаспера еще больше поспособствовало то, что мальчишка почти немедленно заметно опередил его, словно заяц, бросившийся к кустам. Пожилой беглец не смел оглянуться, чтобы посмотреть на бредущих по берегу стражей. Встревожить их мог уже сам звук бегущих ног. Вот оно! За спиной его раздался крик.

– Отчаливайте! – крикнул старший Тюдор, обращаясь к своим людям.

Первый помощник немедленно бросился перепиливать смолёный канат, привязывавший суденышко к железному столбу, и шлюпка едва не опрокинулась, когда все шестеро моряков бросились разбирать весла. Корабельный катер был узок, строили его скорости ради.

Отстававший шагов на десять Джаспер увидел, как Генри бросился всем телом вперед и ждущие руки подхватили его в воздухе. «Парню повезло уже в том, что он не проломил борт и не потопил всех нас», – промелькнула шальная мысль в голове старшего беглеца, переполненной страхом и возбуждением. Дыхание его скрежетало, ноги отяжелели и сделались неловкими. Он буквально кожей ощущал топот сапог по камню за спиной и рассчитывал в любое мгновение получить болт между лопаток. Оказавшись на краю причала, Джаспер последовал примеру племянника и слепо бросился вперед. Плавать он не умел, поэтому ему показалось, что он завис в воздухе на целую вечность.

Борт шлюпки встретил его крепким ударом в живот. Ноги старшего Тюдора свесились в холодную воду, и матросы с криками одобрения потянули его к себе. Они не могли грести, пока часть его тела покоилась в воде. Джаспер рухнул на дно шлюпки, задыхаясь и хохоча оттого, что над ним ползли белые облака по синему небу и он видел их, будучи живым и здоровым.

– Гребите! Только пригнитесь! – прокричал он.

На берегу тупо щелкнули тетивы арбалетов, и один из его французских гребцов с криком схватился за грудь. Выпавшее из рук этого человека весло стукнулось о весло следующего гребца. Джаспер ощутил, как дернулась в сторону лодка, понимая, что она вот-вот подставит борт под прицел арбалетчиков, превращаясь в идеальную мишень.

Он приподнялся, заметив, что племянник взял за плечи умирающего, опустил его на дно лодки, взялся за освободившееся весло – и немедленно принялся грести быстрыми и аккуратными движениями, окуная весло в воду и сохраняя на лице полное спокойствие.

Сидевший за ним матрос ругался в бессильной ярости, впрочем не бросая грести, отметил Джаспер. Очевидно, этот парень дружил с пострадавшим. Оставаясь на грани гнева и слез, француз старательно налегал на весла вместе со всеми остальными, не забывая при этом костерить Генри Тюдора.

Раскачивавшийся на волнах нос лодки вернулся в правильную сторону, и Джаспер заметил, как скользнул под воду рядом с бортом пущенный с берега болт, оставив за собой пузырящийся след. Гребцы превосходно знали муки и лихорадку, ожидавшие их в случае попадания, и поэтому уходили от пристани длинными гребками, пригнув побагровевшие лица.

Полежав на спине, Джаспер Тюдор приподнялся на локте и, упершись рукой в банку, посмотрел вперед, на выраставший перед ними корабль. Судно было названо в его честь. За «Пембрук» платил французский король, и управлял им набранный из французов экипаж, однако Джаспер успел полюбить свое суденышко. От носа до кормы в нем укладывалось девяносто футов и шесть дюймов, а ширина составляла двадцать футов и четыре дюйма. Под большим треугольным парусом располагались скамьи для гребцов – на тот случай, если не будет ветра. Построенная во Фландрии галея была узкой и быстрой, и Джаспер не сомневался в том, что на всем валлийском берегу ни одно судно не сумеет поравняться с ней в скорости.

– Скажи, верно, красотка? – обратился он к племяннику, не отвлекавшемуся от гребли. Однако какой-то частью души старший Тюдор не забывал о глухой ярости, владевшей матросом, сидевшим позади Генри. Он, Джаспер, рисковал жизнью не затем, чтобы его племянник пал жертвой драки или подлого удара ножом. Тяжело вздохнув, старший Тюдор нащупал в кармане свой собственный нож – острый и короткий, чуть длиннее его большого пальца.

Со своего места у весла Генри мог видеть удалявшийся берег. Стражники, выставленные молодым графом, превратились в крохотные фигурки на причале, все еще смотревшие вслед шлюпке и, возможно, уже задумывавшиеся о собственных перспективах на будущее, после того как бежали оба Тюдора.

Джаспер заметил, что Генри улыбнулся и глубоко вздохнул, наполняя морским воздухом узкую грудную клетку. Мальчишка заметно устал, однако его дядя видел, что он хочет закончить взятое на себя дело, и не мешал ему. Когда они оказались рядом с корпусом «Пембрука», гребцы убрали весла, и им перебросили швартовочные концы. Лодку самым надежным образом закрепили у борта. Джаспер дал знак племяннику подниматься и тут же заметил, как, охваченный гневом, сидевший за Генри моряк вскочил с места и протянул руки к мальчику. Пока француз еще совершал свое движение, старший Тюдор толкнул его плечом. Матрос взмахнул руками и с шумным плеском полетел в воду.

– Все остальные – на борт! – рыкнул Джаспер. – И глядите за тем, чтобы с этим мальчиком, моим племянником, ничего не случилось: в жилах его течет королевская кровь. Внимательнее смотрите за ним – или будете болтаться у меня на рее.

Босые и сильные матросы быстро поднялись на борт. Старший Тюдор заметил, как они показывают Генри те места, где лучше прикасаться к канатам, чтобы грубая пенька не ранила его мягкую кожу.

Джаспер посмотрел за борт и с удивлением заметил там французского моряка, выгребавшего без признаков паники на лице. Плавать умели немногие из его людей, однако те из них, кто рос на берегу моря, часто еще в детстве научились плавать и нырять.

На лице моряка не видно было гнева. Он прекрасно понимал, кто именно толкнул его за борт, и темперамент его остудило море.

– Милорд, простите меня! – обратился он к Тюдору. – Я оступился, но больше не обеспокою вас.

Джаспер отметил, что матрос правильно считает себя виноватым, возмутившимся против капитана корабля, между прочим. Однако, что он там думает, было не важно. Какое-то мгновение старший Тюдор намеревался позволить ему уплыть к берегу, однако там по-прежнему маячили стражники графа. Матрос знал все: откуда пришел и куда идет их корабль, знал их сторонников и их возможности. Джаспер протянул руку, чтобы помочь моряку забраться в лодку, но когда тот ухватился за нее, своим коротким ножом полоснул его по горлу. Вода мгновенно окрасилась кровью, и матрос осел вниз, в море, с недоуменным выражением на лице.

Тюдор немедленно отвернулся и снова привязал к поясу шнурок с ножом. Затем быстро влез наверх по канатам, обдирая костяшки пальцев о грубые доски, но вместе с тем радуясь свежему морскому ветерку и удаче. Он предпринял эту вылазку для того, чтобы спасти своего единственного кровного родственника, и вся рать Пембрука, все слуги, стражники, охотники и солдаты графа не сумели остановить его. Золото французского короля приятно отягощало его спину, и он похлопал по своей казне. Стыдно возвращать такой заем, когда впереди у тебя Лондон. A в Лондоне нетрудно составить себе состояние, если с умом вложить свои деньги.

– Поднимайте парус, плывем в Бристоль! – скомандовал Джаспер. – Приказываю это властью Генриха Шестого Ланкастера, английского короля.

Англичане и валлийцы из команды корабля разразились приветственными криками. Бретонцы и фламандцы просто пожали плечами и начали поднимать якорь, волочившийся по далекому морскому дну.

Глава 4

Одетый в черное Ричард, герцог Глостер[8], присел на верхнюю ступеньку лестницы перед площадкой второго этажа и, подперев ладонью подбородок, опустил локоть на колено. Штаны в обтяжку, которые он носил, были мягко простеганы под каждой ягодицей. Так пришлось сделать из-за того, что он много времени проводил в седле, однако это еще и оберегало герцогскую задницу от заноз. В дублете ему было удобно, а обманчиво свободный камзол предоставлял нужную свободу движениям фехтовальщика. Время от времени он почесывал щеку о высокий воротник, потирая темно-русую щетину о складки полотна. Скоро снова придется бриться, хотя после этой процедуры он чувствовал себя, наверное, так же, как чувствует ощипанный гусь.

Спина опять болела. Ричард шевельнулся, стараясь найти более удобную позу и чувствуя при этом раздражение и досаду. В нормальный вечер веселый разговор и общий смех в таверне должны были, по его мнению, заглушить стоны и ритмичный стук, доносившийся из комнаты на втором этаже. Однако присутствие личной охраны короля Эдуарда, бросавшей многообещающие взгляды на все, что смело шевельнуться или заговорить, постепенно разогнало всех обычных посетителей. Оставшиеся отпетые выпивохи решительным образом ничего не замечали и пропускали кружку эля за кружкой, не поднимая глаз от застеленного тростником пола.

Шум наверху достиг апогея. Каждая нота его проникала сквозь тонкие стены столь же непринужденно, как если б Ричард находился в королевской опочивальне. Девицы в таверне ничего особенного из себя не представляли, подумал герцог, невзирая на все слухи, которые привели королевскую охоту к этим дверям. Однако они воспылали энтузиазмом, узнав о том, кто поведет их наверх. Эдуард был известен своей щедростью, если ему нравилась шлюха и если он ощущал взаимную симпатию. Результаты чего и были теперь слышны. Ричард уже начинал подумывать, что его брат душит одну из девок – если судить по звукам, которые она производила. Отчасти он уже мечтал об этом – просто для того, чтобы она перестала голосить, как лиса в течке.

Это была недостойная мысль, и Глостер негромко вздохнул.

Братец нередко пробуждал в нем самое худшее, хотя и умел изменить его настроение одной улыбкой или словом. Он равным образом вселял трепет в мужчин и женщин.

Когда Ричард стоял рядом с Эдуардом, забытый и ничтожный в его тени, он мог видеть их округлившиеся глаза и трясущиеся руки. Нет никакого позора в том, чтобы преклонить колени, подумал он, особенно пред королем, помазанником Божьим. Подчас Глостеру уже казалось, что люди и созданы для того, чтобы преклонять колени, что им нужен на самом деле только пастух, который оградит их покой и своей дубинкой отгонит угрожающих им волков. А в качестве компенсации Эдуард может сколько угодно развлекаться с их дочерьми, и они не будут возражать.

Ричард покачал головой и покрутил шеей до хруста, ощущая всю мощь своих плеч. В детстве он очень страдал от кривой спины. Отец в качестве лекарства заставил его нарастить такую массу мышц и жил, что он мог перебросить через двор кузнечную наковальню. Боль не ушла и не ослабела, так что каждый день Ричард ощущал, как ее острия вонзаются в его тело, проникая в самые кости. И все же он сделался сильным, как этого хотел его отец, и спустя несколько недель после его восемнадцатого дня рождения мало кто из телохранителей Эдуарда мог сказать, что получил удовольствие от схватки с Ричардом. Тонкий в талии и быстрый, он был думающим воином, внимательно выискивающим место, куда можно нанести удар клинком. Бои с его участием заканчивались быстро, и он знал, что пугал старших своей быстротой и что они ощущали зимний холодок в своих костях. Настоящая весна еще ожидала его.

Ричард позволил себе расслабиться. Если б этого захотел Эдуард, оба Йорка могли бы повести английских и валлийских воинов в великий крестовый поход на богохульных магометан, или на французов, или – да что там – на самый край земли. Трагедия заключалась в том, что его брат предпочитал проматывать свое достояние или же не обращать на него внимания. Эдуард бывал по-настоящему счастлив только в густом лесу или на диких пустошах, со своими собаками, соколами и верной дружиной.

Пребывание в тени короля вовсе не сулило такого веселья, которое воображал себе Ричард, считаясь названым сыном и подопечным графа Уорика. Брат его тогда пребывал в подлинной опасности, окруженный со всех сторон врагами – Ланкастерами. Лишь крепкая десница Эдуарда, лишь его вера и доблесть позволили ему выжить там, где остались лежать десятки тысяч, гния и ржавея в своих неглубоких могилах на Таутонском поле.

Герцог Глостер опустил лицо в ладони, пытаясь не слышать бесстыдные охи, раздававшиеся в дюжине футов за его спиной. Борьба за корону и сохранение ее на своей голове, вне сомнения, представляла собой более благородное занятие. Против них наконец восстал даже граф Уорик, перетянув на свою сторону этого изменника Джорджа Кларенса, родного брата Ричарда, – он захватил самого короля Эдуарда и отправил его в застенок. Уорик удержал свою руку от цареубийства – но, кроме этого, ничего хорошего сказать о нем было нельзя. Этот человек ухитрился совершить все разновидности измены, предусмотренные законом.

Из коридора наверху лестницы донесся особый стук. Молодой герцог приподнял голову, прислушался, а затем возвел глаза к небу. Нет, его никто не вызывал. Просто брат забыл снять какую-то часть своего панциря и теперь с полным самозабвением долбил ею в стенку. Ричард не улыбнулся, как обычно поступал в подобных ситуациях. Слишком много дней – нет, уже месяцев – пьяных турниров, схваток, обильных пиров и гульбы с девками провалились в открытую пасть короля Англии. И хотя Эдуард еще не разменял четвертый десяток лет, старый доспех сделался ему тесным в пояснице, вынуждая тем самым раскошелиться на новые панцири, позволяющие вздохнуть.

Сам Ричард сохранял приличествующую худобу, уподоблявшую его живот и грудь вареной седельной коже.

Когда он, будучи наедине с братом, обращал его внимание на эту разницу между ними, Эдуард только ухмылялся, похлопывал себя по животу и говорил ему, что большого человека должно быть много. Это бесило Глостера. Он не знал, в чем дело… в том ли, что мирские увеселения доставались его брату очень легко, или в том, что Эдуарду просто не хватало ума ценить свою удачу и беречь ее. Никто в округе на сотню миль не стал бы отказывать королю в услугах местных девиц и в нужном количестве мехов с вином или кувшинов с пивом, которые он мог усидеть за один раз со своей компанией. Однако Ричард постоянно настаивал на том, что необходимо возвращаться в Лондон и с подобающим достоинством и спокойствием ожидать рождения четвертого ребенка Эдуарда.

– Это будет девчонка, – ворчал Эдуард в Виндзоре, буравя его взглядом на учебном поле.

В тот день у них в руках были только обитые мягкой тканью дубовые посохи. Не договариваясь об этом между собой, братья предпочитали не встречаться с оружием в руках. В самой глубине души Ричард полагал, что обладает нужным умением, а может, и скоростью, чтобы сдержать натиск Эдуарда, однако брат его был истинным мужеубийцей. В каком бы легком настроении ни находился король перед поединком, противников его нередко замертво уносили с турнирного поля. Он был хорош и в бойцовских турнирах, но на поле брани казался разящим архангелом…

Герцог изменил позу и глянул вглубь таверны. Снаружи стемнело, и на огонек сюда забрели несколько местных пропойц. Трое из них заметили королевскую стражу и, пребывая в нерешительности, облизывали сухие губы. Взгляды их метались между кувшинами с пивом и худощавым мечником, перекрывшим доступ на второй этаж и внимательно следившим за каждым их движением. Один из них инстинктивным жестом пригладил челку и, пятясь, исчез за дверью. Двое решили остаться – об их выборе свидетельствовал разворот плеч и подъем головы. В конце концов, они – свободные люди и честно заработали свои монеты. Ричард улыбнулся их отваге, ощутив, как этот мелкий поступок исправил его собственное настроение.

Мир жесток и полон боли. Каждое утро он просыпался с такой болью в плечах, что трудно было даже пошевелиться. Только потягивания и упражнения утихомиривали эту лютую боль до той тупой, с которой герцог проводил остальное время. Он не жаловался, однако терпеть подчас было трудно. Люди живут страдая, и ничего другого уже не скажешь. Они убивают животных, идущих им в пищу. Их жены умирают во время родов, и даже потом, богат ты или нищ, встав утром от сна, ты можешь обнаружить свое дитя недвижным и холодным, а потом похоронить его вместе с собственным горем в промерзлой земле.

Однако у герцога участь другая – Ричард знал это. Герцог должен каждый день до изнеможения упражняться с оружием в ожидании того дня, когда ему придется выйти на поле брани или просто встать перед другим закованным в железо рыцарем, пожелавшим отобрать у него все, что дорого его сердцу. Это горе познал на себе его отец, обезглавленный на поле неподалеку от собственного замка Сандал.

Руки Глостера редко бывали без лопнувших мозолей, а тело – без синяков. Когда его одолевало слабоволие, такое же, какое владело его братом… когда он мечтал напитать изголодавшуюся плоть, или упиться до потери памяти, или хотя бы дать время на исцеление своим ушибам, дабы просто избавить себя от боли, он всегда твердил про себя молитву, которой научил его на подобный случай бенедиктинский монах: «Non draco sit mihi dux. Vade retro Satana»[9]. Слова эти сделались для него талисманом, и произнесение молитвы всегда возвращало ему спокойствие. Ричард жил в боли, и плоть его всегда противилась его воле. И все же он победит, ибо слаба плоть, а воля могуча, как океан, в котором нетрудно утонуть.

Сидя на своем месте наверху лестницы, герцог, наверное, первым в зале таверны заметил, как внутрь скользнул королевский герольд, закрыв за собой дверь. На груди камзола этого герольда было вышито солнце с лучами – герб короля Эдуарда. Таким людям, как он, не нужно было ни оружие, ни броня: их заменяла власть их господ. Ричард отметил длинный кинжал у него на поясе, а также запыленную кольчугу от горла до бедра, мелькнувшую под камзолом, когда он шагнул вглубь таверны. Недоверчивый тип, подумал герцог, внутренне усмехнувшись. Вдали от городов рассчитывать на защиту закона не приходилось.

Взгляд герольда обежал зал и остановился на Ричарде. Он сделал один только шаг в сторону лестницы, но один из телохранителей короля Эдуарда остановил его.

Глостер махнул рукой, чтобы незнакомца пропустили, однако герольда уже мгновенно избавили от кинжала. Брата охраняли надежные люди.

Герольд, вне сомнения, знал Ричарда Глостера в лицо, даже не нуждаясь для этого в эмблеме – белом вепре, вышитом на груди его черного камзола. Ричард заметил, что глаза его все же скользнули по гербу, пока он пытался поклониться таким образом, чтобы не слететь кувырком с лестницы. Крепкая голова, отметил герцог. Этот воин будет хорош в битве.

– Милорд Глостер, я принес срочные новости для его величества короля Эдуарда, – произнес посланник.

– Раз ты знаешь меня, говори. Я передам твою весть моему брату.

Гонец колебался всего мгновение. Расположенный всего в двухстах милях на юге, Лондон готовился к войне. Герольд без отдыха проскакал все эти мили и ссадил место, на котором сидел, до самой кости. Добиваться личного свидания с королем не имело смысла.

– Милорд, граф Уорик высадился возле Лондона и собирает войско. – Понимая, какую реакцию вызовут его дальнейшие слова, герольд потупил взор и отвел его в сторону. – Говорят, что с ним герцог Кларенс, милорд.

Напрягшись, Ричард посмотрел на гонца:

– Мой брат Джордж? Что ж, ему всегда недоставало ума… Королева в безопасности?

На коже герольда проступили капельки пота, и он виноватым движением развел руки:

– Об этом вам принесут весть другие гонцы, милорд. Меня отослал из Лондона управляющий двором его величества лорд Гастингс. Похоже, что я первым принес эту злосчастную новость.

Ричард заметил, что его собеседник дрожит, но от страха ли, от утомления или просто из-за того, что попал в тепло из ночного холода, он не знал, да его это и не заботило. Герцог резко встал, едва не спустив при этом гонца с лестницы.

– Подожди здесь, пока я не переговорю с его величеством. У него могут возникнуть другие вопросы.

Герцог Глостер вошел в коридор и постучал в дверь, уже открывая ее, нисколько не заботясь о том, что он там увидит. Однако в следующий миг он замер с открытым ртом уже на пороге. Голая светловолосая служанка, лежа на животе, стучала в дверь каблуком. Появление Ричарда прервало ее сладострастные стоны, и, взвизгнув, она свернулась клубком и натянула на себя одеяло.

Король Эдуард Четвертый Английский почивал на спине, в глубоком сне и похрапывая. Рука его обнимала еще одну женщину, положившую белую руку на широкую грудь короля.

– Он сказал, чтобы я не останавливалась… – проговорила лежавшая у стены девица, отбрасывая свою обувку и пытаясь поглубже зарыться в одеяла.

Не обращая на нее внимания, Ричард шагнул вперед и пнул ногой своего брата в пятку. Его не волновали забавы Эдуарда, его не смущала наглая нагота брата, толстое и тяжелое тело которого, в своей нескромной откровенности занимавшее почти всю постель, напоминало выброшенную на берег мертвую рыбину.

Теперь им предстояло заниматься другими вопросами. Помедлив секунду, герцог пнул брата еще раз, поцарапав кожу короля краешком шпоры.

– Прекрати, – сонно пробормотал Эдуард. Он начал было поворачиваться на бок, но вдруг ощутил присутствие стоящего над ним мужчины. Под взглядом Ричарда король резкой судорогой перешел от расслабленного покоя к сознанию. Глаза его раскрылись, и он отбросил девушку, собираясь выскочить из постели. Заметив, что рядом стоит его младший брат, с облегчением выпустил из груди воздух, усмехнулся и потянулся к кувшину с вином, ненадежно расположившемуся на краю стола. Затем пробормотал какую-то околесицу, но раздраженный Ричард заговорил первым:

– К Лондону подошла армия под командованием графа Уорика. Джордж, конечно же, с ним. Об Элизабет и твоих девочках ничего не известно. Так что прости. Сойди вниз, если можешь. Я выгоню народ из таверны.

Не говоря больше ни слова, Глостер повернулся и вышел из комнаты. Брат его какое-то время тупо взирал в потолок, а потом взревел и потянулся за своей одеждой. Обе шлюшки вылетели из комнаты без всякой оплаты, – впрочем, они и не протестовали, с учетом того, что слышали. Натянув шерстяные хозы[10] и нижнюю рубашку, король Эдуард застегнул пуговицы верхней рубахи, еще пропитанной его потом. Раскачиваясь на ногах, он некоторое время стоял возле постели, долгой и плотной струей наполняя извлеченный из-под кровати горшок, после чего снова сел и, взявшись за кожаные ушки, натянул сапоги, высоко задирая ноги. Наконец плеснул холодной воды себе в лицо и на волосы из другой чаши, поставленной на стол. С медвежьим ворчанием обмакнул в нее лицо, прочистил нос, кашлянул и, тряся щеками, провел ладонью по лицу. Голову короля, над правым глазом, пронзала тупая боль. Его тошнило, а два коренных зуба воспалились и шатались из-за мясного волокна, застрявшего между ними неделю назад. Король уже не сомневался в том, что эти зубы придется вырвать, к чертям, пока они не отравили его.

Одевшись, Эдуард уставился на свои латные рукавицы и кольчугу, а также на пластины и завязки поножей. Он так привык таскать на себе такую гору металла, что, когда удавалось обойтись без нее, чувствовал себя легким, как мальчишка. Потом с неудовольствием похлопал себя по животу. Жилистая фигура братца Ричарда являлась для него постоянным укором, предметом зависти. Эдуард с каждым днем все больше и больше потел; он понимал, что существенно отяжелел и сделался медленнее. Тем не менее вся необходимая сила еще сохранялась в его спине, руках и ногах. Ну разве нельзя считать законной причиной его охотничьих поездок желание восстановить былую комплекцию?

Он не стал рассматривать внушительную груду бараньих костей, свалившихся на пол вместе со сброшенным им чуть раньше блюдом. Мужчина нуждается в мясе, чтобы драться и скакать верхом. Эдуард по возможности выпрямился, втянул живот и снова похлопал по нему. Так определенно лучше: все-таки в основном это мышцы. Комната внезапно накренилась, и он вздрогнул, ощутив жаркую горечь в горле. Не прикасаясь к разбросанной броне, монарх схватил в руки меч с перевязью, остававшиеся на том месте, где он бросил их, и, выходя из комнаты, удовлетворенно кивнул, убедив себя в том, что пока еще не слишком растолстел.

К тому времени, когда Эдуард спустился вниз, таверна уже вынужденно опустела. Даже хозяину и прислуге велено было исчезнуть куда глаза глядят. Король увидел, как его брат Ричард и гонец с гербом Йорков на груди поднялись на ноги, чтобы преклонить колено в его присутствии. В зале оставался лишь один из его телохранителей.

Эдуард, прищурившись, обвел помещение взглядом. Да, это сэр Дальстон. Есть у него чутье на дичь земную. Король ощутил, как его мысли направились куда-то в сторону – выпитое вино притупляло и замедляло их ход. Он покачал головой, однако внезапное движение вызвало новый приступ головокружения и еще один прилив желчи.

Темное уныние обрушилось на монарха, похищая первый бодрый порыв. Он знал, что еще несколько сотен его сторонников стоят лагерем в соседних полях с борзыми и бульмастифами, королевским кречетом и заводными конями. Друзья и верные лорды примыкали к охоте и оставляли ее после того, как регулярное злоупотребление внушительными количествами мяса, вина и эля превращало их в ослабевших старцев. После этого они возвращались в собственные владения восстанавливать силы и тешить своих жен. Эдуард же, в отличие от собственных подданных, просто расцветал в подобных условиях.

Помимо родного брата Ричарда, в свите короля находились и другие знатные персоны. В частности, муж его сестры Энтони, граф Риверс, уже несколько утомленный неделей беспрерывных попоек с Эдуардом. Бароны Говард и Сэй присоединились к охоте, вне сомнения ясно осознавая, что участие в ней может принести им благосклонность короля. Последним из знати к охоте присоединился граф Вустер, известный своей жестокостью по отношению к врагам короля. «Интересно, как поведет себя Вустер, узнав о возвращении Уорика?» – подумал Эдуард. В качестве констебля всей Англии в недавние месяцы Вустер председательствовал на судах над сторонниками графа Уорика и руководил их казнями. Если восстание увенчается успехом, ему не поздоровится. Мысль эта заставила монарха скривиться.

Всего при нем находилось около ста сорока вооруженных людей и примерно столько же слуг, способных держать в руках меч в том случае, если под угрозой оказывались их собственные жизни. Оступившись на лестнице, Эдуард выругался сквозь зубы. Войском, как ни крути, это сборище не назовешь. Но не может же он брать с собой целую рать, когда хочет выехать на охоту или посетить одинокую вдовушку в дальнем поместье! Воспользовавшись мгновением, Эдуард провел рукой по влажным волосам. Король должен иметь возможность разъезжать по своей собственной земле, не приглядываясь к поведению врагов, готовых лишить его короны. Англия всегда казалась такой спокойной, такой надежной страной… Однако она коварна. Посмотрев сверху вниз на брата, монарх подумал, что увидит сейчас в его взгляде презрение, и мысль эта еще более рассердила его. Будучи мальчишками, они и помыслить не могли о короне и о каких-то герцогствах вне герцогства Йоркского. Это он, Эдуард, добыл для них эти почести, возвысил их обоих, вывел за пояса и воротники на свет божий. И он не заслуживает столь мрачных взглядов со стороны младшего брата. Кем был бы он, Ричард, без него? Второстепенным бароном, напомнил себе король, забытым и канувшим в безвестность.

– Так, значит, Джордж с ним? Наш родной брат? – спросил Эдуард напряженным тоном, вынудившим его закашляться и несколько побагроветь.

Ричард вздрогнул и кивнул:

– Да, он пошел против нас. С лучниками и пехотой из своих владений, не сомневаюсь. Джордж может вывести на поле две-три тысячи человек или даже больше. Как тебе известно, Уорик может сделать то же самое, не обращаясь к союзникам и не поднимая народ по графствам. A кроме того, нас застали врасплох.

– Однако Йорк совсем недалеко от нас, брат мой! – проговорил Эдуард, стараясь, чтобы слова его звучали уверенно, хотя пальцы пьяной гульбы еще стискивали его разум. – Однажды я уже обращался к ним.

Вместо того чтобы вступить в спор, Ричард Глостер ощутил обиду и смятение брата и продолжил уже более мягким тоном:

– Да, Эдуард, они придут сюда именем короля. Иначе не может быть. Я уже разослал наших парней с твоим гербом поднимать наших из уютных постелей. С каждым часом к нам будет присоединяться все больше и больше народа, я в этом не сомневаюсь.

Герцог не стал говорить, что они, скорее всего, опоздали. Гонец из Лондона проскакал две сотни миль за два дня, дюжину раз сменив лошадей на хорошей дороге, совершив истинный подвиг воинского мастерства и терпения. Однако Ричард Глостер был подопечным Уорика и не один год провел в его доме. Он восхищался многими его качествами – среди которых было умение действовать быстро там, где многие приходили в смятение и начинали спорить. В прошлом это не раз приводило к ошибкам – к опрометчивым, принятым слишком быстро решениям. Однако в конкретной ситуации, именно в тот день, это означало, что граф Уорик уже в пути. Ричард не сомневался в этом.

Уорик сражался при Таутоне. Он убил собственного коня и бился по правую руку от Эдуарда, молодого короля в первом цветении молодости и силы. Глостер знал, что граф не оставит север Эдуарду – королю, способному собрать войско своих сторонников. Нет. Ричард Уорик уже идет на север со всеми подручными силами, со всеми людьми, которых он успел собрать, купить или одолжить, чтобы поставить точку в войне.

Эдуард неровным шагом сошел вниз по лестнице, опираясь на поручни. Ричард судорожно глотнул, понуждаемый необходимостью перейти к действиям, но все же поставленный перед необходимостью оставаться на месте благодаря клятве, данной королю, благодаря верности своему брату. Даже без панциря, даже в мешковатых подштанниках и с бледным брюхом, проглядывающим через расстегнутую подкольчужную куртку, Эдуард производил внушительное впечатление, наполняя комнату не только своей плотью. Пригнув большую лобастую голову, чтобы не удариться лбом о балки, монарх ввалился в таверну, как ввалился бы, наверное, медведь, так что попятились даже его телохранители. Не говоря ни слова, он привлек к себе высокий трехногий табурет и уселся на нем, чуть покачиваясь и моргая. Тут Ричард понял, что брат его по-прежнему мертвецки пьян. Конечно, комната кружилась вокруг короля, дышавшего кислым перегаром.

– Принесите его величеству ведерко, – шепнул Глостер телохранителю.

Это распоряжение, безусловно, показалось обидным сэру Дальстону, однако он отошел в сторону, нашел потрескавшееся древнее кожаное ведро и поставил его у ног короля, как если б оно было полно ладана или мирры. Эдуард, казалось, наблюдал за ним какими-то остекленевшими глазами.

Ричарда охватил гнев. Любого другого человека он давно привел бы в сознание силой, однако брат его никогда в жизни не простит подобной обиды. Эдуард любил грубые потехи и был не прочь намять бока любому стражнику или собственному рыцарю, однако в подобных случаях всегда приходилось считаться с важным пунктом. Король не может позволить, чтобы его унизили или принудили что-то делать физической силой – в любой ситуации, какой бы несерьезной она ни казалась. Ричард не мог забыть участь сэра Фоланта де Гиза, сдуру решившего побороться с королем во время очередной пьянки и взявшего монаршью голову в захват. Эдуард претерпел такое обращение долю секунды, после чего сунул руку рыцарю между ног и чуть не оторвал от его тела мошонку… Воспоминание о крике сэра Фоланта заставило Глостера поджать губы.

Некоторое время они стояли в полном молчании – трое мужчин лицом к Эдуарду, сидевшему на табурете, покачиваясь и уставившись пустыми глазами в пространство. Он протянул руку по отполированному множеством ладоней прилавку и вдруг забарабанил по нему костяшками пальцев, так что все вздрогнули.

– Эля мне! – крикнул король. – Чтобы прочистить голову.

– Какого еще тебе надобно эля?! – раздраженно воскликнул Ричард. – Или тебя не волнуют новости? То, что Уорик идет на север? И Джордж вместе с ним?

Последняя колкость, уже привычная, была произнесена для того, чтобы заставить Эдуарда встряхнуться, вывести его из расслабленного оцепенения. Несколько лет назад их брат влюбился в дочь Уорика. С потрясающим отсутствием какой-либо дальновидности Эдуард запретил этот брак, и молодые люди обвенчались втайне. Новые родственные связи и верность им поставили Джорджа на сторону Уорика, и когда их обоих обвинили в измене, они бежали вместе с дочерью графа, уже находившейся на сносях.

Ричард Глостер с неприязнью посмотрел на сэра Дальстона, откликнувшегося на просьбу короля и уже обходившего стойку, направляясь к откупоренному бочонку. Этот коренастый рыцарь относился к королю с тем же не подлежащим сомнению обожанием, что и его мастифы.

Дальстона нимало не занимало, насколько король уже пьян и до чего еще может дойти его опьянение. Для него имело значение только одно: король просил эля. И в таком случае король должен его получить.

Ричард смотрел, как его брат получил глиняную кружку, полную до краев темной, пенистой жидкости. Глаза Эдуарда радостно открылись, он с детской улыбкой принял сосуд в свои покрытые шрамами руки и принялся пить, отчаянно рыгая между глотками.

Наконец монарх просиял, а потом вдруг перегнулся пополам, и его вырвало на покрытый тростником пол мимо ведерка.

Глостер дышал через нос, старательно зажимая кулак, так что внезапно напряглись мышцы его спины. Ощущение это заставило его немедленно разжать пальцы, иначе мышцы могли превратиться в раскаленный пояс, стягивая его тело, словно веревками, или же ребра могли повернуться и застрять в неправильной точке. Неправильное движение могло на целые недели обречь его на острую, как от ножа, боль, без всякой возможности сократить ее срок. Тогда дыхание его сделается неглубоким, а лопатка вылезет наружу и будет упираться в панцирь.

Ричард взирал на брата со смесью презрения и зависти.

Эдуард изгнал Уорика, и судьба распорядилась так, что дочь графа рожала на море – и ребенку пришлось умереть еще до того, как корабль причалил к суше. Но одного этого не было достаточно, чтобы разъединить троих братьев, подумал Ричард. Если б не первая ярость трагедии… Среди родителей найдется немного таких, кто не потерял ребенка, а то и троих, либо найдя их закоченевшими к утру, либо имея возможность наблюдать, как лихорадка крадет их жизни и уползает с добычей. Мысль эта заставила герцога скривиться. У него не было собственных детей, и он был уверен в том, что и сам возмутился бы против человека, прогнавшего его на море, если б в результате потерял своего первенца. Да, с той поры его письма Джорджу возвращались нераспечатанными. Братом по-прежнему владел гнев, в котором не было прощения.

Когда Эдуард снова выпрямился и утер рот тыльной стороной руки, к нему вернулась какая-то часть разума. Он посмотрел на нервничавшего вестника, все еще стоявшего со склоненной головой и, вне сомнения, страдавшего оттого, что стал свидетелем королевской слабости. Такие вещи запоминались и не часто прощались.

– Эй… герольд. Расскажи-ка мне о том сброде, который привел с собой Уорик, и… о бейлифах. – Эдуард с досадой взмахнул рукой, понимая, что выражается коряво и что мысли его плавают где-то далече.

– Ваше величество, как я уже говорил милорду Глостеру, я видел их только в первый день, когда они переправились по мосту в Лондон и вошли в город, – стал рассказывать посланник. – Их были тысячи, ваше величество, однако меня отослали на север до того, как стало известно, сколько их в числе и какова их сила.

Эдуард неторопливо моргнул и кивнул:

– Значит, и мой брат Джордж вместе с ними?

– Да, ваше величество, среди их знамен были и знамена Кларенса.

– Понятно… A что известно о моей жене? Об Элизабет? О моих дочерях?

Герольд поежился и покраснел. И хотя сейчас можно было пожалеть, что он не дождался известий о королеве, однако ему велели не медлить ни мгновения после того, как был получен приказ.

– Я не привез известий о них, ваше величество, но не сомневаюсь в их благополучии.

– Что еще ты можешь сообщить мне, парень? – проговорил Эдуард, глядя на гонца, который был по меньшей мере лет на десять старше его.

Тому оставалось только помотать головой и еще более побагроветь.

– Нет? Ничего? – переспросил монарх. – Тогда возвращайся на южную дорогу и будь там в дозоре. Отыщи Уориков сброд и сообщи мне, насколько далеко он продвинулся за последние дни.

Гонец был утомлен до предела, он едва не валился с ног, однако только поклонился королю и немедленно вышел. Ричард бросил косой взгляд на брата. Он намеревался чуть более подробно расспросить герольда, чем это сделал обессилевший Эдуард, однако возможность для этого была потеряна.

– Еще кружку пива, – потребовал Эдуард, оглядываясь по сторонам.

На сей раз терпение герцога Глостера окончательно лопнуло. Он повернулся к телохранителю брата:

– Сэр Дальстон, оставьте нас вдвоем.

– Милорд, я…

– Убирайтесь! – рявкнул Ричард, опуская ладонь на рукоять меча и прекрасно понимая при этом, что вымещает свой бессильный гнев на человеке низшего, чем он, ранга, однако не имея больше сил сдерживать себя. Дальстон, побледнев и сжав в ниточку губы, тем не менее остался стоять на месте. Глостер всей кожей ощутил, что рыцарь готов извлечь меч, и понял, что в таком случае телохранитель зарубит его.

– Ступай, Дальстон, – проговорил Эдуард, освобождая телохранителя от присяги. – Вижу, мой младший брат хочет переброситься со мной наедине парой слов. Всё в порядке. Подожди снаружи.

Дальстон послушно склонил голову, и хотя взгляд его оставался напряженным, он старательно избегал ястребиных глаз Ричарда.

– Идите же отсюда, – проворчал Глостер, обращаясь к спине рыцаря, и улыбнулся, заметив, что тот запнулся на месте, но потом возобновил шаг.

– Это смешно, – буркнул Эдуард сразу, как только они остались одни. – Не стоило доводить доброго человека до необходимости обнажать клинок… для того лишь, чтобы мне потом пришлось повесить его. Зачем тебе это понадобилось? Чтобы сказать мне колкость? Сегодня у меня слишком много неприятностей и слишком мало людей для того, чтобы терять хотя бы одного из них.

Король еще несколько неразборчиво произносил слова, но Ричард ощутил некоторое облегчение. Брат был нужен ему в собранном виде. Трезвым Эдуард уподоблялся тому самому солнцу с лучами, вышитому на груди его камзола и выгравированному на металле его брони. Он вел людей за собой так, будто и в самом деле был рожден, чтобы править, – этого врожденного качества Ричард не замечал ни у кого более.

Глостер глубоко вздохнул, постарался успокоиться и негромко заговорил:

– Я боюсь. Ты знаешь Уорика не хуже меня. И мы не получали никаких известий о том, что он собирает во Франции войско. Должно быть, его шпионы все это время активно трудились, и я впервые услышал о его замысле. И что мы имеем сейчас? Несколько дюжин людей, скоро зима – и на нас идет не одна тысяча, чтобы отобрать у тебя корону.

– Мне случалось уже воевать зимой, Ричард. По колено в снегу, – возразил Эдуард, немного поразмыслив. Приподняв густую гриву кудрей, обрамлявших его голову, он связал их на затылке кожаным шнурком, а когда снова посмотрел на брата, взгляд его сделался куда более осмысленным. – Прогулка в нужник утихомирит мое возмущенное нутро. A несколько часов хорошей скачки по здешним дорогам прогонят из моего черепа поселившуюся в нем боль. Объедем вместе несколько деревень, ладно? Уговорим их выступить за Белую розу. Как сражались они за меня раньше.

Ричард видел, что брат нуждается в его одобрении, и больше всего прочего хотел согласиться, хлопнуть его по плечу и приказать готовить коней, однако в последний момент обнаружил, что не может этого сделать.

– Брат, битва при Таутоне состоялась совсем недавно… сколько же, лет десять уже тому? Но погибло тридцать тысяч мужчин, целое поколение потеряло мужей, братьев и сыновей…

– Ну а тогдашним двенадцатилетним мальчишкам сейчас уже двадцать два года… Они сейчас в самом расцвете сил! Земля приносит нам урожай зерна, выпивки… и мужиков, брат мой. Нехватки в этом добре не будет никогда.

Герцог ощутил на себе взгляд брата. Эдуард набрал лишний вес и находился в такой плохой форме, что даже на коня уже садился, задыхаясь. Причина этого состояла в том, что король был глубоко несчастным человеком: брак его был пуст, холоден и не принес ему наследников. Единственным доступным ему удовольствием оставалась охота. И он совсем не случайно оказался вдали от королевы, когда ей пришел срок родить. Теперь Эдуард старался проводить как можно меньше времени в ее обществе.

Тем не менее этот его взгляд, как и прежде, обладал чрезвычайно убедительной силой. Ричард не хотел разочаровывать своего брата, и ему было бы весьма неприятно, если б улыбка исчезла с широкого лица Эдуарда. Он попытался собрать всю силу воли, чтобы проявить жестокость, чтобы сказать монарху, что у них нет другого выхода, кроме бегства, что Уорик застал их в плохом месте и в плохое время и что он уже победил… но не смог этого сделать. И предпочел уцепиться за соломинку, добывавшую Эдуарду победы во всех его битвах. Люди верили в него – и он доказывал, что их вера имеет под собой прочные основания. Постаравшись спрятать свои страхи и разочарование, Ричард напряженно улыбнулся:

– Ну хорошо, Эдуард. Я съезжу с тобой и в этот раз.

Монахов, следивших за книгой и распоряжавшихся в святом месте, естественно, нигде не было видно. Повивальная бабка, Элизабет вместе со своей матерью и две служанки суетились в небольшой комнатке, нагревая котлы с водой на жаровне, на которой предстояло сжечь послед и пуповину, чтобы их нельзя было использовать в черном колдовстве.

Королева держалась достаточно спокойно и старалась успокаивать всех, даже когда повитуха принялась растирать ее ляжки, чтобы расслабить напряженные мышцы.

– Я уже родила троих здоровых дочерей и двух сыновей моему первому мужу. Так что и этот выскочит, как горошина из стручка.

Она умолкла, ощутив тянущую боль, предваряющую роды. На какое-то время в комнате воцарилась полная тишина – слышен был только шорох ладоней, втиравших масло в ее кожу. Повитуха прочитала молитвы святой Маргарите, покровительнице рожениц. Почти застенчивым движением женщина вложила кусочек полированной красной яшмы в правую руку Элизабет, и королева, ощутив теплый камень, кивнула в знак благодарности, потому что говорить уже не могла.

– Вижу головку, – взволнованным голосом проговорила служанка.

Повитуха отодвинула девушку в сторону и сунула ладонь в горшок с маслом. Она терпеливо дождалась окончания схватки и только после этого запустила руку между ног Элизабет. Королева терпеливо глядела в потолок, а старая женщина тем временем кивнула и пробормотала себе под нос:

– Личико вниз, шевелится. Хорошо. Пуповина чистая и свободная. Миледи, ребенок выходит. Тужьтесь, моя дорогая. Тужьтесь изо всех сил.

Прошел еще час и догорели свечи, прежде чем ребенок выскочил наружу, красный и открывающий рот, но не издававший ни звука.

– Это мальчик, миледи! – сказала повивальная бабка. При всем своем опыте она была счастлива оттого, что помогла появиться на свет наследнику престола – даже в таких чрезвычайных обстоятельствах: король изгнан с престола, дом Ланкастеров вновь заявил свои старинные претензии на престол, а мальчик этот родился на освященной земле.

– Эдуард! Я назову его в честь отца. Придет день – и он станет королем, – с гордостью объявила Элизабет, откинув рукой прядку волос со щеки. Она все еще тяжело дышала, однако уже чувствовала огромное облегчение. Все три дочери не укрепляли трон под ее мужем. В отличие от одного сына.

Повитуха перекусила пуповину, чтобы отделить ребенка от матери, и дочиста вылизала его лицо, после чего завернула дитя в чистую ткань и подала Элизабет. Одна из девушек сдвинула на груди сорочку, открывая полную грудь. Глаза ее были полны слез, ибо несколько дней назад она потеряла ребенка. Повитуха нахмурилась:

– Святая Дева сама выкормила своего единственного сына, миледи. Вам известно, что Церковь не одобряет кормилиц. Быть может, здесь, на освященной земле…

– Нет, моя дорогая, – твердым тоном проговорила Элизабет. – Мужа моего преследуют, сама я не смею выйти за пределы этого каменного здания без того, чтобы меня не посадили в тюрьму. Мною владеет такой гнев, что мое молоко сделает этого ребенка кровавым тираном. Пусть кормит она, а мои груди иссохнут.

Взяв повитуху за руку, королева вернула ей гладкую яшму, согретую теплом ее руки. Она не отводила глаз от запеленатого младенца. Ее сын. Сын Эдуарда наконец-то!

Глава 5

Если уж расставаться с короной, так только в таком унылом месте, как Линкольн, подумалось Ричарду. Дождевая вода струилась по его лицу, затекала под кольчугу и рубаху, превращала плащ в лист свинца. Сам по себе холод Глостера не беспокоил, но вот эта сырость докучала его спине, и каждое новое утро делало новый подъем еще более безрадостным. Герцог решил, что терпеть не может Линкольн, и, возможно, причиной этого была та компания, в которой он ехал, поникшая головой и пропитанная духом поражения. Когда они поднялись на разделявший поле гребень и проехали сквозь жидкую дубовую рощу, каждый мучительный вздох уже казался Глостеру краденым. Подобный подъем был редкостью на окружающей местности, и поэтому король Эдуард движением руки направил свой потрепанный отряд к нему.

Леса и поля Линкольна были наделены особой, сонной красой. Лето еще не успело забыться, и те, кто помнил долгие жаркие дни, легко могли представить себе проглянувшее сквозь тучи светило. Однако дождь продолжался, и тучи не собирались расступаться. Сельские тропы, казалось еще недавно утоптанные скотом в камень, превратились в чавкающие канавы, слишком глубокие для того, чтобы по ним мог пройти пешеход.

Кусочки этих дорог то и дело взлетали вверх из-под копыт коней, и теперь все они были заляпаны нашлепками грязи величиной с воронье яйцо – и почти такой же синей.

Ричард видел впереди согбенную спину Эдуарда. Брат, словно прилипший к седлу, невозмутимо, как если б он собирался ехать так до бесконечности, трусил на вершину гребня. С каждым ярдом подъема вокруг открывались все новые и новые просторы.

Герцог улыбнулся пришедшей ему в голову мысли. Человек поднимается в гору, и его вознаграждает открывшийся вид. Те же, кто не хочет трудиться, обречены вечно оставаться в тени других людей – и так ничего и не увидеть.

Глостер ощущал унижение своего брата и еще тлеющий гнев в его поникшей голове и в редких негодующих взглядах. Накануне вечером Эдуард в припадке гнева отбросил шлем. Когда же он направил коня дальше, Ричард кивнул слуге, чтобы тот прибрал эту часть доспехов и сохранил ее в своем багаже. Видит бог, шлем еще понадобится королю.

Прошло три дня с того мгновения, когда присланный из Лондона герольд добрался до той таверны около Йорка. Каждое утро теперь начиналось с разочарований, и даже отблески надежд гасли к тому времени, когда солнце закатывалось за западный горизонт. Ричард уже не мог допустить, чтобы люди Уорика перехватили их. Брата его все не отпускал гнев, и когда ему было все равно, кто находится рядом, Эдуард принимался бурчать, что-де король не обязан обшаривать своих шлюх на предмет припрятанных ножей, или прочесывать города в поисках изменников, или держать при себе специальных людей, пробующих его пищу во избежание отравления, как какой-нибудь восточный хан. Объектом его тирад почти всегда становился Ричард, неизменно считавший, что король именно что должен все это делать. Быть может, в этом заключалась вся суть королевских обязанностей. Во всяком случае, если этот король добыл свою корону на поле брани.

Глостер прогонял возмущение гневными вспышками, находившими на него, как судорога в больных мышцах. Правда заключалась в том, что сражения происходят в различных областях. И в тот миг, когда они обнаружили, что дело Ланкастеров вновь нашло опору в городах, в тот самый момент, когда они поняли, что новую кампанию готовили не одну неделю и даже не один месяц, им следовало бежать в более гостеприимные края. Если король Англии не может войти в собственный город и созвать под свои знамена молодых людей, это значит, что ему пора с легким багажом, монетой и драгоценностями мчаться к берегу.

В первое утро они наткнулись на опустевшие деревни, немедленно напомнившие об ужасах Черной смерти, после которой на улицах городов и селений оставались только проросшие травой скелеты. Однако здесь трупов в канавах видно не было. Весть о королевской охоте разбежалась перед нею, и люди ушли: кто в лесные чащобы, а кто на высокие скалы, поднимающиеся над равнинами Йоркшира, места дикие и неизведанные, где не ступала еще нога человека. Холод заставил лицо Ричарда осунуться; уколы непогоды глубоко проникали в царивший в его душе мороз. Король не может править теми, кто не подчиняется ему, – в этом весь секрет. И всем им, этим шерифам, бейлифам, судьям и лордам, нужно было только одно – мир, и за него они были согласны платить своей покорностью. Глостер вспомнил, что говорили о Джеке Кэде, пришедшем в Лондон и захватившем Тауэр. Какой может быть король, если люди отказываются повиноваться ему?

Конечно, Эдуард сжигал пустые деревни и лично ездил от дома к дому с горящей ветвью в руках. Кое-кому из его спутников, таким как Энтони Вудвилл, лорд Риверс, нравилось разрушать. Брат королевы со смехом смотрел, как распространялся огонь, и его веселье становилось более полным, когда из пламени выскакивали опаленные кошки или собаки. На второй день пути они сожгли живьем старика в его собственном доме. Тощий старый хрыч вылез на улицу, когда они проезжали мимо, и принялся грозить кулаком Эдуарду, обзывать его изменником и бунтовщиком. Риверс лично забил гвоздями его дверь, и люди короля стали ждать, что старик попытается снова открыть ее. Однако, когда вспыхнул огонь, ручка даже не шевельнулась. Старик остался в своем доме и не испустил ни единого крика до тех пор, пока дым и пламя не задушили его.

Весть об этом распространилась по краю. От остававшихся верными Йоркам людей король и его спутники слышали, что в деревни приезжали разные люди, говорившие селянам, что Ланкастер поднимется снова. По ночам на дверях домов и лавок оставались подметные письма, пришпиленные к дереву тонкими кинжалами. И никто не видел, как они появлялись там, никто не слышал удара молотка… Так, во всяком случае, говорили. О подобных вещах рассказывали едва ли не со священным трепетом, словно письма эти распространяли темные духи мести, а не умные люди, владеющие искусством письма, подкупа и шепотка. И каждый болтливый рот, каждая накарябанная записка утверждали, что король Генрих вернулся на престол, а Эдуард – всего лишь непристойный сукин сын, не сумевший удержать украденное в своих руках. Ложь была мерзкой и до неприличия простой. Ричард Глостер ощущал в ней прикосновение руки, знакомой ему, – во всяком случае, по репутации. Дерри Брюер, глава тайной службы Ланкастеров. Его работа.

Ричард не считал случайностью то, что все переданные ему письма были подписаны одним именем – Ренар. Во Франции этим именем назвали хитрую мелкую тварь – ли'са, умом и смекалкой побеждающего более сильных зверей. За холодным и соленым проливом, разделяющим оба народа, у Маргариты Анжуйской и короля Генриха жил наследник, заморский принц, и даже существовал своего рода двор, оплачиваемый французским королем Людовиком, кузеном королевы. Похоже было, что в своем изгнании они еще не утратили надежды, хотя и потеряли все остальное.

Эдуард осадил коня, и Ричард снова посмотрел вперед, на ландшафт, пронизанный серыми дождевыми нитями и растворяющийся в белой дымке. Еще заметен был утренний туман, собравшийся вокруг курящихся труб небольшой деревеньки, видневшейся вдали у перекрестка дорог и подобной морщинке на видавшей виды щеке, – дюжина примерно домов и мельница на быстром ручье. Белый туман скрывал живущих там людей, в то время как королевская охота взирала на дома с вершины холма. Не все крестьяне бежали; не все рыцари, из трусости или по неблагодарности, отвернулись от короля, победившего при Таутоне. Королевская охота насчитывала в своих рядах уже почти восемь сотен людей. Среди них, вселяя в Ричарда некоторую надежду, находилось сорок лучников. И пускай все они последние годы своей жизни посвящали собственному животу, а не оружию, силы, чтобы натянуть лук, у них еще хватало.

Снова пошел дождь, наполняя воздух сыростью и звуком, всегда заставлявшим Ричарда представлять себе огромное оловянное блюдо, на которое сыплются сушеные бобы. Его люди мокли под дождем в своих железных доспехах. Несчастный, замерзший и голодный, он посмотрел вдаль и решил спешиться.

Дубовая рощица на холме была еще молода, деревья не успели вырасти. Они не образовывали преграды зрению, хотя на их ветвях еще оставались золотые и красные листья. Дубки эти, вне сомнения, посадил какой-то фермер, все еще помнивший о языческих обрядах, господствовавших на Оловянных островах до того, как христиане приплыли к их белым утесам. Глостер заморгал, припоминания названия, почерпнутые им из старинных книг, тут же возникших в его памяти. Греки называли этот холодный и сырой край Касситеридами, Оловянными островами, римляне – Альбионом и Британией. Сажать деревья на высоких местах прежде было в обычае, о котором знал Ричард, и, перед тем как спрыгнуть с коня, он почтительно прикоснулся ко лбу в знак уважения к духам этой земли. Лучше забыть про гордость, тем более теперь, когда на них с королем объявлена охота.

– Вон там, на западе! – крикнул, указывая, один из его людей.

Герцог обернулся через левое плечо, и сердце его екнуло. На втором дне пути их едва не застали врасплох, когда они, забыв про осторожность, разъезжали по деревням. Ричард поежился, вспоминая близость смерти и собственную слепоту, осуждая за беспечность себя и брата.

Мало того что Уорик и Дерри Брюер заплатили своим лазутчикам, чтобы те забирались в деревни и прикалывали к дубовым дверям общественных зданий свои возмутительные воззвания, так они еще нашли время собрать на севере войско, способное раздавить отряд короля. Тем не менее Эдуард сделал первый ход, избежав капкана, который поставил бы его войско между молотом и наковальней…

Ричард гневно тряхнул головой. Из-за здешних туманов и бесконечных дождей они так и не сумели понять, сколько человек преследуют их. Конечно, врагов было много больше, чем они могли бы остановить и разорвать в кровавые клочья. Королевская охота не могла вырваться из удавки – и каждый день продвижения на юг приближал их к Уорику, войско которого шло по лондонской дороге. Ловкая хватка, подумал Глостер, продуманная людьми, знавшими достоинства и слабости его брата. Ни один французский тиран не смог бы добиться ничего подобного, особенно на английской почве. Только английские изменники способны реализовать столь тонкий замысел, добиться такого результата… Лишь эта мысль согревала Ричарда под проливными дождями. Всего за несколько критических дней Эдуард превратился из беззаботного пьянчуги в преследуемого сворой собак оленя. Жестокое преображение.

Поле вдали словно зашевелилось. Три колонны промокших насквозь солдат струйками пролитого масла текли по равнине по направлению к монарху и его окружению. Они находились самое большее в паре миль от королевской охоты – точнее было трудно сказать за пеленой тумана и мороси. Ричард подумал, что эти всадники и пешие, бредущие с опущенной головой, могут и не заметить остановившийся на холме отряд короля. Знамена Эдуарда все еще были развернуты: с белой розой, пылающим солнцем и тремя львами английской короны. Гордость не позволит брату опустить свои знамена, хотя дождь давно заставил их поникнуть.

Глостеру и в голову не могло прийти, что спутники Эдуарда могут показаться грозной силой. Издали королевская охота казалась пятнышком на склоне холма, запятой, от которой отходил хвост усталых, дрожащих от холода людей, пытающихся укрыться от дождя и ветра за крупами коней.

– Тогда поехали, – приказал Эдуард. – На восток. Видите вон там небольшую дорогу? Правим на нее и будем надеяться, что нас ждет там булыжник и гравий после этой грязи.

Как бы отзываясь на слова короля, дождь припустил с удвоенной силой, заставив вновь оказавшихся в седле всадников склонить голову к конской шее; он ослеплял их, лупил по ним каплями, изматывал душу. Нет упоения в участи преследуемой жертвы…

Когда передовые всадники вновь оказались на ровной земле, Ричард окинул взглядом грязную колонну людей своего брата, выползавшую с поля. Он заметил, что граф Вустер отстал: сырость и лихорадка настолько лишили его сил, что он больше не мог угнаться за остальными. Мастифы и борзые с подвязанными мордами – чтобы не сообщили своим лаем врагам о присутствии охотников – трусили среди всадников. Ричард тряхнул головой, пытаясь прогнать одолевавшее его отчаяние. Ливень сгустил и туман, так что герцог больше не видел преследователей. Он прикусил губу и поехал дальше. На севере на них были расставлены сети, на юге их ждал Уорик. Им оставалось только бежать на восток, и Глостер знал, что Эдуард подумывает о портах Норфолка.

Но даже сама мысль об этом казалась позорной… Неужели короля Англии, победителя при Таутоне, можно обратить в бегство, можно заставить искать спасения на корабле? Ричард с нарастающим сомнением вглядывался в собственное будущее. Он не оставит брата, об этом не может быть и речи. Однако такое решение будет стоить ему всего. Если Уорик восстановит на троне Ланкастера, сыновья Йорка будут объявлены изменниками… Их лишат всех прав и почестей.

Герцог Глостер поежился под весом кольчуги и сырого плаща. У него не было ни жены, ни детей. Вся честь его заключалась в собственном брате, пузатом и рослом пьянице. И тем не менее он не покинет Эдуарда даже в том случае, если им придется оставить землю, на которой с давних времен рос и процветал их род. К собственному удивлению, он обнаружил, что подобная перспектива рождает в его душе боль, заставляет его желудок съеживаться в комок. Он не хотел расставаться с собственным домом. Ощущение это жило в его костях.

А потом Ричард заснул в седле, осознав это, когда, вздрогнув, проснулся и стал оглядываться вокруг, проверяя, заметил ли это еще кто-нибудь. Дождь хлестал холодными струями, пробудившими его ото сна. Эдуард, поникнув, как пленник, и мотая головой, по-прежнему ехал чуть впереди. Глостер нахмурился: пожалуй, следовало сказать брату, чтобы тот принял более бодрый вид. Гнев вернул долю тепла в его озябшие руки. Рассвет – жестокое время, освещающее все недостатки. Протрезвев и получив неделю на то, чтобы разослать верных гонцов, Эдуард мог собрать нужное ему войско. Молодые люди, стремящиеся к славе и чести, всегда искали его – рыцари и лорды, предпочитающие иметь на престоле здорового короля вместо хилого Ланкастера.

Однако враги подстроили Эдуарду идеальную ловушку и так часто хватали его за пятки, что он не мог собрать достаточно людей, чтобы остановиться. Подобно осажденному псами медведю, король не имел и возможности передохнуть: ему приходилось терпеть все эти выпады и уколы, наносившиеся ему из-за пелены дождя.

Повинуясь порыву, Ричард ударил коня пятками, хотя тело его онемело от усталости, а в мыслях царила свинцовая пустота. Конь его всю ночь брел по раскисшей земле через лиственные заносы. Герцог предполагал, что задремывал уже не раз, однако не помнил этого. Единственной сохранявшей чувствительность частью его тела была спина – она вся горела; нехватка отдыха и сна настолько обострила боль, что, когда конь спотыкался, всаднику приходилось прикусывать губу, чтобы не закричать.

Поравнявшись с Эдуардом, Ричард протянул руку, чтобы хлопнуть брата по плечу. Однако прикосновение заставило монарха отшатнуться, и на лице его застыла отрешенная белая маска, какой Глостеру еще не приходилось видеть. Действительно, лицо короля прежде было суше. За десять прошедших после Таутона лет оно обросло розовой мягкой плотью, словно плащ, укрывшей того жестокого воина, каким он был прежде.

– Они затравят меня, как зверя, Ричард, – едва слышно проговорил Эдуард, – если им нужно именно это. Затравят, заставят остановиться, повернуться и драться, и их будет слишком много против меня одного. Таким будет мой конец. Наверное, тебе лучше оставить меня. У Уорика нет причин гневаться на тебя. Уходи. А я останусь. Я не могу оставить Англию украдкой… как вор.

Эдуард покачал головой, погрузившись в жалость к себе самому, что, с точки зрения Ричарда, было столь же отвратительно, как и охотящиеся на них армии. Он стиснул зубы: боль под лопаткой не вовремя обожгла его, а проклятая кость выпятилась и уперлась в доспех. Теперь отдыха уже не будет, герцог знал это. Пройдет не одна неделя, прежде чем он сумеет спокойно сесть. И, скрипнув зубами, Глостер обнаружил, что на языке оказался отломившийся кусочек зуба.

Где-то позади на скорбной ноте оленьими голосами запели трубы. Укол страха заставил Ричарда повернуться, однако утренние туманы не прятали в себе чужих знамен. Тем не менее даже воинский опыт не позволял герцогу избавиться от страха перед преследователями.

Посмотрев назад, Ричард нахмурился. Находясь в подобной ситуации, в холоде, под проливным дождем, между жестокими врагами, он не стал бы винить сторонников своего брата, если б ночью они отделились от его отряда. Тем не менее они остались, упрямо соблюдая принесенные клятвы и нимало не сомневаясь в том, что Эдуард как-то вывернется и на этот раз. Моргая под текущими по лицу струйками дождя, Глостер решил, что это безумие. Сам он сумел бы многого достичь с подобной верностью, если б она находилась в его распоряжении.

Граф Риверс ехал плечом к плечу с Эдуардом, как всегда приглядывая за Вудвиллом. Ричард не сомневался в нем. Этот останется возле короля до самой его кончины – на тот случай, если какому-нибудь титулу или состоянию потребуется новый владелец.

Мысль эта угнетала. Хотя никто из обоих Йорков не объявлял этот маршрут своей целью, королевская охота бежала к гавани Бишопс-Линна, приближавшейся с каждым оставшимся за спиной милевым камнем. Нельзя было вернуть власть, располагая всего восемью сотнями всадников. Однако, если Эдуард вступит на корабль, его история закончится унижением, горькой морской солью. После этого не будет титулов, не будет великих охот, не будет Йорков и Глостеров. Враги одержат победу, и дом Ланкастеров как ни в чем не бывало вернет себе власть, будто кузены никогда не ниспровергали его. Ричард помотал головой при мысли о несчастном и бессловесном создании, которое будет отныне носить корону. Им следовало убить короля Генриха при всей его дурацкой невинности. Уорик не смог бы тогда возвести этот полутруп на престол…

Конь под Глостером оступился. Животное было утомлено и готово упасть. Неужели он снова задремал? Эдуард находился в дюжине шагов перед ним, и герцог поднял руку, чтобы несколькими пощечинами заставить себя проснуться. Он ехал почти без отдыха уже три дня кряду… нет, четыре. Шел как раз четвертый день. Некоторые из их спутников отстали, и их больше не было видно. Ричарду было уже почти восемнадцать лет, и он не мог подвести своего брата, своего короля. И не подведет.

Они подъехали к ряду древних терновых изгородей, таких высоких, что те затмевали даже тот скудный свет, который давало небо. С запада, теперь уже ближе, снова донеслось пение труб, с востока дуновение ветра впервые донесло до Ричарда запах моря. Он подумал, что вот-вот оставит эти берега, и от этой мысли по лицу его потекли слезы. Чтобы смахнуть их, ему пришлось снять с руки кольчужную рукавицу и пригнуться пониже: так, чтобы никто этого не заметил. Впрочем, посмотрев по сторонам, герцог обнаружил, что плачет не только он. До причала оставалась последняя миля, и путники понукали коней. Эдуард тупо смотрел на восходящее солнце – смотрел безразличными, пустыми глазами, слишком уныло для того, чтобы предпринять хоть что-нибудь. Рыбацкие лодки уже ушли в море, и в гавани Линна царила тишина. Никто из утомленных до предела пришельцев не знал, что делать дальше, мозги их превратились в свинец. Сотни всадников толпились у пристани, негромко переговариваясь и разыскивая взглядом преследователей. Ричард поглядывал на брата, понимая, что Эдуард должен что-то сказать людям, ибо они не покинули короля до самого конца. Однако монарх оставался в седле, склонившись к его луке, отстраненный, угрюмый и далекий мыслями от всего, что окружало его.

Глостер спешился – со стоном, рожденным болью в спине и закаменевших суставах. Боль была едва переносимой, и ему хотелось свернуться клубком у чьей-нибудь двери и уснуть. Но вместо этого он стащил с плеч сырой плащ и прикрыл им спину разгоряченного коня. Затем, пошатываясь, побрел к купеческому судну и вызвал его хозяина. Тот оказался рядом, потому что приглядывал за погрузкой. Появление усталых всадников купец воспринял с нескрываемым страхом.

– Именем короля Эдуарда требуем безопасного проезда, – проговорил Ричард.

Путь за море ожидал не всех. На перевозку восьми сотен человек потребовался бы небольшой флот, даже в том случае, если б у них был день или два на погрузку. Глостер хотел, чтобы Эдуард отпустил своих людей, сказал им несколько красивых слов, а потом поднялся бы на корабль. Герцога так изнуряла телесная боль, что даже смерть уже казалась ему привлекательной – как возможность отдохнуть.

Бледный как полотно, Ричард, моргая, стоял перед капитаном.

Перед тем как ответить, тот отступил на шаг назад, покачал головой и воздел к небу пустые руки:

– Я простой торговец, милорд. И новые враги мне не нужны. Я не нарушал никаких законов. Прошу вас, дайте мне возможность заниматься своим делом.

– Второй раз я просить не буду, – усталым голосом проговорил брат монарха. Он не смел оглянуться, хотя при мысли о высыпавших к пристани людях Уорика его пробивал озноб. – А просто вырежу твое сердце и брошу тебя умирать на палубе. Я – Ричард Плантагенет, герцог Глостер. Мой долг – обеспечить безопасность короля. Не препятствуй мне.

По тому, как поднял свой взгляд торговец, как нервно посмотрел он на белую розу Йорков, вышитую на дублете короля, он понял, что к ним подошел Эдуард. Монарх остановился возле него и тоже сбросил свой плащ. Помимо герба Йорков, на груди его камзола мелким жемчугом было вышито Пламенеющее солнце. Купец взирал на него круглыми глазами.

– Можно грузить коней на корабль? – спросил Эдуард, и торговец сумел только кивнуть.

Король дал знак лорду Риверсу, и тот отдал распоряжения слугам, загнавшим животных на борт. Копыта их прогремели по палубе, и купец скривился. Ричард хлопнул его по плечу:

– Нас по пятам преследуют изменники, капитан. И если ты не отвалишь немедленно от берега и не отведешь свое судно на расстояние полета стрелы, пока они не появились на берегу, можешь не сомневаться, что корабль твой вспыхнет, пораженный зажигательными стрелами. Так поступил бы на их месте я сам.

Затем Глостер повернулся к брату. Эдуард не утратил ни дюйма своего роста, однако было видно, что его оставила какая-то жизненно важная искра. Он посмотрел на Ричарда красными глазами.

– Отпусти людей, Эдуард, – сказал ему брат. – Мы можем взять очень немногих.

Не говоря лишнего слова, Ричард поднялся по сходням на палубу. За спиной его Эдуард набрал воздуха в грудь и обратился к своим сторонникам простым и безыскусным тоном. Он говорил скорее как простой человек, чем как король.

– Вы благополучно доставили меня в эту гавань. Спасибо вам за это. Видит Бог, настанет день, и я снова найду вас и вознагражу за верность. Ну а пока ступайте с миром, братья мои!

И словно только ожидание этих слов удерживало их, люди поклонились, поднялись в седла и направились во все стороны. Отставший от охоты в милях до отдыха бедный граф Вустер, вне сомнения, последовал бы их примеру.

Эдуард проводил взглядом верных ему людей. Лишь несколько лордов оставались рядом с ним со слугами и телохранителями. Какая-то дюжина приближенных. Они повели своих коней в поводу на корабль, оставив Эдуарда взирать на потерянную им страну.

Моряки отвязали канаты, привязывавшие судно к берегу, втащили их на борт и подняли парус на мачте. Целый ярд воды отделил корабль от каменного причала, потом это расстояние увеличилось еще на ярд, и он отправился в путь.

– Куда держим путь, в какую гавань? – поинтересовался Ричард.

Капитан безмолвно рыдал, глядя на оставшиеся на берегу тюки, и только тупо посмотрел на него, не смея произнести вслух слова укоризны по поводу подобного поворота судьбы.

Ричарду Глостеру захотелось дойти до него и удавить его прямо на том месте, где он стоял. Человек способен перенести горшую потерю, чем груз корабля. Чувство это, по всей видимости, отразилось во взгляде герцога, и капитан потупился:

– В Пикардию, милорд. Во Францию.

– Теперь уже нет! – гаркнул Ричард, стараясь перекричать крепнущий ветер. – Перекладывай руль. Плывем во Фландрию, на северный берег. У нас там еще есть друзья. И ободрись! Тебе сегодня чрезвычайно повезло. Твой маленький корабль везет на себе короля Англии.

Капитан почтительно поклонился, не имея, впрочем, особого выбора. Если б его экипаж посмел сопротивляться, голод и усталость не помешали бы остававшимся с Эдуардом рыцарям и лордам проявить свой боевой опыт.

– Во Фландрию, милорд, как вам угодно.

Земля удалялась, и впервые за многие дни Ричард позволил себе расслабиться, покоряясь движению торгового когга[11]. На севере – Фландрия, на юге – Люксембург. Ниже – герцогства Бар и Лотарингия, а дальше – Бургундия. Глостер представил себе внутренним взором карту всех этих спорных территорий.

За Каналом у Эдуарда был только один союзник: герцог Карл Бургундский, несомненный враг французского короля, правивший всеми территориями от Фландрии до собственного отечества. Это герцогство сумело существенно увеличить свою территорию – благодаря слабости состарившегося французского монарха. По сравнению с участью обоих братьев его положению можно было позавидовать.

Солнце над головой казалось светлым пятном за облаками, и его хилые лучи не могли согреть Йорков, смотревших, как растворяются вдали зеленые английские берега.

– Граф Уорик сумел вернуться, брат, – обратился к королю Ричард. – Неужели ты слабее его?

К его удовольствию, Эдуард задумался и удивленно приподнял брови. Глостер громко рассмеялся. При всех перенесенных ими неудачах и поражениях все-таки было нечто радостное в живом корабле под их ногами, в соленой морской пене и утреннем солнце.

Впрочем, радость быстро померкла, когда Ричард начал рыгать и ощущать, как его охватывает некая липкая хворь, становившаяся все сильнее при каждом движении вверх-вниз палубы корабля. И уже скоро содержимое желудка подкатило к его горлу, и он бросился к борту, направленный на корму и к ветру участливыми матросами. Весь остаток дня и ночь он провел на корме, перегнувшись над серыми плавными валами, беспомощный, как дитя, и чувствующий себя более скверно, чем это было вообще возможно, по его мнению.

Глава 6

Маргарита Анжуйская ощущала то, как повысился ее статус, в тысяче различных мелочей. Это проявлялось в том почтении, с которым обращались к ней придворные короля Людовика, мужчины и женщины, проводившие свою жизнь в точном понимании власти и отношения к ней окружающих их людей. Ибо слишком давно ее считали одной из сотни маленьких moules[12] королевской фамилии. Слово это она слышала в шепотках наглых чиновников двора и толстых дочерей французских лордов. Мидии облепляют своими скоплениями днища кораблей или растут на скалах, раскрывая свои створки перед пищей, словно птенцы в гнезде. Сравнение с ними звучало особенно обидно благодаря своей справедливости.

Отец Маргарет был еще жив, чем каждый день раздражал ее. Другие члены его поколения мирно уходили к праотцам во сне, в окружении своих любимых. Однако Рене Анжуйский оставался в живых, худея с возрастом, но тем не менее напоминая на своем шестом десятке огромную белую жабу.

Он жил в Сомюре, в собственном замке, однако так и не пригласил к себе дочь. В минуты откровенности перед собой Маргарет честно признавала, что, не прими он такое решение, она могла бы под горячую руку и удавить его, что было бы вовсе нежелательно. Рене предложил ей в качестве места жительства в своем Сомюре старый полуразрушенный дом, на котором не было даже крыши, годный разве что для углежога. Быть может, старик хотел таким образом продемонстрировать свою немилость: ведь он выдал свою дочь за французского короля, а она вернулась домой с сыном и буквально в одном платье.

Мысль эта заново воспламенила гнев в душе опальной королевы – даже теперь, по прошествии стольких лет. Как странно, что французский король проявляет к ней больше милосердия и доброты, чем ее собственный отец! Людовика XI называли Вселенским Пауком – за тонкие планы и хитроумие. Тем не менее он выделил Маргарет пособие и предоставил ей комнаты в своем Луврском дворце, в собственной столице, вместе со слугами, чьи манеры так резко переменились за последний месяц. Действительно, она и ее сын долго были ракушками на государственном корабле. Однако Уорик сдержал свое слово и освободил ее мужа из Тауэра.

– И Генрих снова носит корону, – прошептала Маргарет, обращаясь к самой себе.

Этот факт не был ответом на ее молитвы, он был плодом многолетнего труда. Склонив голову, королева посмотрела в зеркало, отделанное сусальным золотом, каждый тончайший листочек которого наносил на место мастер, не занимающийся никакими другими делами. Приглядевшись, она могла различить в стекле собственное отражение. Время изгнало девичью свежесть с ее лица, своим когтем провело бороздки на коже. Рассматривая себя, Маргарет пригладила волосы ладонью… Увы, каждый день требовал от нее все большего мастерства в обращении с румянами и пудрой; кроме того, она потеряла несколько зубов, а остальные заметно побурели.

Королева недовольно фыркнула, раздраженная знаками слабости, которых не ощущала. Слава богу, у нее ничего не болело! Сорок лет – начало старости, особенно если речь идет о женщине, столько повидавшей и потерявшей за четверть столетия, отданных ею Англии. И теперь ей выпала возможность начать все заново. Но даже сейчас она не была уверена в том, насколько можно доверять Уорику.

– Докажите, – сказала она, когда он, властный и несгибаемый, начал давать свои обещания. Ее люди убили его отца – именно это тревожило ее и заставляло бояться. Солсбери[13] пал вместе с Йорком – и хотя в тот момент Маргарет ощущала только свою победу, этот успех стал ее величайшей неудачей.

Поразив отцов, она спустила на себя сыновей.

Способен ли Уорик когда-либо простить ее? Он не испытывал к ней ни малейшей симпатии, уж это Маргарет понимала. Истина заключалась в том, что у него не было другого выхода после того, как он связался с Эдуардом и его драгоценным мятежным домом Йорков. Ричард сказал, что хочет загладить ту боль и горе, которые причинил. Как будто это кому-нибудь удавалось…

Маргарет шмыгнула носом – в зимние холода насморк досаждал ей месяцами. Жизнь подобна тропкам, расходящимся друг с другом в дремучем лесу. Мужчина или женщина, ты выбираешь путь на развилке и должен идти вперед, не имея возможности возвратиться назад и найти путь к другим, более счастливым временам. Всем нам доступно одно: вслепую, спотыкаясь и плача, брести вперед, забираясь в еще более глухую чащобу.

И все же Уорик обещал ей освободить Генриха Ланкастера, законного короля Англии, – и сделал это. Он обещал ей возложить корону на склоненную голову Генриха – и ее шпионы подтверждали, что он сделал это. Вот почему придворные, еще недавно осмеивавшие ее линялые туалеты, теперь казались смущенными. Ее муж снова стал королем Англии, ее враги бежали из страны.

Королева подняла голову чуть повыше, ощутив напряжение в шее. Слишком долго она склоняла голову, слишком долго. Она видела себя в зеркале, и отражавшаяся в нем странная куколка отвечала ей столь же упорным взглядом и не ощущала стыда.

Ричард Уорик просил только одного: чтобы его вторая, незамужняя дочь была выдана за ее сына. Маргарет рассмеялась, впервые услышав от него эту идею. Старшая дочь графа была повенчана с Джорджем Кларенсом. Вторая дочь, выданная за Ланкастера, даст Уорику по зятю в обоих лагерях. И когда все нынешние претенденты на престол уйдут, кто-то из его кровных отпрысков может стать королем Англии. Честолюбие его заходило дальше, чем она могла бы предположить, и Маргарет лишь вздохнула, представив себе то, что наговорила бы по этому поводу в молодые годы. Но сейчас все дороги уже были пройдены и все решения приняты – во благо или наоборот.

Задевая шпорами ковры, ее сын вошел в комнату через расположенную в дальнем конце этого помещения дверь. Заметив его, служанки склонились в поклоне, и Маргарет вновь обратила внимание на их подчеркнутое почтение. Ее молодой и прекрасный Эдуард вновь сделался принцем Уэльским.

– Матушка, вы слышали новость? – заметив ее, непринужденно проговорил по-французски юноша.

Маргарет, конечно же, услышала вести из Англии на несколько часов раньше своего сына, но отрицательно качнула головой, чтобы не лишать мальчика удовольствия сообщить ей эту весть.

– Мой отец снова коронован в Вестминстере. Об этом говорит весь Париж, maman! Говорят, что Эдуард Йоркский бежал куда-то на север с несколькими сотнями конницы. Говорят, что его ищут с собаками, которые растерзают негодяя на части.

– Это великолепно, – выдохнула Маргарет; она чувствовала, как к глазам ее подступают слезы, и понимала, что вот-вот разрыдается от счастья.

Подошедший Эдуард взял ее руки в свои. Он был ладно скроен и больше похож на своего деда, чем на отца, о чем она уже тысячу раз говорила сыну. Старик перенес войну на коренные французские земли и силой, отвагой, яростью и стрелами поразил французов при Азенкуре. Этот мальчик порадовал бы воинственного деда – Маргарет не сомневалась в этом. Старинная династия может позволить себе не блистать в одном из своих поколений.

Ее Эдуард был выше собственного отца, хотя, к сожалению, уступал в росте своему тезке Йорку. С той поры, как сын научился говорить, он тысячу раз выслушал от матери повесть о ее потере, когда никто не мог видеть ее слез. Он любил свою мать и в детстве просто хотел искоренить дурную лозу, проросшую на английском престоле. В конце концов, это Англия виновата перед его матерью.

Ее принц Эдуард положил больше усердия, чем кто-либо из известных Маргарет людей, чтобы обрести силу и мастерство, достойные рыцаря, хотя на самом деле посвящать его в рыцари выпало французскому королю.

Он стоял перед ней, как бык, могучий и широкоплечий, ясноглазый… Телесное здоровье и совершенная молодость семнадцатилетнего парня читались в каждом его движении. Королева ощутила, как слезы побежали по ее щеке, и резким движением смахнула их. Что можно поделать с материнской гордостью, тем более когда ты пережила столько потерь?

– Когда мы уезжаем, мама? – спросил Эдуард по-английски. – Я уже приготовил своих собак и лошадей. Дядя Луи сказал, что, если я захочу, он пошлет со мной лучших своих людей, чтобы иметь возможность сказать, что он до конца выполнил свою роль.

Маргарет улыбнулась. «Дядя Луи» и раскинутые им сети принесли нужный ему результат. Французский король убедил беглую королеву и Уорика предварительно встретиться и положил уйму трудов, чтобы свести их в этой же самой комнате. Эдуард Йоркский не тратил своего времени на французскую королевскую семью, предпочитая Бургундию и ее вульгарные захваты. Вне сомнения, король Людовик поднимет свой бокал за Генри Ланкастера. И королева ответила:

– За нами, сын мой, числится еще одна обязанность, прежде чем спешить в Англию. Твой брак с дочерью Уорика. Я обещала ему это как залог своей доброй воли и доверия. Он выполнил свою часть нашей сделки – по крайней мере, на сегодняшний день. Пока голова короля Эдуарда, как и голова его отца, не поднимется на шесте над стенами Йорка, я не усну спокойно, однако на сегодня этого… достаточно.

К ее удовольствию, сын взмахнул рукой, как будто речь шла о простой формальности.

После того как об их помолвке было объявлено, он уже несколько раз встречался с дочерью Уорика – скорее из приличия, чем от большого желания получше познакомиться с ней. Сердце и соколиный взгляд принца Эдуарда всегда были обращены к Англии. Маргарет знала, что он отдаст все на свете, чтобы вновь вступить на ее почву, и видела свой долг в том, чтобы удерживать его от опрометчивости, дабы удостовериться в том, что Англия не отберет у нее любимого сына. В конце концов, эта холодная, эта сучья страна отобрала у нее все остальное, в том числе и лучшие годы молодости.

– Сразу, как только это станет возможным, мама; для меня это не существенно, – заявил Эдуард. – Я хочу выйти в море! Я хочу снова увидеть, как вырастают из воды эти белые утесы, после того как столько лет ездил по французским берегам и смотрел на них издали, зная, что туда мне хода нет… Я буду королем, мама! Как ты обещала.

– Конечно, – ответила Маргарет. Она тысячу раз говорила сыну эти слова, но никогда еще не была так уверена в их справедливости, как в этот раз.

Ричард Уорик взирал на зимнее море. Его рать, заполнявшая собой все окрестные улицы и дороги, также ждала. Съежившийся за суровыми рядами воинов городок Бишопс-Линн казался заброшенным; окна его были закрыты ставнями и заперты на засовы, словно в ожидании великой бури.

Уорик посмотрел на находившихся возле него двоих мужчин – родственника по крови и родственника по браку с его дочерью. Сразу вспомнилось прошлое, события шестнадцатилетней давности, когда он был еще очень неопытным человеком, а его отец, граф Солсбери, и герцог Йоркский решили поднять свои знамена против короля Англии. С тех пор он прошел очень длинный путь, хотя под холодным ветром и тихим дождем нетрудно было представить себя на грязном поле возле города Сент-Олбанс, перед началом всей драмы.

Джордж, герцог Кларенс, казался в этот день не столь уверенным в себе, как это было обычно. Уорик внимательно приглядывал за ним и потому заметил, что молодой человек потерял некую долю своей уверенности. Возможно, он воспринимал изгнание Эдуарда из Англии как удар по собственному статусу – трудно было сказать. Они смотрели на волны, и зять графа Ричарда казался погруженным в раздумья. Откуда-то с моря доносилось тявканье и визг тюленей. Уорик не мог преследовать Эдуарда без флота, уже собравшегося в этом месте и готового продолжить погоню на морском просторе, не сохраняющем следов.

Ричард подавил раздражение в зародыше. Невозможно оказываться правым во всех ситуациях, и он не намеревался впредь тратить свое время на бесплодные обвинения и пожелания того, чего не случилось.

Нет.

Он признаёт свои ошибки и отставляет их в сторону. Надо идти дальше.

И тут брат Уорика, Джон, лорд Монтегю, несколько испортил высокое мгновенье тем, что поднял голову и некстати ответил на никем не заданный вопрос:

– Дожидаясь его, нам надо было держать на море несколько быстрых кораблей. Да. Тогда мы повязали бы Эдуарда по рукам и ногам и могли бы не опасаться его возвращения.

– Благодарю тебя, Джон, – недовольным тоном проговорил Ричард. – Эта мысль не пришла мне в голову.

– Я всего лишь хочу сказать, что таких людей, как Эдуард Йоркский, не следует оставлять в живых. И ты знаешь это даже лучше меня. Он не признает поражения до тех пор, пока его не заставят сделать это. И за этим я присоединился к тебе, брат. Такой охоты я хотел. Чистый удар – и все ошметки смыты в канаву. Только не так. Теперь мне придется оглядываться назад весь остаток моей жизни.

Уорик хмуро посмотрел на младшего брата. Джон Невилл, упрямый и суровый, сухое, обтянутое кожей лицо. Один из самых жестких и беспощадных людей, известных Ричарду. Какое-то время Джона даже называли псом Эдуарда – до того времени, как король отобрал у него титул графа Нортумберлендского, совершив одну из своих главных ошибок, сделанных по наущению своей драгоценной женушки. Мысль эта заставила Уорика то ли зарычать, то ли что-то буркнуть, и он снова посмотрел на море, вспоминая свою решимость не покоряться прошлому.

– Теперь мы ничего не можем с этим поделать, Джон. Как мы и договаривались, ты получишь назад Нортумберленд. A я – все отобранные у меня земли и титулы, но без права наследования дочерьми. Титулы унаследуешь ты, Джордж, так? После моей смерти.

– Я стану герцогом Йоркским, – вдруг проговорил Джордж напряженным тоном.

– Ну конечно, – немедленно ответил Уорик. – Когда Эдуард будет низложен, титул по праву достанется тебе.

– И престолонаследие… Я стану наследником престола, – продолжил его зять упрямым и готовым к возражениям тоном, однако Ричард только пожал плечами:

– Как я уже говорил, после сына Генриха.

– Ах да… конечно, – промолвил Джордж уже не с таким удовлетворением, как прежде.

Прежние фантазии обретали плоть перед его глазами. Его брат, король Эдуард, изгнан из Англии. На троне вновь водворился Генрих Ланкастер, и, насколько было известно Джорджу, сын Генриха являлся превосходным молодым человеком. Впрочем, занимать второе место в линии наследников английского престола было не столь уж худо. Уорик увидел, как его зять пожал плечами и решил смириться с этим и ждать. Большего он просить не мог.

– Хороший мальчик, – проговорил граф и, в совершенстве изображая любящего тестя, положил руку на плечо Кларенса. – А теперь ступай и убедись, что капитаны готовы стать лагерем. Мы слишком далеко отошли от лондонской дороги, чтобы возвращаться на нее сегодня. На мой взгляд, нынче подобает выставить стражу, хотя бы на одну ночь. Ничего другого я сделать не могу.

Джордж склонил голову, довольный полученным поручением. Кларенс направился прочь, и, когда он отошел достаточно далеко, чтобы больше не слышать их, Уорик повернулся к брату, рассчитывая увидеть на его лице то самое разочарование, каковое на нем и обнаружилось.

– Клянусь тебе, Джон, мы не могли наступать быстрее, – начал Ричард. – Ты сам говорил мне, что Эдуард не стал медлить с бегством. Это спасло ему жизнь.

– Он вернется, – отозвался Монтегю, сплюнув на мостовую, словно сами эти слова были ему неприятны.

– Быть может, – проговорил Уорик. – Но если он вернется, мы поддержим законного короля Генриха, его жену и сына, принца Уэльского. Возможно, я оплачу охраняющее их войско, когда парламент вернет мне имения. Ей-богу, оплачу! Почему всякий раз нам приходится полагаться на грубиянов-крестьян? У нас должны быть свои солдаты, как в старину, в легионах. Люди, которым не нужно возвращаться домой, чтобы растить этот чертов урожай.

– Говорят, что он растолстел, – заметил Джон все еще недовольным тоном. – Впрочем, более опасного человека, чем Эдуард Йоркский, мне еще не доводилось встречать. Он вернется – если только ты не упредишь его. Используй своих людей. Дерри Брюера, к примеру. Этот старый и злобный сукин сын куда более ядовит, чем целая дюжина твоих парламентариев. Выдай Брюеру кошель с золотом и скажи, что не хочешь больше видеть Эдуарда Йорка и слышать о нем. Он сообразит, что надо делать.

Уорик потер подбородок, ощущая, как надоела ему эта сырость и холод. Он подумал о тех случаях, когда ему случалось проявлять милосердие, вспомнил, во что оно в итоге обходилось ему. Решение нельзя было назвать трудным, и сожаления он не испытывал.

– Попробую, – кивнул граф. – Но ни слова об этом молодому Джорджу. Дальнейшие перспективы раздирают его на части. А я хотел бы положиться на его верность.

– Я не стал бы доверять ему, – сказал Монтегю.

– Ты вообще никому не доверяешь, – уточнил его брат.

– И не имею причин сожалеть об этом.

Джаспер Тюдор никак не мог приноровиться к лондонской суете, проезжая по узким улочкам к Вестминстерскому дворцу. Предыдущие четырнадцать лет своей жизни он провел во Франции и Фландрии, добывая себе пропитание солдатским трудом, какового не чуждался и его отец Оуэн. Он командовал ротой, охранял склад, был бейлифом у шерифа, а в самой низшей точке карьеры – профессиональным бойцом, в каковом качестве был трижды унесен с площадки в бессознательном состоянии. Но все это было теперь позади, и он поверить не мог тому, как переменилась его фортуна.

На реке стояли купеческие корабли, между которыми на мелководье юлила тысяча лодчонок, управлявшихся веслами и шестами.

Все, что способен произвести этот мир, можно было купить здесь, на причалах. Стук, шум и гам в какой-то мере умолкли, когда дядя с племянником повернули своих коней на запад, однако здесь пространство между городом и его великим дворцом занимали дома и дороги. Настанет день, подумал Джаспер, и город полностью поглотит Вестминстер. И, удивленный всем увиденным, он покачал головой.

Однако не городской шум волновал его. В Вестминстерском дворце, в древней короне, сидел его сводный брат Генрих. Первый сын его матери, невольно дивился Джаспер, освобожденный из заточения, как Даниил – из львиного рва или Иосиф – из той ямы, в которую ввергли его братья.

Генрих вновь был королем, и звезда Ланкастеров ярко светила на небосклоне. Чувство это невольно било в голову, и старший Тюдор то и дело поглядывал на своего племянника, стремясь разделить и его удивление, и счастье.

Впрочем, зрелище протекавшей сквозь столицу реки никак не тронуло Генри Тюдора, хотя Джаспер мог только дивиться тому контрасту, который являл собой Лондон по сравнению с Пембруком. Возможно, его племянник и рассчитывал увидеть здесь шумные толпы и потому ни капли не удивился. Или же, как начал подозревать Джаспер, в мальчишке было что-то не так, какая-то часть его не умела реагировать так, как надо. Тем не менее он улыбался Генри, рассчитывая на ответную улыбку. Конечно, с мальчиком плохо обращались, его воспитывали тычками и затрещинами, он рос без родителей и друзей, так что не стоит удивляться холодку в его привычках и манерах. Джаспер кивнул самому себе. Как-то раз к нему прибился пес, которого месяц за месяцем избивали, прежде чем он порвал веревку, которой был привязан. Несчастное животное приблудилось к нему в лесу, выйдя на запах похлебки, варившейся в походном лагере. Потребовалось много времени, чтобы собака перестала скалиться и дрожать, вновь обрела уверенность. Так что его, Тюдора, долг, может, и состоит в том, чтобы научить парня находить крохи радости даже посреди колючего зимнего дня.

Джаспер свернул на тропу, уходившую от реки к огромным стенам дворца. Оставив аббатство за спиной, они с Генри спешились и с трепетом вступили под высокие и длинные своды Вестминстер-холла. Масштаб и дерзость этого сооружения всегда глубоко трогали старшего Тюдора. В просторных залах Вестминстера собирались королевский совет, палата общин и палата лордов, а над этими залами и за ними находились занимаемые королем помещения.

Джаспер на удачу постучал по деревянному прилавку, за которым почтенного вида старец продавал адвокатам гусиные перья, по пенни за дюжину. Король Генрих своим указом мог вернуть Пембрук тому, кто больше всего остального любил его. Пожилой Тюдор не смел даже думать о такой возможности из-за того смятения, в которое повергала его эта мысль. Человек способен терпеть долго-долго, но когда переполняется мочевой пузырь, когда он уже вытаскивает горшок, тогда-то и посещает его самая мука. Мучительно оказаться рядом с возможностью исполнения самого заветного твоего желания.

Дядя с племянником, поднимаясь все выше, проходили один этаж за другим по страшно далеким от внешнего мира комнатам, в которых звуки гасли в коврах, гобеленах и в массивной тяжелой мебели. Вновь и вновь Джаспера и Генри останавливали люди короля, облаченные в ливреи дома Ланкастеров с вышитой на груди красной розой и гербом короля – лебедем и антилопой. Старший Тюдор остановился возле одного из них, чтобы разглядеть отлитую из пьютера[14] кокарду с изображением короля Генриха верхом на коне, с державой и крестом в руках. Внимание польстило стражнику, и он, как и положено, глядя перед собой, ответил:

– Купил на рынке, сэр. Возьмите себе, если нравится. Я себе другую куплю.

– Нет. Меня радует сама твоя верность, – проговорил Джаспер. – Найду себе такую же. И что же это за город, где продают кокарды с изображением короля Генриха еще до того, как под ним согрелось сиденье трона!

– Да, сэр, и в самом деле, другого такого города, как Лондон, на свете нет, – ответил охранник, приосаниваясь и выставляя вперед грудь.

Джаспер с улыбкой направился к следующей лестничной клетке, которая должна была привести их к покоям короля. Перед ними ждала целая группа стражей, взиравших на пришедших сверху вниз. Пребывая в хорошем настроении, старший Тюдор отметил, что его племянник находится в полном восторге от всего увиденного и что взгляд подростка постоянно бегает по сторонам.

Перед последней дверью дядю с племянником старательно обыскали. Джаспер сам передал стражникам два кинжала, избавляя их от лишних трудов.

– Рассчитываю получить назад, – проговорил он, прежде чем вместе с сыном своего брата предстать пред королем Генрихом Английским.

Джаспер с улыбкой пропустил молодого человека вперед. Король сидел ярдах в тридцати от них, и лицо его было обращено к солнцу, лучи которого вливались в выходящее на Темзу окно. Вдоль стен стояла стража, но около самого короля находились только герольд и Дерри Брюер. Старший Тюдор достаточно часто поднимался на башню в Пембруке, и сама по себе высота не могла смутить его, однако трудно было отвести глаза от открывавшегося за окном вида на Лондон – крохотных домишек, дорог, рынков, зеленых полей и извилин реки, с зимней неторопливостью пробиравшейся сквозь город. День выдался ясным, и Джаспер постарался запечатлеть открывшийся вид в своей памяти.

– Мастер Джаспер Тюдор, – провозгласил герольд, подойдя к ним с племянником поближе, – бывший граф Пембрука. И его племянник Генри Тюдор, сын Эдмунда Тюдора, бывшего графа Ричмонда.

Герольд был явно обескуражен отсутствием необходимого продолжения. Джаспер нахмурился, так как король Генри продолжал взирать в окно.

Дерри Брюер шагнул вперед. На нем были отличный коричневый дублет и черные хозы. Джаспер обратил внимание на прикрывавшую его глаз кожаную полоску и корявую трость, казавшуюся в руках Брюера скорее терновой дубинкой, чем опорой.

– Его величество, мастер Тюдор, ныне не настолько расположен к речам и праздной болтовне, как было во время вашей последней встречи, – заговорил начальник тайной службы. – Сент-Олбанс разбил его сердце, и оно до сих пор не исцелилось. Однако я помню вас. Вы хорошо сражались и без страха послали своих стрелков вперед.

– Что ж, все мы получаем свои синяки и шишки, мастер Брюер, – ответил старший Тюдор. – У меня отобрали Пембрук и отдали его моим врагам.

– Да-да, мир – жестокое место, – непринужденным тоном ответил Дерри, понимая, что стоящий перед ним человек рад возможности упомянуть утраченные владения. Едва ли не все, кто приходил к королю Генри, могли похвастаться подобной историей. Половина земель и титулов Англии была пожалована им в предыдущее десятилетие в качестве награды за службу. Проблема, так или иначе, будет решена судами и в частном порядке, хотя Дерри подозревал, что распутывать ее придется целую жизнь.

Обернувшись к Генри, Джаспер подвинул племянника на шаг, так что молодой человек оказался совсем рядом с королем.

– Это Генри, сын Маргарет Бофорт и моего брата Эдмунда, племянник самого короля.

– С материнской стороны, не так ли? – бодрым тоном проговорил Брюер. – Вы ведь сын Оуэна Тюдора, мастер Джаспер, а не короля Гарри, победителя при Азенкуре. А это большая разница – в крови и в сердце.

– Его мать, Маргарет, принадлежит к королевскому дому, Джон Гонт[15] – ее предок, – напряженным голосом проговорил Тюдор, вспоминая, насколько раздражало его поведение начальника тайной службы короля.

Дерри шикнул на него, а потом пожал плечами:

– Насколько я помню, там была любовная связь? Дети, рожденные вне брачной постели? Все это было очень давно – а значение, друг мой, имеет только прямая мужская линия – Генрих Четвертый, Пятый, Шестой… А Йорки – всего лишь узурпаторы, стремящиеся стащить чужую монету, прямо как лондонские калеки в праздничный день. – Лицо Брюера сделалось уродливым, рот его искривила насмешка. – Посему, с какой бы просьбой ты ни явился сюда, никаких прав у тебя нет, поскольку тебе до этого и так доставалась слишком большая часть.

Чело Джаспера прояснилось впервые за время всего разговора. Интересно, сколько человек прошли мимо королевского трона с просьбами вернуть утраченные титулы или получить что-то другое по милости короля?

– Я пришел сюда не просить, сэр, – твердым голосом проговорил Тюдор, хотя ему было крайне тяжело умолчать в подобный момент о Пембруке и к тому же откровенно лгать. – Я привез сюда из Уэльса своего племянника, потому что посчитал уместным представить его кровному родственнику и тезке, королю Генриху. При всех ваших выпадах, мастер Брюер, мой племянник принадлежит к роду Ланкастеров.

Дерри Брюер смерил обоих посетителей холодным взглядом, впитавшим заштопанные места и потертую ткань камзола Джаспера, а также его заношенные сапоги, кивнул и как будто бы расслабился. А потом, к удивлению Джаспера, взял короля Генриха за руку и наклонился к нему, посмотрев ему прямо в глаза:

– ваше величество! Пришел ваш брат с вашим племянником, сыном Эдмунда.

С неторопливостью зимней оттепели в глазах Генриха засветилась какая-то искра. Склонив голову, он повернулся к стоящим перед ним людям, и уголки его рта шевельнулись.

– Сколь благословил меня Господь, джентльмены. Сколь благословил меня Всевышний вашим визитом, – проговорил монарх голосом высоким и негромким, соединявшим в себе петушиные стариковские ноты и детскую напевность.

Затем он протянул руку, и глаза Джаспера остановились на бледных пальцах, скорее костяных, чем облеченных плотью. Но, несмотря на это, он принял королевское рукопожатие, порадовав правителя прикосновением. Затем король повернулся к своему сводному племяннику, и Генри Тюдор позволил, чтобы его еще раз подтолкнули вперед, и молча и внимательно проследил за тем, как монарх принял и пожал его пальцы.

– Какой хороший мальчик, – проговорил король Генрих. – Очень жаль твоего отца. Но скольких теперь уж нет в живых… Не знаю как… – Голос его угас, и Дерри Брюер немедленно поспешил положить руку короля ему на колени и поправить подоткнутое одеяло. Вновь повернувшись к дяде и племяннику, он посмотрел на обоих пристальным взглядом… материнским взглядом овцы, обороняющей своего ягненка.

– Его величество неважно себя чувствует и быстро устает, – сообщил он им обоим. – Я сделаю для вас все, что в моих силах, мастер Тюдор.

– Я ничего не просил, – поправил его Джаспер.

– Я знаю это, однако вы сражались за короля в золотую для него пору. Это заслуживает награды.

Старший Тюдор почувствовал, что у него перехватило дыхание. Он едва смел надеяться.

– А это верно, что Йорка изгнали из страны? – спросил он уже шепотом. Лондон был полон слухов и сплетен, в которых угадывалось немного правды. Надежно известно было только одно: что все войско Уорика спешно ушло на север, и с тех пор от него не приходило никаких вестей.

Джаспер не попытался отодвинуться, когда Дерри взял его за плечо. Не стоит оскорблять человека, способного вернуть ему Пембрук. И даже напротив, он позволил Брюеру отвести его на несколько шагов в сторону – так, чтобы их не услышал король.

– Сегодня утром мне сообщили, что Эдуард Йоркский был вынужден бежать, – с мрачным удовлетворением произнес Дерри. Он столько лет трудился, чтобы добиться этого, и теперь не скрывал гордости.

– Значит, он жив? – спросил Джаспер, задумчиво прикусывая губу.

– Увы, да. Он бежал на корабле с горсткой приближенных.

– Это значит, что он вернется, – уверенным тоном проговорил старший Тюдор.

Дерри Брюер посмотрел на него, раздумывая, стоит ли оспаривать это предположение, и решил, что не стоит.

– Он попытается вернуться. И когда он решится на это, мы убьем его. Он разжирел и утратил быстроту… Вы знаете об этом? Половину дня пьет, рыгает и блюет. В конечном итоге трон оказался ему не по силам. Нет, время его закончилось, не сомневайтесь в этом.

– А вам не случалось ошибаться, мастер Брюер? – с горькой улыбкой произнес Джаспер. Он провел в изгнании больше десяти лет, в то время как дом его был отдан врагам и чужим людям.

К его удивлению, Дерри усмехнулся:

– О, сынок, я совершал такие ошибки, в которые трудно поверить! И одна из них стоила мне этого глаза. Но мы же не ангелы, так ведь? Делаем все возможное, ошибаемся, разбиваемся в кровь… Однако идем вперед и не оглядываемся назад.

Возможно, последние два слова напомнили собеседникам о том, что они оставили короля и Генри Тюдора наедине. Обернувшись, они обнаружили, что те заняты разговором. Монарх улыбался, и тревожные морщинки на его лице разгладились. Дерри ощутил, как защипало его глаза, и покачал головой:

– Боже, никто ведь не говорил мне, что, состарившись, я буду плакать, как маленькая девчонка, всякий раз, когда увижу что-нибудь трогательное! – Он внимательно посмотрел на Джаспера, чтобы убедиться в том, что тот не думает смеяться над ним, а потом рассмеялся сам. – Его величеству пришлось пережить много скорбей. И мне нравится, когда он улыбается. Твой племянник нашел путь к его сердцу.

– Вполне возможно, – промолвил Джаспер, с удивлением покачивая головой.

Эдуард Йоркский ступил на землю Фландрии – точнее, на камни причала – примерно в сотне миль к северо-востоку от Кале. Изрядно побледневший брат по-прежнему сопровождал изгнанного короля. Ричард благословлял всех святых за то, что морская болезнь наконец оставила его. Еще ни одна хворь не делала его столь слабым и беспомощным, и тем не менее, когда болезнь эта прошла, сила и бодрость вернулись к нему как ни в чем не бывало. Какое-то время земля покачивалась у него под ногами, но прошло и это ощущение, и возвратилась уверенность.

На берегу их не ожидали солдаты, готовые посадить беглецов под замок или стребовать за них выкуп. Ричард понимал, что они опередили любую погоню дня на четыре. Настроение его приподнялось, да и брат его, Эдуард, распрямился и с интересом рассматривал небольшой и деловитый торговый порт и многочисленные рыбацкие суденышки на берегу, раскрашенные в дюжину различных цветов.

– Я здесь бывал, – заметил беглый король. – Не далее чем в милях шести отсюда находилась казарма, и если она до сих пор находится на прежнем месте, солдаты отвезут от нас письмо в Бургундию. – Он посмотрел вверх, на флаги над городом, полоскавшиеся под легким ветерком. – Похоже, что герцог Карл сохранил за собой здешний край. Нам остается только надеяться на то, что он не забыл нашу дружбу.

– Он поможет нам? – спросил Ричард, и его брат уверенно кивнул:

– Он ненавидит короля Франции – а где находились Уорик и Джордж, пребывая в изгнании? Нет, брат, герцог Карл примет нашу сторону. Он всегда любил разрушать замыслы противника. За то его и зовут Смелым – Charles le Téméraire. Сам увидишь.

Герцог Глостер ощутил, что брат преувеличивает их шансы, стараясь выглядеть более уверенным, чем он чувствует себя. Истина заключалась в том, что они оказались за морем всего лишь с горсткой верных людей. Эдуард потерял все, что добыл их отец, и теперь, пребывая в глубоком унынии и стыде, старался не смотреть в глаза брату.

Капитан корабля подошел к обоим Йоркам и остановился перед ними:

– Милорды, я выполнил свой долг, однако вы должны понять, что мне пришлось оставить свой груз на причале в Бишопс-Линн. Я небогатый человек и, конечно, зимой… мог бы потерять весь груз. Однако не примете ли вы на себя часть моих потерь, милорды?

Гнев вспыхнул в груди Глостера, и он даже шагнул вперед, опуская руку на рукоять меча. Однако перед его грудью, как древко шлагбаума, возникла рука Эдуарда.

– Нет, Ричард. Он прав. Этот долг нужно заплатить.

Камзол короля был расшит вдоль швов жемчугом; к негодованию брата, Эдуард снял его и сунул в руки остолбеневшего капитана.

– Этого хватит? – проговорил он.

Дул холодный ветер, и король сразу поежился. Капитан колебался между жалостью и жадностью, но затем жадность наконец победила, и, прижимая к себе камзол, он поклонился и отступил назад.

– Позволь мне отобрать у него камзол, – пробормотал Ричард. Капитан еще не до конца верил своей удаче и, нервно обернувшись назад, прибавил шагу, стараясь отойти подальше от братьев. Он получил королевский дар.

Эдуард покачал головой:

– Пусть его. А мне пока не вредно малость померзнуть. Я слишком растолстел, брат мой! И мне надлежит умерщвлять свою плоть, как тем монахам, которые хлещут себя плетьми. – Эта идея явно понравилась изгнанному королю. – Кстати, какие слова ты шепчешь всякий раз, когда спина доводит тебя до слез?

– Но я не плачу, – негромко возразил Глостер, до предела расстроенный тем, что брат заметил его слабость.

– Ничего страшного, Ричард. Но какие слова ты там говоришь? Которые дают тебя власть над собственной слабостью? Non draco sit mihi dux. Vade retro Satana… Дракон не властен надо мной?

– Да. Отыди от меня, сатана.

Закрыв глаза, Эдуард принялся снова и снова бормотать эти слова, широко расправив плечи и подставив голову холодному ветру. К удивлению Ричарда, дрожь вскоре оставила его брата. И когда тот снова посмотрел на него сверху вниз, часть горя отлетела от Глостера.

– Сегодня вечером я поучусь у тебя, если позволишь, – промолвил Эдуард.

Ричард согласно кивнул, хотя спина его заново вскрикнула в знак протеста.

Коней вывели с корабля, и экипаж торгового судна пауками рассыпался по тросам и реям, вновь готовясь увести судно в открытое море. Эдуард сел на коня вместе со всеми остальными и горестно похлопал себя по брюху, распиравшему рубаху.

– Я одолею своего дракона, Ричард, – проговорил он, тряхнув взлохмаченной головой, после чего ударил животное пятками, и конь рванулся вперед, рассыпая копытами дробь по ведущей на юг дороге.

Глава 7

Элизабет хмурым взглядом взирала на лысину монаха. Тот склонил перед ней голову в знак почтения, однако, как и прежде трепеща под ее взглядом, упрямо не желал преклонять колени. И словно ощутив крепнущий гнев королевы, пронзительно закричал ее новорожденный сын – звук этот проникал в ее кости, и от него заболели груди. Боль пронзила ее от матки до самого горла.

– Я не понимаю твоей нерешительности, брат Павел, – заговорила она. – Все земли Вестминстерского аббатства освящены и являются частью убежища, или я ошибаюсь?

– Это… так, – против воли проговорил молодой человек, все более и более багровея под внимательным взглядом королевы. – Но это здание является самой безопасной его частью. Аббат…

– И моего новорожденного сына следует крестить как можно скорее, разве это не так?

– Ну конечно, миледи, однако вы должны понять…

– И тем не менее ты являешься ко мне, – продолжила Элизабет, пренебрегая его слабыми протестами, – с этой чушью? Такое… пренебрежение хорошими манерами я могу расценить только как преднамеренное оскорбление, нанесенное моему мужу, королю Англии!

Несчастный монах взирал на нее, открыв рот. Губы его шевелились, однако из них исходил лишь какой-то задушенный звук. Покачав головой, он предпочел обратить все свое внимание вниз, на торчащие из сандалий собственные пальцы, выглядывавшие из-под черного одеяния.

– Я вижу здесь ошибку, брат Павел, и, быть может, ваш драгоценный аббат не понимает ее глубокие корни. Мой сын рожден на освященной земле – в Убежище, – продолжала королева. – Я хотела бы крестить его в Вестминстерском аббатстве – на святой земле, в недосягаемости для всех моих врагов. Небольшой садик, отделяющий нас от аббатства, насколько я понимаю, находится в ведении Церкви… или я ошибаюсь?

– Миледи, вы, конечно же, правы, однако вы должны знать, что аббат не может гарантировать вам безопасность в том случае, если вы покинете это место, даже если перейдете в само аббатство. Один-единственный арбалетный болт, миледи, пущенный изменником или безумцем… Прошу вас! Конечно же, я поставлен в священники и могу крестить здесь вашего сына в тишине и покое.

Охваченная яростью, Элизабет Вудвилл постаралась сохранить полное молчание, понимая, что в противном случае молодой монах полностью уйдет в себя, как прикоснувшийся к морской воде моллюск в свою раковину. Ей не нужны были слова для того, чтобы посрамить подобного слабака.

Почувствовав, что смятение вот-вот доведет монашка до слез, она проговорила:

– Ваш аббат, молодой человек, абсолютно не заботится о моей безопасности, как и о безопасности моего сына Эдуарда. И если б у тебя набралась хоть капля отваги, ты мог бы сказать мне откровенно, что твой аббат пособничает графу Уорику, а быть может, и самому Генри Ланкастеру, этому пустому мешку. Или дело в том, что моего мужа уже убили? И твой аббат добивается и моей смерти? И мне следует ждать ночного визита каких-нибудь незнакомцев?

Говоря все это, королева наблюдала за собеседником, хмурясь и истолковывая игру его морщин, движений и кивков, шевеление челюстей. Монах что-то знал и едва не поправил ее. Но к этому можно вернуться и позже. Элизабет шевельнула рукой.

– Однако какую бы участь вы ни припасли для меня, сын мой будет крещен, и крещен в аббатстве, а не в этой каменной каморке, подобно узнику. Нет. Он будет крещен так, как подобает принцу Уэльскому, будущему королю.

Она поняла вдруг, что голос ее сделался резким и громким, а слова ее хлестали монаха так, что его дрожь могла вот-вот превратиться в припадок. Так что Элизабет заставила себя говорить помягче:

– Здесь был крещен Эдуард Первый. Тезка моего сына, сэр! Его предок! Аббатство является сердцем Лондона, и от меня нельзя отмахнуться, как от какого-то там бедняка. Ты меня понял? А теперь собирай своих монахов, и выстраивайтесь вдоль нашего пути, если это необходимо. Я пойду по освященной земле, и все вы будете свидетелями каждого моего шага.

Молодой монах мог лишь что-то неразборчиво пробормотать, и Элизабет внезапным движением вдруг взяла его за руку, ощутив неожиданно сильные мышцы под грубой тканью. Глаза его округлились от удивления или отвращения, и она подумала, что этот молодой человек, должно быть, вообще не прикасался к женщине после того, как произнес монашеский обет.

– Скажи, чтобы твой аббат ожидал меня, – велела королева. – Я сейчас приду.

Брат Павел сорвался с места и едва не упал в дверях, выбегая из комнаты. Элизабет со вздохом посмотрела ему вслед. Он был из тех, кому неприятна мирская суета с ее шумом, опасностями и сделками. Бедный брат Павел привык к монашескому уединению, к негромкому шелесту молитв. Он избрал кротость своим уделом, однако в этот день был подвергнут угрозам, оскорблениям и крикам и принужден сновать между королевой и аббатом, пока не побагровел и не пропах сразу старым и свежим потом. Ее мать, Жакетта, наблюдала за сценой из стоявшего в уголке кресла, растирая пестиком в ступке сушеный имбирь, корицу, черный перец и малую толику сахара, чтобы этой poudre forte, то есть «острым порошком», придать какой-то вкус предоставляемой братьями пресной пище. Старшая из женщин взглянула на дочь, как только та повернулась к ней. Они молча смотрели друг на друга до тех пор, пока младенец не пошевелился в своей крошечной деревянной колыбельке. Один из монахов сплел ее из прутьев и преподнес королеве в качестве дара. Что-то проворчав, Элизабет склонилась над крошечной колыбелью и принялась покачивать ее, чтобы ребенок не закричал.

– Опять проголодался, – сказала ее мать. – Может, позвать эту ленивую девицу, эту Дженни?

– Не надо, пока не закричит, – возразила дочь. – Может, еще уснет.

– Если только мы не выйдем в этот холод, моя любовь. Говорю тебе, он будет грозить нам своими кулачками и кричать.

Элизабет видела, что ее мать испугана. Она приехала из своего тихого уголка, чтобы навестить дочь, – и попала в самый поток событий, обрушивших дом Йорков прямо им на головы. Когда Жакетта отложила в сторону ступку, стало заметно, что руки у нее трясутся. Ее нельзя было назвать отважной женщиной, хотя, быть может, причиной ее страхов была сама обстановка Убежища, в котором не предусмотрено было ни удобств, ни утешения.

Элизабет наконец приняла решение и достала сына из колыбели. Прижав его к плечу, она принялась расхаживать по комнате. Ее мать немедленно поднялась с места и подложила платочек под головку ребенка, на тот случай, если он срыгнет молоко.

– Тебе не нужно идти со мной, мама, – спустя какое-то время произнесла Элизабет. – Пожалуйста, подожди меня здесь. Я хочу быть уверена, что тебе ничего не грозит. И что… найдется кому позаботиться о моих дочерях.

К удивлению королевы, ее мать только отмахнулась от этой идеи:

– Неужели ты думаешь, что я могу пропустить такой момент в твоей жизни? Девочкам здесь ничего не грозит, за ними присматривает няня. А Кэти справится даже с тауэрским львом, если тот посмеет облизнуться на них[16]. Думай только о сегодняшнем дне, Элизабет. Не беспокойся за девочек. – Жакетта улыбнулась, и у ее дочери чуть отлегло от сердца, хотя причиной тому был всего лишь отголосок детской уверенности в материнской любви. Тем не менее страх отчасти оставил ее.

– Я буду рядом с тобой, – твердым тоном проговорила ее мать. – Входя сюда, я заметила у двери палку. Я возьму ее и отважу любого грубого негодяя, который посмеет подойти слишком близко к тебе.

Подобная перспектива заставила сердце опальной королевы заколотиться. Неужели она сделала ошибку?

– Сделать это меня заставила гордость. Неужели я неправа, мама?

– Не говори глупостей, Элизабет. Ты – королева! Они не смогут оставить без внимания тебя и твоего сына.

– Но этот монах был настолько испуган, что сердце мое трепещет.

– Пфуй! Он же почти мальчишка! Нежный цветочек, а не мужчина. Твой Эдуард другой. Думай о нем, когда выйдешь отсюда. Не бойся их, Элизабет. Пройти нужно всего сотню ярдов, не больше. Если там, снаружи, тебя караулят мужчины, они не посмеют прикоснуться к тебе.

Жакетта говорила, чтобы ободрить дочь, укрепить ее веру в себя, однако страх Элизабет будто удвоился, когда они вместе спустились вниз и дали знак кормилице Дженни. Три дочери королевы повыскакивали из комнаты, разбросав деревянные кубики, которых набрали в подолы, и запрыгали возле нее. Старшей, названной Лисбет в честь матери, было всего четыре года. Хмурясь, она поглядела на обеих младших сестер, сразу почувствовавших напряженность и заплакавших. Мэри и Сесиль сели на пол и протянули руки к матери, покраснев от рыданий.

– Тихо, девочки, – произнесла Элизабет по возможности строгим тоном. – Я сейчас уйду ненадолго, чтобы ваш брат получил Господнее благословение в купели аббатства. Я скоро вернусь, обещаю вам.

Последней из комнаты появилась няня девочек, на лице которой, как и всегда, застыло выражение слепого коровьего обожания. Не поднимая глаз, она собрала своих подопечных и увела их назад, в боковые комнаты.

Элизабет подумала, что ей станет дурно, пока Дженни кутала ее в тяжелый плащ, чтобы защитить ребенка от любого холодного дуновения.

– Его необходимо крестить, – шепнула королева самой себе, словно повторяя молитву. – Я не лишу своего мальчика небес, если он все-таки не выживет… После родов и так уже прошло несколько дней. Земли аббатства пользуются правом убежища. Я не стану прятать своего сына, не покрою его позором никогда.

В глазах ее матери искрились слезы гордости. Жакетта и в самом деле подхватила оставленную кем-то у двери дубинку. Дженни, сделав шаг вперед, открыла дверь перед своей госпожой, и от реки донесся шум бегущей воды.

Ночь встретила их ярким светом, и Элизабет на мгновение попятилась при виде ожидавших ее мужчин с факелами в руках. Она услышала, как охнула мать, но тут же все поняла. Аббат решил помочь ей, вместо того чтобы и дальше отговаривать ее и сопротивляться ее словам. Она не знала, что было этому причиной… быть может, трепещущий от страха монашек изложил ее дело лучше, чем она могла надеяться, или же пожилой аббат сдался и покорился ее упрямству. Королева двинулась между двумя рядами облаченных в черные мантии монахов, откинувших на плечи свои капюшоны и державших в руках факелы. Пламя освещало их лица, и Элизабет еще более успокоилась, заметив, что многие из них улыбаются. Ее ждала не толпа, пришедшая, чтобы вытащить ее с детьми из убежища, и не суд, собравшийся, дабы вынести приговор ее поступкам. Эти люди кланялись королеве и улыбались младенцу, посапывавшему в складках ее теплого плаща.

Гордо подняв голову, Элизабет шла между двух рядов. Свет факелов не позволял ей видеть, что творится во внешней тьме. Все вокруг было сокрыто мраком, но перед ней пролегал светлый путь к огромной, открытой двери аббатства. Она увидела, что там ее ожидают другие люди, и уверенность ее поколебалась. Мать прикоснулась к ее руке:

– Не показывай им своего страха, моя голубка. Верь Богу… и аббату. Они не позволят, чтобы тебе причинили вред.

Элизабет заставила себя улыбнуться и, ощущая, как колотится и спешит ее сердце, дошла до двери аббатства, где из холода ночного попала в равный ему холод внутри здания.

Эдуард в волнении ожидал того мгновения, когда герцог Карл Бургундский войдет в комнату. Их не заставили ждать, и, поднимаясь вместе с братом Ричардом для поклона, опальный король увидел, как герцог отвязал с шеи салфетку и отбросил ее в сторону.

– Эдуард, друг мой! – воскликнул он. – Какое вероломство! Какая несправедливость! Я узнал обо всем этом только сегодня утром.

Эдуард протянул руку для рукопожатия, однако старший монарх обнял его. Когда хозяин дома отступил назад, английский король будто распрямился – уверенность начала возвращаться к нему.

– Вы почтили меня своим прибытием, ваше величество, – проговорил герцог Карл. Взгляд его коснулся горла Эдуарда, ворота его грязной после дороги рубашки, а рука герцога, как заметил Ричард, коснулась золотой фигурки и цепочки на собственной шее.

– Ты не носишь Золотое руно?[17] – спросил герцог Карл.

– Прости, Карл, но мою спину покрывает одна только рубашка. Орден дома, – ответил Эдуард.

– Я велю подать тебе другой, чтобы все люди знали о том, что ты не только король Англии, но и рыцарь Бургундии, так ведь? Потом одежда! Клянусь, еще до заката ты будешь снова одет так, как подобает королю. A кто этот превосходный молодой человек?

– Мой брат Ричард, герцог Глостер, если наши титулы еще не объявлены вне закона. – Последние слова явно заставили Эдуарда опять приуныть: голова его поникла, а кожа вновь приобрела сероватый оттенок.

Герцог Карл немедленно заметил перемену его настроения:

– Эдуард, ты был моим другом с тех пор, как получил корону. Когда этот паук, этот Луи Французский, снюхался с Уориком, ты пригласил нас с отцом в Лондон. Я не забыл эти вечера, Эдуард. Как мы тогда пили! Ты был щедр, более чем щедр. Ты принял моего отца как равного, и он был горд этим. Теперь, когда его нет в живых, ты остаешься одним из самых близких мне друзей. Позволь мне отплатить тебе тем же добром. – Герцог Бургундский почтил Ричарда взглядом и поклоном, однако все внимание его, вся энергия были обращены на этого великана, на английского короля, вдруг оказавшегося в его власти.

Герцог Глостер подумал, что этому человеку едва ли стоит доверять, хотя положиться на его враждебное отношение к французскому королю, пожалуй, все-таки можно. Родство – Луи и герцог Карл были кузенами – здесь ничего не значило; кто-кто, а Йорки с Ланкастерами понимали это лучше многих. Важнее было то, что Карл унаследовал собственные земли всего три года назад и уже успел заслужить за это время прозвище Смелый. Последовательный ряд генеральных сражений позволил ему захватить Фландрию, и мысль о хорошо обученных профессиональных бойцах герцога Бургундского заставила Ричарда улыбнуться.

– Я не стану жить в изгнании, Карл, – вдруг проговорил Эдуард. – Весной я вернусь в свое королевство, где или погибну, или выпущу злую кровь из всего этого нарыва. Клянусь тебе в этом.

Превосходные слова, если учесть, что сказаны они человеком, стоящим в промокшей насквозь рубахе, едва прикрывающей круглое брюшко, и не имеющим в кармане монет даже на стакан вина. Тем не менее бравада сработала, и герцог Карл кивнул, покоряясь порыву. Хлопнув в ладоши, он призвал слуг и приказал им увести гостей и привести их в должный вид, посулив продолжить встречу после того, как они подкрепятся и отдохнут.

Ричард с удовольствием позволил ватаге слуг проводить его в теплые комнаты, где грелась вода, к огромной медной ванне, полной горячей воды, раздеть и обмерить его. После этого он с закрытыми глазами опустился под воду, скривившись от обжигающего прикосновения, немедленно начавшего раскручивать ту жесткую массу, в которую превратилась его спина между лопатками. Невзирая ни на что, он не смог сдержать стон. Рядом Эдуард погрузился в такую же ванну, расплескав воду массивным телом, что заставило слуг немедленно броситься подтирать лужи.

Откинувшись в блаженстве на спину, Глостер едва не зарыдал от того облегчения, которое принесла ему горячая вода. Он тут же решил завести у себя дома подобное удовольствие – быть может, с парой-другой слуг, умеющих управляться с ванной. Чудесное ощущение! А еще раз открыв глаза, герцог обнаружил перед собой блюдо с яствами на широкой доске через всю ванну. Съев несколько виноградин, он пропустил полный кубок какого-то крепкого зелья, поперхнувшись анисовой теплотой, обжегшей его горло.

– Хороша горькая у герцога, Эдуард! – окликнул он своего брата. – Тебе понравится.

Король сидел, привалившись спиной к изголовью ванны и положив могучие руки на края посудины. Услышав голос Ричарда, он приоткрыл глаза и протянул руку к кубку, немедленно наполненному и поднесенному услужливым лакеем. Однако рука Эдуарда застыла в воздухе. Он покачал головой и не пожелал принять питье:

– Нет. Не стану пить ни от виноградной лозы, ни от ячменного колоса, пока не верну себе мою Англию. Я слишком разжирел, потерял скорость. Я потею, брат, и на боках моих обнаружились складки, которых не было, когда я сражался и участвовал в турнирах. Нет, Ричард, теперь я буду жить как монах-девственник, пока не сумею вернуть свое. И обещаю тебе, что впредь не потеряю добытое, размякнув и ослабев. Клянусь в этом перед Богом своей жизнью и честью!

При этих словах Ричарду показалось, что он заметил толику прежней силы, промелькнувшей в чертах его брата сквозь покров затянувшей его плоти. Глостер вознес Господу коротенькую молитву о том, чтобы этому быку хватило воли выполнить свой обет и не сдаться перед очередной бутылкой.

Вдруг его осенила внезапная мысль, и Ричард притих.

– Кстати говоря, твоя королева уже должна была родить. Может быть, у тебя уже есть сын, – сказал он.

Эдуард сощурил глаза, безмятежно почивая посреди теплого пара:

– Или родилась дочь, или появившийся на свет младенец уже умер. Мне нужно войско, Ричард. Тогда и посмотрим.

Король снова открыл глаза и через всю комнату посмотрел на брата:

– Завтра поднимешь меня на рассвете, Ричард. Я хочу присоединиться к твоим тренировкам. Готов ли ты наделять меня синяками?

Мысль эта наполнила Глостера отвращением. Тем не менее ему был понятен овладевший братом порыв. Истина заключалась в том, что на родине, в Англии, их титулы и земли будут отняты парламентским актом. Надежды у них оставалось так немного, что он не хотел лишать своего брата ее последней крохи.

– Конечно подниму, Эдуард. А сейчас отдыхай.

Элизабет, не чувствуя себя, шла по великому нефу аббатства, в котором уже пять веков короновались короли и отправлялась месса. Освещенная лампадами сверху, она ежилась, прижимая к себе своего сына, чтобы он чувствовал запах ее кожи, чтобы ему было тепло и уютно. Она заставляла себя идти вперед, с болезненной четкостью осознавая, что ей сопутствует хромой человек, постукивавший палкой по мощеному полу. Впереди, у крещальной купели, их уже ожидал аббат Томас Миллинг, ветхий годами муж, на кирпично-красном лице которого выделялись белые брови.

Дерри Брюер склонился к королеве под мерный стук своей трости.

– Я не воюю с детьми, миледи. Не бойтесь. Если вам угодно, считайте, что на сегодня между нами действует небольшой договор. Милорд Уорик придерживается такого же мнения. Слухи о вашем намерении дошли до нас, и мы решили, что не вправе пропустить подобную оказию.

Элизабет до боли стиснула зубы, отказываясь даже смотреть в сторону шпионских дел мастера. Она знала, что Ричард Невилл, граф Уорик, следует за нею. Сердце ее начало дрожать и спотыкаться, уже когда она увидела его, склонившегося перед ней в глубоком поклоне возле двери аббатства. Теперь же оно барабанило так, что она начала опасаться упасть и выронить младенца на каменный пол. Элизабет знала этих людей и не доверяла им. Милостью Божьей было лишь то, что она не могла видеть лицо Уорика в миг его торжества. Его-то королева знала лучше всех: едва появившись при дворе, она сразу разглядела нутро этой вьющейся лианы.

Элизабет понимала, что раскраснелась, что капельки пота на ее коже уже сливались в струйки. Она задыхалась, и руки ее дрожали не меньше, чем не так давно дрожали ладони брата Павла. Как же она жалела теперь о том, что вышла из своих комнат!

Мать шла справа от нее, опустив голову. Свет и приветливость оставили ее лицо.

Но аббатство – это дом Божий. Один лишь Бог защищает их, снова и снова повторяла себе Элизабет. И все же убийства случались и перед алтарями – добрые люди падали бездыханными на освященные земли, хотя падение их подчас сотрясало до основания королевства и низвергало короны.

И как бы услышав отзвуки прежних потрясений, королева отрицательно покачала головой и прибавила шагу. Она не позволит врагам победить, им придется сперва убить ее. И она не позволит им вырвать сына Эдуарда из ее рук. Ради своего мужа, ради собственной гордости Элизабет высоко несла голову. Эти люди понимали, что она испугана, однако ее величество не позволит себе проявить собственный страх перед ними.

Возможно, за прошедшие века аббатство видело и более странные группы, чем та, что собралась в тот вечер под его крышей, однако Элизабет сомневалась в этом. Брюера и Уорика сопровождал Джон Невилл, которого она знала как Нортумберленда. Он окинул ее холодным взглядом, и королева ощутила этот холод буквально собственной кожей. Кроме матери, ее сопровождала только насмерть перепуганная кормилица Дженни, стоявшая, как подобает, за ее спиной. Три женщины, трое мужчин и между ними – облако страха, способное створожить любое молоко.

Когда Элизабет оказалась возле аббата Томаса, тот посмотрел на нее такими же лягушачьими и полными паники глазами, как и ее собственные. Уорик был при мече, и она не сомневалась в том, что у начальника тайной службы найдется при себе не одно злое лезвие, какая-нибудь удавка или бритва, какими пользуются люди, способные незаметно убить и вовремя отойти в сторону. Трудно было не дрогнуть в присутствии такого человека, с учетом всего, на что был способен Дерри Брюер.

Элизабет заставила себя посмотреть на графа Уорика. Заметив на себе ее взгляд, он немедленно отставил ногу назад и отвесил глубокий поклон:

– Миледи, мастер Брюер сказал вам чистую правду. Вам ничто не грозит, клянусь своей честью.

– Ненадежная монета, порченная изменой, – с подчеркнутой интонацией произнесла Элизабет.

Уорик слегка покраснел, однако улыбка не сошла с его губ. Он празднует свою победу, решила королева. Оказавшись на такой высоте, можно и не каркать.

Аббат прокашлялся, и все глаза обратились к нему.

– Напоминаю всем присутствующим о том, что ее величеству, супруге короля, леди Элизабет Йоркской… властью и правом Святой Господней церкви было предоставлено убежище в аббатстве. Бог видит всех нас, джентльмены. Видит через эти самые окна, видит с особой ясностью. И сейчас Он смотрит на нас, взвешивая каждое наше слово. Его именем, в этом святом месте я не потерплю никакого вмешательства, никакого шума. Крещение, первое из семи великих таинств, открывает человеку дорогу к Церкви. Это не представление уличного комедианта. Надеюсь, вы меня поняли?

Трое мужчин закивали и что-то забормотали в знак согласия. Взгляд аббата обратился к Элизабет, и королева проглотила свой страх. Она не надеялась оставить храм с миром. Ставка была слишком велика, и Элизабет в отчаянии уже обдумывала, что будет делать, если у нее отберут ребенка.

– Все дети рождаются с лежащим на них пятном первородного греха, смываемого только чистой водой крещения, ведь и Христос был крещен в реке Иордане, – продолжил аббат Томас. – А теперь, Элизабет, передай в мои руки твоего сына Эдуарда.

С полными слез глазами, ощущая струйки их на щеках, королева раскрыла плащ. Страх в этот момент настолько овладел ею, что ослепившие ее слезы казались благословением. Она подумала, что, если кто-либо из троих незваных свидетелей протянет руку к ее сыну, сердце не выдержит и она умрет на месте.

Аббат принял запеленатого ребенка из ее рук, улыбнувшись мирно спящему младенческому личику, ибо он ощущал страх, владевший его матерью, и гневался на вызвавших его людей. Однако, невзирая на это, он не стал спешить с совершением обряда. Элизабет и ее мать громко повторяли за ним, и к голосам их присоединялись голоса Брюера и обоих Невиллов, не вызывая протестов аббата.

– Отрекаешься ли от сатаны?

– Отрекаюсь.

– И от всех дел его?

– Отрекаюсь.

– И от всех пустых посулов его?

– Отрекаюсь.

Опустив большой палец в миро, аббат Томас коснулся ушей, век и грудки младенца, начертал крест на его груди. Ребенок пискнул и завозился, но затем на мгновение умолк, когда, держа его над купелью, аббат зачерпнул из нее воды серебряным ковшиком и чистой струей полил его головку со словами:

– Крещаю тебя, Эдуард, во имя Господа нашего Иисуса Христа.

Малыш поперхнулся, булькнул, пустил слюни и заморгал.

В этот странно торжественный момент Элизабет ощутила, как отхлынула часть ее страхов, ибо самая главная опасность отступила. Ее маленькому ребенку не будет воспрещен вход на небеса, даже если мальчик умрет в следующее мгновение. Она почувствовала, как с плеч ее падает лежащее на них в последние дни бремя, и из глаз у нее снова полились слезы. Ужасно было проявить свою слабость перед лицом врагов ее мужа.

Аббат принял чистую простынку из рук Жакетты и завернул в нее озябшего малыша. Личико его покраснело, и он заливался криком, однако этот ребенок уже родился для вечной жизни. Элизабет проследила за тем, как ее мать приняла младенца и закутала его потеплее, а потом наконец повернулась к троим свидетелям.

На устах Дерри Брюера почивала улыбка.

– Это мне пришла в голову идея прийти сюда. Полагаю, что мне следует теперь извиниться. Тем не менее я хотел присутствовать при крещении этого дитя. В конце концов, его отец бежал из страны. Трон благополучно возвратился к Ланкастеру, и наследником престола теперь является другой превосходный молодой человек. Конечно, нас ждут годы усердного труда, однако так бывает всегда. Тем не менее я должен был увидеть сына Эдуарда. Если ему суждено вырасти, он, может быть, станет рыцарем при дворе сына короля Генриха… но не знаю. – По лицу Брюера пробежала тень, и на мгновение он прикрыл ладонью глаза. – Надеюсь, что он не будет воспитан в ненависти, миледи. Довольно с нас войн.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Герцог Кларенс – герцогский титул, традиционно присваиваемый младшим членам английской и британской королевской семьи.

Вернуться

2

Джаспер Тюдор (также известен как Тюдор из Хетфилда; ок. 1431–1495) – граф Пембрук (1452–1461 и 1485–1495), 1-й герцог Бедфорд с 1485 г., лорд Гламорган с 1486-го, юстициарий Южного Уэльса и наместник Ирландии в 1486–1494 гг., валлийский военачальник, сторонник Ланкастеров во время войны Алой и Белой розы; второй сын Оуэна Тюдора и французской принцессы Екатерины Валуа, дядя короля Англии Генриха VII.

Вернуться

3

Констебль – управляющий всеми делами имения в отсутствие лорда. Он всегда находится при замке и, как правило, принадлежит к дворянскому сословию, к бедным безземельным рыцарям.

Вернуться

4

Битва при Таутоне – самое кровопролитное сражение войны Алой и Белой розы, произошедшее близ Йорка в Вербное воскресенье, 29 марта 1461 г. Считается крупнейшей из всех битв, состоявшихся на территории Британских островов.

Вернуться

5

Битва при Азенкуре состоялась 25 октября 1415 г. между французскими и английскими войсками близ местечка Азенкур в Северной Франции во время Столетней войны; в ходе ее французы были наголову разгромлены при минимальных потерях англичан.

Вернуться

6

Джек Кэд – вождь крестьянского восстания в Англии в 1450 г., выдававший себя за Джона Мортимера, побочного сына последнего графа Марчского.

Вернуться

7

Оуайн, или Оуэн, Глендур (1349 или 1359 – ок. 1416), также Оуайн IV Уэльский, последний валлиец, носивший титул принца Уэльского. По линии отца был потомком правителей древневаллийского королевства Повис, а по линии матери – потомком королей Дехейбарта.

Вернуться

8

Герцог Глостер – титул некоторых младших принцев английского (позже британского) королевского дома.

Вернуться

9

«Древний змий да сгинет злой. Сатана пускай отыдет» (лат.). Из «Молитвы святого Бенедикта».

Вернуться

10

Хозы – нечто среднее между чулками и штанами.

Вернуться

11

Когг, ког – средневековое одномачтовое палубное парусное судно с высокими бортами и мощным корпусом, имевшее в основном торговое назначение.

Вернуться

12

Мидия, съедобная ракушка, а также тряпка, растяпа, балда (фр.).

Вернуться

13

Уорик – 6-й граф Солсбери.

Вернуться

14

Пьютер – сплав свинца и олова.

Вернуться

15

Джон Гонт – первый герцог Ланкастерский, третий выживший сын короля Англии Эдуарда III и Филиппы Геннегау. Его прозвище Гонт означает, собственно, «Гентский», «родившийся в Генте». Основатель дома Ланкастеров, к которому принадлежали английские короли Генрих IV, Генрих V и Генрих VI.

Вернуться

16

В начале XIII в. в лондонском Тауэре устроили зверинец, в котором, помимо прочего, содержались и львы.

Вернуться

17

Орден Золотого руна – рыцарский орден, учрежденный Филиппом III Добрым, герцогом Бургундским, в 1430 г.; одна из самых древних и почетных наград Европы.

Вернуться