Наследница
Елена Богатырёва

© Елена Богатырева

© Елена Богатырёва, 2020

ISBN 978-5-4485-1403-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

© lev i Sova s.r.o. 2016

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельца авторских прав.

Сайт автора http://elenabogatyreva.ru/

Пролог

24 декабря 2000 года. Утро. Озеро Селигер

Игнат Тимофеевич соседа своего недолюбливал. Будь тот полноценный человек, а не инвалид – тогда бы не любил откровенно, без маскировки. А так говорил себе: ладно, мол, обойдемся. Сосед по загородному хозяйству попался ему самый что ни на есть неприятный. Ни тебе «здрасьте», ни «до свидания».

Обиднее всего старому боевому генералу было то, что дом соседский за долгие годы стал ему как родной. Жил там Василий, его однополчанин. Так чуть ли не каждый вечер проводили за наливочкой, за разговором, за шашками. Случалось – и на рыбалку, и в лес по грибы. Но Василий лет пять как помер, а дети его родовое гнездо не уберегли и через полгода после смерти родителя – продали.

Игнат Тимофеевич сразу к новым соседям не пошел – марку выдерживал, но и те с визитом не торопились. Вот скука смертная и взяла верх: надел он форму, не парадную – обычную, положил в корзинку бутылочку коньяка, прикрыл листьями ревеня да и отправился к новым соседям – знакомиться. Больше ведь поблизости – ни души, податься некуда. Представлял разное – как обрадуются, засуетятся, будут звать к чаю. А он из корзинки бутылку подденет да выставит. Как рассмеются, скажут: «Уж не в лесу ли отыскали?» Хозяйку представлял добрую, с полными руками, как у Василия жена была. Царствие ей Небесное, померла годом раньше супруга.

Но сосед встретил его неласково. Глядел исподлобья, сесть не предложил, разговором занять не стремился. Хотя по возрасту вроде ровесник, выглядел больным, ходил с превеликим трудом, все больше в кресле инвалидном катался. Назвал только имя – Павел Антонович, да и покатил к дому. Так и ушел Игнат Трофимович ни с чем. А вернее – с обидой ушел и с неудовлетворенным любопытством.

Любопытство свое он удовлетворял через бинокль трофейный, с мансарды, откуда часть соседского участка хорошо просматривалась. Жизнь Павел Антонович вел совершенно разнузданную. Кроме двух молодых баб – рыжей и пепельной, – никто к нему не заглядывал. Причем так: сначала все рыжая крутилась. Напористая такая и фигуристая. Волосы распускала, ластилась. А потом поселилась пепельная – совсем молодка. Лежит, бывало, на кушетке у крыльца в чем мать родила, лицо только шляпкой прикроет, а Павел Антонович по ней руками водит или рядом на солнышке греется и слюни пускает. В общем – стыд и срамота, но оторваться от бинокля сил не было.

Потом соседу все чаще «скорую» вызывать стали – за лето врачи пять или шесть раз приезжали. Осенью сосед с пепельной уехали и вот вернулись только к Новому году. Видно – на праздники. Игнат Тимофеевич тут же к биноклю, но ничего интересного. Окна – в узорах, а на улице – мороз, на кушетке не позагораешь. То есть опять тоска и смертная скука. Дети прислали телеграммы, что приехать на Новый год не могут, и звали к себе. Он бы и рад, но хозяйством себя обременил не подумавши. Еще при Васе дело было – лошадь завел для езды. А потом во вкус вошел – козу и кур. На кого их бросишь? Вечером он принял решение: гордость свою унять и завтра же еще раз к соседу зайти. Под хозяйственным предлогом. Кто знает, может, на этот раз что сложится. Сил больше не было терпеть одиночество. Особенно наливку пить по праздникам, чокаясь с лохматой по нынешней моде телевизионной дикторшей.

Все утро Игнат Тимофеевич бродил по дому, выискивая себе неотложные дела. Идти к соседу гордость не давала, а не идти не позволяла язва одиночества. Сам с собой боролся. А потом плюнул и послал соседа в самое что ни на есть далеко. Вслух послал. Громко. А дело было в сарае, что как раз на границе участков. И в ответ услышал такое…

Павел Антонович ревел, как раненый вол. Матом ревел, все слова перебрал и даже парочку употребил, Игнату Тимофеевичу совсем неведомых. Пока тот гадал, что бы это значило, послышался женский всхлип и взвизг, звук оплеухи и снова – брань. Догадавшись наконец, что не ему предназначался мутный поток ругани, Игнат Тимофеевич прильнул к щели.

– Где тебя только черти носят? – размахивая костылями, кричал Павел Антонович. – Дура беспросветная!.. Чтоб тебя… В машину, быстро. Обвели вокруг пальца! Всех в порошок сотру, даже Лию твою ненаглядную… Что стоишь?

Женщина, всхлипывая, бросилась к соседу и, подставив ему плечо, доволокла до здоровенного джипа, который всю ночь простоял за оградой. Действие перенеслось за забор, и Игнат Тимофеевич кинулся к дому, достал бинокль, приоткрыл на втором этаже окошко и залег.

Женщина долго вталкивала Павла Антоновича в машину – подсаживала, укутывала. Но похоже, сосед продолжал браниться, потому что женщина время от времени утирала глаза кулаком. Жаль, не разобрать было слов с такого расстояния. Интересно, которая на этот раз, – рыжая или пепельная? Под шапкой не распознаешь. Машина тронулась с места и, набирая скорость, понеслась под гору. Игнат Тимофеевич не успел перевести бинокль, и теперь вместо машины перед ним оказался лишь примятый снежок. И еще – человек стоял за деревьями. Игнат Тимофеевич только руку его разглядел, с наколкой. Он бы и лицо рассмотрел, техника-то немецкая, верная, но в эту минуту прогремел взрыв, размноженный эхом в морозном сухом воздухе. Игнат Тимофеевич отбросил бинокль и прильнул к стеклу: на дороге полыхало пламя. Скатившись к замерзшему ручью, джип лежал под горой беспомощный, колесами вверх, как перевернувшийся жук. Игнат Тимофеевич бросился на улицу, но у ворот услышал второй взрыв и понял, что вряд ли сумеет кому-нибудь помочь. Но он все-таки спустился к ручью, проверить – так ли. Отвернулся, и впервые за долгие годы рука потянулась перекреститься. Но спохватился, руку ото лба отдернул и быстро пошел в гору, к почте, где был единственный в округе телефон…

24 декабря 2000. Поздний вечер. Санкт-Петербург

В окнах третьего этажа по Восьмой линии Васильевского острова вспыхивали и гасли разноцветные огоньки. Музыку было слышно даже на улице.

– Гуляют, – удивленно протянул прапорщик, выходя из машины вслед за капитаном. – Вот уж…

Но тот уже скрылся в подъезде.

На звонок не открыли – ясное дело, кто же его услышит? Но дверь оказалась незапертой, и капитан протиснулся в темный коридор, морщась от запаха марихуаны и резких женских духов. Проталкиваясь сквозь танцующих, он выискивал глазами девушку, облик которой совпал бы с фотокарточкой, которую ему предъявили в штабе. Он искал девушку с копной рыжих вьющихся волос и миндалевидными синими глазами. Нос – с горбинкой, губы – тонкие, родинка на правой щеке. Он был уверен, что без подсказки найдет ее даже здесь, в темноте и сутолоке, потому что вряд ли сыщется такая вторая.

– Вы – Лия, – то ли выдохнул, то ли выкрикнул капитан, ухватив за тонкий локоть ту, чей образ с утра носил в памяти.

Сначала девушка удивленно взглянула на его форму, потом посмотрела в глаза и направилась в соседнюю комнату. Капитан вышел следом и снова спросил:

– Лия Светлова?

– Да.

– Вам нужно будет поехать со мной.

– С какой стати? – скривила она тонкие губки и показалась капитану несимпатичной, даже отталкивающей.

– Произошло несчастье. Погибла ваша бабушка…

Девушка стала медленно опускаться на стул, и капитан сделал движение подстраховать ее, чтобы ненароком не упала.

– Когда? Как? – крикнула Лия, потому что музыка стала громче.

Теперь ее губы дрожали, и она вновь стала казаться ему ангелом во плоти. Капитан сдержанно кивнул в сторону входной двери и помог девушке подняться. Она накинула шубку и спустилась вслед за ним к машине. Молча покатили по ночным улицам.

– Будет опознание? – с трудом выговаривая каждое слово, спросила девушка.

– Опознавать-то нечего, – буркнул капитан, уткнувшись в окно.

В отличие от молодого капитана, всю дорогу смотревшего на Лию с благоговением, в строгом полутемном кабинете с ней обращались совсем иначе. Несколько военных – она разглядела только, что младший из них был подполковником, – задавали ей вопросы, вовсе не заботясь о ее чувствах.

– Сколько вам лет?

– Двадцать.

– У вас остались родственники?

– Не прямые… И я их не знаю.

– Догадываетесь, почему вы здесь?

– Погибла моя бабушка, мне сказали.

– Вам не кажется странным, что гибелью бабушки занимаются военные?

– Я не знаю…

– Вместе с ней погиб некий Павел Антонович Синицын. Вы знаете его?

– Она что-то такое говорила…

– Что?

– Что он очень болен. И ему нужна помощь…

– Ваши родители ведь тоже погибли, верно?

– Да, давно.

– Тоже в аварии?

– Да.

– В последнее время кто-нибудь звонил вам? Угрожал? Предлагал что-нибудь?

– Нет.

– Если хоть что-то в ближайшее время покажется вам странным или подозрительным, обязательно позвоните нам, – один из мужчин протянул ей клочок бумаги с нацарапанным телефоном.

– Хорошо. Но я не понимаю…

– Можете идти.

Лия поднялась и, уже взявшись за дверную ручку, услышала:

– Вы когда-нибудь видели этого Синицына?

– Да. Раз или два – не помню.

– Он жил один? Вы в курсе, что за несколько дней до гибели он женился?

Она удивленно подняла брови.

– Некую Аню никогда у него не встречали? Мужчины за столом внимательно наблюдали за Лией, стараясь уловить малейшую тень, которая могла пробежать по ее лицу.

– Меня это никак не касается, правда? – холодно сказала Лия и вышла.

1

31 декабря 2000 года

По дороге на работу Николай Васильевич Воронцов вновь ощутил неприятное чувство тревоги. Внутри словно зажегся красный огонек, и тело привычно отреагировало – руки сдавили руль сильнее, зубы плотно сжались, дыхание стало реже. Что-то должно было случиться. Интуиция подводила его редко. Где-то за поворотом его поджидало то, что он называл искушением. И на этот раз он не был уверен, что сумеет устоять.

Пятнадцать лет назад он решил больше не вмешиваться в течение этой жизни. Осел в Питере, сменил адрес и телефон. Отгородиться от людей оказалось совсем нетрудно. Отвечаешь на вопросы односложно и на ходу – больше тобой не интересуются. Ни соседи, ни коллеги. Мысленно разговариваешь сам с собой, с друзьями, раскиданными по всей стране. Дверь своей квартиры охраняешь от посторонних, точно алтарные врата: внутрь – только посвященные. Не отказываешь себе в маленьких радостях, вроде бутылки водки по выходным или знакомства с приятной блондинкой среднего возраста – легкомысленной и веселой, такой, которая наивно поверит, что номер телефона, который ты ей записываешь наутро, действительно твой.

Поначалу он пытался отказаться и от этих маленьких радостей. Сразу же после смерти Вики, глядя на симпатичную женщину, чувствовал себянегодяем. И потому что любил ее очень, и потому что винил себя в ее смерти. Возможно, какой-то другой мужик на его месте сумел бы обойтись. Но природа запрограммировала его иначе. Через год все женщины, от семнадцати до семидесяти, казались ему соблазнительными. Они заполонили его сны и мысли. Воронцов был на грани нервного срыва, когда случайная белокурая бестия, поймав его на тротуаре у своего дома, попросила втащить на четвертый этаж новое кресло. Воронцов втащил и попросил воды. Она принесла вина. Они поняли друг друга без слов, и Воронцов провел у нее на три часа больше, чем нужно для того, чтобы выпить бокал вина.

После этой встречи все разом встало на свои места и соблазнительных женщин на свете оказалось втрое меньше. С той поры мелкие радости стали обязательной частью его жизни. Но он потреблял их как больной лекарство: в обязательном порядке, в ограниченных дозах и только для того, чтобы испытать временное облегчение. Он чувствовал себя безнадежно больным. Выздоровление ему не грозило.

После смерти Вики одиночество не тяготило его. Напротив – оно врачевало его раны. Но со временем раны затянулись, утрата потеряла привкус горечи, а пустота сделалась невыносимой. Воронцов попробовал съездить на рыбалку с соседом, выпить с коллегами, но мужики оказались настолько ограниченными и приземленными, что пустоты его ничем, кроме разочарования и раздражения, не заполнили. Выходило, что не только он отгородился от мира, но и мир отгородился от него.

Время шло, а он так и не привык к своей новой жизни. Хотя вроде бы неплохо в ней устроился. Несколько лет назад открыл собственную мастерскую по ремонту телевизоров и магнитофонов. Стал прилично зарабатывать. Даже – более чем.

Но когда добрая половина твоих друзей пребывает в мире ином, важно выбрать – с кем ты. Мысленно с ними или еще хочешь тряхнуть стариной. Воронцов этого выбора не сделал.

Жизнь давно перестала удивлять его, радовать новизной. Она была для него известна как знакомая с детства улица – вдоль и поперек. Ни надежд, ни иллюзий. Делать ему здесь вроде бы было совсем нечего. Но что-то еще удерживало. Всегда – слабо, едва ощутимо, но в последнее время – навязчиво и чуть ли не властно…

Началось с того, что ночью на Светлановском проспекте со стороны Сосновки ему под колеса выскочил пес. Воронцов инстинктивно нажал на тормоз. До дома оставались каких-нибудь пятьсот метров, но, вместо того чтобы, чертыхнувшись, ехать дальше, остановил машину. Пес лежал на боку, тяжело дышал и беззащитно щурился на свет фар. Потом перевел взгляд на него… Самая коварная штука на свете – собачьи глаза.

Воронцов забрал пса домой, неосознанно надеясь, что тот сдохнет еще по дороге. Но пес на третий день стал, пошатываясь, скользить по паркету. А через неделю отъелся и на правах совладельца квартиры принялся лаять на соседей, проходивших по лестнице. Тогда Воронцов отвез его туда, где подобрал, выбросил из машины и спокойно поехал по своим делам. Вечером, когда он вернулся, пес лежал у двери, неуверенно помахивая хвостом.

За последние пятнадцать лет это было его первым вмешательством в реальную жизнь. Что-то нарушилось в привычном ходе вещей, и теперь поганое чувство скорых перемен точило когти о его душу, точно кошка. Искушение. Отвратительное, маленькое и слепое. Пока – маленькое. Но по своей прошлой жизни он помнил, каких размеров оно способно достичь, – вырастет в огромного монстра и поглотит весь мир. Если не убить его в зародыше.

Но лохматый Дик, которого нужно было бросить на дороге подыхать, спал на его диване, а значит, процесс пошел. И процесс этот был необратимым.

С момента появления Дика прошел месяц. И все это время чувство тревоги не покидало Воронцова. Он слишком привык к тому, что кто-то исчезал из его жизни. Исчезал безвозвратно, оставляя по себе горький кровавый след в душе. Но вот то, что кто-то появлялся, было необычно…

Возле мастерской его уже поджидали клиенты. Предпраздничный аврал начался два дня назад. Все словно только вчера вспомнили о надвигающемся празднике, тащили телевизоры и магнитофоны. Он до восьми вечера отбивался от обезумевших заказчиков, уверяя, что семья ждет его с обеда. «Нет у вас никакой семьи, – обиженно сказал парень, единственный, кого Воронцов все-таки выставил за дверь. – Я здесь три часа проторчал. Любая жена давно бы телефон оборвала…» Он посмотрел на паренька сверху вниз, как большой медведь на маленькую моську. В глазах у того светились безнадежность и отчаяние. Значит, музыка предназначалась не для большой компании оголтелых реперов, а для конкретной особы в короткой юбке, на которую были виды и планы. Воронцов понимающе ухмыльнулся, взял у парня магнитофон, но внутрь не пустил – обиделся за жену. Через пару минут вынес, сунул квитанцию и не стал пересчитывать мелочь, которую мальчишка ссыпал ему дрожащей рукой. В брошенном взгляде промелькнули торжество и легкое безумие. «Влюблен, – поставил диагноз Воронцов. – Мысленно уже расстегивает пуговицы на ее блузке под завывания Витаса…» Вслед мальчишке смотрел с грустью, без зависти. Как только он скрылся из виду, заперся, вырубил свет и с удовольствием выкурил сигарету, наслаждаясь тишиной.

Хотелось ни о чем не думать, но на ум сами собой пришли годы, когда и его ждали к праздничному столу. Ждали с нетерпением и любовью…

Вика была безупречно красива, нежна и умна ровно настолько, насколько это необходимо женщине. Даже привередливая мама пришла от нее в восторг. Но все это было совсем в другой жизни, которую он подзабыл. Воспоминания закрадывались порой, но он тут же изгонял их, как выключают телевизор, не желая смотреть «тяжелый» фильм с плохим концом.

Иногда Воронцову казалось, что та, другая жизнь прервалась по воле судьбы, но чаще он винил во всем только себя. Нельзя было оставлять ее одну. Не нужно было лезть не в свое дело.

Он встретился с Викой, когда уже окончательно решил в ближайшее столетие обойтись без гименеевых уз. Женщины любили его и так, несмотря на скоротечность отношений и ветер, который гулял у него в голове. Но в двадцать девять он отправился в библиотеку за журналом «Радио» и увидел ее. Сразу подумал: завтра же женюсь, у нас будет трое детей, и мы доживем до бриллиантовой свадьбы. Подумал в шутку, а спустя три месяца женился всерьез. Правда, со всем остальным – с детьми и с бриллиантовой свадьбой – не сложилось… Хотя, кто знает, если бы она дожила…

Воронцов очнулся, когда огонек сигареты обжег пальцы. Бросил окурок в пепельницу, быстро собрался.

В его положении, когда никто, кроме пса, не ждет к не накрытому столу, можно было бы и не торопиться. Но он свято верил в приметы, а примета гласила: как встретишь Новый год, так его и проведешь. Поэтому нужно было успеть засесть в любимое кресло с бутылкой водки, пока часы не пробили двенадцать.

Времени оставалось достаточно. Вагон метро почти пустой – три шумных долговязых отпрыска с гитарой и девчонка в углу. Он бы никогда не обратил на нее внимания – пальто мешком, на спине рюкзак, точно старушка, собравшаяся на дачу, но у нее были волосы цвета темного янтаря.

Когда-то, в ранней юности, он знал девушку точь-в-точь с такими же волосами. Редчайший оттенок. И вились они так же – крупными кольцами. И пожалуй, он еще помнит ее запах, когда… Опять искушение. Нет уж! «Давай, детка, – попросил он мысленно, – повернись, чтобы внести ясность. Ты – не она. Сейчас ты повернешься, и все встанет на свои места…» Но глупая девица упорно смотрела в противоположную сторону. А ведь на следующей остановке ему выходить…

Неожиданно поезд сбавил скорость и замер посреди тоннеля. Он посмотрел на часы и понял, что если через десять минут не окажется на улице, то год проведет хреново. Мальчишки взвыли, бросились к нему:

– Мужик, шампанское хоть есть? А-а-а… – простонал один из них, рассмотрев, что у Воронцова нет даже сумки. – А у тебя? – кинулся он к девушке.

И она обернулась. И оказалась той самой, из его юности. Ну не совсем, конечно. Но до такой степени похожей, что слева в груди вдруг заболело. Воронцов ухватился за сердце, полез во внутренний карман пальто за валидолом. Девушка отшила парня и подсела к нему:

– Что, отец, плохо?

«Хорошо, дедушкой не назвала», – подумал он, но, приглядевшись к девчонке, решил, что и вправду мог бы быть ей дедом. На вид – лет восемнадцать. И – очень похожа. Подбородок, скулы, разрез глаз. Наваждение какое-то…

Мальчишки все еще скакали рядом, притворно рыдая и выкрикивая непристойности в адрес Деда Мороза.

– Давайте познакомимся, – крикнул один. – Мы сейчас, блин, вместе Миллениум встретим. Я – Серега. Это – Витька, а это – Сеня.

– Лия, – бросила девушка.

– Николай, – нехотя отозвался Воронцов и, подумав, добавил: – Васильевич.

– Отец, неужто ты и вправду пустой?

Воронцов развел руками и не стал глотать валидол, который уже давно держал в ладонях. Закинул таблетку назад, закрыл крышечку.

– Валидола, что ли, тяпнуть, раз уж нет ничего больше, – задумчиво проговорил парень и покачнулся – поезд медленно тронулся.

Без двадцати двенадцать они все дружно бежали вверх по ступенькам эскалатора. Впереди, набирая скорость, с дикими воплями – ребята, потом – Воронцов и следом за ним – Лия. На улицу выскочили вместе.

Он оставлял машину рядом с метро. Смысла кататься через весь город не было. Стряхнув снег со старенькой «девятки», он заметил, что девушка все еще топчется на тротуаре.

– Я по Светлановскому. Если по дороге – могу подкинуть.

Лия радостно кивнула и, не дожидаясь повторного приглашения, прыгнула в машину. Он вырулил на дорогу. Возле поворота к своему дому сказал:

– Все, чем могу помочь. Мне бы успеть.

Они вышли из машины одновременно. Он бегом бросился к подъезду. У самого крыльца оглянулся. Она стояла на том же месте и чертила ботинком по снегу. Воронцов бросил взгляд на часы – без пяти.

– Эй, – крикнул он, – чего стоишь?

– Хочу и стою, – буркнула она и посмотрела на него, как Дик с окровавленного тротуара.

– Быстро за мной, – скомандовал он и повернул в подъезд.

Она успела заскочить в лифт за секунду до того, как дверцы закрылись.

Воронцов ввалился в квартиру и, даже не стряхнув снег, бросился на кухню. Достал из холодильника бутылку водки, на ходу сорвал с нее зубами пробку, прихватил два стакана, по дороге разлил, сунул один стакан Лие, включил телевизор. Тишина комнаты взорвалась боем курантов. Успел.

– Ну, с Новым годом, что ли, – повернулся Воронцов к девушке.

– С Новым годом, – она потянула к нему свой стакан, но с его любимого кресла не встала.

Да и не смогла бы. Дик положил ей морду на колени. Она трепала его за ухо.

2

15 декабря 2000 года

Павел Антонович поймал себя на том, что уже целую вечность смотрит в свой чертеж и ничего не видит. Боль была такой сильной, что сознание становилось зыбким и ненадежным. Сначала он прислушивался к своему телу, силясь перетерпеть приступ. Он пытался бороться. Но сознание каждый раз оказывалось слабее, и он приходил в себя, только когда боль становилась невыносимой.

Листок плавно скользнул с колен на пол, но он, превозмогая боль, нагнулся, поднял. Никто не должен увидеть. Подкатил на кресле к столику, дрожащими руками набрал в шприц лекарство, помогая себе зубами, скрутил жгутом руку повыше локтя. Вена надулась под сиреневым синяком, оставшимся от прошлых уколов. Нужно было унять дрожь. Непременно… Иначе… Получилось. Он до предела вдавил поршень, и шприц полетел на пол. Рука бессильно свесилась с подлокотника. Сейчас будет легче. Сейчас… Только вот – где же его записи? Не ровен час вернется Анюта.

Последняя отчетливая мысль потонула в водовороте нахлынувших образов. Его словно оторвало от кресла и понесло сначала куда-то вверх, потом ухнуло вниз, как в воронку, а через некоторое время все стихло и установился мрачный черный покой. Он уснул.

На паркете в центре комнаты так и остался лежать листок, на котором Павел Антонович, временами впадая в тяжелую и мрачную задумчивость, с утра писал имена, а после обеда вычеркивал их одно за другим. Кроме того, на листе красовалось множество загадочных пустых треугольников, а в центре трижды обведенная цифра – пять миллионов долларов…

Павел Антонович открыл глаза, когда в комнате уже царили сумерки. Долго соображал, где он и чем занимался. Потом подкатил к столу, включил лампу, поискал глазами листок и нашел наконец его в центре комнаты, на полу. Дело было спешное. Врачи врали, что он протянет еще полгода, советовали попробовать новые методы лечения, но когда он спрашивал о шансах, только разводили руками. Из больницы он выписался и даже запретил пускать на порог медсестру. Обезболивающие уколы делал себе сам. Для врачей он был лишь старым брюзгой, которого их медицина давно списала со счетов. Для медсестер – неприятной обязанностью. Они все не любили его и даже не пытались этого скрыть.

Никто не любил его. Целая жизнь за плечами, в которой не было настоящей любви. Он не прожил жизнь, нет. Он преодолел ее как гонщик – один крутой вираж за другим, и все на сумасшедшей скорости, не глядя по сторонам, не оглядываясь назад, а пристально впиваясь глазами в далекую желанную точку – ленточку, там, у самого горизонта, на финише. Тогда он видел в ней весь смысл и высшую награду своей жизни. Теперь он был к ней близок как никогда. Финиш оказался смертью, и не было ни малейшего желания пересекать последнюю черту. Но инерция движения, разбега брала верх, и он неумолимо продолжал катиться вперед…

Семьдесят лет… А закроешь глаза – все еще выплывает картинка детства, будто вчерашнего.

Там жизнь застыла и не двигалась: жаркое марево лета в деревушке под Липецком, склянка кислого молока на дощатом, почерневшем от времени столе, над которой лениво кружит оса. Никакого движения, только сонный покой.

Вот этот-то покой и претил ему больше всего на свете. Может быть, он слишком стремительно рос, и вскоре деревня в десять домов показалась ему мала, как становились коротки прошлогодние штаны и рукава всего полгода ношенной рубахи. Он учился и лез в комсомол, как лиса в курятник. Брался за любую работу, выбивался в начальники. Правда, так никогда и не стал настоящим лидером, всеобщим любимцем. Его уже тогда не любили. Голосовали за избрание единогласно, но не приглашали ни на дни рождения, ни в гости.

Он преуспел по комсомольской линии, его стали продвигать все выше и выше. Районные уровни он проскочил на одном дыхании. Прошел и областные. Впереди ленточкой промежуточного финиша маячила Москва. Он грезил московской квартирой и следующим витком карьеры. Ему исполнилось тридцать, он был в расцвете сил и мог бы свернуть горы, знай, что за это назначена достойная награда.

По линии семейной жизни анкета его тоже была – хоть куда: отличный семьянин, двое детей, в связях, порочащих его, как говорится, не замечен. Жениться пришлось в двадцать семь, после того как при рассмотрении его кандидатуры на пост заместителя райисполкома кто-то строго заметил: если человек берется что-то строить и организовывать, то прежде всего должен организовать свой быт, а значит – построить семью.

Вопрос о его назначении отложили, не дав ему никаких объяснений, но секретарша Леночка, ведущая протоколы собраний, принимая от него очередную коробку конфет, доверительно шепнула, в чем дело.

С этого момента Павел Антонович смотрел на женщин как на ключик, отпирающий заветную дверцу. На сладкое всегда был падок, подружек имел сверх всяких норм. С кем таился, с кем любился инкогнито. Но была у него в Липецке одна задушевная страсть – Светуня. И не то чтобы краше других, а москвичка, всегда при хороших деньгах от папы-архитектора. Шалунья была и до постели – как ненормальная. Аппетитами любого мужика превосходила. И все у нее – без стеснения и излишнего стыда, которого даже в гулящих девках хватало. Весь вечер могла перед ним нагишом разгуливать, пить, есть и глазом не моргнуть, что даже без носков. И разговор при этом вела – будто одетая.

Осознав, что женитьба – неизбежное в его работе зло, Павел Антонович собрался посвататься к Светуне, рассчитав, что московский тесть может оказаться совсем не лишним в его биографии. Он купил костюм, отливающий сталью, не торгуясь, выбрал на рынке самый большой букет гладиолусов и отправился по знакомому адресу.

На втором этаже напротив двери его будущей супруги он нос к носу столкнулся с милиционером.

– Вы, гражданин, в двадцать шестую? – нехорошо поинтересовался тот.

– Нет, нет, мне выше, – быстро нашелся Павел Антонович и, прошмыгнув мимо стража закона, на плохо гнущихся ногах поплелся по лестнице наверх.

Из-за Светуниной двери неслись крики и нецензурная брань. Павел Антонович с ужасом думал о том, что будет, когда он поднимется на последний, пятый этаж. Спуститься вниз? Сказать милиционеру, что не застал друзей дома? Не покажется ли это подозрительным?

На его счастье, дверь в двадцать шестой распахнулась, забухали вниз шаги. Он стоял, прижавшись к стене, взмокший от волнения, и боялся выглянуть в пролет. Лишь когда шаги умолкли, он осторожно подошел к окошку. Свету и мужчину средних лет без церемоний заталкивали в машину. Синицын отпрянул от окна и перевел дух, только когда стих звук мотора.

Поздно вечером, после пробежки, он заглянул к своему приятелю – полковнику милиции. И спустя полчаса уже знал про Свету все, что не знала о ней даже родная мама, если бы она у нее была. В том числе и то, что папа ее вовсе не московский архитектор, а надымский заключенный. Полночи Павел Антонович провел наедине с бутылкой коньяка, благодаря всех святых и угодников, что отвели его от погибели. Женитьба теперь представлялась ему самым опасным делом на свете.

Синицын никогда не отличался особенной смелостью, но теперь необходимость выбора законной жены с незапятнанной репутацией приводила его в ужас. А когда ему было страшно, он спасался в объятиях женщины.

Вот и на следующий день после своего незадавшегося сватовства он тяжело вздыхал, прижимаясь щекой к пышной груди секретарши Леночки.

– А знаешь, кто тебя завалил на собрании? – спросила она посреди разговора. – Борисова.

Синицын недоверчиво хмыкнул.

– Не может быть! А я-то думал, что нравлюсь ей…

– Еще как, – поддакнула Леночка. – Она втрескалась в тебя по уши, вот и срывается на общественном от личной обиды.

– Тебе-то откуда знать?

– Я про всех все знаю, – гордо объявила Лена. – А Борисовой не раз собственноручно сопли утирала, когда она мне в жилетку плакалась.

– Вот это новость!

Новость сосала под ложечкой, жужжала в воспаленном мозгу и выклевывала печень несколько дней. А тем временем срок повторного обсуждения его кандидатуры на высокий пост неумолимо приближался. Нужно было принимать самые решительные меры. Самые отчаянные.

Екатерина Ильинична Борисова была плохим партработником. Ей, аккуратной и исполнительной, с детства доставались любые посты, требующие времени и ответственности. Сколько она себя помнила, вечно перед кем-то отчитывалась, кто-то вечно отчитывал ее в качестве старосты, председателя совета дружины, главы комитета комсомола. Одноклассники прятались за ее спиной от общественной работы, собирались группками, слушали модные песенки, пробовали вино, а она, втайне завидуя их бесшабашности, таскалась с собрания на собрание, писала планы, отчеты, объяснительные.

Она мечтала стать домохозяйкой. Печь пироги, в праздники гулять с мужем под руку по центральным улицам города, воспитывать детей. Дальше ее мечты не шли, потому что накатывали слезы, и обычно она давала им волю в ночь с субботы на воскресенье, когда никто не мог увидеть ее покрасневшего и распухшего лица.

Однако на этот раз все ее планы сбились, и она рыдала в три ручья уже с раннего вечера пятницы, потому что находилась в состоянии тяжелой и безнадежной влюбленности в Пашу Синицына. На собрании, по-бабьи испугавшись, что его переведут и она больше никогда его не увидит, Катя сгоряча ляпнула что-то насчет отсутствия семьи и тут же прикусила язык. Голосование перенесли, с переводом решили повременить. Но Павел для Кати был безвозвратно потерян, – он скорее женится, чем откажется от должности.

В субботу утром Катя проснулась от звонка и побежала открывать, начисто позабыв, что накануне проревела полночи. На пороге, опершись локтем о косяк, стоял Павел – бледный, взъерошенный, с кругами, залегшими под глазами. Костюм его отливал сталью.

– Вы, Екатерина Ильинична, конечно, не ожидали увидеть меня сегодня, не так ли?

– Да… То есть – нет. То есть – да… Нет.

– Можно войти? – спросил Павел, воспользовавшись ее замешательством.

– Конечно, – она пропустила его в прихожую и, плотнее запахивая халат, засуетилась: – Только подождите минуточку, я переоденусь.

– Не нужно, – он поймал ее за локоть, – я всего на два слова. Мне известно, что на собрании вы высказались против моей кандидатуры.

Катя густо покраснела и пробормотала:

– Я… вы понимаете… вы…

– Я все понимаю. Вы по-своему абсолютно правы. Но поймите же и меня…

Тут он театрально развернулся к ней и замер, не закончив фразы. Катя перестала дышать, заметив, как горят его глаза.

– Я не могу жениться, – объявил Синицын. – Потому что давно люблю женщину, которая не отвечает мне взаимностью. Я даже не смею подойти к ней, не смею думать о признании. Потому что она – выше меня, она лучше меня… И знаете еще что? Несмотря на то, что я безумно люблю свою работу, я скорее откажусь от места, чем женюсь на другой!

– Да? – промямлила Катя, почувствовав, что сейчас снова расплачется. – Я совсем не знала… Извините меня, я…

– Конечно, вы не знали, – горько усмехнулся Павел Антонович. – Да и к чему вам было это знать? Это ведь ничего не изменит!

– Но почему же?.. Я попробую поговорить с коллегами…

Павел Антонович посмотрел на нее непонимающим взглядом.

– Ах, вы о работе… Я хотел сказать, что ничего этого не нужно. Я и сам не смог бы без нее уехать. Даже представить не могу, что больше не увижу ее.

Последние слова он произнес, мечтательно глядя в потолок.

«Господи, – думала Катя, – он безумно влюблен. Куда же я лезу?» Она отчаянно смело посмотрела ему в глаза, хотела извиниться, сказать что-нибудь утешительное, но женское любопытство – жажда женщины узнать имя соперницы – прорвалось сквозь все ее потуги вести себя корректно:

– И кто же она?

Голос ее сорвался, вопрос прозвучал с оттенком истерики.

– Вы, – ответил Павел.

Екатерина Ильинична еще некоторое время стояла перед ним с открытым ртом, пока его ответ прокладывал себе дорогу к ее воспаленному мозгу и горечью наполненному сердцу. А когда она наконец услышала и поняла, то внутри произошел страшный взрыв и, упав в кресло, она зарыдала навзрыд…

Спустя неделю Синицын получил назначение, а спустя девять месяцев сбылась мечта Кати – она ушла с опостылевшей работы в декрет и навсегда осталась домохозяйкой. Катя родила ему двух сыновей – Артема и Бориса.

Павел Антонович разгладил смятый листок. Слева от обведенной суммы стояли три имени: Катя, Артем, Борис. Раздумывал он недолго. Если Катя и любила его когда-нибудь, то только в первые три месяца беременности. Потом ее положили в больницу на сохранение. А уж когда появился на свет Артем, вся ее любовь досталась ему безраздельно.

И потом, Катя никогда не простит ему измены. Да и нянчиться с ним не станет. Она сейчас крепкая шестидесятипятилетняя женщина. Здоровая как бык.

Он никак не мог вспомнить, какие чувства вызывала у него Катерина. Больше тридцати лет бок о бок прожили, а ничего не осталось в памяти. Хотя… Он вспомнил, как она изводила его своей ревностью, как шпионила за ним, рылась в карманах, звонила с проверками на работу. И как он боялся этого раньше. Боялся, что, если этой ревнивой идиотке стукнет в голову написать на него в партком, могут быть неприятности…

«Ненавижу, – прошипел Павел Антонович и жирной линией вычеркнул имена своей первой жены и сыновей. – Копейки им не оставлю. Полушки не дам…»

– Аня, – позвал он слабым голосом. – Ты вернулась, Аня?

Ответом ему была тишина. Где черт дуру носит? Уже половина первого! Нет, без Галкиной помощи не обойтись. Нужно бы позвонить ей. Павел Антонович набрал номер, но тут услышал, как ключ лязгнул в двери, и, бросив трубку, стремительно покатил на кресле в прихожую…

3

1 января 2001 года

Пока били куранты, Воронцов озадаченно переводил взгляд с Дика на Лию и обратно. Все было не так, как обычно, не так, как должно быть. Чуждый мир заполонил его дом. Его любимое кресло делили незнакомая девица и едва знакомый пес. Такая встреча Нового года сулила не самые спокойные триста шестьдесят пять остальных дней.

Николай Васильевич внимательно посмотрел на Лию, словно размышляя, что с ней теперь делать.

– Из дома удрала? – спросил он. – С родителями поссорилась?

– У меня нет родителей.

– Давно?

– Давно.

– С кем-то ведь ты жила?

– С бабушкой.

– Ну – вот.

– Она умерла на прошлой неделе.

Воронцову стало неловко от своих же вопросов. Гэбист проснулся: как звать, как фамилия. Тьфу. У человека горе. Разве такая красавица стала бы чахнуть в Новый год с первым встречным стариком, ежели бы не особенные обстоятельства? Чтобы замять паузу, он прошелся к столу и снова плеснул себе водки в стакан.

– Можно и мне? – робко попросила Лия.

– Давай. Плохо-то не станет с непривычки?

– Хуже не станет, – пробормотала Лия. – Тост будет? Или вы не любитель?

Воронцов был совсем не любитель. Но девчонка мужественно сдерживала слезы и захотелось ее пожалеть. То ли потому, что все у нее умерли, а он очень хорошо понимал, каково это. То ли потому, что она была похожа на его подружку из далекого детства.

– Все у тебя еще будет хорошо, вот увидишь, – не очень уверенно пообещал он Лие.

– И у вас тоже, – слегка стукнув своим стаканом о его, отозвалась девушка.

– А я-то при чем?

– Вы, похоже, тоже сирота.

– Я уже старый сирота. Мне положено.

– Вы – старый? – удивилась Лия и лукаво добавила: – Что это вы о себе возомнили?

Взгляд девчонки обжег его вызовом, и Воронцов на минутку забыл о том, сколько ей лет. Или – сколько лет ему.

– Водички бы – запить, – попросила Лия.

– Ты давай на кухню, за водой. А я в холодильнике пороюсь. Не сидеть же голодными.

Он достал палку краковской колбасы, кусок сыра, консервированные огурцы, копченую курицу и, словно охотник добычу, бросил все это в центр стола. Сервировать должна женщина, коли уж она есть. Пусть похлопочет.

Лия вышла из кухни с большой тарелкой, с которой едва не сыпались маленькие румяные пирожки.

– А говорили сирота, – подмигнула она Воронцову.

– Да это… – Воронцов поначалу совершенно искренне удивился.

– Чего там! – махнула рукой Лия. – Не сами же напекли с утра. Они еще теплые. Скажите прямо – бывшая жена заходила…

– Нет! – догадался наконец Николай. – Это домработница.

– Какой сервис!

– Честно говоря, сам не ожидал, – пожал плечами Воронцов.

– Симпатичная?

– Домработница?

– Ну не я же!

– Не знаю. Никогда ее не видел.

– Зажмуриваетесь, когда она приходит? – впервые за вечер улыбнулась Лия.

– Нет… Долгая история, – отмахнулся Воронцов.

– А вы расскажите. Ночь длинная, – попросила Лия, устраиваясь поудобнее и не спуская с него глаз.

– Да, собственно, и рассказывать нечего, – отчего-то смутился Воронцов. – Друг мне ее подсунул. У него знакомая живет в этом доме и очень нуждается в деньгах. Я согласился, чтобы она у меня прибирала и готовила ужин, но с условием: деньги оставляю на столе, а когда прихожу – чтоб даже след ее простыл.

– Вот, значит, вы какой – женоненавистник.

– Совсем наоборот, – ляпнул Николай Васильевич и осекся.

Лия молча улыбалась и, прищурившись, смотрела Воронцову в глаза поверх своего пустого стакана.

– Еще немного?

– Гулять так гулять.

Удивительное дело – они проболтали всю ночь, приглушив звук телевизора. Воронцов рассказал ей и о том, как попал в КГБ, и про Афган. Она слушала так, что хотелось рассказывать еще и еще. К утру, когда на улице зажужжал поток машин, Николай спросил Лию:

– Ну, какие планы на грядущий день?

Он был совершенно уверен, что она поблагодарит его за компанию и исчезнет навсегда, не оставив телефона. Собственно, это и правильно. Людям порой хочется выговориться перед незнакомым человеком, но, разумеется, с тем условием, чтобы больше никогда его не встречать.

– Завалиться спать, – отозвалась Лия.

Воронцов кивнул и принялся деловито сгребать со стола остатки вчерашнего пира. Лия усмехнулась, подошла к окну, провела ногтем по стеклу и, не оборачиваясь, тихо спросила:

– Можно я останусь у тебя? – к утру они были на «ты».

Воронцова бросило в жар. Ему весь вечер казалось, что этим кончится, но он вспоминал, что ему – пятьдесят пять, что девочка годится ему в младшие дочери, и гнал эту шальную мысль. «Скорее всего, она имеет в виду что-нибудь совсем другое, – успокаивал он себя. – Не хочет возвращаться в пустую квартиру или…»

Лия медленно шла от окна, не сводя с него глаз. Приподнявшись на цыпочки, она обвила его шею руками и, прижавшись к нему всем телом, жарко шепнула в самое ухо:

– Вижу, ты не против…

Конечно, он был против! Но не успел сказать ей об этом, потому что она закрыла ему рот поцелуем, и он уже ничего не мог с собой поделать. Управлять движением льдов на Северном полюсе было бы сейчас сподручнее, чем собственным естеством, когда к нему прижималась эта хрупкая девочка с темно-рыжей шапкой волос, точь-в-точь таких, какие были когда-то у его первой подружки. Он ничего не ждал от этой девочки, но если бы у него и были какие-либо ожидания, то Лия превзошла бы даже самые смелые из них. Ее руки были опытными, ласки – искусными, раскрепощенность – абсолютной. Но он не сумел ни оценить этого, ни даже подметить. Он утолял свой голод, стремясь заполнить внутреннюю пустоту. Но пустота оказалась огромной как вселенная, а утоление голода походило на орошение раскаленных пустынных барханов, которые пропускают сквозь себя воду и снова так же горячи и ненасытны.

К полудню, когда сквозь пелену страсти стали проступать контуры привычного мира – ее гибкая спина, разоренный стол, светлое пятно окна, – он почувствовал, что она утомилась, что движения ее замедлились и сделались ленивыми. Воронцов поцеловал Лию в плечо и осторожно прижался к ее горячему боку.

– Не выгонишь меня сразу? – прошептала она, обнимая его. – Как там у тебя положено? «Чтобы след мой простыл…» Я поживу совсем немного, не бойся.

Синь глаз блеснула между ресницами и погасла. Вряд ли она ждала ответа. Но он все-таки пообещал:

– Не выгоню.

И, проваливаясь в сон, успел скороговоркой произнести про себя слова, которые в редкие мгновения близости с женщинами твердил последние годы, как магическое заклинание: «Прости, Вика».

Но приснилась ему в эту ночь совсем не Вика. И даже не Лия. А девочка из детства, на которую Лия была так похожа. Он все ходил за ней по пятам и не мог окликнуть, потому что позабыл ее имя. И только под утро, перед тем как проснуться, вспомнил, что звали ее Галиной…

4

15 декабря 2000 года. Санкт-Петербург

Галина Ивановна Светлова сидела у окна и смотрела, как кружатся в воздухе снежинки. Непонятно, что там творилось с ветром, но одни летели вниз, другие – в стороны, а третьи, будто передумав падать на землю, снова неслись вверх. Ей безумно хотелось выйти на улицу, полной грудью вдохнуть свежего воздуха. Не рафинированного, как в ее палате, а морозного, обжигающего, пахнущего хвоей.

Три недели в клинике тянулись так медленно, что время от времени ее посещала безумная мысль – бежать. И если бы не лицо…

– Галина Ивановна… – в дверь больничной палаты заглянула молоденькая медсестра.

– Зиночка, я ведь вас уже просила, зовите меня просто Галиной, – не оборачиваясь, с некоторым раздражением попросила ее женщина.

– Но, Галина Ивановна, миленькая, мне так неловко, вы ведь настолько старше…

Женщина наконец обернулась и посмотрела на Зину так, словно хотела придушить. Девушка осеклась и замолчала.

– Чего тебе?

– К вам внучка.

– Пусти, – сказала женщина и, как только дверь за девушкой закрылась, прибавила громко, давая волю своей злости: – Идиотка! Дура деревенская!

За стеклянной дверью мелькнула тень. Женщина резко отвернулась.

– Галочка, это я.

– Ну слава Богу, Лия. А то вчера эта безмозглая Зинка привела ко мне совершенно незнакомого мужика. Ошиблась, видите ли. Нет, в этой стране о приличном сервисе не имеют никакого представления! Кругом – быдло.

Девушка склонилась к женщине и слегка коснулась губами ее плеча.

– Болит? – спросила она.

– Временами – очень. Ничего по-человечески сделать не могут. Отек, видишь, какой?

– Угу, и синяки под глазами еще остались.

– Принесла?

Лия достала из сумки коробочку и передала Галине.

– Дели каждый порошок пополам. Очень сильная штучка.

– Пробовала?

– Один раз. Поэтому весь – не советую. Когда ты вернешься?

– Обещают, что через три дня никаких следов операции не останется.

– Галочка, скоро тебя станут принимать за мою сестру. Причем младшую.

Галина поморщилась и стукнула Лию по руке. Та сжалась и отпрянула. На глазах выступили слезы. Женщина удовлетворенно оглядела ее и, неожиданно сменив гнев на милость, ухватив за свитер на груди, притянула девушку к себе и, едва коснувшись губами ее губ, оттолкнула.

– Больно.

Лия села к ее ногам, положила голову на колени. Мягкий махровый халат натянулся, и Галина поморщилась:

– Какая же ты все-таки неловкая!

Она приложила руки к груди.

– Не думала, что третья операция превратится для меня в такую пытку. Грудь, правда, сделали великолепно. Посмотри, – она распахнула халат, и Лия ахнула:

– Такого даже в «Плейбое» не печатают!

– Кузнецов мастер по этой части, – хмыкнула Галина. – Но прикоснуться до сих пор невозможно.

– Ну и хорошо, – прошептала Лия, обнимая ее ноги.

– Что ты там бормочешь, дурочка?

– Значит, он не будет к тебе прикасаться!

– Опять – ревность? – подняла брови Галина. – Я ведь тебе говорила, что Глеб…

Руки Лии скользнули по ее бедрам, заставив женщину умолкнуть и закусить губу.

Неожиданно раздался телефонный звонок. Галина резко встала, опрокинув Лию и перешагнув через нее. Она подошла к тумбочке и схватила трубку телефона. Звонок не повторился, но Галина продолжала стоять, сжимая трубку в руках, завороженно глядя на номер, высветившийся на панели.

– Кто это? – тихо спросила Лия.

– Синицын.

– Сейчас перезвонит.

Женщины ждали повторного звонка в полной тишине. Было слышно, как гудит вода в кране. Но Синицын не перезвонил.

Галина прошлась по комнате и села за стол, указав Лие место напротив. Она открыла коробочку и достала пакетик с белым порошком. Понюхала, распечатала, осторожно лизнула кончиком языка и только тогда высыпала в ложку половину и проглотила, запив водой.

– Теперь покоя не будет. Врачи ему все сказали. Он мечется.

– Ты надеешься, что он нас не забудет?

– Хотелось бы верить. Все-таки это твои деньги.

– Может быть, совесть перед смертью проснулась?

– И не надейся на такие глупости. Вот будь я рядом с ним… Черт! Но у меня нет даже предлога, чтобы к нему подобраться. А он стал таким подозрительным!

– Ты могла бы сказать, что проездом. Денька на два.

– Думаешь?

– Приедешь помолодевшая, красивая…

– Что ты несешь? У него боли, до того ли ему?

– Ну тогда – заботливая, терпеливая.

Галина с нежностью посмотрела на Лию:

– Как я люблю тебя, рыжая бестия! Ты понимаешь меня с полуслова. Иногда я всерьез начинаю верить, что я тебе мать, а не бабка.

– А мама, – осторожно спросила Лия, – она была не такой… как мы?

– Время было другое, не забывай. Комсомол был, им там в школе мозги хорошо промывали. Ты гораздо старше ее и опытнее в свои девятнадцать.

– А ты? Ты была такой, как я?

– Сначала – нет. Лет до шестнадцати была полной идиоткой. Спасибо добрым людям, – злая усмешка промелькнула на ее губах, – растолковали, что в этой жизни к чему.

– Расскажи, – попросила Лия.

Галина зажмурилась. Голова закружилась. Наркотик действовал. Боль медленно уходила. Какие бы страдания ни приносила физическая боль, отступая, она забирает память о себе. Другое дело боль, причиненная душе. Порой проходит вечность, а раны все так же свежи и кровоточат – стоит лишь прикоснуться.

– Все люди одинаковы, – пробормотала Галина, – у каждого в подвале – труп.

Она никогда и никому не рассказывала о том, что случилось с нею почти сорок лет назад. В один прекрасный солнечный день, который до сих пор, стоит только закрыть глаза, встает в ее памяти во всех деталях. Но именно теперь, на пороге переломных событий, которые она предчувствовала, ей хотелось избавиться от старого груза.

И кому еще рассказать, как ни Лие – единственному по-настоящему родному человеку? В девчонке – не только ее кровь, но и ее вера, ее страсти. Пусть знает…

Девушка с замиранием сердца смотрела, как меняется лицо Галины. Взгляд утрачивает осмысленность, губы кривятся в злой усмешке. Она теперь говорит не думая, не подбирая слов, то ли доверившись порыву, то ли под действием наркотика…

Тогда ей было шестнадцать. И она была беззащитна ровно настолько, насколько беззащитен любой подросток, уверовавший в детстве, что мир к нему добр, а люди – благосклонны. Будущее было для нее игрой, правил которой ей не объяснили. А потому она не знала ни цели этой игры, ни допустимых средств. Жила как птичка божья, одним днем – от рассвета до заката. Радовалась переменам времен года, изысканности линий своего лица, которые с каждым годом проступали все четче, обещая если не красоту, то уж наверняка необыкновенную миловидность. Грустила, когда внезапный дождь отменял прогулки с подругами, когда слишком много троек за неделю, когда прыщ вскочил на носу. Но, и радуясь, и печалясь, томилась неопределенным, недосказанным, еще несостоявшимся.

В конце первого полугодия в их классе появился новенький. И серые будни взорвались сказочным фейерверком. Любовь, которая до сих пор была для нее лишь сплетней на чужих устах, поглотила ее целиком. От спокойного тесного мирка, в котором она прежде существовала, осталось ровно столько, сколько остается от глиняной лачуги после землетрясения в двенадцать баллов. Любовь оглушила, захлестнула и повлекла ее, как океаническая волна подхватывает и уносит с побережья легкую щепку.

Следующие две четверти за одной партой с мальчиком, которого она боготворила, показались Галине сладким провалом в беспамятство. Она не принадлежала себе. Каждый ее вздох, каждая мысль были посвящены только ему. Выходные, проведенные в ужасающем – без него – одиночестве, были жертвой, принесенной во имя него.

Его улыбка заставляла ее трепетать, а когда он невзначай касался ее руки, у Галины сладко замирало сердце и тихонько кружилась голова. И самое невероятное, что ее любовь никак нельзя было назвать неразделенной. Он улыбался ей не так, как другим, – особенно. Он выделял ее из двадцати девочек их класса и из сорока, если считать еще и параллельный.

– Так он тоже любил тебя? – тихо спросила Лия.

Галина посмотрела на нее так, словно не ожидала, что не одна в комнате. Прикрыла глаза, будто что-то вспоминая, и медленно покачала головой.

– По какой-то мерке, да… Но он не любил меня так, как я любила его, и так, как мне было нужно. Вряд ли у нас бы с ним что-нибудь вышло. Но это я понимаю сейчас, а тогда я бы задушила любого, кто решился бы намекнуть мне на вероятность подобного…

Его звали Коленькой. Впервые он поцеловал ее, когда зашел навестить во время болезни. Они учились в десятом. Он немного посидел рядом с ней, накручивая рыжие локоны на пальцы. Он рассказывал что-то смешное, пытался развлечь. А она смотрела на него потерянно, ничего не слыша, чувствуя на щеке его мятное дыхание, и твердила про себя, как ненормальная: «Поцелуй меня… Поцелуй меня…» И когда он, словно услышав ее мольбу и вняв ей, скорее не от избытка чувств, а из глупого альтруизма склонился и коснулся губами щеки, Галина едва не умерла от восторга. Он ушел, в комнате давно сгустились сумерки, а она все лежала и смотрела в дверной проем, дорисовывая в воображении то, чего ей не хватило. Ей было мало одного поцелуя. Ей хотелось, чтобы тот предсмертный восторг длился вечно.

Сейчас, когда прошло столько лет, она прекрасно понимает, насколько разными были их чувства. Его – легкими, похожими на букет полевых цветов, ни к чему не обязывающими. Ее – тяжелыми, перегруженными ожиданиями, вселенским томлением. Такая любовь – цепи для мужчины. Но тогда…

Как-то она сказала его матери: «Ваш сын – лучше всех…» Та посмотрела на нее вскользь, бросила улыбаясь: «Это у вас все возраст. Это пройдет…» – и затеяла разговор со знакомой о каких-то покупках.

«Она не поняла, – думала Галина. – Нужно было сказать еще что-нибудь, нужно доказать ей…» Но Анастасия Павловна все прекрасно поняла и насторожилась. Семнадцать лет – опасный возраст. Мальчик может наделать глупостей.

В последующие несколько месяцев Коля все время был занят: то заболела бабушка, и ему приходилось возить ей лекарства и продукты через весь город, то нужно позаниматься математикой с двоюродной сестрой, то мама неожиданно собралась в гости и тащила его с собой…

Галина не находила себе места. Больше Коля не заходил к ней после школы. У него появились новые друзья с подготовительных курсов в университет. «Новые подруги», – думала Галя по ночам, сжимая зубы и все-таки роняя маленькие ревнивые слезинки.

Все ее страхи и сомнения разрешились за неделю до выпускного вечера. Им поручили рисовать стенгазету выпускников, и, задержавшись дольше других, они вновь оказались вместе. Ее мать работала во вторую смену. И он зашел к ней. И она принялась целовать его еще с порога, вкладывая в свои поцелуи всю накопившуюся страсть и горечь. И он отвечал ей. И кончилось все именно так, как кончается у влюбленных, потерявших голову…

Он был, скорее, потрясен случившимся, она – рада. Но, несмотря на полный сумбур, царивший в его голове, он не сбежал от нее молча. Он обещал поговорить с мамой, он сказал, что теперь, конечно же, они должны быть вместе…

Коля сдержал слово, он сказал маме, что в их классе есть девочка, которая нравится ему больше всех на свете. Но именно в эту пору у мамы началась сильная мигрень, и она попросила его, если возможно, не мучить ее разговорами о мелочах.

Он был хорошим сыном. Да и какая разница – поговорить они всегда успеют.

Утром Галю разбудил стук в дверь. Она открыла, решив, что мать вернулась с ночной смены. На пороге стояла Анастасия Павловна. Улыбнувшись, она попросила разрешения войти. Сначала Галине показалось, что в ее дом явилась добрая волшебница, и сердце захлестнула не радость даже, а нечто такое, что испытывает человек, сталкиваясь с чудом. А потом – провал в леденящую бездну, холодную и мрачную, из которой нет возврата.

Лия чувствовала, что настроение Галины передалось и ей – неприятное и непримиримое. Но продолжать она, по всей видимости, не собиралась – вперилась в стену и замолчала. Подождав немного, Лия спросила:

– Что же она такого тебе сказала?

– Сказала, что я не пара ее сыну. Что их предки были великими людьми. Что окрутить мальчика в семнадцать лет довольно легко…

– И все? – удивилась Лия, так и не дождавшись, чтобы Галина добавила еще что-нибудь.

– И все.

– А в чем трагедия?

Галина посмотрела на нее из своего наполненного тенями мира.

– Трагедия – это смерть. И не важно, какая мелочь стала ее причиной, от какой ерунды ты умираешь. Ты же – умираешь! И возвращаешься к жизни другим человеком. Галя – до Анастасии Павловны – была райской душой, чистым ангелом. А после – стала ведьмой. Слишком было изранено сердце…

Галина посмотрела на Лию беспомощно и близоруко. Девушка сразу же вспомнила и который теперь час, и о том, как трудно вести долгую осмысленную беседу, находясь «под кайфом». Она помогла Галине подняться, уложила на кровать, подоткнула одеяло.

– Все женщины становятся ведьмами, – бормотала та. – Рано или поздно, но все становятся…

Лия склонилась над ней и поцеловала в лоб.

– Я приду завтра, – прошептала она и, немного подождав, медленно спросила: – А как фамилия твоего Николая?

– Воронцов, – в полусне, но без запинки, ответила Галина.

5

1 января 2001 года

Первое января – самый короткий день в году, когда дня как такового не существует. Есть утро, есть вечер, а между ними – провал. Сон. Николай просыпался дважды, щурился на сумеречное окно и снова проваливался в вязкое забытье. Всплыв из сна в третий раз, он почувствовал на плече чье-то легкое дыхание, резко поднялся, окончательно проснулся и удивленно посмотрел на Лию, точно она принадлежала его сну и в положенное время не исчезла вместе с ним.

Поверить в то, что все, что случилось вчера, случилось именно с ним, да еще и может иметь последствия в виде продолжения, Воронцов не мог. А главное – совершенно не представлял, что с ней теперь делать. Беспокоило главным образом его то, что он потерял контроль над ситуацией. Нужно было дожидаться пробуждения девушки, чтобы выяснить, собирается ли она его все-таки покинуть или как. Больше всего его тяготило именно «или как». Лучшее, что он может сейчас сделать, так это выбраться из постели, принять душ и куда-нибудь смыться.

– Доброе утро!

Он слишком долго раздумывал. Лия разглядывала его и чуть заметно улыбалась. Он не успел ответить, потому что в ту же секунду зазвонил телефон. Пришлось идти через всю комнату под ее пронзительным взглядом.

– Слушаю.

– Не решился все-таки.

Иван был тем самым единственным из оставшихся друзей, который никак не мог оставить Воронцова в покое. Он звонил ему каждый праздник, приглашая к себе в трехкомнатную «хрущевку», где собиралась семья из пятнадцати человек – дети, внуки, надоедал напоминаниями о существовании иного, незатворнического образа жизни и, в конце концов, так хитро подсунул свою знакомую в домработницы. Воронцов с трудом вспомнил, что дал Ивану очередное обещание подумать относительно встречи Нового года, да как всегда не собрался.

– Не решился.

– А зря. Многое потерял.

– Вряд ли, – усмехнулся Воронцов, думая о Лие, но тут же спохватился и добавил: – Это я о своем, не думай…

– Понимаю. Ты не один?

– Нет.

– Ну тогда – до лучших времен?

– Угу.

Положив трубку, Иван тяжело вздохнул и обернулся к двум женщинам, тревожно вслушивающимся в каждое его слово. Одна из них была женой Катей, а другая – Вера, в глазах которой теперь отчетливо читалась немая мольба – ее лучшей подругой и той самой «домработницей», которой Воронцов запретил показываться ему на глаза.

Каким чудом вышло так, что Вера оказалась соседкой Николая, Иван уже позабыл. Помнил только, что они все вместе долго выясняли, сравнивая приметы и описания, уточняя адреса и номера квартир. Как случилось, что Вера, будучи уже около одиннадцати лет вдовой, вдруг потеряла покой и сон из-за Воронцова – у него вообще в голове не укладывалось. Но самое удивительное, Иван не смог бы ответить на вопрос, как эти две женщины умудрились втянуть его в свои замыслы и сделать соучастником авантюры, которая длилась уже около полугода.

Первое время, после того как выяснилось, что Воронцов – Верин сосед и Воронцов – однокашник Ивана одно лицо, подруги часто уединялись за кухонной дверью и вели бесконечные разговоры. Катерина после этих кухонных бдений становилась по-юношески романтичной и даже слегка заигрывала с мужем, чего с ней раньше отродясь не случалось. А Вера, наоборот, частенько покидала их дом с заплаканными глазами.

– Послушай, – как-то спросил Иван жену, – о чем вы таком толкуете, что она – в слезах, а ты сразу ко мне на колени? Колдуете, что ли?

– Ах, – притворно глубоко вздохнула Катерина, – не могу тебе сказать, слово дала.

Иван обхватил Катерину за талию, прижал к себе покрепче, помял, пощекотал усами и получил ответ на мучивший его вопрос. Оказалось, что Верка – безутешная вдова – влюбилась. И не в кого-нибудь, а в его старинного приятеля. И это на старости-то лет, когда у нормальных людей внуков полон дом. Хотя она, конечно, была помоложе Катерины лет на десять, но и ее сорок пять казались Ивану возрастом весьма почтенным, в котором люди не занимаются подобными глупостями. Сам он влюбился только однажды, в собственную будущую жену, и представить себе не мог, что у нормальных людей с любовью может быть как-то по-другому.

Но влюбленность Веры совершенно неожиданным образом преобразила Катерину. Жена словно проснулась от глубокого сна и переживала второе бабье лето. Иван на нее надивиться не мог. Да вот так, от большого удивления, и попал в женскую западню. Теперь выходило, что он не на стороне приятеля, а на стороне влюбленной в него стороны.

Под нажимом женщин приходилось пускаться на всякие хитрости. К примеру, полгода назад приехал он к Вере домой и несколько часов провел в ожидании возвращения Николая с работы. Хорошо еще, хозяйка разрешила газету читать, а то бы со скуки уснул. А Вера не отходила от окна. Там у нее давно нечто вроде боевого поста было. Наблюдение вела по всем правилам, словно вчера из разведшколы. Как только завидела машину Николая, вытолкала Ивана к лифту.

Вот так и вышло, что они с Николаем неожиданно столкнулись возле его подъезда. Несмотря на свое отвращение ко всякой нечестности, пришлось разыгрывать удивление, напроситься на рюмку, качать головой, разглядывая клубы пыли по углам, а потом врать, что приехал навестить подругу жены, которая лежит больная и весьма нуждается в деньгах.

– Тебе, кстати, помощь по дому не требуется? Она, знаешь, после болезни далеко-то на работу и выйти не может…

Помощь Николаю явно не требовалась, но жалостливый рассказ произвел должное впечатление.

– Можно, – ответил он, – если ненадолго.

– В деньгах стеснен? – поинтересовался Иван, разглядывая его дорогую кожаную куртку.

– Деньги здесь ни при чем. Не хочется, чтобы глаза мозолила. Знаешь, давай так договоримся…

Через полтора часа Иван снова поднялся к Вере.

– Согласился. Но с двумя условиями…

Вера подлетела и поцеловала его в щеку. Иван поморщился и продолжал:

– Первое – чтобы ты ему никогда на глаза не попадалась. Второе – всего на месяц.

Он ожидал, что она будет разочарована, но как ни приглядывался к ней, никак не мог обнаружить даже малейших следов расстройства.

– Остальное – моя забота, – только и сказала она на прощание.

С тех пор прошло уже немногим больше полугода, а Николай и не думал отказываться от услуг своей невидимой доброй феи. Вера не только наводила в его квартире порядок, но иногда еще и готовила что-нибудь вкусненькое. Он привык и смирился. «К хорошему быстро привыкаешь», – говорила Катя.

К Новому году женщины решили, что время артподготовки исчерпано и пора переходить к атаке. План был простым. Иван приглашает к себе на Новый год Николая, а Катерина – Веру. И дело в шляпе. Николай даже не очень отказывался на этот раз. Правда, сказал, что ничего обещать не может, но… Иван и сам поверил было, что из их авантюрной истории может что-то выйти, поэтому теперь, после разговора с Воронцовым, подумав, что у того вполне может быть личная жизнь, приуныл, а главное – совершенно не знал, что ответить женщинам, смотревшим на него во все глаза.

– Не смог, – откашлявшись, соврал он им, – говорит – приболел.

Женщины взгрустнули, но великодушно перенесли свои планы на следующий календарный праздник.

– Кто тебе звонил? – спросила Николая Лия.

– Друг. Учились вместе, – он потянулся за одеждой.

– Иди ко мне, – поманила его Лия с кровати, и жалкий остаток вечера первого, так и несостоявшегося дня года, промелькнул, словно одно мгновение.

6

16 декабря 2000 года. 4 часа утра

Павел Антонович подкатил к двери. Аня стояла в темноте и шарила рукой по стене.

– Ничего не вижу, – сказала она бодрым голосом, – ладно, обойдемся без света.

Синицын резко повернул кресло к правой стене, чуть приподнялся и быстро нащупал выключатель. От яркого света Аня зажмурилась, а он впился в нее взглядом. От прически не осталось и следа, под глазами потеки от туши, юбка мятая, а главное – запах духов, которыми, похоже, она облила себя с головы до пят, уже стоя перед входной дверью, совершенно не заглушал омерзительного, резкого запаха перегара.

– Опять! – гневно сверкнув глазами, проскрипел Синицын.

Он медленно подкатил к девушке, она закрыла лицо руками, зная, что на выволочки Павел Антонович большой мастер. Можно было бы, конечно, отойти в сторону, и он, калека, вряд ли сумел бы к ней подобраться. Но Аня понимала свою вину и принимала трепку как должное.

Синицын ухватил ее за волосы сзади и согнул пополам, продержав в таком положении около минуты, пока его руки шарили по ее телу. Мысль о том, что его женщина может быть с кем-то другим, была для него еще невыносимее, чем мысль о скорой смерти. Привычная к такимпроцедурам Аня лишь тихо скулила, зная по опыту, что самое неприятное начнется сразу вслед за этим.

Павел Антонович повалил ее на пол возле своего кресла, здесь же в коридоре, и принялся лупить по спине сначала рукой, а потом – ею жеподанным тапком на тонкой войлочной подошве. При этом он поносил ее на чем свет стоит, орал, что только грязная свинья может доводить себя до такого состояния. Она усердно охала, участвуя в неизбежной процедуре возвращения домой, безропотно принимая ее правила и вознося молитвы единственно о том, чтобы процедура эта закончилась как можно скорее, – очень уж хотелось спать.

Синицын устал быстрее обычного и принялся сдирать с нее свитер. Аня вывернулась, чтобы не испортить любимую вещь, свитер соскользнул с нее и был отброшен к двери. Туда же через секунду полетели юбка и белье.

– Холодно, – поежилась она, но договорить не успела, потому что Павел Антонович вновь ухватил ее за волосы, согнул пополам и поволок в ванную комнату.

Там он заставил Аню залезть в ванну и лечь. Это было уже чересчур, ее бил озноб, тело покрылось мурашками. Аня принялась сопротивляться всерьез, но Павел Антонович дернул ее за волосы с такой силой, что из глаз брызнули слезы. Всхлипывая, Аня все-таки улеглась на спину, и он тут же включил холодный душ. Сначала струи воды били ей в лицо, и она не могла вымолвить ни звука, а только отфыркивалась. Но когда он стал поливать ее от шеи к пяткам, заплакала во весь голос, точно ребенок, некрасиво скривив лицо. Наплакавшись вволю, она почувствовала, что вода стала теплой и никто ее больше не удерживает. Павел Антонович со слезами смотрел на Аню и гладил по груди. Выражение его лица на глазах утрачивало осмысленность.

– Паша, – вскрикнула Аня, поднимаясь, – да у тебя же приступ начинается.

Он удивленно посмотрел на женщину, плохо соображая, что она говорит. Потом тупо кивнул, а Аня выпрыгнула из воды и, оставляя на паркете мокрую дорожку, бросилась в комнату за шприцем. Дрожащими руками набрала лекарство.

– Больше, – попросил Павел Антонович.

– Этого хватит, не беспокойся. Сейчас, сейчас, – она постаралась взять себя в руки и унять дрожь.

Игла вошла точно в вену. Профессиональные качества она не утратила.

– Есть! Пойдем, я уложу тебя.

– Нет, – ответил Синицын, – ложись сама. У меня еще дела.

– Брось их. Тебе нужно поспать.

– Не могу, – слабо улыбнулся он. – Времени в обрез, ты же знаешь…

Глядя на Аню, никто бы никогда не сказал, что час назад эта женщина едва добралась до дома. От выпитого за ночь ноги двигались с трудом. А увидев, как заботливо она укутывает Павла Антоновича пледом, никому бы не пришло в голову, что полчаса назад он тащил ее за волосы в душ. Теперь они больше напоминали парочку голубков, единственной целью жизни которых была забота друг о друге.

Аня уснула, едва ее голова коснулась подушки. При свете ночника Павел Антонович всматривался в ее лицо и тихо улыбался, хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет. Вечная загадка – женщина. Вечная тайна – сердце мужчины. Вот она рядом – порядочная, добрая, верная, так нет, тянет же к какой-нибудь дряни. И ничего не сделать, потому что ум тут ничего не решает. Он не судья и не арбитр. Решает легкий щелчок в груди, зажигающий нездешний свет. Произошло, загорелось – и ничего уже не попишешь. Пусть она лживая, подлая, глупая – другой не нужно. С другой темно.

Превозмогая навалившуюся в одночасье сонливость, Павел Антонович снова покатил к столу, разложил перед собой листок и еще раз перечеркнул имя жены. Не было у него к ней света. И счастья с ней не было.

После вторых родов Катерина изрядно поправилась. Он всегда любил полных женщин, но ее полнота была тяжелой – не женской, а бабьей. Мальчики в детстве часто болели, и хлопот с ними хватало, а потому по вечерам с лица у жены не сходило выражение опустошенной усталости. Синицыну же годы прыти не убавили. Да и что это за годы? Тридцать – расцвет, разбег. Они уже перебрались в Подмосковье. Еще рывок – и головокружительная московская власть. Он был лучшим. Он во всем был первым. Он был примерным семьянином. (Да и как могло быть иначе, если после первого же его увлечения – легкого и скоротечного – он застал жену за слезным письмом его непосредственному начальнику…)

Но судьба зло посмеялась над ним. Землетрясение в Ашхабаде. За четыре тысячи километров на юге трясло, а у него в Подмосковье рушилось, сыпалось, как карточный домик, столичное сказочное благополучие.

Его послали в Туркмению – помогать, спасать, организовывать. Послали как лучшего, как первого из первых. Второму, не такому прекрасному руководителю, как он, повезло больше. Второй занял его место и взял курс на столицу. Катерина, которая одна только и могла бы спасти положение, если бы осталась, сославшись на то, что детям по каким-нибудь медицинским показаниям противопоказан жаркий климат, решительно воспротивилась такой перспективе. Она боялась отпускать ветреного супруга одного куда бы то ни было. Она заявила, что у мальчиков слабые легкие и что жаркий сухой климат для них – единственное спасение. Тогда впервые Синицын посмотрел на жену с ненавистью.

Два первых года, проведенных в Ашхабаде, он все еще надеялся – опомнятся, позовут назад, он вернется победителем, закаленным в боях со стихией, на белом коне. Куда там! Битва за лучшее место под солнцем в партийных рядах продолжалась без него. На такой войне выбывших забывают быстро.

Десять лет он потратил на попытки каким-то образом вернуться, на пустые терзания и звонки бывшим товарищам. Те перебывали у него по разочку в гостях, ради экзотики, поедания желтых медовых дынь и огромных, солнцем налитых персиков, однако его призывы о помощи оставили без ответа.

Время шло, а со временем ко всему привыкаешь. А когда привыкаешь, начинаешь смотреть другими глазами. А если смотреть по-другому, можно увидеть не только недостатки, но и кое-какие достоинства. Отыскивается и хорошее, и светлое. Потому что не может человек жить в темноте и терзаниях.

Через десять лет Павел Антонович впервые выбрался в Москву. И обомлел. Его удивил – и отчасти весьма неприятно – тот самый уклад жизни, к которому он когда-то так рьяно стремился. Все куда-то бежали, суетились, дрожали за свои места, смотрели косо. Ни покоя, ни отдыха. На юге жизнь у него была степенной и размеренной. Дела чередовались с праздниками, и то и другое было обставлено пышно, с восточным размахом. Люди гостеприимно распахивали свои двери перед каждым. Не потому что были просты, а по обычаю. А просты, скорее, были москвичи. Все-то у них, что не белыми нитками, то красной нитью.

Павел Антонович вернулся из Москвы успокоенным. Залег под кондиционер, поставил рядом ляган с виноградом и задумался. Цель жизни истлела от жара его сердца. Другой у него пока не было. Можно было расслабиться и пожить в свое удовольствие.

Катерине он так и не простил предательства – того, что не пожелала остаться в Москве, а потащилась за ним на юг. Теперь их супружеские отношения и вовсе сошли на нет, отчего она, правда, вовсе не страдала. А вот для Синицына тот факт, что он наконец поставил на Москве крест, означал полную свободу действий с прекрасным полом, в которой он себе раньше отказывал. Кстати, отказывал единственный из всех, кто его окружал.

Теперь Павел Антонович не жил, а смаковал каждый свой день и каждый час. Аппетитные секретарши сменялись большеглазыми горничными в горных пансионатах, длинноногие комсомольские карьеристки со съездов – задумчивыми и медлительными дамами, заведующими городскими закрытыми базами. Катерина принюхивалась к воздуху, который витал вокруг неожиданно успокоившегося мужа, шарила по карманам, наводила ревизию в его бумагах, но поймать Синицына с поличным не могла, отчего копила в себе безысходную злость и обиду.

Павел Антонович выплыл из потока воспоминаний в свою московскую квартиру и уставился на листок, лежащий перед ним на столе. Часы показывали половину шестого, а он в своих воспоминаниях так и не добрался до главного…

7

3 января 2001 года

Воронцов ехал на работу и улыбался. «Как последний кретин», – сказал он себе, взглянув на свое отражение в вагоне метро и не сразу узнав в нем себя. Попытался принять серьезный вид, но через мгновение уголки губ снова предательски поползли вверх. Его заполонила Лия. В голове прыгали картинки, наподобие комикса, и все – про нее. Вот она выгибается точно кошка, вот прохаживается по комнате в его рубашке, а вот… И именно тут губы вздрагивали усмешкой, по телу пробегал жар, а взгляд уплывал к потолку. Сознание сгинуло, подсунув вместо себя поток почти физически ощущаемых видений, от которых никак не удавалось отделаться. Не удавалось и, пожалуй, не хотелось.

Сколько продлится это наваждение, он не знал, но – тем лучше. Наваждения ни к чему не обязывают и ни в чем не ограничивают. А разве он не имеет права тряхнуть стариной? Может быть, в последний раз!

Лия заставила его позабыть правила, по которым он жил в последнее время, и навязала свои, пришедшиеся ему весьма по вкусу. Он сдался рыжекудрому диктатору с легкостью, потому что тот принудил его жить так, как Воронцову хотелось, не будь на его совести… Но ведь невозможно вечно помнить о совести. И – тяжело. И главное – совсем мало радости. А в нем столько жизни, что хватило бы на дюжину молодцов и еще бы осталось немножко.

Правда, Воронцов ни об энергии своей жизненной, ни о совести теперь не думал. Ощущение полета – вниз головой с высокой кручи, да без всякой опаски – захватывало его целиком. Теперь он был долиной, в которой прорывались и били из-под земли разбуженные землетрясением горячие гейзеры. Он обретал прежнюю форму, мироощущение, веру. Долина вот-вот будет затоплена – хлынул пенящийся горячий поток во все стороны, долина превратится в морское дно.

Лия проснулась, как только Николай зашевелился. Но не подала виду, что не спит. Ей нравилось смотреть сквозь ресницы, как он – медведь огромный – смешно ступает на цыпочках, чтобы не разбудить ее, собираясь на работу. Он не спросил вчера, станет ли она его дожидаться. Она плотно сомкнула веки, чтобы не дать ему возможности спросить об этом сегодня. Чтобы позволить себе сделать окончательный выбор: уйти и расхлебывать заварившуюся кашу самой или все-таки заставить его помочь. Он бы смог. Теперь она точно знала. Силища какая! Совсем как у того, только этот не убийца, скорее – защитник. Он точно смог бы! Ей одной не справиться. Слишком страшен противник, слишком неуязвим и беспощаден. Но все-таки стоит взвесить все «за» и «против».

Он не поцеловал ее на прощание. Она распахнула глаза, как только дверь за ним закрылась. Попыталась успокоиться. Приняла душ. Выпила холодного молока. Порылась в его вещах, отыскала старую тельняшку. Повертелась в ней у зеркала. Показалась себе обольстительной. Тельняшка была без рукавов, на лямках, которые едва прикрывали грудь, а длиною – короче не придумаешь. Лия распустила волосы, тряхнула головой, поморщилась. Не то. Подняла волосы наверх, собрала на макушке в хвост. Пожалуй! Галочке бы понравилось…

От этой мысли Лия закусила губу чуть не до крови. Сорвала с волос ленту, растрепала их и от безысходной ярости расплакалась. Слезы для нее всегда были как летний дождик – прольются и легче дышать. Но теперь все изменилось. Теперь слезы душили, теперь вокруг таилась опасность и никто не мог помочь…

Первая ее мысль была о том, – играла с ней Галочка или ей можно было бы довериться? Пришла и ушла, как всегда, без ответа. Да и хватит об этом. Нет теперь Галочки. Осталась только Аня – богатая наследница, не имеющая к их семье никакого отношения. Осталась Аня, и рядом с ней уже неслышно, но навязчиво ступал кошмар, в глаза которому скоро предстоит заглянуть.

А что, если он ее уже прикончил? Лия ходила по комнате и ломала руки. Думать об этом не было сил. Ведь если с Аней что-нибудь случится, следующей станет она, потому что именно она унаследует грязные дедушкины деньги. Деньги, которые утащили на дно уже почти всю семью.

В двери лязгнул ключ, и Лия замерла посреди комнаты. Сердце стучало в груди как кувалда. Николай? Или… Она зажмурилась от ужаса и в тот же момент услышала:

– Здравствуйте, девушка.

На пороге комнаты стояла женщина с большим пластмассовым ведром и шваброй. Она смотрела на Лию крайне удивленно, но интонации были хозяйскими, уверенными.

– И кто же мы будем? – женщина оперлась на швабру, с недоброй улыбкой разглядывая ее наряд.

Лия опомнилась быстро.

– Мы здесь теперь будем хозяйкой. А вы стало быть – бывшая?

– Кто бывшая? – не поняла женщина.

– Ну, судя по снаряжению, – уборщица. А бывшая, потому что мы с Коленькой в ваших услугах больше не нуждаемся.

Лицо женщины вытянулось и посерело. Она с минуту смотрела на Лию с ненавистью, не зная, что сказать. Потом сдержанно спросила:

– Это он так распорядился?

– Да.

– А он оставил для меня записку? – похоже, она хваталась за соломинку.

– Зачем записку? – искренне удивилась Лия и пошла вперед, прямо на женщину, заставив ее попятиться. – Здесь же – я, живой человек. И память у меня хорошая.

– Но все-таки…

– Не до записок нам было, – театрально закатила глаза Лия, продолжая теснить женщину к двери.

– И надолго вы?

– Навсегда.

– То есть – как?

– Мы с Николаем собираемся сочетаться законным браком. Так что все соответствующие функции по дому я возьму на себя. – Лия грудью вытеснила женщину за дверь и теперь, взявшись за ручку, высунулась на лестничную площадку и улыбнулась во весь рот: – А то как-то нехорошо будет, если вы станете выполнять самые примитивные супружеские обязанности, а я – самые интересные. Правда?

Но тут Лие надоело играть в театр, она сбросила маску и посмотрела на раскрасневшуюся тетку с глубоким презрением:

– Ну все. Цирк окончен. Расходимся.

Хотела закрыть дверь, но потом, подумав, все-таки высунулась еще раз и добавила:

– Эй, старушка, погоди, совет дам. – У женщины от возмущения задрожал подбородок. – Мужики – народ специфический. Начинать с ними нужно с постели, а не с мытья полов. Адье.

И захлопнула дверь прямо перед носом женщины. Последнее, что заметила, как та побледнела и решительно сделала шаг вперед. Неужели ударила бы? Эти интеллигентки гнилые только с виду такие цацы, а подраться им только дай.

После этого глупого инцидента Лия долго сидела на постели, уронив руки и повесив голову. Ее часто заносило. Наверное, она родилась актрисой. Все время хотелось кого-то изображать, говорить чужие слова с чужими интонациями. Но что самое неприятное – она не успевала вовремя остановиться. Если бы не эта черта, или может быть – странность, она, возможно, никогда не отыскала бы Воронцова. Или – никогда не легла бы с ним в постель. Она ведь не собиралась! Даже не думала об этом! Засосала роль одинокой маленькой девочки, которой не с кем встретить Новый год. Сама себя пожалела. А то, что целоваться к нему полезла, так по роли – очень органично вышло.

Лия корила себя недолго. Уже через несколько минут, вспоминая, как вытаращила на нее глазищи тетка с ведром, она весело хохотала, обняв подушку. В ней уживались две совершенно разные девушки. Одна была омертвевшая, с безжизненным взглядом, совершено пустая – и словно все время тонула в собственной пустоте. Единственное, на что она была способна, так это пестовать и усугублять свою хроническую депрессию. Тогда как другая – легкая и воздушная – сплошь состояла из чужих мыслей, слов, взглядов, мнений, фраз, ужимок и движений. В ней было что-то от сбежавшей тени, выучившейся копировать своего хозяина, но так и не сумевшей понять, чем же она отличается от того, кому раньше принадлежала. Эта другая на ходу перенимала манеры у прохожих и случайных знакомых, абсолютно точно могла скопировать того, кого хорошо знала, если, конечно, он не бранился, как это обычно делала Галочка. Другая – Лия звала ее актриской – ничего не принимала всерьез, будто вечно стояла на подмостках, среди лакированных декораций, радовалась всему на свете и веселилась без удержу, если для этого был хоть малейший повод. А если повода не было, выползала на свет божий Мрачная Особа – вторая ее половина, – и тогда небо сразу окрашивалось в серый цвет, солнце гасло, а жизнь теряла вкус. Но к большому сожалению Лии, принимать обдуманные решения и строить планы могла только эта, не самая любимая ее часть. И вот теперь, когда она вспомнила Галочку и сразу же, конечно, монстра, стоящего за ее спиной, что-то внутри погасло, смех оборвался сам собой, и в комнату стала наплывать серая безвоздушная масса страха…

Веру трясло, когда она поднялась к себе. Лихорадило – щеки горели, мысли метались. Отчаяние кружило голову. Вернуться, – была ее первая мысль. Вернуться и… Что? Сказать ей: видишь ли, я соображаю не так быстро, как ты, а потому давай-ка прокрутим наш разговор снова. Отвечать я тебе теперь буду по-другому. Все ответы пришли на язык только дома. Нужно было сказать совсем не то и вести себя совсем не так.

Мысль о том, кто эта наглая девочка, не давала Вере покоя. Ее длинные голые ноги вызвали у Веры шок. С одной стороны – бесстыжая девчонка, а с другой – куда ей с ней, такой гладкой, тягаться. Смешно и больно. Противно и плакать хочется. После того как Вера немного успокоилась, а вернее – мысленно произнесла отповедь обидчице и раздавила ее своими словами, словно ничтожную букашку, она вдруг подумала, что у нее в голове никак не укладывается, что Николай мог связаться… Нет, конечно, она ничего не знала наверняка. Может быть, это его невоспитанная маленькая родственница из какой-нибудь провинции. Может быть… Но что у него могут быть какие-то другие отношения с такой девчонкой, она, как ни старалась, не могла себе представить.

Вера решительно сняла трубку и позвонила Николаю на работу. Телефон этот она знала давно, но ни разу им не воспользовалась – повода не было, а навязываться с пустяками не хотелось.

– Здравствуйте, – быстро заговорила женщина, как только Воронцов поднял трубку, – вы меня не знаете… Вернее, знаете… В общем – это Вера.

– Вы не туда попали, – буркнул Николай.

– Подождите. Вы – Николай Воронцов?

– Да.

– А я Вера. Я у вас убираю, – сказала она, расстроенная тем, что он даже не запомнил ее имени.

– А-а-а, – протянул Николай. – Вера. Помню. Конечно. Что-то случилось?

«Вера. Помню. Конечно». Ей стало настолько хорошо от этих слов, что она чуть не позабыла, зачем позвонила.

– Случилось. Меня выгнали.

– Как? – не понял он. – Кто?

– Девушка, – у Веры затеплилась надежда, что сейчас все разрешится. – Там, у вас…

– Ах да. Я и забыл ее предупредить. Недоразумение.

– Она сказала, чтобы я не приходила никогда.

– Почему – никогда?

– Потому что она сама все будет делать.

Николай хмыкнул и замолчал. Вера забеспокоилась.

– Она вела себя со мной очень грубо. Даже странно…

– Лия? Грубо?! Да что вы! Она совершенно безобидное существо. К тому же – весьма несчастное…

– Вы меня извините, но несчастной ее никак не назовешь!

– Подождите, Вера. Мы ведем довольно странный разговор. Лия поживет немного и уедет. Я тогда вам позвоню, и все будет как прежде. Договорились?

– Договорились.

– Вот и чудненько.

Вера бросила трубку и чуть не до крови закусила губу.

8

16 декабря 2000 года

Павел Антонович снова водил ручкой по листу. День перешел в ночь, ночь растворялась в утренних лучах. Он из последних сил бодрился, чтобы не уснуть. Тянуть больше нельзя. Проблема, мучившая его с того самого дня, как он узнал о своей смертельной болезни, должна была разрешиться сегодня. Тянуть больше нельзя, откладывать некуда.

В памяти своей он подбирался к тому моменту, когда в его жизни наступили крупные перемены.

Синицын блаженствовал в своем южном раю вплоть до самой смерти бессмертного партийного вождя. После Брежнева во власти началась чехарда, в умах усилилось брожение. Страна – а вернее, система – готова была ухнуть в водоворот анархии и всех, кто вчера еще был наверху, утащить на самое дно. На личном фронте к тому времени у Павла Антоновича образовалась одна цаца – Анжела Саркисян. И не первой молодости была – дочери девятнадцать, и не то чтобы красавица, а оторваться от нее у Синицына сил не было. Как пес ходил за ней по пятам, пока не подпустила, а потом, как пес, готов был делать по ее команде все, что ей заблагорассудится. Одним словом, околдовала она его чарами, прежде ему неведомыми. Все готов был к ее ногам бросить, только до поры до времени она ничего не просила. Совсем ничего.

Да и чего ей было просить? Ведь из той же системы пташка. Работала главным бухгалтером на складе у его старого приятеля – полковника Самохвалова Ивана Ильича. Познакомились на его юбилее, где Павел Антонович, кстати сказать, был при жене и при старшем сыне. Но не пропустил такую женщину, успел отметить ее любопытный взгляд, как бы невзначай брошенный в его сторону. Посмотрела – словно оценивала, подойдет ли ей.

А дальше пошли нечаянные визиты к Самохвалову. Тот быстро смекнул, к чему у старого приятеля такой неподдельный интерес. Помогал как умел. Вызовет ее бывало в кабинет, а сам выскочит на минутку, вернется через полчаса. И все приставал к Синицыну: как продвигаются дела?

Но дела Павла Антоновича поначалу никак не продвигались. Посмотрит сухо, ответит односложно, голову опустит, – как тут к ней подобраться? А напоследок, точно игра у нее какая, обожжет таким взглядом, что у Синицына мурашки по кожи: все понимает, стерва, цену себе набивает.

Через месяц сдалась. Он уже отступиться подумывал. А Анжела позвонила ему, вроде как по поручению Самохвалова, сказала, что завезет пропуск на какой-то банкет в их конторе. Павел Антонович оглянулся на жену, поморщился. Сказал, что заедет за пропуском сам, спросил адрес. А приехав, попал к накрытому столу. Анжела стояла в дверях в длинном, до пят, платье с глубоким декольте. Синицын обомлел, увидев ее во всей красе. А она улыбается, приглашает за стол, говорит, сегодня у нее вроде как день рождения.

Павел Антонович на это – бутылку лучшего конька и букет гвоздик из дипломата. Покупал на самый крайний случай, на который, честно говоря, и не смел надеяться. Посидели с полчаса, выпили, поговорили. Он интересуется – где же гости, а она смеется – не будет никого. Он узел галстука расслабил, потому что дыхание вмиг оборвалось. И такая его вдруг оторопь взяла в самый ответственный момент, что пришлось ей все самой делать: и в спальню вести, и страсть разжигать…

Не обманули ее огненные взгляды. Женщина оказалась самой что ни на есть высшей пробы. И – затейница. Попросту ей в постели неинтересно, видите ли. Такому его, старого, матерого фавна, обучала, что время от времени в краску вгоняла. Только все это ему нравилось без меры. Нормальные бабы Синицына привлекали мало. Со времен первой своей подруженьки Светуни любил он все больше баб извращенных в любви. Да чтобы непременно без стыда и без тормозов…

Время шло. Вокруг растаскивали декорации некогда царственной жизни партийной элиты. Тащили, кто сколько мог, и прятали, кто куда умел. Понимали – новая жизнь не за горами, а ведь и она, чтобы вступить в такой же обеспеченный рай, потребует вложений. Вотчина Павла Антоновича – среднее образование – никакого интереса в этом смысле не представляла. Поэтому он лишь вяло озирался по сторонам и беспомощно ждал надвигающегося конца.

Однако Анжелу такое положение дел нисколько не устраивало. Ей исполнилось сорок, и расцвела она к этому времени, что чайная роза в середине августа, вывернув наизнанку тысячу бордовых бархатных лепестков. Да и к царской жизни очень уж привыкла – не начинать же всесызнова. Анжела, что ни день, стала заговаривать с Павлом Антоновичем о завтрашнем дне, о своей неодолимой тяге к Москве, о том, что именно в такие смутные времена и удается урвать тот кусок, который будет потом кормить всю жизнь и тебя, и твоих детей, а может быть, еще и внукам что-нибудь останется.

Через Анжелу Синицын и познакомился с людьми, которым предстояло сыграть в его судьбе решающую роль. Имен их он не знал, фамилий не спрашивал. Анжеле они вроде доверяли и просили об одном одолжении, предлагая хорошую оплату и защиту, конечно, в случае чего…

Она дала согласие сразу. Павел Антонович обдумывал неделю. Через неделю решился. И подтолкнула его к этому вовсе не жажда наживы, а неожиданная холодность его чайной розы: с глаз долой прогнала, на порог не пускала, а величала не иначе как трусом. «Фамилия, – говорила, – у тебя, Паша, безыдейная – Синицын. Куда тебе о журавлях в небе думать. Лучше уж то, что в руках, правда? Вот и ступай домой к законной женушке».

Павел Антонович и вправду чувствовал себя последним трусом. А потому долго думал и прикидывал, что ему за такую аферу могут влепить? Думал бы он еще дольше, если бы не взяла верх неодолимая тяга к Анжеле. Сдался Синицын. Решился.

Да и участие его в деле было минимальным. Требовалось от него подпаивать старого дружка Ивана Ильича Самохвалова. В подпитии Самохвалов терял разум и, что главное, – память. Была у него такая особенность. Зная за собой такую особенность, Самохвалов близко незнакомых людей не подпускал, и уж если пил, то только с проверенными старинными приятелями, которых у него было раз-два и обчелся. Один из них был заядлым коммунистом – твердолобым, неподкупным и оголтелым, то есть одним из тех, кто собирался пойти ко дну вместе с умирающей системой. А вот портрет Синицына произвел на серьезных людей более приятное впечатление. Так, вопреки своей воле, Павел Антонович угодил в самое что ни на есть уголовное дело.

Раз в месяц он уговаривал Самохвалова выбраться на рыбалку или в область на шашлычки, основательно друга поил и, вытирая со лба холодный пот, подсовывал ему дрожащими руками акты списания оружия из арсенала. А потом, выйдя на минутку из-за стола, передавал акты все тем же серьезным людям, чье незримое, но постоянное присутствие он теперь чувствовал даже в собственном сортире. Возвращаясь, Синицын от страха напивался до чертиков вместе с Самохваловым, так что, если бы кто-нибудь вздумал за ними наблюдать, подтвердил бы потом, что оба были в стельку пьяны, и не покривил бы душой.

Остальную работу проделывала Анжела, – прятала концы в воду с помощью липовых отчетов, ведомостей и накладных. Страха она не ведала. Правили ею только азарт и алчность. Павел Антонович нет-нет да и заглядывал в бумаги, которые подписывал Самохвалов. Пока речь в них шла о гранатах старого образца да об автоматах Калашникова, крепился, уговаривал себя, что такая мелочь, да к тому же и вправду устаревшая, да на территории нашей мирной страны – сущий пустяк. А вот когда в накладных замелькали БТРы и современное оптическое оружие, ему стало не по себе. Но разделить опасения было не с кем. Анжела превратилась в машину – глаза остекленели, слух пропал начисто. Единственное, чем она теперь жила, так это цифрой их совместной доли, количество нулей у которой превзошло все ее самые смелые фантазии.

Серьезные люди пропали так же внезапно, как и появились. Куда делись – понять было невозможно, спросить не у кого. Синицын перевел дух и выбил им с Анжелой (в восемьдесят шестом уже приходилось выбивать) путевку за бугор, все еще не веря, что где-то там, в одном из маленьких банков, на счету его невенчанной жены лежит столько денег, сколько они не в состоянии будут истратить в течение всей жизни, – миллион долларов.

Каково же было его удивление, когда вместо одного миллиона они обнаружили на ее счету – пять. Анжела впала в глубокую задумчивость, а Синицын словно протрезвел. Слишком много. Однажды ранним утром или поздним вечером в дверь постучат и скажут, что серьезные люди просят перевести их денежки на такой-то счет в такой-то банк. Вот и все. А после того как они беспрекословно выполнят эту просьбу, его вместе с Анжелой отправят к праотцам.

От таких мыслей очаровательная любовница с каждым часом нравилась ему все меньше и меньше. В конце концов – деньги лежат на ее счету, основную работу сделала она, с нее и спрос. А самому – бежать, бежать сломя голову. Да и кто ее знает, эту Анжелу. Не он к ней подкатился, она – к нему. А не подосланная ли? То-то у нее в глазах тоска убийственная светится. И стал Павел Антонович прокручивать в памяти весь их роман с самого начала. Мужик он был неглупый, а потому все странные детали, все ее призывы унести в новую, надвигающуюся как катастрофа жизнь сладкий кусок показались ему теперь более чем подозрительными. И день рождения… И остальное… А то, что раньше слеп был, – так держала в женском своем плену, использовала.

Вспомнил и как серьезные люди с ней разговаривали – как со своей. Вспомнил все и невольно отодвинулся. Дура баба – и себя и его от жадности сгубила.

Она почувствовала. Зашептала горячие признания. Бес попутал, вот и согласилась его соблазнить. Но потом полюбила. Да так горячо, что теперь только он и есть у нее во всей жизни. Доказывать было полезла, но Синицын отстранился, захотел до конца дослушать о деле. Да и про то, что один он у нее на свете, – вранье. Дочка совсем недавно замуж выскочила, Анжела вот-вот бабушкой станет.

Она его за руки – он в сторону, она на колени, он… Хотя куда от настырной бабы в купе уйти. Окрутила, уложила в постель, ублажила. А потом и говорит: «Ты не сомневайся. Я знаю, что делать…»

Вернувшись из кратковременного отпуска, Синицын заплатил знакомому фтизиатру тысячу долларов и получил справку, что у него открытая форма туберкулеза, причем тяжелая и неоперабельная.

Пока оформлял бумаги на пенсию, стал белым как лунь. Все казалось, схватят за руку, остановят и – всему конец. Кто – серьезные люди или из ГБ – не имело значения. За неделю, пока прошел все этапы оформления, нервы расшатались до предела.

Успокоился, лишь когда вместе с Анжелой вышел из самолета в Санкт-Петербурге и пересел в поезд до Москвы. Если где и прятаться, говорила она, то – в столице. Пойди найди иголку в стоге сена. Впрочем, ложных надежд у него не было – найдут везде. Однако он принял все меры предосторожности. Снял квартиру на длительный срок у отъезжающих в Израиль. Прописываться не стал. Анжела перевела деньги на его счет в другой банк, и только после этого между ними вновь восстановилось былое доверие. Около года прожили они затаясь, переезжая из одной квартиры в другую. Однажды он застал ее с телефонной трубкой в руках. «Нет. Он ничего не знает, – кричала она в отчаянии. – Он понятия не имеет…»

Их все-таки нашли. Неизвестно как и неизвестно кто. Через полчаса они с Анжелой уже выходили из дома, договорившись, что он заедет за ее дочерью и внучкой, которые теперь тоже жили в Москве, а она купит билеты на всех, куда удастся. Павел Антонович и не думал, что придется потратить столько времени на уговоры. Дочь Анжелы категорически отказалась ехать куда бы то ни было, потому что маленькая Лия лежала с высокой температурой. С приходом мужа обстановка не нормализовалась, а, напротив, сделалась и вовсе несносной. У него были на Москву свои планы, с которыми он не хотел расставаться. «Да я зарабатывать только начал! – кричал этот идиот. – Триста долларов в месяц! Зачем мне ваша Америка?» Павел Антонович отвел его в сторонку и объяснил, правда путано и нервно, что Анжела получила наследство – огромное наследство, которого им всем хватит до конца дней. «Пять миллионов? – молодой умник посмотрел на Синицына так, словно тот только что сбежал из психиатрической больницы. – Придумаете же…» Павел Антонович обиделся. Пусть сама разбирается со своими родственничками, когда приедет. В конце концов, они ему чужие люди.

Но Анжела не приехала. Ни в этот день, ни на следующий. Синицын перебрал все варианты: уехала одна, затаилась где-то, никак не может избавиться от преследователей. Пару раз даже приходило в голову, что кинула она его вместе с собственной дочерью, что уехала одна и собирается жить припеваючи в какой-нибудь маленькой благоустроенной стране, едва заметной на карте. Чего он только не передумал, пока на третий день ее не выловили из Москвы-реки – посиневшую и холодную. И самое странное, он даже не пожалел о ней. Столько было между ними подозрений в последние годы, что вся любовь давно выдохлась, испарилась. Только подумал, помнится: «Вот и хорошо. Как говорится – концы в воду…»

Солнце било прямо в окно. Девять утра. Часы ему были не нужны. Солнечные лучи скользили по правому краю кровати, щекотали ресницы. Он предпочитал, чтобы его будило солнце. Сил совсем не осталось. Пустой треугольник – маленькая гробница на его листе – обозначал Анжелу.

Ниже – два пустых треугольника – ее дочь и муж. Оба погибли в автокатастрофе в Финляндии. Ухнули с какого-то моста. Случайность? Вряд ли. Незадолго до их отъезда муж дочери смеясь рассказывал ему о поздних звонках с угрозами. Звонившие предлагали отдать им то, что ему не принадлежит. Он отнесся к звонкам легко. Ему даже показалось, что он узнает голос своего старинного школьного товарища, склонного к мистификациям…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.