Зло на балансе равных возможностей
Наташа Романова

© Наташа Романова, 2017

ISBN 978-5-4485-2199-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1 глава

Будильник уже полчаса горланил хит Самойлова, хотелось чтобы он замолчал навсегда, любыми путями. Не открывая глаз шарила по прикроватной тумбочке в поисках телефона, обнаружив источник звука раздраженно запихнула под свою подушку. Отвратительная песня перемежалась судорожной вибрацией, глухо дудела прямо в ухо. Заспанная девушка неохотно, с трудом, привела свое тело в сидячее положение. Напротив кровати стоял огромный шкаф. В мутных разводах, наспех вымытые зеркала на дверцах деревянного истукана, услужливо и язвительно отражали действительность. Беспорядочно разбросанная одежда на полу, бардак на компьютерном столе. Чашка, в кофейных потеках, намертво приклеилась к столешнице, стоит уже неделю. Хлебные крошки везде, даже в постели, попытки стряхнуть не имели успеха. В комнате все покрыто густым слоем пыли. Стеша обхватила голову руками, несколько раз с силой дернула себя за нечесаные рыжие космы, боль согнала остатки сна. Внезапная жалость к себе и своей жизни стала комом в горле. Горькие, соленые слезы уже готовы были брызнуть из глаз, заструиться по лицу, размывая остатки вчерашнего макияжа, она снова забыла умыться. События последних дней привели в тупик. Ну ничего! Выход найдется! Мысли наскакивали одна на другую. Надо же так вляпаться, сколько их было, неприятных жизненных историй, не сосчитать, всегда удавалось выкрутиться. Некстати у Всевышнего закончилось терпение к ее безрассудному упрямству. Работа не волк, но идти надо. Кофейку бы крепенького, и прибраться не помешает.

Уже на улице застегнула пальто, обмотала шею объемным шарфом. Интересно, где люди берут свободное время?! В школу бегом, в институт бегом, на работу тоже самое, а жить когда?! Ей некогда, это она знала наверняка.

Весеннее солнце светило изо всех сил, прогревая снежные островки на обочинах, прикасалось нежными поцелуями к свисающим с крыш сосулькам. В одночасье отступила зима, сдала свои позиции без боя. Бездонное небо, удивительно голубое, без единого облачка. Таким оно бывает только ранней весной. Голову кружил особый запах, замешанный на талом снегу, влажной земле и юности. Хотелось петь, любить до одури и танцевать. Была бы воля, заорала бы в голос:

– В юном месяце апреле, в старом парке тает снег!.. Хорошо вольным птицам, вон как радуются, сбиваются в пары, щебечут осанну весне. Никому до них дела нет… Стеша заприметила скопление народа, направилась в гущу толпы. Местная достопримечательность снова исполняет на бис.

Парк изобиловал молодыми сосенками. В стремлении вырасти деревца забывали набрать массу, похожие на долговязых угловатых подростков, такие же худые и гибкие. Ветки сосенок едва прикрыты иглами растопырками. На верхушке одного деревца сидела ворона. Резким рывком качнулась на ветке в сторону и деревце от ее тяжести стало гнуться, как в замедленной киносъемке, артистка плавно опускалась вниз, продолжая цепко держаться за деревце. Когда голова ее оказалась в десяти сантиметрах над землей, расправила во весь размах оба крыла, в точности копируя эмблему двуглавого орла в перевернутом виде. Зорко следила за публикой, вертела головой во все стороны. зафиксировала подачку и тут же выпустила несчастное деревце из цепких когтей. Спрыгнула на землю, особой походкой генералиссимуса деловито зашагала к подачке. Зло каркнула, вместо спасибо, улетела не забыв подхватить кусок докторской колбасы…

Об этой вороне знали, смеясь, рассказывали байки. Вороватая, наглая птица совсем не боялась людей, застигнутая на горячем, вместо того чтобы улететь, набрасывалась на свидетелей своих проделок. Обычно они сбиваются в пары, а эта проказничала особняком, своих сородичей совершенно не любила. Получила прозвище Сонька, так же тащила все блестящее, ценное. Вороны выглядят почти одинаково, но эту не перепутать, всегда взъерошенная, похожая на сорванца, вихрастого проказника, с металлическим кольцом на лапе. Поговаривали, будто ее намеренно натаскивали местные воришки. Как бы там ни было, характер был у птицы скверный. Дралась с дворовыми собаками за помойную вкуснятину, до первой крови долбила клювом собачьи головы. Карканье и лай сливались в какофонию, у прохожих закладывало уши. Часто являлась непрошеной гостьей в квартиры, через открытые окна просачивалась любопытной тенью и редко улетала пустая. Прихватывала нужное и не особо, если ничего достойного не находила, устраивала бардак в виде перевернутых, разбитых предметов.

Стеша усмехнулась, стареет каркуша, раз за еду так корячится. Вспомнила, как это пернатое чудо природы испортило свадьбу и жизнь бывшей подруги. Хотелось зачеркнуть прошлое черным, жирным маркером, только такое не забудешь.

Золотарев был всеобщим любимцем. Прирожденный лидер, спортсмен, комсомолец и просто красавчик, посещал пару спортивных секций, активно участвовал во всевозможных олимпиадах и конкурсах, защищал честь школы. Был гордостью учебного заведения о чем гласила красноречивая надпись на доске почета. Учителя говорили о нем с придыханием, восторженно закатывая глаза ставили в пример отстающим хулиганам.

Саша пел под гитару модные песни, лениво и вальяжно перебирал струны глядя в глаза очередной влюбленной в него девчонке, пополнял армию страдающих о нем девичьих сердец. Стеша была в их числе, сохла по нем. Безнадежно влюбленная девушка напридумывала себе кучу комплексов служивших помехой их счастью. Юноша прочно занял сердце курносой старшеклассницы.

Возвышенное чувство пробудило в ней талант поэта. Стихи рождались сами собой, слова косами заплетались в рифмы. Как большинство влюбленных, обнажала душу в своих творениях. Делилась сокровенными переживаниями с девичьим дневником, иногда зачитывала отрывки стихов Полине. Подружка слушала восторженные речи о глазах без дна, трепетном сердце, чарующей улыбке, прикосновениям во сне, понимающе вытирала отчаянные слезы с лица подружки. Была всегда рядом.

Однажды дневник бесследно пропал, девушка перерыла все вещи, но заветная тетрадь исчезла. Налетела коршуном на подругу, они впервые, не надолго, поссорились. Поля клялась и божилась, уверяя подругу в непричастности к пропаже.

Дружба зародилась в детском саду, в который мамы их водили каждодневно, кроме выходных. Жили на одной лестничной клетке, одногодки, ходили в одну школу, сидели за одной партой, по другому быть не могло.

В начале учебного года Золотарев подошел сам, пригласил в кино, протягивая прозрачный пакет с заветной тетрадкой. Это был ее дневник, по белому полю разлетались сиреневые бабочки.

– Твое? Я нашел в почтовом ящике.

Одноклассницы сверлили их глазами, перешептывались, завистливо хихикали, обсуждали его выбор. Стеша покраснела, стояла столбом под прицелом глаз, не в силах произнести разумный ответ. Понимала, он прочитал и понял все. Александр, не сводя с нее глаз, с усмешкой процитировал отрывок стихов Эдуарда Асадова:

– Буду счастьем считать, даря

Целый мир тебе ежечасно.

Только знать бы, что всё не зря,

Что люблю тебя не напрасно!…

Она каждый день мечтала о нем, о свидании, придумывала, как все произойдет, что скажет ему, но сейчас язык прилип намертво. Вместо слов нечленораздельное мычание, смогла только головой кивнуть. Спасибо, хоть это удалось сделать. Ей было невыносимо стыдно за свои мечты, за чувства, за свою полноту и рыжие волосы. Дальше все завертелось как в прекрасной сказке о любви. Они стали встречаться, объявили себя парой.

После каждого свидания заходила к подружке, поболтать, захлебывалась эмоциями, делилась собственным счастьем. Со временем подруги отдалились, Поля, часто, ссылалась на занятость, теснила подругу к двери, связи не теряли, но душевной близости, как раньше, не стало.

Стеша, вместе с любимым, поступила на юридический. Поля училась заочно и работала, у каждого свои заботы и дела, Стеша понимала и перестала докучать подруге. На третьем курсе института решила переехать к Александру, все и так предрешено, уже четвертый год вместе. Часто оставалась у него на ночь. Хотела в загс сходить, разузнать, что да как, подать заявление, заводила разговоры, но Саша отмахивался, не в росписи дело. Новость о беременности воспринял без энтузиазма. Намекал, что рано еще, доучиться нужно, встать на ноги, а ей хотелось торжества, семейных хлопот и малыша.

Тянуть дальше не было смысла, животик уже немножко уплотнился, другим не заметно, но вскоре не скроешь, сплетен не избежать. И так, подъездные кумушки швейцары одолевали мать расспросами:

– Ну, что Матвеевна, когда свадьба? Ночуют то вместе, поди? Срам и стыд, нынешняя молодежь!

Мать старалась побыстрее проскочить мимо любопытных кумушек. Торопливо кивала головой, скорым шагом заходила в подъезд. После таких расспросов у матери подскакивало давление, пила корвалол, тихонько плакала. Переживала, что дочь повторит ее судьбу. Отец Стеши позорно сбежал, бросил ее в интересном положении одну, поддавшись на уговоры несостоявшейся свекрови, малодушный, маменькин сынок.

Случай столкнул подруг, нос к носу, у свадебного салона. Стеша рассматривала белоснежные расшитые бисером, украшенные вышивкой произведения искусства. Изумительные платья, ручной работы, одно краше другого. Зачаровано смотрела на выставленные манекены, внутри стеклянной, уличной витрины. Небесная легкость кружев каскадом ниспадала в пол. Захотелось примерить, уже собралась шагнуть внутрь, как навстречу ей вышла Полина.

Внешне держалась как обычно, только в глубине глаз плескался заметный холодок. Известие о намечающейся, возможной, свадьбе восприняла без эмоций, не дослушала, обогнула подругу пошла прочь, молча. Стеша растерянно смотрела вслед удаляющемуся силуэту. На оклик Поля не обернулась. Непонятное поведение разъяснилось через неделю.

В дверь настойчиво звонили, открыла, рассмотрев в глазок знакомое лицо. Полина стояла пьяная, опухшая, грязь от туши растеклась по лицу, змеилась разводами до шеи. Задрала выше головы широкое платье, безобразно заорала:

– Как мужика делить будем? Вопрос?! Видала? Я беременная от него, слышишь тварь, ненавижу тебя! Все лучшее тебе?! На, выкуси!

Колокольным, набатным, звоном отдавались выкрики в голове, хотелось, чтобы она ушла. Смотрела на фигу, на искаженное пьяной злобой лицо, не узнавала. как могла не заметить, не понять, все очевидно же, но любовь ослепила глаза. Это что же выходит, они любили одного парня, Полина не подавала вида, успокаивала, утешала. Когда успела с ним, огромный живот выпирает красноречиво. Скрывала свои чувства к нему, или позавидовала, ненавидела, сделала назло?

Мысли носились чехардой, путались в голове. Утешила, на всю жизнь, ударила в спину, позарилась на чужое счастье. А он, как он мог? Знал, что живет, дышит, только им. Предали близкие люди, наплевали в душу. Захлопнула дверь, навалилась чудовищная усталость, ноги стали ватными, дятлом застучала боль в висках, присела, тут же, под дверью, Полина еще не угомонилась, орала ругательства, била ногами в двери. Теперь стало понятным его раздражение и сильная занятость в последнее время, ни кино, ни прогулок, поэтому не торопился с женитьбой, выбирал кого из них ударить побольнее. Ей будто глаза промыли, дождалась его, он даже не оправдывался.

– Скучная ты, серая, ничего у нас не вышло бы. И мой тебе совет, сделай аборт, подачек от меня не жди.

Позже, доброжелатели, преподнесли слух о бракосочетании Поли и Золотарева. Жгучая боль, по своему растоптанному счастью, заставила обратиться к местной гадалке. Мамина знакомая, скорбно поджимая губы, настойчиво советовала сходить к ней. Мол, многим помогла и тебе поможет. Денег не берет. Мать тоже подключилась с уговорами, наверняка, сил не было смотреть, как дочь загибается. Решила съездить, хуже не будет, хуже некуда.

Хмурый, бревенчатый, дом на отшибе, заросший одичалой малиной, выглядел замшелым и дряхлым. Корявая яблоня нависала над ним кровожадным монстром, скреблась, билась о крышу узловатыми ветками. Ветер выл в печной трубе, ухал и вздыхал, как уставший от жизни старик. Неприветливо темнели глазницы окон. Холодок липкого страха пробежал по спине. Дверь, в облезлых проплешинах коричневой краски, рассохлась, жалобно скрипела ржавыми петлями. Стеша храбро перешагнула порог.

Мрачные сени, сплошь, увешаны метелками сухих трав. С потолка клочьями свисала пыльная паутина, у стены, на скамье, ведра с подгнившими огурцами, пахло теплой болотной тиной. Давненько тут не прибирались. Прошла дальше в комнату. На окнах плотные, черные шторы. Грубая ткань, похожая на дерюгу, не пропускала солнечный свет. Несколько зажженых свечей, в старинном, латунном, канделябре у стены. Стешу передернуло, взгляд наткнулся на чучело филина, немигающий, холодный отблеск, огромных желтых глаз, гипнозом тянул в глубину. Когти навсегда, намертво, вцепились в покрытую лаком живописную корягу.

За дубовым столом сидела полноватая, пожилая цыганка. Колоритная одежда, как положено, юбки капустой, блуза с рукавами в раструб, яркая косынка покрывала смоляные, тронутые сединой волосы. В сморщенной руке есенинская трубка. Сизый, вонючий дым из курительной принадлежности, окутывал лицо ведьмы, витиевато стелился под потолком. Свисал густыми, рваными ошметками.

Откашлявшись, Стеша утерла слезы, выступившие от едкого удушливого дыма, продолжила осмотр. Перед ведьмой, на столе, раскинуты большие карты Таро, растрепанные по краям, затертые от частого использования. Огарок красной свечи, в слезных наплывах, давал скудные всполохи. Огонек вытягивался, расширялся, словно танцуя, отражался демоническими бликами в глазах ведуньи. На стене, за ее спиной, в такт свечному пламени, причудливо, отплясывали тени. Подсвечник в форме черепа, сильно походил на настоящий. Женщина заговорила первой. Голос, скрипучий, ножом врезался в сознание.

– Давно тебя жду. На возьми, рассыпь у подъезда где она живет, но помни, око за око, кровь за кровь. Зло древнее и нет ему конца от начала времен! А это прочитаешь. Уходи…

Стеша, поблагодарила, схватила пакетик с землей и протянутую бумажку, скорым шагом двинулась к выходу. Скорее на улицу, вдохнуть свежего воздуха, сильно разболелась голова, все поплыло перед глазами, ее вырвало. В автобусе немного успокоилась, сердце бухало в груди, стучало молотом где-то в пятках. Вышла на своей остановке. На свинцовых ногах добрела до подъезда, уже стемнело, воровато осмотрелась, вокруг ни души, рассыпала у подъезда проклятую землю. Развернула листок с ведьминым заклятием:

– Тебя призываю, о непотребный! Ангел с мертвыми глазами!

Продолжала произносить имя демона снова и снова. Ненависть волной поднялась, окутала сознание, злые слова проклятья рождались сами собой.

– Сдохни, тварь! Ненавижу! Проклята будь И ты, и твой выродок! Нима! Нима!

Утробный вой вырвался из ее горла. Неожиданно распахнулись двери подъезда, сосед с нижнего этажа с пластиковым ведром семенил мимо застывшей девушки к мусорным бакам. Пьяно пошатывался, спотыкался, путался в собственных, пузырчатых штанах. Балансировал и приседал подобно акробату на канате, выпрямлялся рывками, наступал на свои же тапки. Раздувал щеки, таращил глаза, старался удержать равновесие изо всех сил, но все-таки упал. Хрустнуло дно ведра, вывалилось от удара о землю вместе с содержимым, явив миру припрятанную чекушку. Славик икнул с испуга, суетливо очистил заветную бутылочку от прилипшей луковой шелухи и влажных газетных обрывков с остатками разделанной сельди, припадая на ушибленную ногу двинулся к гаражам. Ведро, со вздохом, кинул в мусорку, придется перед женой ответ держать.

Местные пропойцы группировались за гаражами. Установили несколько хлипких ящиков вокруг перекошенного дождями и ветрами, притянутого со свалки, журнального столика. Верх стола украшала изрезанная выцветшая клеенка. Импровизированный клуб по интересам открыт круглосуточно. Дресс-код отсутствовал, примкнуть мог любой желающий, обязательным условием был членский взнос в форме горячительного. Здесь прятали древние, облезлые шахматы и домино. Извлекали либо одно, либо другое из старого болотного сапога, оттуда же, из ядрено пахнущих резиновых недр, доставали граненый стакан. Соображали под нехитрую закуску, быстро доходили до кондиции, изливали друг – другу душу и реки уважения. Жаловались на женское непонимание и несправедливость бытия. Часто, после возлияний, пели задушевные песни, плакали горюче и надрывно, как могут только утомленные зеленым змием люди.

Стеша почувствовала сильную усталость, побрела домой. Отмахнулась от расспросов матери:

– Все утром расскажу, я спать.

Едва коснулась подушки, сразу провалилась в черноту, летела вниз головой подобно Алисе из Зазеркалья. Извилистые корни цеплялись за одежду, впивались в тело, разрывали кожу в клочья. Черный вихрь затягивал ее, кружил по спирали, как безвольную тряпичную, куклу. Темные, причудливые, демонические образы следовали за ней, безмолвно наблюдали

Она знала дату бракосочетания Золотарева, тянуло посмотреть на чужое счастье, хотя – бы издали. Стала за остановкой напротив здания. Хороший обзор, видно все как на ладони. Залитый солнечным светом день, бабье лето припозднилось, до сих пор радовало теплом. Рядом с автобусным временным пристанищем вольготно раскинулся ясень. Изумрудные листья, местами подкрашены осенним багряным румянцем, уютно шелестели над головой. Прислонилась к теплому стволу, ноги подкашивались. Тихонько запела:

– Я спросил у ясеня, где моя любимая, ясень не ответил мне.

Песенка всплыла сама собой, тоскливо и горько стало на сердце. Как же просто можно все разрушить, планов была громада, мечты о семейном счастье, где теперь все это?! Вся судьба на помойке, разбиты хрустальные замки. Финита ля комедия…

Наконец, дождалась, вышли красивые, он в костюме цвета беж, будто сошедший с экрана молодой Ален Делон, она в шикарном платье, смущенно прикрыла букетом белых роз свой подросший живот, восьмой месяц выпирает так, что видно издалека. Роскошную прическу дополняла изумительной красоты диадема. Сияющими брызгами камней искрилась на солнце. Дорогое украшение, подарок свекрови на свадьбу, Поля быстро нашла с нею общий язык.

Фотограф выстроил всю родню на ступенях загса. Щелкал самозабвенно, менял ракурс, суетился вовсю. Стеша заприметила пернатое чудовище раньше других. Каркуша важно, не спеша, спикировала на голову невесты, вцепилась когтями в высокую прическу, долбила мощным клювом блестящее украшение, била крыльями по лицу, оставляла глубокие царапины. Дергалась стараясь взлететь, вырвала добычу вместе с клоками волос. Издала победный клич команчей, подхватила цацульку и довольная полетела прочь.

Невеста кричала, зашлась в истерике, присела со страху. От возведенной за большие деньги, великолепной прически не осталось и следа. Нелепые испачканные кровью пряди торчали в разные стороны, делали ее схожей с огородным пугалом. Новоиспеченный муж Александр стоял столбом, смотрел разинув рот на все происходящее, не решался помочь. За таким, как за каменной стеной, Стешу распирало от злости: холеный подонок испугался стервозной птички. От любви ничего не осталось, только ненависть.

Происшествие заняло пару минут. Гости замерли истуканами с острова Пасха. Один фотограф, настоящий профессионал своего дела, пританцовывал от редкой удачи, такое видишь не каждый день, продолжал печатлеть на память тыл удаляющейся птицы. Понемногу все пришли в себя зашумели-загалдели, бросились утешать невесту.

Ажиотаж, вокруг ситуации, старательно подогревали две престарелые, умудренные жизненным опытом родственницы, вроде, со стороны жениха. Сморщенные кликуши осуждающе крутили головами, причитали наперебой:

– Вороны птицы вещие, быть беде! Не будет им жизни, это знак свыше!

Полю в тяжелом состоянии увезла неотложка. В больнице у нее родился мертвый ребенок, испуг спровоцировал схватки, ей назначили психиатра и покой. Полина испытывала панические атаки от любого напоминания о том злополучном дне, за один день постарела лет на десять, горстями глотала таблетки, еще больше располнела и двигалась с трудом, раздражалась при виде чужих детей, изводила капризами мужа, он чувствовал себя виноватым, во всем потакал ей.

Стеша маялась, не было душевного равновесия, ощущения торжества от произошедшего, наоборот, с каждым новым днем чувство вины все больше угнетало, корила себя, зачем поддалась на уговоры, поехала к старой ведьме. Не хотелось верить в помощь потустороннего колдовского, заклятия, ненавидела себя и всех кто этому способствовал, вроде отомстила, но только легче не стало.

Золотаревы переехали, родители подарили им дом в пригороде, сбежали подальше от пересудов. Городок маленький, все на виду, из развлечений только сплетни, любит народ чужое белье ворошить, бесцеремонно лезут с расспросами, с удовольствием садиста ковыряются в чужих ранах. Стеша порадовалась отъезду ненавистной четы. Может к лучшему, скорее забудется, из глаз долой, из сердца вон.

Понемногу успокоилась, переключилась на себя, скоро начнутся пеленки да распашонки. Токсикоз сильно изводил, выматывал Стешу, сил ни на что не оставалось. Уладила дела с учебой, в институте взяла академический отпуск, позже, мечтала доучиться обязательно.

Схватки начались ночью, неожиданно раньше срока, мать прибежала на крик, быстро сообразила, вызвала скорую, второпях собирала необходимое. По приезду, ее сразу уложили на каталку, бегом покатили в родовую. Врачи спешили, ребенок пошел ножками вперед, его вытащили уже неживого, задохнулся, спасали мамочку. Не услышав долгожданного крика своего малыша, она провалилась в темноту, пришла в себя уже в палате, от злорадного шепота. Шипела карга, старая цыганка внутри ее головы:

– Око за око.

Стеша в оцепенении прислушивалась к зловещим словам. Наваждение не отпускало. В забытье проваливалась в бескрайний колодец, летела между бетонных стен в бесконечность. В бредовом видении, старуха протягивала ей свернутое конвертом одеяльце, не спеша разворачивала, встряхивала, из свертка падал ребенок, летел вниз. Она, в надежде поймать, протягивала руки, не успевала подхватить беспомощное тельце, синюшный трупик в подсохшей крови лежал на холодном кафельном полу. Бежала к нему, тормошила, растирала маленькие ручки, кричала без звука, до хрипоты. Цыганка довершала пророчество:

– Кровь за кровь. Зло бесконечно.

Стеша знала о теории вероятности, о случайных роковых, совпадениях, но то что произошло с нею и Полей, попахивало мистикой. Будто карма, разделенная одна на двоих. Чушь, за гранью разумного. но влияние судьбоносного рока налицо, Поля и она потеряли своих детей. Хотелось уснуть и проснуться наутро в другой, счастливой жизни. Забыть все беды и боль, несчастья вытереть ластиком.

Она уже смирилась со своей судьбой, решила одна воспитывать ребенка, теперь отобрали мечту полностью, осталась только долгая пустота в душе и внутри живота.

– Не кисни. Молодая, еще нарожаешь, дело не хитрое.

Доктор, при выписке, произнес это скучным, монотонным голосом. Что у них за привычка, не смотреть в глаза? Насмотрелся, наверное, на дурочек, горько усмехнулась своим мыслям, дело то житейское, одним больше, другим меньше, сочувствия на всех не напасешься.

Депрессия долго не отпускала, видеть никого не хотелось. Через три месяца, сидение в четырех стенах опротивело, в институт не захотела, многие знали ее историю и лезли в душу, устроилась на автомойку только чтобы мать не расстраивать своим видом.

Среди людей, вроде, полегче стало. Разговорами особо не баловались, мойка одна на весь городок, очередь расписана на неделю вперед, так что с расспросами никто не приставал. Некогда разговоры разговаривать. За короткие перерывы перекусывали, перебрасывались парой фраз. Работа грязная, но денежная, это она поняла немного позже.

Фома, единственный представитель мужского пола на автомойке, разъяснил нюансы. Он работал дольше всех, командовал, составлял график работы, сдавал выручку, вроде как старшой. Стоял на кассе, вел учет услуг, деньги за проделанную работу складывал в поясную сумку. Идейный расист, знал наизусть творение Гитлера Майн кампф <Моя борьба>. Считал себя чистым арийцем, носил черную бандану, украшенную свастикой, повязанную поверх джинсовой кепки. Такую же, джинсовую, куртку с парой десятков мотивирующих значков времен СССР. Исторические даты знал наизусть, спорил отчаянно, до хрипоты, с теми кто сомневался в правильности его знаний. Ненавидел сексуальные меньшинства, женщин, часто пил и безбожно воровал. Потрошил выручку, вынужденно отделял крохи от краденного пирога, раздавал коллегам, чтобы не сдали, кидал им по нескольку сотен. Сколько плыло в его карман, никто не знал. Любил пылесосить в салонах авто. Выполнял эту услугу особо тщательно с фанатизмом, довольные клиенты часто оставляли на чай за вылизанный ковролин. Усладой его души был перестук вытянутой из потаенной щели монетки, пока летела, билась внутри ребристого шланга, влекомая воздухом внутрь ревущего агрегата, Фома блаженно улыбался.

В конце каждой смены мыл пылесос лично. Это был особый ритуал, священнодействие. По локоть в грязных разводах, подобно старателю на прииске, шарил пальцами в мутной жиже, доставал копеечки из глубокой утробы профессионального пылесоса. Мокрые, они слипались между собой, оттирал цепкую въевшуюся грязь, жвачку и волосы. Раскладывал на белоснежном полотенце, подсушенную добычу отправлял в карман. За неделю наскребалось на пару бутылок дешевой водки.

После, шел с выручкой на задворки, заходил в дощатый, общественный, загаженный туалет, щурился от резкого запаха, мучительно складывал в уме, боялся ошибиться, считал проведенные мимо кассы машины. Утвердившись в сумме, отделял большую часть денег, делил еще раз пополам, распихивал по разным карманам левак. Резвой лошадкой мчал на мойку, хватал журнал с записями, бежал сдавать остатки директору станции под улюлюканье и смешки. Из открытых боксов доносилось:

– Себя не обделил? Свел дебет с кредитом?

И все в таком же духе. Мужики над ним откровенно ржали. Ехидные подковырки Фома пропускал мимо ушей, делал свое как в присказке: «Васька слушает, да ест» Возвращался, мысленно называл всех сексуальными меньшинствами, остаток денег делил на всех из одного кармана. Устало садился за столик в гостевой, важно трапезничал, допивал остатки паленой перцовки. Домой тянул все, что под руку попадалось: моющие средства, полотенца, полироль, складывал в изношенную, видавшую виды, сумку к опустошенным пластиковым лоткам из под еды.

Пил только на работе. Дома мать его, тридцатипятилетнего, лупила за это чем попало. Бывало, заждавшись сыночку, понимающе вздыхала шла за ним на работу. Припозднившиеся, уставшие трудяги, работники станции техобслуживания, воспринимали за развлечение, забывали куда шли, становились поодаль, наблюдали, как мать охаживала Фому, подбадривали мать, предлагали помочь.

Чаще била по толстым щекам, руками драла за кудрявый чуб. Толстозадый нацист Фома ужом вертелся на скамье, защищался, закрывался руками, в итоге падал на пол. Слезным голосом просил прощения, клятвенно обещался маминым здоровьем больше никогда не пить.

Выплеснув собственные обиды на свое одиночество, мать успокаивалась, смотрела на своего великовозрастного бутуза уже с жалостью, трогала его дрожащие щеки с лиловыми отпечатками ее ладоней. Помогала ему встать, отряхивала от грязи, одергивала задравшуюся рубаху.

Замученная жизнью женщина поднимала его одна. Пахала на двух работах, старалась, чтобы у сыночки было все как у людей. Тяжело вздыхала, шла домой. Фома всхлипывал, вытирал сопливый нос. Размазывал пьяные слезы, жалкий и грязный плелся за матерью. Мать втайне мечтала спихнуть его со своих плеч, но дура, возжелавшая продлить род Гузновых, пока не находилась.

Бил Фому по пьяной лавочке автомаляр Михай, бывший мент. Выперли его из органов за изнасилование и взятки, два года не доработал до пенсии, не дали, подставили крепко. Сунулся за правдой, в попытке отмыть свое имя, понадеялся на связи, но…

Деваха сама тормознула его машину, попросила подвезти по адресу. Повисла на нем, полезла в штаны, грешен, не устоял. Утро следующего дня встретило его заявлением. Узнал где живет, пробовал поговорить с нею, откровенно послала на три известных буквы.

В тот же вечер ему намяли бока, молодчики у собственного подъезда попинали, сунули дуло пистолета в ноздрю, присоветовали уйти с дороги, а не то будет хуже. Лежа на грязном тротуаре, ощупал разбитый в кровь череп и понял, что правда не восторжествует, переквалифицировался в машинные маляры. Красить машины полегче, за эту вакансию не прибьют, так втянулся, что даже нравилось. Жалел, что раньше не ушел. Работа денежная, уважаемая, не клятый не мятый.

От прежней работы остался пыльный китель и привычка сканировать людей. Каждого прощупывал рентгеном, угрюмых подозрительных, глаз. Больше слушал чем говорил, ненавидел идейных, таких как Фома. Его такой же идейный карьерист подсидел. Ни креста ни знамени, и совесть, у таких, редкий дар.

Юбилей станции совпал с майскими праздниками. Отмечали с размахом, тридцать человек собрались за одним столом. Прибитые течением жизни к одному берегу, разно-одинаковые, тертые жизнью, каждый со своей судьбой. Подтянулись из боксов шиномонтажники, мойщики, маляры, диагносты, электрики, автомобильные боги вдыхавшие жизнь в битые, изношенные, железные тела. Директор не поскупился, столы ломились, шашлыки, шурпа, копчености, икра. Много закуски, много пива, водки, шампанское и вино для девчат с мойки.

СТО восстановленная после пожара, бывший владелец отказался платить дань браткам, процветала, приносила хорошую прибыль. Михаил залпом опрокинул стакан беленькой, степенно закусил молодой хрусткой редиской. Фома сидел за столом напротив него и с упоением рассуждал о прелестях фашизма. Время от времени вскакивал, выкидывал правую руку вперед и кричал:

– Зиг Хайль!

Быстро усаживался обратно, впивался в душистый кусок мяса, упоенно молотил крепкими зубами халявную закусь, с аппетитом облизывал жирные пальцы. Мужики, любители потешиться, стабильно и настойчиво пополняли его стакан. Михаил подолгу, не моргая, смотрел на оборзевшего пьяного Фому, слушал. Не выдержал, душа закипела, за деда и отца стало обидно, вот за таких отморозей сложили головы, сражались, лили кровь. Желваки заходили ходуном. Неожиданно для всех спросил:

– Фома, вот ты ненавидишь голубых, а переспал бы с педерастом за большие деньги?

Парень задумался, перестал жевать, весь покрылся испариной, бисер пота усеял лоб. Все притихли и слушали затаив дыхание, назревала развлекуха. Вполне серьезно ответил, рассуждал сам с собою, забывшись с пьяну, произносил мысли вслух:

– Нужно подумать, так просто не решить, какая цена вопроса, за сколько?

Бил Фому долго и вдумчиво, пока не оттащили, пора было расходиться, да и жалко стало дурака. Кличка"Голубой нацик» приклеилась намертво к Фоме. Грезы о своей чистой, арийской крови перенес в новое русло, с упоением брехал, якобы, является потомком внебрачного сына графа Колокольникова, сосланного в деревню, которая впоследствии разрослась и стала нашим городом. Сослал сам Петр Первый за распутство. Тут же, в этой деревне, известный одному Фоме, опальный граф, утопил нажитое добро в реке, бежал за границу.

Золотой кувшин, наполненный драгоценными металлами и каменьями лежал на дне местной речушки. Фома делился идеей нанять водолазов, найти кувшин, и много другого, сокрытого тиной, добра. Подозрительно мелкая речушка, скрывала, также, танк, он знал где. Головой ударился о дуло, когда нырял. Даже орден там нашел, продал коллекционеру.

Фома повышал авторитет. Тертые мужики посмеивались, гнали его, им надоело слушать бредни. Девчата с мойки неохотно поддакивали, он как и прежде был у кассы, раздавал левак. Приходилось соглашаться сего россказнями.

В полку прибыло, пришла новенькая, попала в смену со Стешей. Оля Русакова, высокая и стройная, с перебитым носом, окрещенная Фомой: «очередная проститутка», называл так за глаза. Брызгал слюной, возмущался, почему потаскух берут на работу.

Оля жила на окраине города, недалеко от тюремной зоны. Высокий тюремный забор, увенчанный колючей проволокой, делил жизнь пополам. Оля, еще будучи подростком, занималась перекидами. Деньги долетали в сторону воли в сигаретных пачках с камушком для весу и просьбой на бумажном клочке. Большую часть суммы состригали конвойные. Они за мзду закрывали глаза на нарушения. Заключенные, чаще, просили сигареты. Излишек после покупки, являлся наваром за работу. Прикупив требуемое, подростки шли к заброшенной водонапорной башне. Ржавая, ненужная, высилась громадой неподалеку от тюремного забора. Лезли наверх с"зарядами» сигареты в пакете с камнем, с верхотуры перебрасывали обратно.

Жуткая, мрачная лесопильня с торца тюрьмы. Общаги и коммуналки обшарпанные внутри и снаружи, грязные, загаженные дворы. Жуткое, забытое богом место. Настоящие трущобы. Атмосфера поселка накладывала свой отпечаток на обитателей. Оля делила однушку с матерью и братом.

Брата, алкаша и дебошира, вскоре, к радости Ольги, посадили за кражу. В доме стало просторнее, но свято место пусто не бывает, мать притащила освободившегося уголовника. Смущенно улыбаясь и пряча глаза, представила их друг-другу. Украсила стол паленым пойлом по случаю вновь обретенного семейного счастья.

Снова мордобой и пьяные разборки, все пошло по замкнутому кругу. Напряжение в семейном кругу усилилось, после того, как новоявленный материн избранник, перепутал постели в темноте. Ольга заорала во все горло, проснувшись от грубых прикосновений. Мать прибежала на крик. Включила свет и с пьяных глаз решила, будто дочь позарилась на ее мужика. Иначе, как шалава, ее не называла.

Уголовник, чувствовал себя вольготно, по хозяйски, довольно скалился, рассматривая Ольгины ноги, пялился при матери, доводя ее до полоумных ревнивых истерик. Ольга подозревала, что он специально все устраивал, жилплощадь не резиновая, после тесной камеры ему хотелось больше свободных метров. Находиться дома стало невозможно, устроилась на работу, чтобы реже видеть родственников. В надежде окучить какого нибудь простачка и съехать от родительницы, заработала нехорошую славу доступной девушки, отчаявшись, кидалась на первого встречного. Парням ее доступность нравилась, но жениться на ней никто не спешил. Поговаривали, что отпускала любовные услуги по тарифу, может враки, но пока ей в личном не везло.

Третья мойщица Рита, печальными глазами смотрела на мир. Смуглая, похожа на шемаханскую царицу, густые, шоколадные, волосы уложены в толстую косу. Мать троих детей, рано выскочила замуж за гулящего нарцисса. Он женился на ней чтобы не посадили за малолетку, как сам хвалился друзьям:

– По залету женился, залетела дура.

Рита неоднократно заставала его с очередной пассией, тихо плакала и продолжала тянуть семейный воз. Детки погодки, подрастали быстро, нужны деньги. Вячеслав, муж, непонятно какими доспехами, привлекал женский пол, гулял напропалую. Считал ниже своего достоинства работать на дядю, поэтому чаще лежал на диване, дул пиво, притянутое и уложенное в холодильник, заботливой Ритой. Возмущался работодателями не ценившими такой ценный кадр. Любитель заложить за воротник, долго не задерживался нигде, ленивый до безобразия, считал, что все ему должны. Конфликтный, задиристый, прыгал кузнечиком по разным организациям. Летунов нигде не любили, но на молокозавод его взяли. Водителей не хватало.

На смену пришел с перегаром, обошел проверку, сунул докторице шоколадку, повосторгался формами, приобнял за талию, путевой лист получил. Голова трещала нещадно, по дороге купил бутылку пива, жадно глотая, осушил до дна, разморило, сразу захотелось спать, съехал на обочину, проспал до вечера. Две цистерны молока, проданные, для дальнейшей переработки заводу производящему детское питание, прокисли, громкое разбирательство не удалось замять, выперли по статье. Работодатели заглядывали в трудовую, тут же отмахивались.

В семье работала одна Рита. Красивая привлекательная, выглядела старше своих лет. Остервенело терла машины под собственные заунывные песни о любви. Она с детства мечтала стать учителем пения, обучать детишек, поступила, но встретила своего Вячеслава и потеряла голову. Про учебу пришлось забыть.

Ревнивый, оттого, что у самого рыльце в пушку, Вячеслав, не дал ей учиться даже заочно, работать благосклонно позволял. Иногда разбавлял семейный быт безобразными сценами ревности с рукоприкладством. Рита беспрекословно подчинялась, терпела.

Клиенты очарованные восточной внешностью Риты, оставляли ей на чай, привозили шоколад или вино исключительно для нее. Девушка тянула все домой, детям шоколад, спиртное мужу.

Вскоре, в ее жизни появился рыцарь. Анатолий работал на станции электриком, зашел на автомойку спросить у ребят сахарку и обомлел, утонул в глазах Риты. Завоевывал ее настойчиво, терпеливо объяснял, прикасаясь губами к синякам на ее руках:

– Пойми милая, так нельзя. Тебя боготворить нужно, носить на руках. Однажды он тебя убьет или искалечит. Уходи от него.

Говорил много и искренне, Рита сдалась, поверила. Уже не выдергивала свои руки из его ладоней. Через полгода Толик забрал ее вместе с детьми. Тунеядца мужа пришлось немного поучить уму разуму. Тот в уме прощелкал ситуацию, понял, что уплывает домработница и снабженец, устроил сцену ревности, обзывал Риту грязными словами, за что был бит.

Анатолий увез их в пригород, он жил один в просторном доме, окруженного яблоневыми и вишневыми деревьями. В доме шесть комнат и кухня, места хватило на всех. Рита рассчиталась, вела хозяйство, ждала мужа, кормила кур и поросят. Впервые чувствовала себя нужной и любимой, научилась радоваться. Детям раздолье, Толик любил их как своих, играл, возился, для каждого находил время. Одной счастливой семьей, на планете Земля, стало больше.

Монополисты..

Идея родилась внезапно, решили арендовать мойку. Получили добро от директора СТО, он сам подумывал раздать объекты в аренду, так делали многие, это развязывало руки и находиться на станции днями, совсем не обязательно, достаточно приехать в определенный день, собрать оговоренные суммы с арендованных боксов.

Фому проработали на счет воровства, он тут же нашел новую жилу. Перекупал у наемных водителей слитый, лишний бензин. Семьдесят шестой компотил с химической гадостью, повышал октановое число, перепродавал как девяносто второй. Отдавал на три рубля дешевле чем на заправках. От бодяжного топлива двигатели изнашивались быстрее, летела к чертям выхлопная система, он знал о рисках, но жажда наживы притупляла инстинкт самосохранения.

Отстроилась новенькая автозаправка известной фирмы. При заправке возвели вторую в городе специализированную автомойку. Владелец, сам лично, пригласил ребят за стол переговоров. Свою машину он любил, содержал в чистоте, раз в неделю заезжал на мойку и видел, как они старательно и качественно относятся к своему труду.

Оробевшие, притихшие Стеша и Фома сидели за лакированным столом. Кожаная мебель, напыщенная пальма в деревянной кадке. Ребята чувствовали себя неловко в пропахших машинным маслом рабочих спецовках, запачканные, похожие на трактористов, неизбежная, рабочая грязь срасталась с кожей рук, обрамляла темным ободком ноготки. Люди просили мыть движки перед продажей. Водой, под напором, отбивали въевшуюся многолетнюю корку, мазут брызгами летит во все стороны, на лицо и одежду. С кожи кое-как смывали, до победы терли грязные конопушки автомобильными шампунями, от которых стягивало, сушило кожу, а вот спецовки никак, после стирки оставались жирные коричневые пятна.

Виктор Васильевич не стал ходить вокруг да около, предложил заниматься мойкой, платить ему аренду. Сумму назначил символическую, вполне подъемную. Здание новое, только запускается. Ребята, с радостью, согласились. Помещение было огромным, можно даже грузовые загонять, а это другие деньги и возможности заработать.

Ушлые дельцы просекли пустующую в бизнесе нишу – автомойки росли, как грибы после дождя. Очередей уже не было, многие покупали, для собственных нужд, миниатюрные автомоечные агрегаты, устанавливали в гараже или в собственном дворе.

Аренду стало тяжело поднимать, крутились, как могли, на хлеб с икрой уже не хватало. Позднее решили взять еще один, свежеотстроенный, проект. Положились на"авось повезет»,. Расширялись, захватывали территории. Фома важно именовал себя монополистом.

Предложение о сдаче в аренду, в форме рекламной растяжки, висело прямо на здании. На баннере был указан номер телефона. Ребята решились, не они, так другие. Позвонили, договорились о встрече. Вышел самый настоящий владелец фабрик, заводов, газет, пароходов, а попросту управляющий банковским филиалом. Деньги, понятно, у него водились, отгрохал коттедж в три этажа, мойку и шикарную баню. Захотелось на этом поиметь. Самому незачем заниматься, достойное кресло, пока, под попой. Но этом мире нет величины постоянной, все течет, меняется. Дополнительные возможности прикроют тыл, если что. Решил сдать желающим, раскрутят, прикормят посетителей. Кышнуть арендаторов недолго.

Павел Афанасьевич оформил ИП на собственное имя а с ребятами договор об материальной ответственности… Банькой занялся его сын. Леха отучился в духовной семинарии, имел козлиную бороду, патлы до плеч и батины деньги. Типичный мажор, подсел во время учебы на кокаин, что довольно странно, учитывая специфику учебного заведения. Становиться Алексием и просвещать возвышенно паству он не собирался, а вот банька его заинтересовала.

Уговорил родителя, обещая справиться и исправиться, доверить ему перспективное сооружение. Сдавал гостям с почасовой оплатой, готовил, тут же во дворе, отменный шашлык. Подавал чай и напитки покрепче. Кайфовал, когда серьезные, солидные, женатые чины приезжали попариться с девушками. При баньке были"номера“ с обширными кроватями. Расстилал, любовно разглаживая, шелковое постельное белье… Продуманный Леха, собственноручно, установил камеры, на всякий случай, незаметные, скрытые от посторонних глаз, исправно фиксировали происходящее. Встречал, обустраивал гостей, спешил вниз, на цокольный этаж, железная дверь, с красноречивой символикой „не влезай убьет"надежно скрывала аппаратуру для слежения.

Поочередно, каждой ноздрей, вдыхал желанный порошок через свернутую банкноту, усаживался в отдельной комнате, смотрел прямую трансляцию в стиле ню. Камеры записывали прозу жизни в разных ракурсах. Несостоявшийся поп хранил видеозаписи в сейфе, тут же. Записи имели финансовую ценность, призрачные гарантии влияния, посредством шантажа. Можно и пулю схлопотать, если прознают невольные звезды порно фильмов, но кто же об этом думает?

Отголоски девяностых резонировали в провинциальных городах. Бритые, накачанные ребята, редко шли на компромисс. У них был свой неписанный закон. В то время долгие прелюдии были не в почете, разбирались быстро.

Стеша рассматривала двухэтажное здание, облицованное красным кирпичом. Мойка располагалась на первом. Владелец самодовольно поднял новомодные ворота, белоснежные жалюзи плавно скользили вверх, все супер, по евро стандарту. Поднялись по узкой лестнице на верх. Игровой зал занимал второй этаж. Два шикарных стола для русского бильярда, барная стойка, столики, есть где развернуться.

Забот добавилось, вложились в товар, закупили пиво, сигареты. Холодильник, фритюрницу, оборудование для мойки машин. Денег на все не хватило, набрали кредитов. Обустроили комнату для гостей, купили диван, небольшой телевизор, арендовали кофейный автомат.

Вскоре развалился, почти весь, рабочий коллектив, всем нужна зарплата вовремя, ждать, пока раскрутиться предприятие, наемные мойщики не хотели. Фома сбегал в редакцию местной газеты, дал объявление о вакансии, новички долго не задерживались, неинтересно горбатиться за копейки, Объявление постоянно обновлялось.

Грянул первый гром.

Приехали крепкие, серьезные парни. Показали расписку заверенную нотариусом, с подписью Фомы. Пятьдесят тысяч взяты, якобы, на ремонт бильярдной. Продуманный Фома попался на удочку, магически влекущего, игрового автомата. Под градусом паленой водки, в целях быстрого обогащения, спустил всю зарплату. Раззадорился, хотел отыграться, взял деньги под проценты.

Позвонил по объявлению"мгновенные кредиты» Отзывчивые ребята с пониманием отнеслись к просьбе, на ремонт, так на ремонт. Оформили все формальности быстрее чем в банке. Он надеялся тянуть из кассы и потихоньку расплатиться, дела застопорились, тянуть стало не из чего., набежала пеня за невыплату.

Стеша сложила в уме два плюс два, просмотрела приход и расход на смене Фомы, он продолжал красть, крысятничал, брал у своих. Парни предложили не артачится, подумать, дать ответ через неделю. По сути они правы, ярмо, насильно, никому не одевают, согласился на условия, плати. Фома всех подставил, придется его долги отрабатывать.

Не зря говорят пришла беда, отворяй ворота. Виктор Васильевич, владелец автозаправки, разорвал с ними договор без длительных разъяснений. Кряжистый русский мужик, офицер запаса, заработал первоначальный капитал сам. Редкость, но так бывает, сидеть без дела не мог, на военной пенсии далеко не уедешь. Подумал, взял кредит, своих накоплений добавил и вложился в фермерское хозяйство, у него получилось развить сельскохозяйственный бизнес. За пять лет смог погасить кредит и сколотить приличную сумму. Годы брали свое, ему стало сложно управляться, ферму продал вместе с техникой, все деньги пошли на развитие автозаправочного компклекса. Олимпом для него была честность, таких же, порядочных, людей он хотел видеть в своем окружении.

Причиной разрыва договора стал Фома и его возвеличенный бензин. Один деревенский мужик был постоянным клиентом, бодяжное топливо брал у Фомы для собственных нужд. Ехал по делам, неожиданно машина заглохла, доставили в сервис манипулятором. Автослесарь задумчиво рассматривал разъеденный, в ржавых потеках, двигатель новенькой десятки.

Мужик приходился дальним родственником Васильевича, знал где искать Фому, немного стыдился за свою жадность, сэкономил копейки, попал на тысячи, Васильевич предупреждал, обещал, по родственному, персональную скидку на своей заправке, не послушал, решил, что у Фомы дешевле.

После капремонта и замены большей части деталей, почти весь двигатель пришлось выбросить, клятвенно пообещал больше никогда не экономить и разбить падле лицо за угробленную ласточку, поехал за справедливостью. Фома, стоял у открытых ворот, заприметил знакомую машину издали, по срокам уже ожидались разборки, топливная система разрушалась, примерно, за три или четыре месяца. Побежал прятаться за углом здания. Вылез из укрытия, на корточках пролез под окнами, немного подслушал, замерев под окном кабинета Васильевича, бегом рванул к поруганной машине. Родственник Васильевича оставил открытыми окна автомобиля, если бы только он знал, замки бы повесил амбарные.

Ущербный Homo Sapiens Фома, просунул голову и руки внутрь многострадального авто, снял с ручного тормоза, ужом выполз обратно и толкнул машину. Расшатывал, катил к дороге. По его замыслу, неуправляемый автомобиль должен был съехать на проезжую часть, авария неизбежна. Сильный ангел хранитель либо у мужика, либо у машины: колеса развернулись по, одному Богу известной, замысловатой траектории, выписав нечто похожее на знак бесконечности, машина въехала в бордюр, проскребла диском о барьер, затихла, напоровшись на придорожный камень. Фома подпрыгивал на месте от досады. Хлопал себя по толстым ляжкам и зло матерился.

Стеше стало страшно. Гузнов хотел спровоцировать аварию, жажда отомстить и подставить человека за свою же подлость, затмевала рациональное мышление. Камеры слежения запечатлели его действия, все-бы выяснилось легко, но кому от этого легче? Могли погибнуть люди, трасса оживленная, машин много, он в секунду нашел самое подлое решение и привел свой замысел в исполнение.

Заправка стояла на пригорке, соверши он задуманное, трупов не избежать. Васильевич вышел на улицу, хотел поговорить на счет грязных делишек с лоточной торговлей бензином, увидел что творил Фома, все сразу понял. Подошел вплотную, вглядывался в глаза отморозка, старался рассмотреть человечность. Маленькие, глубоко посаженные, прозрачно-голубые, зрачок величиной с просяное зернышко, толстый, нависший лоб. Васильевича передернуло от отвращения, произнес коротко, емко:

– Тебя же, вроде, мать рожала.?Как же ты живешь, с такой гнилью, мразь? Пошел вон!

Дальше, обращаясь к остальным, попросил освободить помещение до вечера. Дальний родственник подхватил за шкирку понурого Фому, повел за заборчик. Милицию решил не вызывать. Сам, все сам! Дурака учить, только портить, но пробовать надо.

Сильные ушибы, сотрясение и сломанные лучезапястные кости обеих рук зафиксировали у поступившего Гузнова Фомы Тарасовича в городском травмпункте. Приглашенный доктором следователь, таковы правила, не добился ответа кто и как это сделал. Челюсть тоже была сломана, выбито несколько зубов.

Писать и говорить не мог, плакал злыми бессильными слезами, легонько подвывал, поскуливал, помнил многообещающий пудовый кулак деревенского работяги. Превозмогая боль, придумывал картины мести, склонялся к инквизиторским пыткам, мысленно казнил обидчика разными способами. Колесовал, вздергивал на дыбе, прижигал раскаленным железом, сажал на кол, становилось легче, ненадолго забывался тревожным сном.

Первую кормилицу, автомойку при СТО с которой начинали, сравняли с землей, признали аварийной, не прошла критерии по пожарной безопасности. Здание, на самом деле, было ветхим, давно отслужившим свое. Стеша приняла новость спокойно.

Основной костяк распался, Оля нашла героя своего романа темпераментного Ваху, Рита давно замужем, Фома в больнице, одной тяжело справляться. Техническая часть была на ней включая закупки, приходы, расходы, выплаты, дел по горло. Ночевала и дневала на третьей, оставшейся мойке, безумно уставала, хотелось все бросить, но долги крепко держали в узде. Брать деньги у матери не хотела, нужна помощница, иначе невозможно. Присматривалась к новенькой девушке.

Высокая, губастая блондинка, внешне похожа на знаменитую Мерилин. Очень эффектная, портила естественную красоту неопрятным макияжем. Фиолетовым карандашом, неровно обводила свои безупречные губы, за пределами естественных, изогнутых природой, линий. Помада, такого же оттенка"съедалась"оставалась клоунская, кривая, карандашная черта. Глаза, необычного болотного оттенка, огромные, о таких мечтают, воспевают в стихах. Кукольные, густые ресницы неряшливо склеивала дешевой тушью, бравшейся комками, глаза обводила все тем же фиолетовым карандашом. Дополняла картину яркими розовыми румянами. Юбка, вульгарно короткая, с трудом прикрывала попу. Пуговки, на блузке в облипочку, трещали на внушительной груди. Просто фееричная комета Галлея!

Пришла по объявлению. Стеша недоумевала, каким ветром занесло такую красотку на автомойку. Не верилось, что будет работать, но выбирать не из кого, решила поставить ее за барную стойку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.