Буратино и спички
Короткие рассказы для тех, кому не спится по ночам
Андрей Мошанов

Моим друзьям и всем тем,

кто оказался случайно рядом,

в ненужном месте

в ненужное время

© Андрей Мошанов, 2021

ISBN 978-5-4485-3603-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1
Детство ренегата

Я родился с левой стороны от ж. д. узла Киров-Сортировочная в бараке на Деповском переулке в дремучем провинциальном городишке и провёл детство с набором из нескольких вполне стандартных фантазий, которые щекотали мое воображение до пубертата и какое-то время после него.

Детство запомнилось драками с малолетками с правой стороны, ночными гудками поездов прибывавших и отправлявшихся под безразличные объявления диспетчера с уставшим голосом, невинным щипанием пьянчуг у привокзальных ларьков, запахами паровозной гари, да мало ли ещё чем, пока в одном из ларьков не открылся пункт приема стеклопосуды.

Менеджмент этого предприятия страдал несовершенными представлениями о логистике. Бутылки принимали спереди, но складывали их позади ларька и это быстро позволило мне отточить до совершенства технологию многократной сдачи одних и тех же бутылок в одни и те же руки.

Примерно это же время я считаю днем рождения моей интуиции, которая очень вовремя подсказала мне, что пора менять ларек, и тем самым способствовала, по крайней мере, двум положительным моментам в моей жизни: переходу на межрайонный операционный размах и сохранению аутентичных форм лица. Хотя нос в его девственной форме мне так и не удалось пронести сквозь годы юношеских дерзаний.

Приближался день приема в пионеры и значимость этого момента рождала в душе необьяснимую истому, требуя безусловного самоoчищения и перехода души в новые гуманистические состояния. Школьные плакаты кричали со стен «Будь готов!», и будущее представлялось волнительным и загадочным, словно вот-вот предстояло проткнуть своим сломанным и таким же длинным как у Буратино носом тот самый плакат над камином и обнаружить за ним тайную дверь во взрослую жизнь.

Эта дверь долго не открывалась, а когда наконец-то со страшным скрипом пошла, то выяснилось, что ни я, и ни кто из моих друзей так и не был «готов» ни к чему из предстоящего, несмотря на взятое однажды обязательство «быть». И жизнь покатилась под горку без какого-либо шанса затормозить с пугающим ускорением. Она шумела как самокат сделанный из куска половой доски «сороковки», черенка от соседской лопаты и четырех подшипников Челябинского тракторного завода.

Меня не приняли в пионеры с первого раза без особых объяснений, и я явственно ощутил свою ущербность перед счастливчиками из первого набора. Mне было так непривычно смотреть в глаза моей маме, словно я подвёл её ни за что, ни про что. Я готов был провалиться сквозь землю от неуёмного стыда, который как паяльник прожигал меня насквозь, когда мы оставались одни и вместе молчали. Но всё по-тихоньку загладилось, ведь родители всегда прощают своих детей практически сразу, не успев даже толком на них обидеться.

Я просыпался ровно в 06:00 под звуки Гимна СССР, который eжедневно напоминал всем жителям нашей страны о том, что «кто не работает, тот не ест», а бабушка уже начинала растапливать печь и греметь эмалированной посудой нарочито громко, словно посылая куда надо тайный сигнал о своей лояльности к заведённым порядкам. Мой дед был военным и я вcё чаще думаю сегодня, что моя бабушка встречала эти моменты рождения нового дня стоя по стойке «смирно», держа руки по швам и равняясь на черный круг радио. Она как-то смиренно, по-толстовски не желала противиться никакому злу насилием и, скорее всего, так оно и было, но узнать этого я тогда достоверно не мог, так как еще сладко дремал около получаса.

Для всех кроме неё это было, пожалуй, сладкое чувство безнаказанного обмана и блаженства от того, что этот бесцеремонный голос, призывавший уже в 6 часов 05 минут «поставить ноги на ширине плеч и начать урок утренней гимнастики», не мог доподлинно знать, кто из 250 миллионов строителей социализма в действительности участвовал в этой физкультурной вакханалии. По крайней мере, за всю свою жизнь я так и не встретил ни одного человека искренне сознавшегося в этом.

Оставшееся время до всеобщего подъема напоминало плавание на ветхой шхуне по волнистому морю. Когда я ненадолго снова засыпал, она то клевала всем носом в мягкую волну, то выныривала обратно, вытаскивая тебя на поверхность, а там меня уже встречали сюрреалистические звуки умалишенного пианиста аккомпанирующего невидимым физкультурникам где-то по средине Индийского океана.

Прощание с этой идилией происходило всегда в одно и то же время, когда в 06:37 злобный голос требовал «внимания-внимания» и извещал, что скорый поезд Москва-Нижний Тагил прибывает на третий путь. И никто с этим не мог ничего поделать многие-многие годы и всем приходилось вставать.

Родители всегда поражали меня своей монолитной верой незыблемость политического ландшафта страны и в общепринятые сведения об устройстве мира, и я видел как они светились особенным энтузиазмом, убегая ни свет ни заря на работу. Сотни переполненных автобусов развозили тысячи людей, собранных в пачки по профессиональному признаку, по стройкам, заводам и гос-учреждениям, вытрясая из них остатки сна по пути к своей цели и незаметно превращая их выглаженную с вечера одежду в одинаковые робы пилигримов на выходе.

Подъехав к месту назначения, люди вылетали пробками из дверей автобусов и пулей бросались в рассыпную, словно несчастные домашние собаки привыкшие к ежеутреннему опорожнению, но запертые запойным хозяином в квартире до вечера. Подобную модель поведения я наблюдал много позже по прибытию океанского круизного лайнера на остров Кюрасао после трёх дней дрейфа из Майми. Лица, скорость высадки на берег и резвый старт с места большинства участников этой капиталистической формы отдыха напоминали мне масштабный эксперимент с собаками Павлова, направленный однако на сей раз на исследование физиологических лимитов их моче-испускательной системы.

Туристы-павловцы совершив несколько бессмысленных кругов по центру острова в скором времени успокаивались и, замедляя обороты, в конце концов выпускали шасси и пикировали на ближайший бар, где и коротали время до следующего отплытия в состоянии полного счастья. Так и наши люди в своё время, добежав до проходной, казалось мгновенно находили себе уют и покой, исчезнув за её железными клыками до самого вечера, пока железный турникет не выплёвывал их ровно в 17:01 обратно на всё те же остановки.

Это было странное время, когда все радовались примерно одинаково, хотя и возможно чуть-чуть по-разному грустили. По крайней мере в нашем городе это было именно так. Снаружи всё и у всех было ровно, но внутри, конечно же, полыхали пожары, горели трубы, свербили сверчки, ныло под ложечкой, покалывало в груди, изнывало от томления и чесалось на спине. Как шепнула мне однажды в автобусе одна бабка страшным голосом, это всё было из-за американцев, которые захоронили где-то у нас в областисвои радиоактивные отходы. Xотя я думаю, что не только из-за них. Здесь у всех, всегда и во все времена свербилось, чесалось, ныло и покалывало.

Со времён Бориса Годунова, отправившего сюда в ссылку боярина Василия Никитича Романова (дядю будущего основателя династии Романовых, царя Михаила Федоровича), этот богом забытый край надолго приобрел славу ссыльного. Несмотря на какую-то тысячу вёрст, отделявших его от белокаменной столицы, сюда в огромных количествах десятилетиями свозилась бунтующая интеллигенция, герцены и салтыковы-щедрины, шумные александры грины и тихие вольнодумцы c опиумными лицами, сочинители язвительных памфлетов и настоящие люди дела, пацаны-декабристы, несметное количество буйной гопоты, дзержинских, азиных, а также прочих робингудов и налётчиков всех мастей и народов. Здесь было не реально пройти мимо друг друга и не подхватить если не туберкулезную палочку, то как минимум заряд анархизма, иначе откуда взялась бы эта плеяда сумасшедших заболоцких, циолковских, бехтеревых, которые, перевернули бы мир с ног на голову гораздо раньше, родись они не в Вятке, а в Лондоне и доберись они до Оксфордской библиотеки в своем отрочестве, а не десяток лет спустя.

Я точно знаю, что именно этот город пропитал меня угарным газом своего ментального андеграунда и поселил во мне тот особенный цинизм, которые многие сегодня принимают за тонкий английский юмор. А по мне, так это он и есть социалистический реализм.

Глава 2
Урок рисования

Тогда пили все, но не так обречённо и ритуально как их родители. Пили больше для бравады, a не от необходимости загнать глубоко под кожу животный страх и подниматься во весь рост в атаку, как мой дед на втором Белорусском фронте.

В жизнь очень незаметно вошел и пустил корни этот пост-гусарский синдром, когда выпитый залпом стакан стал первым признаком мужской сексуальности и производил неотразимое впечатление на окружающих и особенно на дам, мучительно мечтающих о своем Д'Aртаньяне. Конечно, водка была тогда лучше и вкуснее, и мне казалось что люди ею питались. Люди пили все больше и больше, а при этом все вокруг только и говорили о том, что скоро наступит коммунизм. Именно поэтому эти два понятия слились в моем детском мозгу воедино и в какой-то момент мне начало казаться, что этот самый «коммунизм» наступит именно тогда когда все сопьются. Я почти не помнил своего деда трезвым и поэтому этот сценарий эволюции мира мне представлялся очень безрадостным. Тогда я понял, что совсем не хочу, чтобы этот коммунизм наступил когда-нибудь вообще.

Урок рисования во втором классе был посвящен городу будущего и наша учительница Белла Давыдовна Бернштейн раздала листочки бумаги, сказав, что нам даётся задание используя всю нашу фантазию, изобразить будущее, которое нам предстоит всем вместе построить.

Я увлеченно рисовал небоскрёбы, соединял их трубами, переходами, вешал на их стены загадочные антенны и выдуманные устройства, которые ещё предстояло изобрести человечеству. Между моими домами сновали летающие тарелки и летали сгустки космической энергии.

Я посмотрел на свой рисунок с гордостью. Да! Это мой город будущего! В нём не будет ни вокзалов с их пивными ларьками, ни их вечных спутников-забулдыг, а дома будут как межпланетные станции, в которых обязательно должны быть бесплатные аппараты газированной воды и, самое главное, в нём не будет музыкальной школы. Я был уверен, что в будущем люди будут рождаться сразу с запрограммированным умением играть на скрипке или пианино и не будут тратить столько времени, гоняя пальцами по клавишам взад-вперед эти бесконечные гаммы.

«Дети, – сказала учительница, – подписываем работы и сдаем через пять минут».

Я ещё раз взглянул на свой шедевр с желанием его улучшить. В самом верху ещё оставалось место, как раз между крышами трёх небоскрёбов и краем листа, и я скорее подсознательно дорисовал на их крышах три транспaранта, на которые наткнулся недавно, болтаясь по школе около кабинета завхоза и которые видимо были уже приготовлены для октябрьской демонстрации.

Родителей вызвали в школу. Мама не поднимала глаза, а отец закашлялся, но всё-таки смог один раз взглянуть на мой рисунок.

А мне он, честно говоря, нравился! Да и буквы на плакатах «Коммунизм – наша цель», «Наша цель – коммунизм» и «Цель наша – коммунизм» получились довольно ровно.

В тот день родилось моё космическое одиночество непонятого художника, а я пошел осваивать стены и заборы. Вот так я стал первым советским Бэнкси, которому пришлось начать свой творческий путь с простых иллюстраций к наиболее популярным надписям того времени из трёх, четырёх, ну максимум пяти букв.

Глава 3
Ножик

Истина в вине, говорили древние, но я уверен, что им просто повезло, потому что они не пробовали ту дешёвую красулю, которую продавали на разлив в ларьке около нашей остановки. Мой дед любил пропустить пару стаканчиков в течении дня. Вино било не только в башку, но и в желудок и он подолгу сидел в нужнике с папиросой Беломор. Зайти туда после него было просто невозможно в течении нескольких часов. Все домашние, зажмурившись от страшной вони и задерживая дыхание, проносились ракетой мимо нужника и крепко хлопали входной дверью в дом, когда входили или выходили на улицу, как бы давая волю чувствам и физически наслаждаясь возможностью вздохнуть всёй грудью.

Вскоре в сенях около дверей в нужник появилась надпись оставленная неизвестным автором «я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», но вычислили меня довольно быстро.

Последние годы дед перестал цапаться с бабушкой, много листал газету «Правда», увлёкся животноводством, завёл кроликов и часто брал меня пострелять из мелкашки в тир, который стоял прямо на входе в Кòровский парк. Я естественным образом считал, что этот парк как-то связан с сельским хозяйством и всегда верил, что где-то здесь, в его глубине должны гулять коровы. Я всё искал их глазами за железными прутьями его ограды, но моё разочарование было полным, когда Кор оказался всего лишь Клубом Октябрьской революции. О ней я знал не больше чем все живущие около вокзала: что это было примерно как взрыв сверхновой звезды. То есть, был вселенский вакуум, всемирный мрак, потом взрыв, исчезли мамонты, из разлива вышел Ленин, выстрелила Аврора, случилась революция и всё, началась новая жизнь: отдал по возможностям, получи по потребностям, а про разницу вопросов не задавай.

В отсутствии какой-либо связи с животноводством, в парке оказалась танцплощадка и парашютная вышка, по субботам играл оркестр! Люди ходили парами, культурно отдыхали, мужчины курили тот же Беломор и пили тo же самое вино, но запах был другим, торжественнее, что ли…

В привокзалье деда знали все, и стоило ему вынырнуть из нашего переулка на первую улицу ведущую к Кору, как он тут же обрастал знакомыми, знакомыми знакомых, друзьями друзей, и вся наша разношёрстная компания, состоявшая из людей разного возраста и разной степени трезвости, заваливалась в тир. Мне давали сделать свои пять-десять выстрелов и инициатива переходила к ним. Большинство из них были фронтовики, а один, который всегда побеждал всех в этом противостоянии с железными утками и шарами (не смотря на сбитые прицелы), был вообще без одной руки. Меня награждали мороженным «Пломбир», оно не известно откуда возникало, и у меня надолго появлялось ощущение того безмятежного счастья, которое на некоторое время замедлило мой приход в настоящий мир с его реальными товарно-денежными отношениями. Счастье даже временное это страшный инструмент он обезоруживает расслабляет и отвлекает от первопричин примерно так как это произошло с китайцами которых англо-саксы подсадили на опиум а то бы они давно начали восстанавливать свой шелковый путь из Пекина в Париж а так удалось сдержать желтую заразу как говорила наша соседка тетя Валя работавшая санитаркой в венерическом диспансере после открытия в нашем городе вьетнамского рынка.

Перевозбужденный общением с большими мужиками, я убегал обратно, на свою территорию счастья в поисках новых приключений и оставлял их завершить свой день несколькими традиционными кругами по площади и прилегающим к ней точкам общепита.

Дед никогда много не рассказывал о войне, и я только знал, что он был сильно ранен и выжил, и ещё получил две медали. В нагрудном кармане гимнастерки он всегда носил широкую стальную железяку (на всякий случай!), которая и спасла его однажды. «Сам сделал – страшно было. Oчень», – признался он мне как-то. Только поэтому пуля не попала в сердце, а скользнула вниз и вынесла два последних ребра, пол-желудка и часть селезёнки. Я видел эту зияющую во весь его бок впадину раз в неделю, когда мы все ходили в железнодорожную баню, где он с особой заботой тер её мыльной мочалкой и очень аккуратно прикладывал к ней в парной свой веник.

По праздникам у нас любила собираться родня, праздновали шумно, съедали огромное количество пельменей с водкой и сразу после этого принимались рассказывать свои любимые истории. Каждый рассказывал свою, не обращая никакого внимания на то, что все уже давно знали её наизусть. Я благодарен деду за то, что он бесчисленными повторениями своей любимой истории прочно впечатал в мой мозг своё кредо «на всякий случай».

Приближался его юбилей, по-моему 65 лет, в магазинах было не на что посмотреть – только зайти и прослезиться – но мой отец достал где-то складной ножик. Где он его взял никому было неизвестно. Моему любопытству не было предела и я, выследив где его хранят, стал кружить вокруг того места, постепенно сужая круги как акула вокруг жертвы,. Уже через пару дней я держал его на ладони, наслаждаясь его законченным видом как у шедевра мирового искусства. На ручке была накатка сеточкой, а лезвие открывалось с волнующим кликом и блестело как посеребрённая луна. Ещё через пару дней я тихо носил его в кармане по несколько часов в день, просто, чтобы ощущать и наслаждаться его солидным весом и нереальной ценностью, и всегда клал на место.

Мои нервы не выдержали за два дня до праздника, когда мне позарез стало нужно проковырять отверстие для пальца в каком то обрезке доски, которой отводилась роль винтовки. Из нее я собирался помочь Гойко Митичу из фильма Чингачгук Большой Змей разобраться с пьяницами-ирокезами шатающимися по нашему переулку. Я мог бы попробовать просверлить то отверстие, но не знал, где лежит коловорот, да и работа с ним требовала своего умения. Тогда я решил, что такая вещь, как этот ножик, уж точно сделает свое дело.

Я очертил карандашом маленький круг на этой доске и, загнав ножик остриём в место предполагаемого курка, начал раскачивать его из стороны в сторону и поддевать частички древесины. Страшных хруст заставил содрогнуться меня от ужаса, сталь острия не выдержала и обломилась, оставив самый кончик в доске, а душа моя как оборвавшийся лифт камнем пролетела прямо в пятки.

Это был п****ц – именно тот слово, которое я много раз слышал в тире в тот момент, когда очередная мишень покорялась однорукому снайперу.

Это очень ёмкое и многозначное понятие, которое незаслуженно не входило в школьную программу изучения русского языка, было настолько глубинным и гипер-философским, что полностью понять его в моём возрасте было невозможно даже если часами глядеть на жертвенную обреченность железной уточки-мишени.

Но сегодня, в этот черный день календаря, я сильно продвинулся вперед к пониманию его полного смысла. Более того, я добавил к нему ощущение конца света заполнившее меня всего целиком. Такого конца света, что даже выражение моих ошалевших от ужаса глаз не могли в полной мере отразить ту трагическую гамму чувств охватившую меня.

Это был самый чёрный период в моей жизни. Не проходило и дня, чтобы я не был в чем-то виноват. Родителей вызывали в школу, соседи жаловались, я ломал или портил всё, что попадалось мне в руки. Я был просто как царь Мидас с точностью до наоборот. Тот превращал всё к чему прикасался в золото, а я похоже всё превращал в ….

Кстати, о говне! Моих родителей совсем недавно отчехвостили в школе. Очередной скандал только-только утих. Я был один единственный, кто не прошел диспансеризацию и не сдал спичечный коробок со своим калом школьной медсестре.

– Ты куда его дел??? – спрашивала мама – ведь ты его ещё утром нёс в школу!

– Принёс и сдал. Это они его потеряли, – буркнул я, совершенно смутившись и желая только одного – умереть с этой страшной тайной как разведчик Бонионис в каком-то фильме про войну.

Получилось так, что надо было его подписать, а я забыл. Медичка, женщина приземлённая, без малейших признаков интеллигентности и даже без мужа, начала перебирать коробки с фамилиями и выкрикивать их вслух:

– Петров, Сергеева, Коновалов, Смирнова…

Тут она увидела мой и спрашивает:

– А это чьё говно?

– Моё, – с трудом выдавил я и покраснел. Все прыснули от смеха. Зачем она так!? А ведь там стояли все девочки из нашего «А» класса и Наташа из «Б» класса тоже…

– Твоё тогда подписывай, – рявкнула она и сунула мне его обратно в руки.

Я схватил коробок, выбежал за дверь медкабинета и, желая как можно быстрее закончить этот позор, быстро написал поперек коробка «это МОЁ говно» и поспешил скрыться, бросив его в общий поднос.

Ума не приложу почему его потеряли в областной поликлинике, но дед сразу сказал родителям:

– Было бы из за чего так растраиваться, одним говном больше, одним меньше, нагуляет уже к утру! Коробков правда пустых нет, но и это не беда! Найдём!

Но маму и отца тогда это сильно разволновало. Их как раз в те дни увещевали вступать в партию и они как-то болезненно относились ко всему, что могло бы помешать им соответствовать. Думаю, что история с говном могла сыграть свою роковую роль, но впрочем не уверен, хотя я точно знаю, что дед защитил меня не спроста, он наверное чувствовал свою причастность к моему очередному кризису непонимания в школе и постарался сгладить эту эскалацию.

На прошлой неделe я выполнял домашнюю работу по русскому языку, бабушка-медсестра ночевала в райцентре у сестры и спрашивать пришлось деда, который, отвечая на мой вопрос, перепутал аорту с уретрой. Ему это было, конечно, простительно, ведь он был в больнице всего один раз в жизни – после ранения на фронте и то пролежал там несколько месяцев в полном беспамятстве. Так или иначе, в моей домашней письменной работе появилась фраза «первомайская демонстрация медленно двигалась по главной уретре нашего города, приближаясь к трибуне, на которой стояли руководители области и партии». Но это уже отдельный п***ц, о котором даже и говорить-то не очень хочется…

Вобщем, я сложил ножик и тихо вернул его на место….

Драмы в детстве отличаются от взрослых трагедий разной степенью безысходности. Когда ты мал, ты всегда надеешься на чудо, что вот-вот приедет волшебник в очках Гарри Поттера, Дед Мороз, Старик Хоттабыч, кто угодно и всё поправит, но с возрастом эта надежда истончается, хотя и пропадает всегда последней. Чудес во взрослой жизни не бывает, если только ты не подстраховался и не сделал чего-нибудь «на всякий случай». А если нет, то такие как этот злой п***ц всегда подкрадываются незаметно и бьют в самый поддых.

Я не знал что делать. Я пытался задержать время силой мысли и смотрел на стрелки часов по несколько минут не отрываясь, но они всё-равно двигались, а день праздника даже не собирался задерживаться. Oн просто настал и никого не спросил. Перед самым застольем мы подошли к деду дарить наш подарок первыми. Отец перемигнулся с дедом, протянул мне ножик и сказал:

– Давай, дари!

Я обомлел и не мог двинуться с места. Дед взял у меня из рук подарок, обнял нас всех, положил его в карман не открывая его, и сказал:

– Спасибо, родные! Ножик это вещь!

Все пошли за стол пить водку, есть пельмени и капусту, а я сидел как каменное изваяние, не зная, что ожидать дальше. Взрослые время от времени выходили во двор покурить и через какое-то время дед увлек меня сильной рукой во двор и повёл к сарайке.

– Пойдём, научу тебя крутить коловорот, на всякий случай! – сказал он и хитро подмигнул, – может пригодится когда-нибудь!

А вечером, когда разошлись гости, он дал мне свой ножик, чтобы я смог доделать приклад моего ружья. Ножик излучал спокойный серый свет на закатном солнце и прекрасно резал мягкое дерево своим лезвием, которое по прежнему заканчивалось остриём. Может быть он стал чуть-чуть короче, но это было совсем незаметно и не важно, тем более, что пора было открывать сезон охоты на пьяниц-ирокезов, которые давно паслись около нашего ларька и уже начали чувствовать себя вольготно и безнаказанно, когда ссали прямо наш забор поверх прилегающих к нему кустов.

По телевизору сказали, что у каждого человека должна быть активная жизненная позиция, и я понял, кто если не я?

Глава 4
День победы

Фильмы про войну крутили почти ежедневно. И правильно. Верных жён надо тренировать фильмами про любовь. Настоящих пацанов можно воспитать только на фильмах про войну.

Многосерийные противостояния добра и зла, пятиконечной звезды и нацистской свастики заводили нас до экстаза и ложились на податливые умы как несмываемые татуировки.

Это гораздо позднее я открыл для себя звезду как символ бесконечности, а точнее как символ бесконечности русского перепутья, когда стоишь в её центре как в чистом поле и не знаешь куда повернуть, а везде так хорошо! И всё бы ничего, если бы её лучи указывали только на четыре строны света, знакомые по урокам географии. Но их было больше! Их было пять! Что делать с пятым направлением никто попросту не знал, и видимо поэтому наш возмущенный разум временами вскипал и ошпаривал окружающих.

Со свастикой всегда всё было однозначнo. Эти четыре шагающие по кругу сапога олицетворяли немецкую решимость идти куда приказано без всяких размышлений. Шагать, шагать и шагать. Если на пути попадалась стена, сапоги превращались в маленькие молоточки и долбили эту стену пока она не рухнет и не откроет им новый простор для марш-броска или нового блицкрига. И опять шли вперёд.

В тот день отец придя с работы потащил меня на тепловозную дрезину, где он встречался со своим приятелем-машинистом, и мы совершили petit voyage по запасным путям в направлении следующей станции и обратно. Железный конь ехал сам по себе, они пили водку, а мне дали волю дёргать за шнур сигнального гудка. Протяжный звук «у-у-у» бесцеремонно протыкал насквозь всеобщее вечернее спокойствие, а его мощь заставляла дрожать нашу кабину и окна хибар, мимо которых мы проносились лишая сна очумевших дворовых барбосов в их трясущихся и бешено резонирующих конурах.

Дрезина шла в самое логово декаденса – в правосторонний район, и я молил бога первый раз в жизни, чтобы водка у взрослых не кончилась так скоро. Мне было очень нужно заехать на нашем бронепоезде как можно глубже во вражеский тыл, до самого центра их посёлка, и выстрелить им всем одновременно в висок самым протяжным в мире гудком «сс-ууууууу-ки!» и хоть как-то расквитаться за последний раз, когда нас с Серёгой здесь по-хорошему отпинали какие-то ПТУ-шники.

Отец что-то оживлённо обсуждал с машинистом всю дорогу. Я легко вышел на исходную и явственно представил, как эти вырожденцы заняли позиции за палисадниками притихших домов и затаились. Я знал что эта тишина была обманчива.

– Огонь! – скомандовал я себе.

Я палил по ним очередями из кусков угля и кидал гранаты, похожие на пустые бутылки из арсенала машиниста, которые хранились в тамбурном ящике. По меньшей мере одна собака ответила на мою атаку визгом и несколько вражеских блиндажей сообщили о прямом попадании обречённым звоном разбитых стекол.

Душа пела. Это был день нашей победы. Мы его долго ждали и приближали как могли.

Всю полноту ответственности за нападение на гестапо я приготовился взять на себя, но не получилось. Я благодарен отцу и его другу-машинисту за мужскую солидарность. Знаю, что их пытали длинными иглами и тупыми ножами, оставляя на толстой коже их рабочей совести глубокие шрамы, такие же как их первые морщинки вокруг глаз. Им тогда было чуть больше тридцати, но это уже были настоящие и проверенные в деле мужики, они прикрывали меня с флангов и вели дрезину в самых непростых условиях. И дед их уважал, хотя частенько иронизировал над ними. Понятное дело, тогда они ещё не могли выпить столько же сколько мог он, а главное, они не видели войны.

Глава 5
Отрочество

Отрочество это время написания на заборах односложных слов, выяснения их глубинных смыслов и начало большого путешествия в пространстве и времени в поисках своего я. Это время отречения от детства, это разделительная полоса, водораздел между тобой и всеми остальными.

Отрочество это время сбора первого и неожиданного урожая, когда вдруг (через толстую кожу всеобщего ханжества!) прорастают первые собственные волосы сомнений. И почему для этого природа определила самые странные места под мышкой и на лобке?? Почему нельзя было обойтись какими-нибудь прыщами, какой-нибудь сыпью, просто температурой?? У нас в классе есть один еврей, и я давно за ним наблюдаю! Мне кажется, что у них нет отрочества и они рождаются сразу взрослыми и очень практичными. А почему? Наверное потому, что их сразу режут острым скальпелем по самому главному месту и им всё становится понятно, зачем ты пришел в этот мир, с кем надо дружить и как надо дружить. А все остальные вынуждены столько лет бороться с разными инфекциями и предрассудками!

Вот поэтому моё моральное разложение началось задолго до наступления половой зрелости и первого нравственного падения. Я взрослел в клещах противоречивых понятий и странных цитат, которые приобретали прямо противоположный смысл когда каждый раз звучали с разной интонацией в исполнении дворовых мастеров этого жанра.

Ленин жил… Ленин жив? …Ленин…??…Будет жить???

Вся сила моей унаследованной морали, которая быстро таяла словно сосулька весной, заключалась в непоколебимом знании наших родителей о том, как всё должно быть и табу на любые сомнения. Конечно, однажды начали поступать первые сигналы, но я воспринимал их как проверку на прочность, особенно после просмотра кинофильма «Мёртвый сезон», в котором немцы пытали до смерти советского разведчика, а он так им ни в чём не признался.

Одноклассник Лёха пришёл в класс, кипя от возмущения от увиденного сквозь замочную скважину двери бывшей спальни своих родителей, где недавно устроилась сестра с её новоиспеченным мужем.

– И эти люди запрещают мне ковырять в собственном носу?? – искренне возмущался он.

Слово «секс» как научно-популярный термин всё ещё медленно приживалось, но вопрос стоял остро. В отсутствии объясняющей теории все систематически и масштабно импровизировали, несмотря на лингвистическую ограниченность того времени – на безальтернативноe прилагательное «половой», лишённое всякого романтизма понятие «щель», какой-то уж очень политизированный термин «член», ну и короткое, очень брутальное, звучащее как выстрел существительное «акт».

Порнографический журнал привезённый отслужившим в Польше старшим братом моего закадычного дружка существенно расширил мои познания в женской анатомии и даже спровоцировал мой интерес к урокам биологии (за что я долго оставался ему благодарен!). Но червь сомнений уже начал вылупляться из своего железобетонного кокона и уже прицеливался куда бы присосаться своими липкими лапками, намечая маршрут и последовательность, в которой он собирался посетить и обгадить все уголки моей полудетской наивности.

Я просыпался от страшного сна, в котором я листал этот журнал и видел, как на его страницах бесстыдно совокуплялись члены Политбюро, руководители кружков районного Дворца пионеров и даже принимал участие педагогический совет школы в полном составе, увлекаемый нашим неутомимым физруком. Мне казалось, что я только что узнал страшную тайну, которой я не мог поделиться ни с кем. Но я умел хранить тайны! И моё либидо стало её заложником, по крайней мере до самого выпуска из средней школы, прогибаясь и подстраиваясь под реалии ценой формировавшихся бесконечных комплексов.

Ну, а в общем и целом, это было прекрасное время, когда наши родители тоже были молодыми, пробовали что-то творить и радовались каждому дню, хотя кризис непонимания между нашими поколениями медленно нарастал. Мы черпали свои познания друг у друга, и удивлялись a как же они живут?, ведь им доставалась только газета «Правда», которая не могла объяснить им всё, хотя и была самым много-профильным предметом нашего быта. Она издавалась в умопомрачитeльных количествах на душу населения и использовалась практически везде, вплоть до оклейки квартир и летних веранд изнутри (конечно же временно! в ожидании завоза в город очередной партии обоев сыктывкарского целлюлозно-бумажного комбината).

Человек придумавший эти обои явно находился в острой фазе внутреннего творческого конфликта между своей совестью и технологиями определяющими научно-технический прогресс. Обои удивительным образом отторгали любой клей и не ложились даже на самые лучшие стены страны, но зато вцеплялись мёртвой хваткой в пиджаки членов ЦК КПСС обильно cдобренные густой типографской краской.

После того, что я узнал о них из своих сновидений, мне было как-то неловко заходить на веранду и видеть эти лица расклеенные аккуратными рядами по стенам, и я не мог дождаться, когда же мы закроем их бесстыжие глаза новыми обоями в цветочек или в ёлочку.

Об этом знали в Сыктывкаре и работали без устали в три смены. Но за ними надо было ещё выстоять очередь. В то время не все удовольствия имели свою твёрдую цену в валюте, и за многие из них люди по-прежнему расплачивались исключительно своим собственным временем.

Я чувствовал себя как на другой планете и начал уходить всё дальше и дальше от своих родителей, а они продолжали жить здесь, каждый день в своем придуманном мире.

По большому счёту это они изобрели виртуальный мир, вход в который с помощью различных гаджетов нам показал гораздо позднее Стив Джобс. Они имели какие-то свои, тайные технологии попадания в тот мир задолго до всех этих силиконовых стартапов. Они уверяли нас, что с их помощью они тоже чувствовали (то, что тогда не могли чувствовать в принципе!) и тоже имели (то, что тогда даже не существовало в прямом доступе!). Они пытались учить нас своим технологиям, они повторяли, что доброта спасёт мир, но казались нам такими наивными, что я думал что это ИХ детство затянулось и наложилось на мой пубертат, а Я сразу пошёл в детский сад с фигой в одном кармане и с коробком спичек в другом.

Но кто может знать все достоверно? Может у них и, в правду, были свои особенные ночевки у костра, рыбалки, свои грибы, ягоды, свои особенные маки? Одно хорошо, что всем когда-то приходится повзрослеть и покинуть свой виртуальный мир созданный Стивом Джобсом или кем нибудь ещё. Ну и пускай для этого придётся использовать ту самую гениальную методологию счастья наших родителей – самообман. Маленькая ложь во имя большой правды допустима, главное, вырваться за флажки, перебраться на ту сторону, а там все можно переосмыслить и начать заново.

Первый раз я попал в Париж в своих приключенческих снах, начитавшись в школе Александра Дюма, а когда оказался там в реальноcти в достаточно зрелом возрасте, то моё разочарование не ограничилось тем, что здесь никто не ходил в мушкетерских шляпах и не носил фламандских усов как у Флобера. Оно было необъяснимо больше.

Да и хрен с ними со шляпами и прочим фетишем, но я ожидал услышать как минимум звуки менуэта с их полутонами и полунамёками, вдохнуть тонкий запах французских духов. Вместо этого Париж шибанул мне в нос терпким запахом повсеместного разврата.

Нескончаемые витиеватые чугунные перила балконов парижских улиц напоминали бесконечные ряды длинноногих женщин, выставивших себя на показ в одних кружевных чулках вдоль стен в ожидании своего vis-à-vis.

В воздухе стоял вязкий, сперматозоидный дух от того, что самцы разных пород и мастей двигались густой массой в плотных потоках похоти вдоль Rue de Lafayette и Rue de Vaugirard, среди этого гигантского нагромождения женского нижнего белья из черного чугуна.

А утром все делали вид, что пьют кофе, расположившись вдоль тех же вчерашних улиц за крохотными столиками многочисленных кафе и осмысливая произошедшее с ними накануне под песни Мирэй Матье или Сержа Гейнсборо.

О, сука-Париж! ты навсегда изувечил мой виртуальный мир, орудуя своим эйфелевым скальпелем как хирург-садист. Ты обнажил мне эту голую правду жизни, которая, как прорвавшаяся прошлой зимой труба с горячей водой в нашем бараке, неожиданно открыла миру мощь своей струи, обжигая его обитателей своей жизнеутверждающей силой и особой сакральностью. И не было на свете таких сантехников способных скрутить её своими разводными ключами. И этот калейдоскоп гормонов (главных движущих сил моей природы!) забурлил, засиял и заискрил нескончаемыми пузырьками в бокалах моего Château Lafite, вынося их на поверхность как начинающего аквалангиста потерявшего грузила.

Конечно, нам легко всё свалить на Сусанина, географическую удалённость и бездорожье. Но пусть часть вины возьмёт на себя врач-вредитель Фрейд. Мерзавец, конечно, ещё тот, с легкой руки подсадивший пол-Европы на кокаин. Хотя с другой стороны, честь и хвала ему, это же он установил причинно-следственные связи между сном и реальностью, между деформированным в детстве либидо и поведением человека во взрослом мире. А это дорого стоит если может объяснить всё, или почти всё.

«Дорогой дедушка Зигмунд – пишет тебе ученик кировской средней школы №29 Ванечка Петухов – я точно знаю, что ты есть на свете и мне очень хочется получить от тебя на Новый Год какой-нибудь подарок… нет, лучше сразу три, за прошлый год, за этот и за следующий. A вдруг ты не сможешь больше прийти и у меня разовьётся комплекс неполноценности и мне потом придётся сразу жениться на той девушке, которая первой подарит мне сразу три подарка».

Ох, как ты прав, Ванечка Петухов! Волосы ведь не растут сами по себе. Они всегда растут в связи с чем-то! А если этого «чего-то» не хватает, а хочется? Bот вам и первый детский комплекс, который вы пронесёте через всю жизнь, да ещё и навяжете своим детям.

– Дедушка Зигмунд, родители хотят увезти меня жить в Европу, а там сейчас одни трансгендеры. Вдруг я там стану Ванессой Петуховой?…

– Ничего, Ванечка! Тогда ты выйдешь замуж за самого первого мужика, у которого тоже будет всего по три. Так работает этот мир. Ты, главное, не напридумывай себе ничего лишнего пока не вырастут все волосы.

Вот такое оно отрочество. Как зеркало. Сломаешь – вряд ли склеишь. А если и склеишь, то будешь потом на себя смотреть через эту сеточку морщин всю жизнь.

Ненавижу prossecco!

Глава 6 Страшная сила музыки

В 60-e годы массовое желание превратить своих детей в представителей интеллигенции захлестнуло умы и души советских людей, настрадавшихся за годы войны и наработавшихся в три смены на заводах. Люди всегда хотели жить красиво и культурно, но более всего они хотели лучшей доли своим детям.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.