Бриллиантовая королева, или Уроки судьбы не прогуляешь
Ирина Хотина

© Ирина Хотина, 2017

ISBN 978-5-4485-3620-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Здравствуйте! Пару лимонов баксов заказывали?

Господи, неужели это не сон! Неужели это со мной? И неужели все это правда? Я, конечно, хотела поправить свое материальное положение. В лучшем случае вернуть то, что было потеряно. Но чтобы вот так, сразу, ощутимо и весомо сто миллионов долларов? Да нет, даже не долларов, а фунтов, этих самых стерлингов. Спасибо, спасибо, спасибочко тебе, Господи! Спасибо, что провел меня этим путем, пускай трудным, иногда страшным, с ошибками, с падениями, но ведь и со взлетами. Спасибо, что услышал мои молитвы, мои стоны, временами и плач.

Бедность, конечно, не порок. Но и счастья в ней нет никакого. И кто это придумал, что нищий человек богат духом? Страхом он богат, и весь дух в этом страхе. Но теперь все позади – и страхи, и стоны, и долги – эти пудовые гири. Прощай, нищета! Прощай, унизительное чувство стыда пересчитывать каждый рубль при очередной, пусть даже самой пустяковой покупке. Прощай, мерзкий холод животного страха и пустоты, в которую проваливаешься при одном только воспоминании о ледяных змеиных глазах. Все, все, забыто! Прощай, долговая яма! Прощай, кабальное ярмо! Свобода!!! Ребята, скоро, очень скоро я выключу ваш счетчик.

Эх, жалко, конечно, столько отдавать. Еще и налог на наследство существует. И адвокатам нужно платить. Какие сто миллионов? Дай Бог, половина останется.

Ага, дорогая, вчера еще о тысчонке баксов как о манне небесной мечтала, а сегодня – пятьдесят миллионов маловато будет?! Вот что с людьми деньги делают!

А что делают? Ничего. Я просто к ним рачительно отношусь.

Молодец! А теперь успокойся, экономная моя. Миллионом больше, миллионом меньше. До Лондона путь не близкий. Ремень пристегнула? Ну вот, кажется, взлетели!

Как это про известных людей говорят: «Наутро он проснулся знаменитым!»? А я проснусь богатой! Свой дом в Лондоне, Париже, где-то в Швейцарии, вилла на Лазурном берегу, поместье в ЮАР. А главное!.. Главное – счет в банке!

Ну вот, опять завелась. Лучше подумай, что тебя завтра ждет. Владение английским – со словарем. Группа поддержки – никакой. Наплела мужу про пятьдесят тысяч долларов, оставленных невесть откуда взявшимся троюродным дедушкой, и про то, что хочешь положить цветочки на его могилку в знак благодарности. Он, дурачок, и поверил.

А у него были варианты? Не мной проверено: меньше знает, лучше спит. Главное, чтобы у него дебет с кредитом сошелся. Но с завтрашнего дня я сама устанавливаю и дебет, и кредит. Ты представляешь себе, что такое финансовая независимость от мужа? Нет, все-таки приятно ощущать себя графиней Монтекристо.

Допустим, на этого персонажа ты не тянешь – не хватает пары миллиардов.

Не беда! Мстить-то никому не надо. Живи в свое удовольствие!

Да, да, дорогая, вот тут ты совершенно права. А для чего тебе, собственно говоря, свалилось на голову это наследство?

И как ведь все сошлось?! Когда позвонили из адвокатской конторы, ты оказалась дома, а ведь должна была читать лекцию, которая в последний момент благополучно отменилась. И именно ты подошла к телефону, а не кто-то из твоих мужиков, которые абсолютно честно бы ответили: «Нет, такую не знаем, не слышали, понятия не имеем». А самое главное – метрика бабушкина сохранилась, пожелтевший от времени маленький листочек бумаги с расплывшимися фиолетовыми чернилами, «счастливый билет» в другую жизнь.

Знаешь что, Катерина, не прикидывайся «ботвой». Все-то ты прекрасно знаешь и понимаешь, других этому учишь: «Как привлечь успех. Как сделать свою жизнь счастливой». Просто сама не ожидала такого результата. Верно?

***

– Алло, вас беспокоят из N-ской адвокатской конторы. Мы разыскиваем родственников Бронштейн Нины Бенционовны. Вам знакомо это имя?

Вопрос прозвучал столь неожиданно, что первой реакцией было – а не послать ли куда подальше всех этих любителей составления еврейских списков?! «Пульс Тушино», кажется, закрыли. Неужели у нас в Кузьминках образовалась новая черносотенная газетенка, какой-нибудь «Кузьминский набат»?

Но тут в мозгу что-то щелкнуло. Наверное, одна мысль зацепилась за другую, а та, в свою очередь, вытащила из памяти заложенную в детстве информацию. И я совершенно спокойно ответила:

– Конечно, знакомо. Это моя бабушка.

Хотя всю жизнь, по крайней мере, мою, она звалась по-другому: Левитина Надежда Борисовна. Ну, то, что фамилия другая, понятно – по мужу, моему деду. А вот имя и отчество, хотя и похожи, все же отличались. Но именно так, Надежда Борисовна, ее звали все: знакомые, родственники, коллеги по работе и бесчисленные соседи, приходившие к ней за помощью или советом, как к единственному ЛОР-врачу в ближайшей округе одного из московских районов.

Я думаю, бабушка не делала из этого никакой тайны. Просто никто ее о том не спрашивал, а сама она никому не рассказывала. Я же узнала случайно, благодаря неуемному детскому любопытству и страсти копаться в ее старых вещах.

Какая это была увлекательная игра – примерять ветхие, вышедшие из моды бабушкины платья, жакеты, блузки. А какая прелесть эти шляпки, аккуратно уложенные в круглые ярко-коричневые фанерные коробки. Особенно мне нравилась бархатная, черная, с ажурной вуалькой. Я вертелась перед старинным трюмо: «незнакомка» Крамского, никак не меньше.

А целый чемодан с нитками-мулине и мамиными незаконченными вышивками! Боже, это было несметное богатство! Как оно потом меня выручало на уроках труда. Чего только не было в этих многочисленных старых чемоданах, сундучках, потертых кожаных портфелях. Старые школьные тетради моей мамы и ее брата, подшивки журнала «Работница», начиная с пятидесятых годов, газетные вырезки, письма, огромное количество пуговиц, срезанных, наверное, еще с одежды бабушкиных родителей, пачки облигаций и прочая всевозможная мелочь.

Отдельной связкой лежали открытки с видами разных популярных черноморских курортов, где регулярно отдыхал мой дед, старый большевик, член партии с 1918 года, легенда и гордость нашей семьи. И, конечно же, фотографии! Были среди них и дореволюционные фото, с благообразными прабабушкой и прадедушкой, и снимки времен Гражданской войны. На одном из них мой дед – молодой красавец в кожаной куртке, и весь в портупее, и его товарищ постарше, в черной бурке и белой папахе – командиры Красной Армии. По крайней мере, так мне казалось и хотелось думать.

…Я все равно паду на той,
На той, единственной, Гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах
Склонятся молча надо мной.

Булат Шалвович, единственное, что утешает, что мы с Вами заблуждались вместе. Но я отвлеклась.

Особую гордость у меня вызывала фотография 30-х годов, на которой дед был запечатлен в своем рабочем кабинете за огромным столом. Весь передний план занимал массивный письменный прибор, а сбоку – стопка бумаг и папок, поверх которой лежал внушительного вида револьвер, видимо, в качестве пресса. Один из приятелей моего брата, которому он с благоговейным трепетом эту фотографию показал, заметил, внимательно изучив знаки различия на воротнике гимнастерки деда, что они соответствуют современному званию «генерал-майор». Так ли это – не знаю, но акции деда в наших глазах значительно выросли.

На обратной стороне многих фотографий были трогательные надписи: «Моему дружку, Наденьке», «Моей любимой жене, Надюше». А одна запомнилась мне своим революционным пафосом и какой-то скрытой несуразностью: «Милый друг, Наденька! Бьем белых гадов день и ночь. Очень устал и соскучился. Твой муж Марк. г. Астрахань 1932 год» (число и месяц не помню).

– Бабуль, а каких белых гадов он бьет? Ведь Гражданская война кончилась в 1922 году? – спросила я, намереваясь блеснуть своими глубокими познаниями в истории СССР.

– Не знаю. Тогда много банд было, – удовлетворила бабушка мое любопытство.

Вот это да! Мой легендарный дед воевал с белобандитами. Надо будет поглубже залезть на антресоли. Может быть, где-то там хранится его боевая шашка, которую бабушка убрала от греха подальше.

Став старше, я узнала, что мой дед никогда не гонялся по бескрайним российским полям за врагами на боевом коне и не рубал их холодным оружием. В восемнадцатом он, бобруйский шестнадцатилетний подросток, прибавивший себе при записи в Красную Армию два года, попал в особый отряд при военно-революционной трибунале, судившим революционным судом дезертиров, мародеров и прочий несознательный элемент. Какие функции он выполнял в этом отряде – догадаться не составляло труда. Комиссаром, к моему сожалению, он не был. Всю свою последующую карьеру сделал на службе в НКВД. И уже в перестроечные времена я поняла, чем он занимался в Астрахани в 1932 году. В это время полным ходом шло раскулачивание волжских крестьян. Не знаю, была ли бабушка в курсе его дел, но, сколько себя помню, эту организацию под любым названием она, мягко говоря, недолюбливала.

Так вот, в одной из ее потертых женских сумок, ставшей хранилищем для различных пропусков, членских книжек и очередной пачки облигаций, мне попалась невзрачного вида потрепанная, пожелтевшая бумажка – свидетельство о рождении Бронштейн Нины Бенционовны, отец, мать такие-то. Дата рождения – 2 ноября 1902 года. Город Кишинев.

– Ба, а это чье?

– Мое.

– Как, твое? – Я была просто парализована от удивления. Прикоснуться к чужой тайне, узнать что-то такое о близком тебе человеке, чего не знают другие. Что может быть интереснее?

– Как твое, если тут фамилия другая и имя и отчество?

– Фамилия девичья. А имя и отчество мне посоветовал изменить дедушкин приятель, когда я устраивалась в «Кремлевку».

К тому времени я уже знала, что когда-то давно, до войны, бабушка работала ЛОР-врачом в Кремлевской больнице и лечила членов семей больших партийных и советских работников.

– Зачем?

– Ну, имя ему показалось несерьезным, а отчество – не соответствующим.

– Не соответствующим чему? – Наивно не унималась я.

– Времени, деточка. – Многозначительным тоном ответила она. – Многие так делали. Согласись, что Надежда Борисовна более ласкает слух простого советского человека, чем Нина Бенционовна.

– Да. И Левитина красивее, чем Бронштейн, – ничего не понимая, продолжила я.

– А главное – безопаснее…

– Как это?

– Катенька, ты знаешь, как настоящая фамилия Троцкого? Хотя, откуда?

В мои 12—13 лет фамилия Троцкий в поле моего внимания попала только один раз, при чтении культовой, как сейчас бы сказали, книги советской молодежи «Как закалялась сталь». Но меня в те годы занимали больше личные проблемы Павки Корчагина, чем его борьба с оппортунистами.

– Неужели он твой родственник? – По правде сказать, никаких серьезных негативных ассоциаций у меня фамилия Троцкий не вызвала. Откуда мне, девочке-подростку, было знать, сколько миллионов жизней было загублено из-за нее. О том, на краю какой пропасти стояла вся семья, я поняла по резкому ответу бабули, в котором смешались и страх, и презрение, так ей не свойственные.

– Ну, нет! Не дай Бог таких родственников!

С этого момента наши отношения изменились. Она перестала быть просто бабушкой, следящей за тем, чтобы ребенок вовремя покушал, сделал уроки, не проспал в школу. Она стала моим самым верным другом. Сколько ей было доверено детских тайн. А сколько я выслушала семейных преданий и историй. Вот только самой главной своей тайны Бронштейн Нина Бенционовна мне так и не открыла.

***

Необычный телефонный разговор продолжался, и голос в трубке спросил:

– Простите, а вас как зовут?

– А что, собственно говоря, вам нужно?

– Дело в том, что мы разыскиваем родственников Нины Бенционовны Бронштейн в связи с завещанием Самоэля Штокмана. Может быть, это имя вам знакомо?

– Нет, впервые слышу. И… что это за завещание? – Внутри у меня все задрожало. Не каждый же день и даже не каждый месяц тебе сообщают подобные новости.

– Давайте сначала кое-что уточним, а потом будем говорить о наследстве. Итак, вас зовут…

– Кремер Екатерина Михайловна.

– Вы утверждаете, Екатерина Михайловна, что Бронштейн Нина Бенционовна ваша бабушка?

– Да. Но это ее девичья фамилия. А по мужу она – Левитина. И имя, и отчество изменила на Надежду Борисовну.

– Да, все совпадает.

– Совпадает с чем?

– С нашими данными. Ваша бабушка жива?

– Нет. Она умерла около двадцати лет назад.

– По какой линии вы состоите с ней в родстве, по материнской или по отцовской?

– По маминой. А какое это имеет значение?

– Очень большое. – Многозначительно произнес голос. – У вашей бабушки были еще дочери, кроме вашей мамы?

– Нет. Был еще сын, мой дядя, – пояснила я.

– А у него есть дочери?

– Нет. Только сын, мой двоюродный брат.

– Ваша мама жива?

– Нет. Она умерла семь лет назад.

Этот допрос мне уже стал надоедать.

– У вас есть еще сестры?

– Нет. Только брат, старший. Еще есть вопросы? – как можно резче я постаралась прекратить разговор.

– Ну, что же, Екатерина Михайловна, мне жаль ваших братьев, но вы получаетесь единственной наследницей, так как состоите в прямом родстве с Бронштейн Ниной Бенционовной по материнской линии, и являетесь ее внучкой, а не внуком.

– Ничего не понимаю. Какая материнская линия? Почему именно внучка?

Дрожь по телу перешла в напряжение.

– Да вы не волнуйтесь. Таковы условия завещания. Главное, вас наконец-то нашли. Теперь осталось все документально подтвердить. Возьмите ручку, я продиктую список необходимых документов.

– Подождите, подождите. А этим вообще стоит заниматься?

– Стоит, Екатерина Михайловна, стоит.

– И о какой сумме идет речь?

– По телефону нам о подобных вещах не рекомендуется говорить, тем более без наличия необходимых документов. Но вас так долго искали… Если что, я вам ничего не говорил. Вы сидите? Лучше сядьте. Короче, сумма исчисляется в миллионах…

– … рублей?

– Да нет. – Голос в трубке стал иронически насмешливым. – В банках Соединенного Королевства деньги хранятся в фунтах стерлингов, даже евро их не берет. Да, и еще имеется недвижимость в Европе и Южной Африке.

– … в Африке? – Язык прилип к небу и никак не хотел от него отдираться.

– Вам плохо? – Голос стал участливым с переходом в смешок. – Смотрите, не заболейте от радости.

Господи! И как я сразу не догадалась, что это чей-то розыгрыш. Чья-то глупая, наглая, циничная шутка. Кто это?! Кто смеет так подло смеяться над чужой бедой? Кому хочется пнуть побольнее? Храм души строишь?! Так без денег и духовный кирпич на место не встанет. И я тоже хороша. Уши развесила!

– Спасибо. Мне уже хорошо. У вас все отлично получилось, я поверила. Даже на стул села. Простите, но сегодня не первое апреля. – И нажала на телефонный рычаг.

Больше говорить я не могла, так как последний глоток воздуха цементным столбом застрял в горле.

– Ма-ам! – Послышалось откуда-то издалека. – Ты же обещала дать покушать. – Тряс меня за плечо мой единственный сын, пробегавший от компьютера к телевизору через малюсенькую прихожую нашей трехкомнатной хрущовки, где и обнаружил свою остолбеневшую мамашу.

Вот она, спасительная действительность! Конечно, конечно, троглодит мой подростковый, уже несу. Какие, к черту, миллионы! Какая, к черту, Африка! «Не нужен нам берег Турецкий!» Я спокойна. Я ни на кого не обижаюсь. Так уже лучше: цемент превратился в желеобразную массу, и она постепенно вытекает из моего тела. Подумаешь, неудачно пошутили. А я неудачно поверила. Бывает.

Воздух свободно стал проходить через легкие. Вот только откуда это монотонное и до отвращения однообразное пиканье? Ах, это я держу в руках телефонную трубку.

Звонок от адвоката раздался сразу же, как только трубка оказалась на месте:

– Алло, Екатерина Михайловна! Я не шучу. Это правда. Слышите? Прав-да. Вы наследница огромного состояния британского миллионера Самоэля Штокмана. Вас разыскивали больше десяти лет. Сейчас нужно как можно быстрее оформить документы. Наша фирма вам поможет. И… простите меня.

Как там кричал кот Матроскин: «Ура! Сработало!!!» И ведь, в самом деле, сработало! На это ушло шесть лет жизни. Шесть лет каждодневных размышлений, которые вначале раздирали душу кровоточащими вопросами «Господи, за что и почему именно меня?», потом сменились философскими аспектами самопознания «Кто я, и каково мое место в Божественной Вселенной?»», и, наконец, окончились прикладной парапсихологией: «Что я должна в себе еще изменить, чтобы жизнь стала прекрасной и удивительной?».

Что она становится удивительной – это бесспорно. Но с завтрашнего дня она станет еще и прекрасной!

Глава 2. Как славно быть женщиной!

– Так вам сорок шесть лет? – Ловлю на себе удивленно-восхищенный взгляд адвоката. – Вы выглядите значительно моложе!

Раньше я бы подумала: дежурный комплимент даме бальзаковского возраста. Ну, как еще может мужчина приободрить женщину, вступающую в пору умственного, духовного, эмоционального расцвета, с одновременным увяданием на физическом плане, что старательно маскируется любыми возможными способами? В ответ я бы кокетливо улыбнулась: «спасибо», проглотив горькую пилюлю разочарования. Потому что молоть языком по поводу моей внешности он может сколько угодно, но взглядом будет буравить молоденькую, глупую секретаршу, у которой ума, однако, вполне хватает на то, чтобы как можно выгоднее показать из-под короткой юбчонки свои ножки, а потом «раскатать» его на… Вот тут у каждой свои варианты. Но я отвлеклась.

Да, дружок, знаю, я действительно выгляжу моложе своих лет. И не потому, что не ощущаю своего возраста. В этом нет ничего особенного, большинство нормальных людей скажет о себе то же самое. Я не вижу его в зеркале! И дело не в чудесах современной косметологии, не в умелых руках мага пластической хирургии, не в фитнессе или СПА-удовольствиях, правильном образе жизни и питания и прочих модных забавах. Мне, как жене бывшего «нового русского», они просто не по карману. Но время в отношении меня как будто замедлило свой ход. Хотя я не продавала душу дьяволу, как это описано у классиков мировой литературы.

Но, Боже мой, какой это кайф при встрече с давней знакомой, с которой не виделись со времен падения Берлинской стены, услышать: «Ой, Катька, как ты здорово выглядишь! Как будто законсервировалась, ни морщинки, ни жиринки. А я совсем распустилась. Да и времени нету за собой следить. У меня ведь…» Далее следует длинный перечень проблем и забот с детьми, мужем, работой, родителями… Можно подумать, у меня их нет! Поэтому вторая часть встречи менее приятна, тем более что заканчивается она банально-завистливым предположением: «у тебя, наверное, муж хорошо зарабатывает, или любовник богатый».

Да нет у меня ни того, ни другого. И дело совсем не в деньгах. Ну, не рассказывать же ей на улице, что все ее проблемы созданы ею же самой, ее мыслями и эмоциями. Ты для начала приходи ко мне лекцию. Потом, если понравится, на занятия, где я подробно расскажу и научу, как правильно мыслить, чтобы остаться молодой и стать счастливой, короче – как изменить свою судьбу. Не веришь? А что же ты тогда восхищаешься моей молодостью, моей фигурой? А, тебя интересует, как лично у меня с счастьем и деньгами? Еще вчера я бы тебе ответила «спасибо, хреново». А сегодня: «Да вот, иду наследство оформлять в пару миллионов фунтов стерлингов». Теперь веришь? Но я отвлеклась.

Любезно-внимательный адвокат продолждал:

– Ну, что же, Катерина Михайловна, документы в полном порядке. Мы их переведем, заверим нотариально и отправим в Лондон для подтверждения. Теперь я могу ознакомить вас с содержанием завещания. Вас ведь, бесспорно, интересует сумма?

Я, молча, кивнула, проглотив комок в горле.

– Речь идет … – Он сделал эффектную паузу. – О ста миллионах фунтов стерлингов.

Тут меня качнуло на стуле. Но сидевший напротив человек уже был готов к подобной реакции и, живо перегнувшись через стол, успел схватить за плечи.

– А вы ничего не перепутали? – Спросила я, ополовинив стакан воды, и все еще сомневаясь, что правильно расслышала сумму.

– Нет, Катерина Михайловна, я за свои слова отвечаю.

– Тогда объясните мне, кто такой Самоэль Штокман и почему он оставил свое состояние моей бабушке, вернее, ее потомкам по женской линии? А если бы у бабушки были только сыновья? Или я, допустим, родилась бы мальчиком?

– Тогда бы вы ничего не получили. Молитесь Богу, Екатерина Михайловна, что вы женщина. Молодая, привлекательная, а теперь еще и богатая, что значительно увеличивает вашу привлекательность.

Шутник! А ведь когда-то, в детстве, а еще больше в юности, я очень жалела, что родилась девочкой. Мне казалось, что быть парнем значительно проще и легче. Подумал – сказал. Захотел – сделал. Понравилась девочка – пригласил на танцы или в кино. Захотел жениться – сделал предложение. Ну и что, что отказала, а ты добивайся, на то ты и мужчина. У тебя есть право, дарованное Природой, обществом, воспитанием, на открытую реализацию своего выбора. Мне же всегда не хватало возможности сказать и сделать то, чего я хочу, именно по причине моей принадлежности женской половине человечества.

Сколько дум было передумано, сколько слез пролито: сказать – не сказать, позвонить – не позвонить, подойти – не подойти. И все это на фоне жутких комплексов, связанных с внешними данными. В отрочестве и юности я была самым настоящим «гадким утенком» и сделала себя только к тридцати годам. Мне всегда были непонятны слова, сказанные от лица мужчин «…только тех мы женщин выбираем, которые нас выбрали уже…» Сколько бы не выбирала я, меня не выбирал никто. Даже, думала, старой девой помру.

Это теперь я такая умная и знаю, почему мне выпала такая судьба, и что я должна была своими переживаниями отрабатывать, какие кармические узлы развязывать.

Кстати, об уме. Я никогда не считала себя умственно отсталой. Наоборот, была образованной и в меру начитанной девочкой. Но мне всегда не хватало каких-то внутренних знаний. Я поражалась тому, что мои сверстники знают про эту жизнь значительно больше меня, как бы изнутри чувствуют, как вести себя в той или иной ситуации, что сказать, как ответить. А мне требовалось время на обдумывание, из-за чего я нередко попадала в неловкое положение и казалась окружающим и себе самой глупее, чем я есть на самом деле. А сколько крови выпил у меня муж, стремясь, как он выражался, добиться от меня совершенства. До посинения доводил своими замечаниями и вечным недовольством от моего, дескать, неумения вести себя в разговоре с нужными людьми.

А потом все изменилось. Не вдруг и не сразу. Постепенно. Это произошло после того, как я… Нет, не сделала нейрохирургическую операцию и не добавила себе еще одну извилину. С высоты сегодняшних знаний я бы назвала это так: произвела замену жизненной установки. Причем тогда, шесть лет назад, я понятия не имела об НЛП, то бишь о нейро-лингвистическом программировании, о психической или психотропной энергии, не посещала семинаров по парапсихологии, био- или космоэнергетике. Я была не просто далека от этого. Я была очень далека. Эти знания находились от меня на другом полюсе, другой планете. Мы существовали в разных галактиках.

На самом деле, все началось с того момента, когда я стояла у большого зеркала в недавно купленной и только что евроотремонтированной квартире, примеряя наряды к завтрашнему дню рождения. Это было то незабвенное и благословенное время, когда единственной серьезной проблемой, занимавшей меня, было договориться с мужем, где провести отпуск, ему очередной, а мне третий за год. Поехать ли к родственникам в Израиль и побродить по святым местам, или прогреть свои косточки на турецком пляже. Это вчера мне не был нужен турецкий берег, а тогда очень даже хотелось.

Багамы и Канары не рассматривались, так как уровень еще не позволял. Но через годик-другой, глядишь, освоим и этот маршрут. Кто же тогда мог предположить, что 17 августа 1998 года разобьет не только мои планы, но и всю жизнь? Кто тогда знал это гнусное слово «дефолт»? Я лично – нет. Поэтому беспечно крутилась перед зеркалом, подбирая к только что купленному вечернему платью серьги, браслеты, кольца и другие необходимые атрибуты из золота и бриллиантов, подтверждающие наше неуклонно растущее благосостояние, а также служащие эквивалентом любви мужа к жене.

И вдруг такая вот мысль шальной пулей пробила голову на вылет: «Мне сорок! Причем мне уже сорок! А Пашке – только сорок!». Мы с мужем ровесники, я на две недели его моложе, но когда мы поженились, а нам тогда было по тридцать, мне казалось, что он старше меня на целую вечность. Он знал про эту жизнь абсолютно все. Но при этом ему всегда будет «только», а мне «уже».

Мысль не нова и банальна, но каждой женщине, сталкивающейся с ней, приходиться переживать по своему связанный с ней душевный кризис. Лично я закапризничала: «не хочу, не хочу стареть!» Настроение упало, новое платье уже не радовало, бриллианты сразу потускнели. В ту же секунду вспомнилась хрестоматийная пушкинская злая мачеха, рефлексирующая на аналогичной проблеме. «Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи». Докладываю: на голове полно седых волос, под глазами сеточка из морщин, на животе и бедрах лишние жировые отложения… Хватит, хватит, достаточно!

Эта мысль про «только» и «уже», про вторую половину жизни и жизненный перевал назойливой мухой свербела в голове. Я даже стала наблюдать за мужем, не провожает ли он взглядом встречных молодых девушек, не блестят ли у него глазки при виде смазливых мордашек. Но, слава Богу, ничего такого замечено не было. И хотя отношения у нас с Павлом были непростые, отдавать его кому-то лишь из-за того, что ему «только», а мне «уже», совсем не хотелось.

Но, оказалось, я смотрела не туда. Самый болезненный удар я получила там, где меньше всего ожидала. «Женщина! Вам чего?» обратилась ко мне продавщица в магазине. «Женщина» – а ведь совсем недавно была «девушкой». Конечно же, я решила сесть на диету, пойти в спортзал, к косметологу, к парикмахеру, куда угодно, лишь бы… Вот это самое «лишь бы» не давало мне покою, оно просто терроризировало меня взрывами душевного дискомфорта. А какое самое лучшее лекарство от неприятных мыслей? Правильно. Любое, только вкусное. Итак, знакомой тропой – к холодильнику. Но поглощение чего-то, пусть даже очень вкусного, без сопровождения телевизора, занятие пресное, тупое и бессмысленное. А что у нас по телику?

«Зачем стареть? С годами мы мудреем, а не стареем!» Кто это сказал, в какой передаче – хоть убей, не помню. Но за эту случайно услышанную в ящике фразу я ухватилась как за спасательный круг. Я вдохнула ее как глоток живительного воздуха. Я надела ее как платье, которое оказалось мне совершенно впору и своим удачным фасоном и покроем скрыло все дефекты нескладной фигуры.

«С годами я не старею, а мудрею!». Это вошло в меня как естественный ход времени, как закономерное природное явление, как бесспорная аксиома. «Я не старею, а мудрею!». Эта мысль оказалась паролем, ключом от дверей судьбы. Через несколько лет, анализируя все последующие события своей жизни, я поняла, что именно эти слова запустили сложный механизм получения и реализации очень важных знаний.

«Я не старею» – и время для меня остановилось.

«С годами я мудрею» – и где теперь та наивная девочка-женщина? Кто бы мог подумать, что я стану читать лекции, вести семинары по проблемам кармы? Что к моему мнению будут прислушиваться, просить совета?

Эти слова – «с годами я мудрею» – дали мне возможность открыть свой канал информации и получить систему проведения кармических регрессий, с помощью которых мне позволено докапываться до истоков самых сложных человеческих проблем. А начинала я, естественно, с себя, изучая свои прошлые жизни и развязывая многочисленные кармические узлы. При этом выяснилось, что моя наивность, незнание житейской мудрости связаны с тем, что в своих прошлых многочисленных воплощениях я почти никогда не доживала до преклонных лет, погибая, как правило, насильственной смертью в молодом возрасте. И эта жизнь – первая, в какой я вплотную прикоснулась к вопросам духовности и самопознания.

Но я отвлеклась от очень интересного разговора.

– Кто такой Самоэль Штокман, я не знаю, – вещал адвокат, – но наследниц по его завещанию мы разыскиваем больше десяти лет. В архивах рылись, неоднократно давали объявления в газетах – все безрезультатно. Вы, Екатерина Михайловна, на них не откликались. При советской власти было проще: все дела по заграничному наследству шли через одно ведомство, объявления давались только в одной газете, наутро вся страна знала «счастливчика». Сейчас времена другие… Но, на ваше счастье, лондонский душеприказчик изменил тактику и стал давать объявления о розыске вашей бабушки в русскоязычных газетах Израиля, США и Германии, что и дало результаты. Некоторое время назад нам переслали письмо из Дюссельдорфа от некоего Фридмана Евгения Моисеевича, который сообщил, что является двоюродным братом разыскиваемой. От него-то и стало известно, что фамилию Бронштейн она сменила на Левитину, выйдя замуж. А также изменила имя и отчество на Надежду Борисовну. Остальное было делом техники.

Ну, как же, рассказывай, техники! Тогда в 98-м нам пришлось отдавать все: и новую шикарную квартиру в генеральском доме на «Соколе», и недостроенную дачу под Москвой, и обе машины: Пашкин джип «Тойота Ландкраузер» и мой «Фольксваген Гольф». И все мое золотишко. Ах, как же я любила эти сверкающие знаки благополучной жизни. Но после всего – как отрезало. Тогда же очень остро встал вопрос о продаже бабушкиной квартиры в Кузьминках. И тут я встала грудью – насмерть. Расстаться с бриллиантами было болезненно жалко, но остаться без крыши над головой – ни за что! Муж сначала активно настаивал, а потом сник. Видимо посчитал, что те гроши, которые мы за нее получим, нас не спасут.

И дело тут не в технике, а в судьбе, в желании ее изменить. Если бы в те страшные времена я уступила бы Павлу, что бывало почти всегда, то никакой бы «техники» не хватило пройти цепочку женских судеб с замужествами, разводами, переездами, чтобы в конце ее отыскать некую Екатерину Михайловну Кремер, наследницу невесть откуда взявшихся миллионов. Да, трудное условие ты поставил моей судьбе, Самоэль Штокман.

Глава 3. Полет из мечты в явь

Ответ из Лондона задерживался. Как объяснял мне московский адвокат, одна юридическая процедура сменяла другую. Все это время я жила как во сне. С одной стороны, искренне хотела положительного исхода, а с другой – его же и боялась, с третьей – отбивалась от тревожных мыслей, что вся эта затея с наследством чья-то сложная игра, в которую меня втянули по непонятно какому признаку. Даже перечитала «Союз рыжих» Конан Дойля. Но никакой «рыжины» у себя, как ни старалась, не обнаружила.

Но такой душевный дискомфорт я позволила себе ненадолго. Иногда нужно дать своим эмоциям вволю поиграть, чтобы выяснить причину их возникновения, которая не всегда лежит на поверхности. Главное, держать весь процесс под контролем. Это сложно, но возможно. Что делать потом с тревогами и страхами? Только не держать их в себе, а научиться отпускать, работая с причиной. Иногда процесс излечения занимает длительное время. Но в данном случае хватило одного слова Наставника. Мне сказали «Жди».

Как сказали? Да очень просто. Важно уметь слушать свое подсознание, какой путь оно тебе предложит для получения ответа. У меня появилась острая потребность пойти прогуляться. Прогулка – это своего рода транс, когда идешь и ничего вокруг не замечаешь, а только слышишь мысли внутри себя. Сложность в том, чтобы свои собственные мысли отличить от тех знаний, которые к тебе идут с Другой Стороны. Но это приходит с опытом. Речь идет именно о знаниях, а не о голосах. Все, что связано с голосами, это уже, как говорят врачи, клиника, шизофрения, требующая обращения к соответствующему специалисту.

Часто лаконичного ответа мало, и надобно еще и еще «копать». Но в этот раз рекомендации «жди» мне хватило, страхи ушли. И пришло спокойствие, а с ним и терпение.

И все же столь ожидаемый звонок раздался, как всегда, неожиданно.

– Здравствуйте, я могу говорить с миссис Кэтрин Кремер? – На чистейшем русском языке с небольшим приятным акцентом спросил меня приятный мужской голос.

– Да. Это я.

– Добрый день, миссис Кремер. Меня зовут Максимилиан Ландвер. Я адвокат и веду дела по розыску наследниц Самоэля Штокмана. – Очень четко, без эканья и меканья, произнес он.

Так, началось! Что-то мне все это не нравится, – подумала я. Видимо, подозрения перевесили надежды.

– Здравствуйте! Вы не могли бы еще раз повторить, кто вы?

– Адвокат, Максимилиан Ландвер. Я звоню вам из Лондона.

– Вы англичанин или эмигрант?

– Я – подданный Ее Величества и пребываю в этом качестве всю жизнь. А почему вас интересует мое гражданство? Разве это имеет отношение к наследству?

Мое ухо резануло то, как он произнес свое имя и, особенно, слово «Лондон». У него оно звучало точно так же, как у любого русского человека.

– Не дурите мне голову! Я не люблю глупых шуток! – Стала я возмущаться. Ничего, пускай не думают, что на дурочку нарвались.

– Я не шучу.

– Вы бы хоть для виду акцент себе усилили.

– А-а! Вам не нравится мой русский?! Хорошо. – И он затараторил по-английски. С этим языком проблем у него не было, как и с русским. По крайней мере, мой слух не уловил в нем никаких акцентов.

– Ладно, ладно, господин адвокат, убедили, – прервала я его.

– А как у вас с английским? – Вежливо поинтересовался он.

– Не есть очень хорошо. – Съёрничала я.

– Тогда, миссис Кремер, вам придется терпеть мой русский. Я звоню, чтобы сообщить, что все юридические формальности улажены, и вы признаны законной наследницей Самоэля Штокмана. Мои поздравления. Но для вступления в свои права, вам необходимо прибыть в Лондон. Мне бы хотелось уточнить время вашего приезда…

И все завертелось: виза, билет, деньги на карманные расходы… Адвокат работал, как часы.

– Миссис Кремер, я хочу поставить вас в известность, что в прессе появились сообщения о вашем счастливом обнаружении. – «Он еще шутит!» – мелькнуло вначале у меня в голове. Но мистер Ландвер продолжил извиняющимся тоном – Утечка информации произошла из посольства. Меня уже атакуют по вашему поводу. Может быть, вы хотите выступить с заявлением?

– Нет, нет, что вы!..

– Окей. Тогда сделаем так…

И вот я лечу в новую жизнь. Меня рады приветствовать на борту лайнера Британских авиалиний. Рядом респектабельные господа, говорящие по-русски, почти все в сопровождении молодых, очень интересных женщин. Кто они, меня мало интересует. Я давно приучила себя никого не обсуждать. Каждому – свое. Вот только как они одеты! Какой стиль! Как будто на каждой, даже на самой малюсенькой вещичке, огромными буквами написано: «фирма, фирма, фирма», с ударением на последнем слоге. А на мне: «Турция. Вещевой рынок «Кузьминки», с ударением на меня. Зачем я позволила себя уговорить лететь бизнес-классом? Теперь вот сижу и комплексую.

Когда закончится эта суета? Прохладительные напитки, горячительные напитки, пресса, ланч. Кажется, все стихло. Можно расслабиться.

Закрываю глаза и вижу перед собой лицо Нины.

Бабушка, бабулечка, родная моя. Я всегда знала, что ты рядом со мной. Помнишь, в самом начале моих эзотерических изысканий, когда я увлеклась методом Хозе Сильвы, группе, в которой я занималась, предложили создать себе помощников из Тонкого мира? Согласно методикам, нужно представить в своем воображении близких или хорошо всем известных людей, актеров, политиков. Одно из главных условий – эти люди должны вызывать полное доверие, так что политики отпадают сразу. Мне не надо было ничего специально придумывать – я сразу увидела тебя.

Преподавательница, спокойная и доброжелательная женщина, подробно объяснявшая кому-то, почему у него не получается, подойдя ко мне, сказала:

– Я вижу рядом с вами очень светлое существо.

– Это мой ангел-хранитель? – С замиранием в сердце спросила я.

– Нет, это душа умершего человека, очень тесно связанная с вами кармически. Вы знаете, кто это?

– Да. Это моя бабушка.

– Сейчас проверим. Как ее звали?

– Надежда.

– Нет, это не она. Свет сразу потускнел.

– Не может быть. Я же отчетливо представляю ее. Ой, как же я забыла, ей при рождении дали другое имя – Нина.

– Да-да, именно так. Вы знаете, она что-то хочет от вас. У вас какие были отношения?

– Доверительные.

– Замечательно. Но, может быть, между вами были ссоры, конфликты? Вспомните. Думаю, вам надо просить у нее прощения. Очень светлая душа и бережет вас, как может.

Но как же без конфликтов? Конечно, были. Просто я не придавала им большого значения, ведь я же любила тебя, бабушка, а ты меня. Подумаешь, что-то не так сказала, не так ответила, не позвонила, не зашла. Я же молодая была: институт, зачеты, экзамены, курсовые, иногда свидания. Конфликты отцов и детей – закон естественного развития человечества. А вот по кармическим законам, оказывается, ничего естественного в этом нет.

И я просила… просила прощения, как могла.

Нина. Первый этюд в революционных тонах

Согласно эзотерическим учениям, первые 7 лет своей жизни ребенок отрабатывает карму за свои прошлые воплощения, потому что за эту еще ничего не успел совершить. Если так, то Нина отработала ее сполна. Может быть, поэтому оставшуюся жизнь она прожила светло и красиво, находя в любой ситуации правильное решение, что позволяло ей справиться с каждодневными проблемами и даже отвести беду, которая в те страшные времена стучалась во многие двери, но ее порога так и не переступила.

Она родилась в конце 1902 года в Кишиневе. Тот, кто хотя бы немного знаком с историей Государства Российского, это время сразу охарактеризует двумя словами: «кишиневский погром». Какое это отношение имеет к полугодовалому младенцу? Самое прямое.

Мне трудно описывать события того времени, не только потому, что я не очевидец, но и потому, что бабушка, непосредственный их участник, знала о них тоже только со слов родителей, и мне передавала их ощущения и переживания. Хотя современному человеку, не славянской внешности, эти ощущения близки и понятны. Тогда, как и сейчас, по улицам не бегали вооруженные люди и не кричали: «Граждане, евреи. Мы вас завтра будем немножко резать, поэтому разбегайтесь, кто куда может!». Нет. Ситуация зрела постепенно, исподволь, умело нагнеталась при полном попустительстве властей, и в один прекрасный день грамотно проведенная провокация вылилась в кровавую бойню.

А евреи все это время решали один и тот же вопрос, тот самый, какой решали и их предки, и предки их предков, а в дальнейшем и мы: «ехать или не ехать?». Куда? Да все туда же: на землю обетованную, в Палестину или в Америку. Но в те времена был еще один вариант: в ближайшие еврейские местечки – Бендеры, Бельцы, Сороки. А кто-то решил остаться, боясь за нажитое имущество и надеясь на русский авось. Но не пронесло.

Мои прабабка и прадед ушли из города, можно сказать, в последнюю ночь перед началом погрома. И не потому, что они были без царя в голове и не понимали всего ужаса надвигающейся беды, а потому что полугодовалая Нина заболела воспалением легких. Брать с собой в дорогу означало ее верную смерть, а оставаться – смерть всей семье.

Но тут без Провидения не обошлось. Соседка, русская женщина, уговорила родителей оставить девочку у нее, пока все успокоится. У нее младший уже подрос, и она может в люльку вместо него положить Ниночку. И выходит ее, своих-то сама лечила, и ничего, все живы-здоровы. Представляю, с каким сердцем покидали они город, как молились за свою дочь, за свою первенькую, прося у Бога сберечь ей жизнь. Представляю смелость этой женщины.

Потом им рассказывали, что в их дом неоднократно врывались вооруженные люди, круша и грабя все, что попадалось под руку. В надежде найти «пархатых жидов» рыскали по соседям, осматривая сараи, залезая под пол и на чердаки. В такие моменты соседка только крепче прижимала к себе крохотную девочку и подсовывала ей свою грудь. Смерть дважды обошла Нину. Она не погибла ни от болезни, ни от руки убийцы.

После тех страшный событий Бенцион, мой прадед, поставил перед собой цель, во что бы то ни стало перебраться из Кишинева в Москву. Как и сейчас, дело это было непростое и хлопотное. Следовало решить сложнейший вопрос: как обойти препятствие, главное для всех евреев Российской Империи – черту оседлости. Был найден надежный легальный способ: получить профессию, с какою евреям дозволялось селиться в столицах. Бенцион решил выучиться на зубного техника.

Не знаю, по каким причинам именно на него, может быть, это было дешевле, а может, потому, что этой профессии можно было обучиться в Кишиневе, не уезжая далеко от семьи, которую он должен был кормить. Но ясно одно: делать зубные протезы он не собирался. Дело в том, что его старшая сестра удачно вышла замуж, за фабриканта, владельца ткацкой мануфактуры, что позволило Бенциону заниматься продажей тканей у себя в лавке и оптовыми поставками по всему городу и в ближайших местечках.

Весь процесс обучения новой профессии и бумажная волокита заняли восемь лет, поэтому только в 1911 году семья наконец-то перебралась в Москву. Поселились на Волхонке. А в 1912-м году бабушка с родителями была в толпе ликующих москвичей, которые приветствовали на улицах города царскую семью, прибывшую в старую столицу для празднования столетия Бородинской битвы. Как же я любила у нее расспрашивать, как выглядели царь с царицей, их дочери, во что они были одеты, в какой карете ехали, какая их сопровождала свита.

Училась она в настоящей гимназии, в одном классе с настоящими княжнами. Была отличницей. Но что особенно умиляло ее родителей, так это терпимость преподавателей школы и ее соучениц к иному вероисповеданию. Она ведь была единственной из класса, кто не посещал урока Закона Божьего, то есть, не ходила в церковь. И ни у кого это не вызывало раздражения или непонимания.

В Москве Бенцион продолжил делать то, что у него хорошо получалось в Кишиневе, то есть, торговать тканями. Но для отвода глаз в доме был оборудован зубопротезный кабинет. На новом месте торговля пошла бойко, спрос на бессарабские ткани оказался хорошим, и он занялся оптовыми поставками. В лавку взял работать дальнего родственника, выписанного из родного местечка. И такая, в целом спокойная и обеспеченная жизнь продолжалась бы до бесконечности, если бы не революция. Сначала одна, а потом другая.

Для еврея не имеет значения, какая она – буржуазная или социалистическая. Он страдает одинаково первым как при той, так и при другой. Наступили времена, которые уже однажды были пережиты, с той лишь разницей, что детей теперь было четверо. И извечный вопрос был решен в пользу «не ехать». Правда, лавку пришлось закрыть, тем более что родственник куда-то пропал.

17-й год кое-как пережили, а в 18-м пришла настоящая беда. Несмотря на войну, хаос, неразбериху, люди всегда приспосабливаются и пытаются выживать. Когда мне бабушка рассказывала, что ее отец ходил на вокзал, чтобы встречать вагон с товаром, я искренне удивлялась, потому что по моим представлениям в те времена по российским железным дорогам ходили только эшелоны с мешочниками, солдатами и бронепоезда. Но оказалось, что не совсем оно так.

Расторопный компаньон умудрялся переправлять партии товара для продажи в столицу. Но лучше бы он этого не делал. Потому что там, на вокзале, Бенцион встретил знакомую по Кишиневу, которая прибыла в Москву в поисках своего мужа, сбежавшего от нее несколько лет назад. Он привел ее в дом на ночлег. Утром женщина ушла, а через несколько дней домашние заболели брюшным тифом. В результате выжили все, кроме Бенциона. Семья, привыкшая к достатку, потеряла кормильца.

А вскоре пришлось пережить еще один удар, может быть, не такой болезненный, как смерть близкого человека, но весьма ощутимый. Дело в том, что осенью 17-го года Бенцион, предвидя более смутные времена, припрятал все имеющиеся в семье ценные вещи. А когда тайник после его смерти нашли и открыли, в нем ничего не оказалось.

Я всегда удивлялась, почему бабушка не носит серег, брошек, почему у нее нет даже обручального кольца. Она ссылалась, как правило, на время и среду, в которой жила. Но однажды рассказала печальную историю о пропавшем кладе и о том, что дала себе слово никогда не носить драгоценности и деньги на них не тратить. Ее невестка, жена моего дяди, придя к ней в дом, говорила ей в лицо, не скрывая возмущения: «Я думала вы, евреи, богатые, на серебре едите. А у вас одни книги…»

Про бабушкину нелюбовь к драгоценным побрякушкам я вспомнила, когда сама лишилась их в одночасье. С тех пор я, как и она, их не ношу.

Но тогда, в том далеком 18-м, на плечи бывшей гимназистки, избалованной любовью отца, легли все заботы по содержанию семьи: матери и ее родителей, а также младших братьев и сестры. А еще надо было учиться.

В 17-м революция, принесшая в основном беды, страдания, смерти и потери, дала, чтобы «подсластить пилюлю», несколько послаблений. Одно из них – возможность женщинам получить высшее образование. И Нина, одна из лучших учениц в классе, этим воспользовалась, поступив в восемнадцатом в Московский университет на медицинский факультет.

К 21-му году материальное положение семьи несколько улучшилось, младший брат Эммануил, погодок Нины, обладавший неуемной энергией и организаторскими способностями, подкрепленными неоконченным гимназическим образованием, стал делать головокружительную карьеру в недавно созданной молодежной организации и вскоре стал одним из секретарей Рогожско-Симоновского райкома комсомола. Должность по тем временам, да и по временам моей юности, не маленькая. Он был среди тех, кто организовывал одно из последних публичных выступлений Ленина в Москве. Нина, ни в каких организациях никогда не состоявшая, на этом митинге присутствовала, как сказали бы в наши дни, по большому блату.

Господи! Сколько у меня, девчонки, было гордости за нее – она видела живого Ленина! А сколько гордости за себя – это же моя бабушка видела живого Ленина!

– Бабуля! Ну, а какой он был? – Живо стала интересоваться я у нее, когда впервые узнала о таком знаменательном и волнующем событии в ее жизни.

Она пожала плечами:

– Невзрачный. – А потом спохватилась. – Небольшого роста, и очень болезненный на вид.

Там же, на митинге, брат познакомил ее со своим новым приятелем Марком Левитиным, прошедшим всю Гражданскую войну и сейчас направленным на учебу в Москву. Тот проводил Нину домой, а потом стал частым гостем в их семье.

Из рассказов бабушки я поняла, что мой будущий дед сразу произвел на нее неизгладимое впечатление. Во-первых, революционная романтика, в ее глазах поднимавшая его на заоблачную высоту, а во-вторых, фанатичная преданность идеалам революции вполне гармонично в нем уживались с житейской практичностью, в коей любая женщина видит надежный фундамент для создания семьи.

Люди всегда живут надеждами на лучшее, но в те годы эти ощущения, наверное, было острее. Потому что на глазах рушились целая эпоха, великая Империя, вековые традиции. И неважно, что вместе с ними уходило что-то хорошее и светлое, – хотелось верить, что по-настоящему светлое и хорошее может быть только впереди.

Моему поколению тоже «посчастливилось» жить в эпоху перемен. И я сама подобные ощущения испытывала в 91-м, когда посылала мужа к Белому Дому. Тогда тоже все рушилось. На глазах разваливались Империя и строй, которые еще вчера казались вечными и несокрушимыми. И верилось, что завтра, в крайнем случае, послезавтра, наступит эпоха полного и всеобщего счастья. Конечно, если сравнивать с теми временами, то мы отделались легким испугом.

А они в двадцатых, в отличие от нас, циников и прагматиков, были куда более наивными и жили этой верой в светлое будущее, и готовы были отдать за него жизнь. Мой дед, в сущности, так и поступил. Село, в котором его отряд остановился на ночлег, было атаковано белополяками. Вместе с другими красноармейцами он попал в плен. Их сначала зверски избили, а потом расстреляли. Дед остался в живых благодаря двум обстоятельствам: во-первых, в то время не практиковали контрольного выстрела в голову, и его закопали раненого, и, во-вторых, сразу после расстрела село на время было отбито у поляков. Когда расстрелянных откопали, дед оказался единственным, кто выжил. Этот трагический эпизод сказался на всей его дальнейшей жизни сильнейшими головными болями и последующим развитием заболевания спинного мозга, от которого он и умер, прожив чуть больше пятидесяти лет.

Но в конце двадцатых этот поступок, делавший его героем в глазах окружающих, а затем и нас, его потомков, стоил ему десяти лет борьбы за свои права. Дело в том, что в эти годы началась формироваться система определенных социальных льгот, и первыми, кто, по мнению партии, их заслуживал, были старые большевики. Была определена пограничная дата: кого таковыми считать, а кого нет. Этим водоразделом стал 1918 год. Дед вступил в партию в 1917 году, будучи гимназистом реального училища. Но в том плену партийного билета, конечно, лишился. И повторно вступил в ряды строителей коммунизма только после излечения в 21-м.

Он не смог смириться с тем, что его преданность делу мировой революции не будет оценена по достоинству, и десять лет жизни потратил, на поиск того человека, который в 17-м его принимал в партию, и того командира Красной Армии, отряд которого его спас, выкопав из расстрельной ямы. А затем, получив их письменные свидетельские показания, добился признания себя старым большевиком.

Но об этом я узнала много позже, когда после смерти бабушки перебирала ее бумаги, как когда-то в детстве, и обнаружила папку с черновиками дедовских писем в различные высокие инстанции с просьбами рассмотреть его вопрос. Писем и инстанций было много. Эти бумаги бабушка почему-то прятала. Наверное, не хотела, чтобы своего легендарного деда мы считали обыкновенным сутяжником.

А тогда, в январе 24-го они вместе отстояли сутки в очереди, чтобы проститься с Лениным. И Марк согревал ее, как мог, в тот страшнейший мороз. И именно там, в той скорбной очереди, они решили пожениться. Представляю, как трудно было им прятать свои счастливые глаза. Но что поделаешь, если их связало дело, а потом и тело Ленина?

В 25-м Нина закончила не Университет, куда поступала в 18-м году, а Медицинский институт. И очень скоро дед, успешно продвигавшийся по служебной лестнице, устроил ее на работу в Кремлевскую больницу.

В начале тридцатых из НКВД его перевели в аппарат ЦК ВКП (б), в отдел печати, а в 37-му году он уже занимал должность заместителя начальника отдела кадров этого самого ЦК. Его непосредственным начальником был человек по фамилии Мехлис. Где-то я читала, что комиссара Льва Мехлиса, фанатика и крючкотвора, побаивался даже сам Сталин. И не зря. Потому что в то время, как известно, «кадры решали все».

Но мой дед, видимо, не до конца понял и прочувствовал этот главный большевистский тезис, так как выяснилось, что именно с его разрешения на работу в хозяйственное управление ЦК партии на должность электрика, был принят некто, допустим, Иванов, брат врага народа. И совсем не имело значение, что врагом его признали через полгода после того, как его брат благополучно отработал на столь ответственной должности. Товарищ Левитин не проявил подобающей бдительности, не усмотрел замаскировавшейся гниды, не прорыл носом землю на положенную глубину. Так или приблизительно так должны были клеймить своего соратника сослуживцы на партийном собрании, посвященном разбору его личного дела. Дальнейшая судьба товарища Левитина была всем очевидна.

Но в последний момент, как и тогда в 18-м, судьба решила только погрозить пальцем. Собрания не состоялось, так как после эмоционального разговора со своим начальником, дед тяжело заболел. Сказались последствия травм и ранения, у него отнялись рука и нога. И пока он валялся по больницам, человеческая мясорубка закрутилась такими бешеными оборотами, заглатывая все новые и новые порции людского материала, что судьба одного человека уже мало что значила. О нем просто напросто забыли. Мясорубка его отрыгнула. Те, кто должен был клеймить, сами оказались в числе врагов, а их начальник, комиссар Мехлис, выискивал все новых.

Деду повезло, он остался жив, не был репрессирован, не говоря уже о более серьезных последствиях – в отличие от своего друга и бабушкиного брата Эммануила Бронштейна, которому из-за его фамилии вменили в вину близкие связи с Троцким со всеми вытекающими последствиями. Дед превратился в никому не нужного инвалида. Правда, семья оставалась по-прежнему жить в престижном доме ЦК в Староконюшенном переулке на Арбате, и, стало быть, каждую ночь со страхом ожидала, как и все остальные жильцы, к какому подъезду подкатят черные машины, на каком этаже оборвутся торопливые шаги, в чью дверь постучат. И когда в очередной раз беда проходила мимо, с облегчением вздыхали, стараясь не думать о следующей бессонной ночи.

Но если судьба пощадила деда, сделав так, что его вычеркнули из памяти фанатичных изуверов, то сам он с таким положением мириться не хотел и всеми способами стремился доказать, что он чист перед партией, предан ее делу и лично товарищу Сталину. Он стал писать письма своим партийным соратникам, с которыми был близко знаком по работе в НКВД и ЦК, и достигшим к тому времени высоких чинов. Бабушка называла много фамилий, я запомнила только две, бывшие на слуху, Жданов и Меркулов.

Как настоящий чекист-профессионал, он был прекрасно осведомлен какими путями и через сколько инстанций проходит корреспонденция до таких адресатов. Но он также знал, как эти инстанции обойти. Для этого он использовал бабушку, которая лично должна была передавать письма, где он назначал секретные свидания своим бывшим коллегам, дабы с глазу на глаз убедить их вновь ему поверить. Может быть, другая женщина на ее месте и выполнила бы беспрекословно его поручения, охваченная единым порывом доказать его невиновность, но только не Нина.

Ее трезвый ум и рассудительность подсказывали ей, что ничего никуда передавать не нужно. Поэтому дед часами мог ожидать своих «друзей-соратников» на условленном месте, как правило, это был Гоголевский бульвар. На встречу, разумеется, никто к нему не приходил. Так бабушка спасла его. Да и себя, потому что к тому времени ее брат уже отбывал свой срок на рудниках, а позже, в самом начале войны был расстрелян. В конечном счете, она спасла меня, потому что моя мама в то время была ребенком, и неизвестно, как сложилась бы ее судьба в случае ареста родителей.

О деде вспомнили снова только в 43-м, но по совершенно другому поводу. К тому времени в советских лагерях накопилось немало пленных немцев, с ними активно велась пропагандистская работа, и дед, хорошо знавший идиш, весьма схожий с немецким, был на нее мобилизован. Его основной задачей была вербовка кадров для строительства новой Германии. Бабушка с детьми во время войны находилась в эвакуации в Чапаевске, а по возвращении в Москву в 44-м году ее ждал неприятный сюрприз.

Квартирный вопрос. Кто только о нем не писал?! В каких видах он перед людьми не вставал. Согласно Булгакову, именно он испортил москвичей. А сколько он попортил им крови и унес здоровья?! Может быть, вспоминать о нем и не имело бы смысла, если бы не способ, каким бабуля его разрешила. Дело в том, что во время войны деда, оставшегося одного в трехкомнатной квартире, «уплотнили», сузив место его обитания до одной маленькой комнаты, где и вынуждена была разместиться по возвращении из эвакуации вся семья из четырех человек.

Нелепость ситуации заключалась в том, что хотя дом считался ведомственным и относился к ЦК, по существу это был кооператив, за который регулярно выплачивались взносы, поэтому мой дед на совершенно законных основаниях являлся хозяином квартиры. Но так как он уже отработал свое в этой организации, то она сочла допустимым подселить в его квартиру семью другого своего сотрудника, отобрав у хозяина больше половины площади. И никто из чиновников не хотел что-либо менять в этом абсурде.

Все, кто жил при советской власти, помнят, что большинство вопросов тогда решалось с помощью одного и того же движения – поднятия телефонной трубки. Но именно ее никто не хотел поднимать. И когда многочисленные обращения в различные высокие инстанции закончились ничем, бабушка прибегла к последнему средству, правовому, как правило, не практиковавшемуся в те времена. Она обратилась в наш советский суд, как известно, «самый справедливый и гуманный в мире».

Когда я кому-нибудь рассказывала, что моя бабуля в 49-м году, судилась с ЦК ВКП (б), пусть даже с его хозяйственным управлением, то в ответ видела круглые удивленные и ничего не понимающие глаза. Если учесть, что все события разворачивались на фоне борьбы с космополитами в лице еврейской интеллигенции, то можно представить какой незаурядной смелостью и решимостью обладала бабушка. Впрочем, и решение суда вызывает не меньшее восхищение, так как он признал, что родная коммунистическая партия была таки да не права в данном конкретном случае.

Но на то и была партия направляющей и руководящей, чтобы решение какого-то там суда воспринимать так, как она считала нужным. Оно, конечно, было проигнорировано, но все же сыграло свою не последнюю роль. Чиновники от партии не признали своей неправоты, а в силовом порядке переселили семью товарища Левитина из центра Москвы на окраину, предоставив плохо передвигающемуся инвалиду квартиру на пятом этаже без лифта. Вскоре после переезда дед скончался. Я родилась значительно позже его смерти, но бабушкины рассказы о нем, его письма к ней, фотографии занимали меня в детстве не меньше, чем самые увлекательные детские книжки.

Помог нам дед и значительно позже, когда семья разрослась, и моя мама и ее брат обзавелись своими, причем каждый по нескольку раз. И вот когда в той самой квартире нас стало проживать девять человек, бабушка написала на очередной партийный съезд, товарищу Косыгину. И ей вне очереди, как вдове старого большевика, предоставили квартиру с лифтом в Кузьминках – не зря же дед потратил столько времени и сил на доказательство своей принадлежности к высшей касте.

В этой квартире мы прожили вместе много лет, пока мои родители не построили себе кооператив. Сколько раз в детстве я пряталась в бабушкиной комнате от своего отца, безжалостно донимавшего меня воспитательным процессом. Сюда же вход ему был категорически воспрещен. Бабушку он и боялся и ненавидел всю жизнь. Не только из-за меня, сколько из-за ее независимого сильного характера и того уважения, какое к ней проявляли окружающие.

И вот теперь она опять пришла мне на помощь, так удивительно и красиво, связав меня с каким-то Самоэлем Штокманом.

Глава 4. Агент «007», он же адвокат бриллиантового короля

Медленно иду мимо строя встречающих. Глаза сразу натыкаются на плакат «миссис Кэтрин Кремер» в руках строго одетого седого полноватого мужчины. Неужели это тот самый адвокат, чей голос сулил мне столько радужных надежд? По телефону он «выглядел» значительно привлекательнее. Чувствую, как мое лицо непроизвольно корчит недовольно-презрительную гримасу. Рядом с ним теснятся люди с фото- и телеаппаратурой. Нет, ребята, я еще не готова к встрече с вами. Спокойно прохожу, стараясь не смотреть в их сторону. Рядом со мной гордо несут себя пассажиры московского рейса, респектабельные господа со сногсшибательными телками. К ним моментально устремляется осиный рой журналистов.

«Миссис Кэтрин Кремер?!» кричат они на разные голоса, тыча микрофоны в нос ничего не понимающим людям.

«Нет. Нет» – слышится испуганный женский визг.

«Да отвяжись ты… убери свою палку… – это уже раздражаются мужчины, – да пошел ты…».

А куда ему идти, если он не понимает русского устного?

А вот и то, что мне надо. Девушка с хвостиком, в джинсиках и курточке держит скромный плакатик «миссис Волф». Моя девичья фамилия Волкова. Хотя тоже, как впоследствии оказалось, переделанная. Мой отец из крещеных евреев. И его предок после этой судьбоносной процедуры звучную фамилию Волк сменил на скромную Волков (как же жизнь заставляла нас, евреев, во все времена ассимилироваться!). Но, договариваясь с адвокатом о встрече, я вернула ей первоначальный вид, правда в английском варианте.

Пробираемся, не спеша, среди автомобилей на стоянке. Интересно, к какой тачке подойдем? Так, джип «Лендровер». Молодец, патриот отечественного автомобилестроения. Только зачем эта девица подвела меня к водительской двери? Водить вот так сразу по незнакомой местности? Я – пас. Ах, ну да, это же местные заморочки – руль справа.

– Здравствуйте, Кэтрин. Добро пожаловать в Лондон. – Сидящий за рулем мужчина, подхватил мою скромных размеров дорожную сумку, забросив ее на заднее сиденье.

– Здравствуйте, мистер Ландвер!

– Прошу прощения, что встречаю вас так, не выходя из машины. Но лучше, чтобы меня никто не видел. В аэропорту было много шума?

Молча, киваю головой, потому что в голове все еще полным ходом крутится кино со мной в главной роли: самолет с офигенными бабами, журналисты с палками микрофонов, люди с плакатами и этот скрывающийся в джипе господин. Хау ду ю ду, мистер Штирлиц? А я – радистка Кэт?!

Хотя нет, это у нас Штирлиц, причем один во всех мгновениях. А у них Бонд, Джеймс Бонд, и везде разный. Но это никакого значения не имеет, так как сюжет один и тот же: до неприличия интересный мужик и много-много женщин, а что там делают какие-то злые дядьки, совсем не важно. С такой внешностью и манерами, мистер Ландвер, вам этого самого «007» и играть. Поэтому давайте определимся сразу: у вас свое кино, а у меня – свое.

– А что, Самоэль Штокман в самом деле был таким богатым человеком? – Очень осторожно спросила я, когда мы тронулись, больше для того, чтобы как-то начать разговор.

– Разве вам не назвали сумму?

– Сказали что-то о ста миллионах, но я не верю.

– И правильно делаете. – С серьезным видом ответил он, крутя головой, так как выезжал на главную дорогу.

Ну вот, я так и думала. И зачем я только ввязалась в эту авантюру? Дура, дура! Сидела бы дома и смотрела бы свой любимый сериал про уродину. Она хоть и страшная, но при этом страшно умная. Давай и ты, Катерина, шевели мозгами, что ему от тебя надо? Долги? Так мы и так их выплачиваем. Или все-таки наследство? И у меня его хотят отнять?! Был, кажется, такой фильм. «Арлет». Точно. Немолодая и неинтересная официантка получает сумасшедшее наследство. И чтобы им завладеть, мафия подсылает красавца, который должен ее окрутить. Я – немолодая наследница. Красавец присутствует. Ждем мафию. Дяденьки, я все отдам. Только уплатите мне какой-нибудь процентик, и будем в расчете.

– Эта сумма была на 1990 год, – Спокойно продолжал он. – Сейчас она в несколько раз больше… Что с вами?

Я растеклась по креслу.

Он еще спрашивает, что со мной! Такие вещи говорить клиенту без подготовки! А еще адвокат. Спокойно, госпожа миллионерша, спокойно! Вас никто не собирается грабить, а пара миллионов лишней не бывает.

– Откуда вы так хорошо знаете русский? – На самом деле этот вопрос для меня всего лишь предлог, чтобы внимательно его рассмотреть.

Да, он меня не обманул, на бывшего моего соотечественника и в самом деле не похож. В нем нет не только едва уловимых штришков, но даже привкуса совковости. Но по-русски чешет как на родном. Даже всем хорошо известные и понятные английские слова в свою речь, почти не вставляет. Корни, наверняка, из Союза.

Мой откровенно любопытный взгляд вызвал у него усмешку:

– Вы правы. Мои родители из Советского Союза, а я родился здесь. Да и с Самоэлем последние годы его жизни мы общались по-русски, ему так хотелось.

Мы въехали в город. Я стала крутить головой во все стороны. Конечно же, я не чучмо какое-нибудь, за границей бывала. В советские времена объездила почти весь соцлагерь. Господи, какое забытое слово. Неужели мы тогда так говорили? Я работала инженером-экономистом на одном из московских заводов. После окончания института ужасно переживала, что не попала в какой-нибудь НИИ, на спокойную бумажную работу. А потом нашла свои выгоды и прелести в близости к основному отряду строителей социализма.

Наша всюду направляющая и всем руководящая партия почему-то считала, что представлять за границей малочисленные туристические ряды достойны в основном представители рабочего класса, поэтому каждый месяц у дверей профкома вывешивался внушительной длины список путешествий, даже в такие экзотические страны, как Мексика. Но наши работяги не очень любили тратить деньги на красоты чужих стран. Вот за продвижение в списке на машину или видеомагнитофон, я уже не говорю о квартире, бригадирами и мастерами устраивались битвы и плелись интриги с писанием писем в советские, партийные и профсоюзные органы и инстанции. Как правило, все они начинались стандартно «довожу до вашего сведения…»

Поэтому нам, скромным представителям НТИ, кое-что перепадало из профсоюзных путевок. Правда, в кап. страны – ни за что и никогда. А в Болгарию, Румынию, Чехословакию, после получения многочисленных разрешений у начальников всех уровней и рангов, включая директора завода и председателя парторганизации, а также собеседования в райкоме, пожалуйста. Иногда, случалось, и заворачивали, особенно в ГДР и Польшу.

В постсоветские времена, когда появился новый класс, в названии которого фигурировали временные и национально-этнические характеристики, «новые русские», в него как-то незаметно для себя влились мой муж Павел Кремер и его компаньон Михаил Файнберг. Да и на маршруты путешествий резко поменялись, приобретя исключительно восточное направление: Турция, Египет, Тунис, Израиль.

Но вот в Западной Европе побывать не удалось, ни в качестве прослойки социалистического общества, научно-технической интеллигенции, ни в качестве жены «нового русского».

И вот теперь, смотрю по сторонам. Ну, прям живые картинки из школьного учебника английского языка. Все так солидно, основательно, капитально, и в тоже время легко, чисто, ухожено. «Старушка Англия», лучшего названия и в самом деле не придумаешь.

– А куда мы едем? – Решила поинтересоваться я.

– В дом Самоэля. Я сначала думал разместить вас в отеле, но потом решил, что завтрашняя нотариальная процедура – формальность. Мы уже приехали.

Он притормозил.

Ничего себе! Судя по знакомым из книжек и теленовостей названиям улиц, которые удалось прочесть на указателях, это практически центр Лондона! Где-то я читала, о престижных лондонских кварталах, где предпочитают покупать жилье богатые русские. Но пока мне нравится здесь. А там посмотрим.

Внимательно осмотрев противоположную сторону, мистер Ландвер обратился ко мне, указывая рукой на пяти-шести этажный дом, у которого нижняя половина была отделана серым камнем, а верхняя выложена красным кирпичом, похожим на тот, каким нынче отстроено все Подмосковье.

– Вот ваши владения. Кажется, путь свободен. Наши папарацци решили, что вы прилетаете другим рейсом.

Он сказал «в доме Самоэля», а не в квартире. Значит, это все мое! Да, не маловато будет!

Поднявшись лифтом из подземного гаража на второй этаж, мы очутились перед массивной дверью. Я не отличаюсь сверхоригинальным умом, поэтому попросила его о самой банальной вещи:

– Ущипните меня!

Вместо этого мой спутник, молча, открыл дверь ключом и распахнул ее передо мной:

– Прошу вас, леди Кэтрин!

Я вошла в квартиру. Тут как будто остановилось время. Нет, не было ни спертого воздуха, ни запаха сырости или домашней пыли. Наоборот, все дышало свежестью и блестело чистотой. К моему приезду здесь, явно, старательно подготовились. Но эта мебель, вазы, шторы, коврики и вышитые подушечки на диване совсем не вязались с современным зеркальным лифтом, на котором мы поднялись, с джипом в подземном гараже, а главное, со мной, женщиной из другой страны, другого мира, из другого времени.

– В холодильнике есть еда. Но если хотите, мы можем сходить куда-нибудь поужинать, – предложил он.

Меня раздражал его взгляд, спокойно, без вызова оценивающий, сколько времени ему понадобится, чтобы справиться с женщиной, ставшей в данный момент объектом его внимания. Так как рассматривал он меня, то, следовательно, этой женщиной была я. И мне это совсем не нравилось, хотя бы потому, что я всегда боялась красивых мужчин, уверенных в силе своего обаяния, своей неотразимости и власти над серыми мышками, к коим я причисляла себя. Видимо, в его глазах я была настолько легкой добычей, что он даже не утруждал себя как-то маскировать свои мысли. Удивительно, что при этом в нем не ощущалось наглости, развязности, какой-либо циничности.

Чтобы самой переключиться с размышлений на его счет, я стала разглядывать картины на стенах гостиной, где мы находились.

– Это и есть Самоэль Штокман? Здесь все осталось как при его жизни?

– Практически. Раньше дом был трехэтажным. Нижний этаж – офис, подсобные помещения. На втором – квартира Самоэля и Эвелин, а на третьем – их сына Натана и его семьи. После смерти Самоэля пришлось надстроить еще три этажа. Центр Лондона, бешеные налоги. Все помещения, кроме этой квартиры, сдаются, в основном, под разные… Как правильно по-русски, конуры или конторы?

– Конура – это для собаки.

– Для собаки дороговато, – рассмеялся он. А потом продолжил:

– Загородный дом Самоэль продал сам, слишком много печальных воспоминаний он ему навевал. Кстати, вся недвижимость за границей тоже сдается. Деньги от этого до настоящего момента поступали в фонд, основанный для поиска наследников.

– Мистер Ландвер, вы управляете всем имуществом?

– Да, согласно последней воли Самоэля. До тех пор, пока наследница или наследницы не вступят в свои законные права.

Стоп, Катерина! Ты же не космонавтка! Зачем тебе такие перегрузки? Еще мгновение и у тебя поедет крыша от столь реальных перемен в твоей жизни: от этого сказочного дома, от сумасшедших денег, теперь уже близких, и от этого мужчины, такого… сексуального? Нет, звучит грубо и пошло. Лучше сказать, манкого. Он словно манок, за которым можно куда угодно… Катерина, опомнись! Или ты с ним, в самом деле, в космос собралась?! Запомни, дорогуша, дублеры в космос не летают!

И я сменила тему:

– Если вы не возражаете, я приведу себя в порядок, и мы сходим поужинать.

Войдя в ресторан, где мистер Ландвер, по всей видимости, был завсегдатаем, и, проходя между столиков, я поняла, почему в аэропорту он не хотел выходить из машины: ему пришлось кивнуть в ответ на приветствия чуть ли не половине посетителей. А сколько женских глаз отреагировало на его появление. Я искоса взглянула на него и увидела все тот же спокойный, немного небрежный взгляд, без какой-либо дополнительной эмоциональной окраски.

Да ему просто надоели все бабы! Он и так знает, что любая будет его, и только решает, стоит ли тратить на нее время и силы.

Меня тоже разглядывали, кто украдкой, а кто откровенно, нисколько не беспокоясь, что при этом испытываю я. Излишне говорить, насколько я смутилась, попеременно, то краснея, то бледнея. Не стоило большого труда догадаться, что любопытство присутствующих было вызвано желанием узнать, кто на этот раз привлек внимание моего спутника. И мне стало стыдно перед ними, но не за себя, за свой нелепый наряд и неуклюжесть, а за него, что его выбором стала я.

Когда же мы сели за столик, и я, наконец, набралась смелости поднять глаза и осмотреться вокруг, то была ошарашена переменой окружающих: им не было до меня никакого дела, но при этом чувствовалось какое-то напряжение. Все как будто чего-то ждали, снизив голоса до полушепота, приглушив смех или просто прекратив жевать. И центром этого ожидания был господин Ландвер.

А он, ни на кого и ни на что не обращая внимания, делал заказ, совершенно не интересуясь моим вкусом и желанием. За несколько минут, в течение которых он вел разговор с официантом, резко изменилось настроение зала: сгустившаяся до предела тишина вдруг взорвалась гомоном оживленных разговоров; кивки в сторону моего визави прекратились, все дружно принялись кушать, и о нас благополучно забыли.

К счастью, разыгравшаяся только что сцена, где мне невольно пришлось сыграть невыгодную роль, очень скоро перестала меня волновать, как и отношение этих людей ко мне: я видела их в первый и последний раз в жизни. Ну, попереживала немного – не беда! Завтра сама со смехом буду вспоминать себя рядом с этим «английским денди», который исчезнет из моей жизни максимум через неделю. А вот Самоэль и его наследство, откуда они взялись? Тут без этого слишком популярного в лондонской тусовке адвоката ответов не найдешь.

И, придав своему голосу побольше солидности, я незамедлительно приступила к расспросу:

– Мистер Ландвер, можно мне задать вам несколько вопросов?

Мой собеседник милостиво согласился:

– Конечно, но при одном условии, миссис Кремер. Давайте упростим наше общение, сделав его более приятным. – На мой вопросительный взгляд, «каким образом», он пояснил:

– Обойдемся без мистеров и миссис. Вы не возражаете?

– Мне всегда казалось, что англичане такие чопорные в этом отношении, сэр. Но если вы настаиваете, давайте отбросим эти условности.

– У вас несколько устаревшее представление о нас, Кэтрин. Вы разрешите мне вас так называть? А меня можете просто – Макс.

– Оно почерпнуто мною из литературных источников ваших же классиков, и из анекдотов по поводу английского стереотипа поведения. Поэтому, что поделаешь, оно книжно-шаблонное. До сих пор у меня не было возможности скорректировать свои познания в этом вопросе.

– Теперь вам это представится в полном объеме. Конечно, все будет зависеть от вашего желания, но уровень ознакомления с английской ментальностью может быть разный.

Нет, нет, господин адвокат, мы не будем углубляться. Цель моего общения с вами совершенно иная: я просто хочу во всем разобраться. Вы можете думать обо мне, что угодно, и смотреть на меня, как угодно, иронизируя по поводу моей нескладности. Можете сделать вместо меня заказ на свой вкус. Даже можете называть меня Кэтрин. Нет проблем. Но взамен, вы расскажете мне все о Самоэле Штокмане. Хотите упростить наши отношения? Хорошо, попробую:

– Итак, я могу получить от вас кое-какую информацию, м-м…? – не получилось. На обращении к нему я запнулась. Вот так всегда. Я могу сколько угодно пытаться изображать уверенную в себе женщину, но это не так. При первом же препятствии я спотыкаюсь.

– Макс, – подсказал он мне едва насмешливым тоном, по которому стало понятно, что его забавляет общение со мной, особенно мое смущение. Молодец, устроил себе вечер экзотики!

А что ты хотела, Катерина, от мужчины, которому приходится проводить время с женщиной не своего круга, с закомплексованной дурочкой, которой страшно вот так сразу произнести его имя? Да, он решил немного развлечься в ожидании того, как на тебя свалятся неизвестно откуда взявшиеся миллионы. Стоп! А почему неизвестно откуда взявшиеся? Ему-то как раз о них хорошо известно.

– Хорошо. Макс. – Я сделала над собой усилие и скорее выдохнула его имя, чем произнесла. – Скажите, а кто такой Самоэль Штокман? «Владелец заводов, газет, пароходов»?

– Нет, Кэтрин. У вас неправильная информация.

Неужели? А я-то, глупая, думала, что эти знакомые с детства строчки другой Самуил написал именно о нем. Ну, давай, адвокат, колись!

– Самоэль Штокман был владельцем алмазных рудников в Африке, нескольких крупных ограночных фабрик по всей Европе: в Голландии, Бельгии, Израиле и здесь в Англии, имел крупные доли акций алмазных бирж по всему миру. Иными словами, один из тех, кто в свое время держал весь бриллиантовый рынок.

Ничего себе! Круто я попала… на рудники. Это на моей родине: «граждане евреи, отъезжающие за границу, ваш поезд „Москва – Воркута“ отходит со второй платформы». А здесь у меня рейс прямой – «Лондон – Претория». Или Иоганесбург? С географией у меня всегда было туговато. Подожди, но в Южной Африке уже давно не добывают алмазов. Значит…

Мой визави наблюдал за мной с нескрываемой усмешкой. Ему, по всей видимости, доставляла ни с чем несравнимое удовольствие ошалелая реакция нескладной особы, которой он сам еще недавно высылал пару сотен евро на бедность, красиво обозначив это карманными расходами. Наверное, он еще больше бы развеселился, если бы узнал, что половину той суммы я оставила на проживание мужу и сыну, а на вторую купила вот этот костюмчик, и в «дьюти фри» флакончик французских духов.

– Его называли Бриллиантовым Королем. – Он опять немного помолчал, наслаждаясь произведенным впечатлением. – Но не волнуйтесь, Кэтрин. Вам рудники не достались. В свое время он распродал свой бизнес. Значительная часть вырученных средств пошла на пожертвования в различные фонды, а другая была обращена в акции, в основном «де Бирса», алмазных бирж и крупных нефтяных компаний. Именно это он завещал своей наследнице.

– Объясните мне, мистер Ландвер… – обратилась я к нему, терзая в тарелке свою отбивную.

– Ничего объяснять не буду.

Я не сразу поняла, почему. Но, оторвав в крайнем изумлении глаза от своего блюда, и столкнувшись с его ироничным взглядом, требовавшим строить наши отношения так, как хочется ему, почувствовала, как этот мужчина просто подчиняет меня своей воле. Мне доводилось встречать в своей жизни особей мужского пола с потоком сексуальной энергии необычайной силы, но, этот тайфун обычно был направлен не на меня. Сейчас же сидевший напротив экземпляр нагло и откровенно издевался надо мной. Потупив глаза, я продолжила, обратившись к нему по имени:

– Макс. Объясните мне, разве у Самоэля Штокмана не было родственников, которым бы все это досталось?

– Нет. Никого не осталось. Все погибли.

– А почему вдруг он вспомнил мою бабушку и все завещал наследницам, совершенно обделив потомков-мужчин?

Он открыл свой кейс, стоявший рядом с ним на стуле, и достал оттуда увесистую папку из темно-бордовой кожи, застегнутую на молнию, передал ее мне.

– Сегодня утром я забрал это из банка. Уверен, вы найдете здесь ответы на все интересующие вас вопросы.

– Что это? – Спросила я, разглядывая золотое тиснение в виде пятисвечника с короной над ним.

– Письмо Самоэля своей наследнице.

– Вы в курсе того, что здесь написано?

– Да. Перед тем, как отдать мне его на хранение, он хотел, чтобы я прочитал.

После того, как я отложила ее в сторону, он спросил:

– Кэтрин, у вас есть еще вопросы?

– Я вас задерживаю? Вы торопитесь?

– Нет. Сегодня я в полном вашем распоряжении.

– Тогда… – Но тут раздался звонок его сотового. Извинившись, он ответил. Судя по звуку голоса, долетавшего до меня, звонила женщина. А судя по его лицу, в одно мгновение ставшему бесцветным, и глазам, которые он пару раз выразительно закатил, забыв о моем присутствии, звонила надоедавшая ему женщина.

Отработанный материал. Жалко, конечно, дурочку. Но она сама виновата. Видела же, наверняка, с кем связалась. Ведь это не мужчина, а стихийное бедствие, чуть поддашься – крышу снесет. А он дальше усвистит, только его и видели, сносить крыши у других.

Когда он закончил разговор, я продолжила:

– Объясните мне… Макс. – Он, как учитель в школе, с улыбкой кивнул головой, подтверждая правильность слов и тем самым, подбадривая робкого ученика. – Зачем вы меня нашли? Ведь вы же распоряжались этим огромным капиталом в течение стольких лет! Что вам помешало и в дальнейшем заниматься этим, я думаю, прибыльным делом, номинально разыскивая весьма абстрактную наследницу?

Улыбка исчезла с его лица, и интерес самца сменился интересом умного мужчины.

– Кэтрин, вам не кажется, что ваш вопрос слишком откровенен?

– Давайте, в самом деле, оставим в стороне всякую условность, намеки, полунамеки и поговорим начистоту. Какого черта, вы меня нашли? Для чего я вам нужна?

– Кэтрин, я выполнял последнюю волю Самоэля. Но если вы думаете, что я распоряжался капиталом по своему усмотрению, то ошибаетесь. Моя деятельность была строго ограничена условиями завещания. Я сам его составлял.

– И что, не нашли для себя лазеек? – Мне совсем не хотелось с ним деликатничать. Я же выдержала его натиск, теперь пусть испробует мой.

– А вы не так просты, как кажетесь. Я, действительно, нашел кое-какие… возможности, но вы от этого не пострадали, а только выиграли. Завтра, после подписания всех необходимых нотариальных бумаг, я представлю вам полный финансовый отчет. – А потом добавил с хитрой, как мне показалось, улыбкой:

– Я нашел вас, потому что дал слово Самоэлю, что обязательно сделаю это. Прочитав историю его жизни, вы поймете, почему для него это было так важно.

Ну да, так я и поверила. Я, конечно, наивная женщина, но не до такой же степени, чтобы и в самом деле представить, что умный, практичный и расчетливый мужчина, а это видно сразу, руководствовался бы в своих действиях какими-то клятвами, данными сто лет назад выжившему из ума старику. Потому что в здравом уме придумать такое невозможно.

– Я чувствую, вы мне не верите. – Я отрицательно покачала головой. – Ну, что ж? Один – ноль, в вашу пользу. Действительно, Самоэль Штокман был не такой дурак, чтобы доверять одним клятвам. Он ограничил срок моих полномочий пятнадцатью годами. Если я за это время не нахожу наследницу, то все состояние переходит в различные благотворительные фонды и…

– И вы остаетесь ни с чем. – Закончила я за него, на что он утвердительно кивнул.

Я задумалась: насколько мне известно, наследниц разыскивают с 1990 года, а сейчас сентябрь 2004-го. Вы во время уложились, господин адвокат.

– Мистер Ландвер, а какую пользу вы хотите извлечь из моего появления?

– Кэтрин, вы смущаете меня своей прямотой.

Неужели? Или вы были уверены, что только я могу смущаться под взглядами ваших насмешливых черных глаз? Простите, что испортила вам вечер экзотики.

Ужин мы закончили в полнейшей тишине. Полученной информации оказалось достаточно, чтобы призадуматься над ней.

Я предполагала, что после того, как мистер Ландвер проводит меня до дверей, мы расстанемся, пожелав друг другу спокойной ночи. Но он вошел в квартиру следом за мной.

– Вы, наверное, сегодня очень устали?

– Да, очень. Но еще больше хочется заглянуть в папку, которую получила от вас.

Он явно медлил с уходом.

– Кэтрин, а можно мне тоже задать вам несколько откровенных вопросов?

– Попробуйте.

– Я знаю, что вы замужем, но сюда приехали одна. И в наших телефонных переговорах никогда не стоял вопрос о приезде вместе с вами вашего мужа.

– Ну и что? Вас это как-то смущает? – брякнула я, абсолютно не подумав.

– Меня? Ну, что вы. Ничуть, – его голос сразу изменился. – Меня никогда не смущало ни наличие мужей, ни, тем более, их отсутствие. Я на вашем месте поступил бы точно так же.

Не знаю, что в этот момент произошло, но я осталась стоять как завороженная в потоке его обаяния и мужской притягательности, которые он без всякого стеснения изливал на меня, подходя с каждым словом все ближе и ближе.

– Уже с завтрашнего дня у вас начнется новая жизнь, вам откроются безграничные перспективы и удивительные возможности. Я готов помочь в освоении этих неизведанных для вас просторов.

Он подошел ко мне совсем близко, нужно было только положить руки ему на плечи, а дальше все получилось бы само собой. Но меня заклинило. Он же, перейдя почти на шепот, продолжал обволакивать меня сладким дурманом своих слов, глаз, близостью своего тела, отчего все поплыло перед глазами.

– Все эти годы я пытался представить женщину, которой выпала столь редкая удача. Один шанс на миллион. Не буду отрицать, мое воображение рисовало вас другой. Но я не разочарован. Наоборот. Вы хотели откровенности. Что же, буду, откровенен до конца…

От его голоса с придыханием, от едва уловимого тонкого аромата мужского парфюма внутри у меня все закружилось в бешеном галопе. Ноги предательски подкосились. Я не упала только потому, что он уже держал меня, шепча на ухо:

– Я сразу понял и оценил, что вы умная, интересная, привлекательная женщина. Я…

Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не его последние слова – за них я и зацепилась, как за спасительную соломинку.

– … чертовски привлекателен. – Перебила я, закончив за него фразу и с трудом переводя дух.

Ничего себе заявочки! Здравствуйте, я ваша тетя! Нет, нет, дорогой, не путай меня. Радистка Кэт и Бонд, Джеймс Бонд, герои разных фильмов. С этим я уже определилась. Мне нужен наш родной и до одури верный Штирлиц.

– Мистер Ландвер, вы всегда так энергичны в отношениях с женщинами, или со мной решили поставить рекорд? – Я твердо отстранилась от него.

– Вы мне понравились. – Он говорил на удивление спокойно, не испытывая никакого дискомфорта: ну, подумаешь, сегодня не удалось, получится завтра.

– До такой степени, что в первый же вечер готовы уложить меня в постель? Я, наверное, покажусь вам старомодной калошей, но мне для этого нужны чувства. А вам?

– Совсем не обязательно. Для получения удовольствия достаточно обоюдного желания.

– Для тела. А для души? – Его взгляд стал холодным и презрительным, на что я «завелась». – Кстати, хорошо, что вы напомнили мне про мужа. Вы ведь, по всей видимости, тоже женаты? Я не побоюсь предстать перед вами в еще более непривлекательном виде, если скажу, что за все время нашей супружеской жизни я ему ни разу не изменила. А вы своей жене? Или она тоже получает бездну удовольствия с другим?

– Я разведен. Но что касается измен, то тут вы не правы, Кэтрин, это как раз несложно начать.

– Не для меня!

Он, молча, развернулся и направился к двери.

– Вы не хотите извиниться передо мной? – бросила я вслед ему. Но он, как будто не слыша моих слов, продолжал отдаляться. Когда же, наконец, обернулся, я увидела совершенно другого мужчину. Даже не могу сказать, что с ним произошло. Наверное, из желания показать всю несостоятельность его представления о моей наивности и легкодоступности я попала в какую-то болевую точку. Он же подчеркнуто вежливо, не глядя на меня, произнес:

– Прощу прощения за свое отвратительное поведение. Я заеду за вами завтра в девять. Спокойной ночи.

С прекрасным жизнь пока задерживается, а вот удивительного хоть отбавляй!

Глава 5. Тетрадь в сафьяновом переплёте

Оставшись одна, я постаралась успокоиться и привести в порядок свои мысли после того смерча эмоций и желаний, который чуть было не закружил и не вовлек меня в бездну сумасшедших и давно забытых чувств и страстей.

Легко сказать, успокоиться, когда он все еще стоит перед глазами, мужчина, мечта любой женщины, плод ее безграничной тоски по любви и теплу. Стоп! О какой любви ты тут размечталась? Какое тепло? Ты разве не слышала, что он сказал: пятнадцать лет пролетели как сон, и он остался не у дел. А тут есть шанс пристроиться. Что поделаешь, если в придачу к деньгам есть еще и наследница? То, что он меня ни во что не ставит, понятно сразу. Другой женщине разве вот так откровенно, посмел бы предлагать свои услуги в первый же вечер? Обхаживал бы до посинения. А со мной, посчитал, можно и по-быстрому. А все-таки интересно, как я его правильно просчитала, настоящий Бонд, Джеймс Бонд!

Я стояла у окна в гостиной. У меня такая привычка: в моменты сложных душевных переживаний, а простых у человека не бывает по определению, меня тянет к любому стеклянному проему с видом за ним. Неважно, что перед глазами. Главное, что при созерцании заоконных пейзажей грозовые тучи душевных волнений разряжаются, наступает умиротворение, что позволяет мыслям ровно течь по извилинам рек мозговой деятельности, осаждая в тихих бухточках сознания самые рациональные из них. Вот и сейчас такая необходимая мысль плавно вошла в мой ум и мягко напомнила о том, что меня дожидается папка Самоэля. Я мысленно помахала рукой герою не своего романа, точнее фильма, и взяла в руки чужую судьбу, которая таким непонятным пока для меня образом оказалась переплетена с моей.

Я расстегнула молнию на папке. Внутри оказалась книга или тетрадь в необыкновенно красивом переплете из красной нежнейшей кожи. Для себя я сразу назвала его сафьяновым, хотя не очень представляю, что это такое. Но по детским ассоциациям, связанным со сказками на ночь, это что-то красное, красивое, кожаное и загадочное. Внутри – не разлинованные белые листы, исписанные аккуратным почерком. По-русски, слава Богу! На первом всего одна фраза: «Ниночке, ее дочери, внучке или правнучке».

Господи, вот когда сердце заколотилось!

Подожди, Катерина, не спеши! Осмотрись для начала. Сядь, подумай. Ты находишься в Лондоне, в доме и квартире, которые, как говорят, с завтрашнего дня станут твоими. Так пойди, пройдись по ней.

Здоровое женское любопытство вернуло учащенное сердцебиение в прежний ритм и заставило оглядеться по сторонам. Я сидела на диване в просторной гостиной, днем, наверное, очень светлой, заставленной массивной мебелью. На мой взгляд, в диване было слишком много дерева, что почувствовала моя спина, прислонившаяся к отполированной временем деревянной спинке. У противоположной стены – буфет, за его стеклами сервизы из тончайшего фарфора. Сплошной антиквариат! В одном из концов комнаты, ближе к окну, круглый стол с букетом живых цветов в вазе. Меня и в самом деле здесь ждали. На стенах картины в богатых рамах и несколько фотографий: на одной, она еще раньше привлекла мое внимание, пожилой благообразный мужчина в костюме-тройке, Самоэль Штокман собственной персоной, на другой – красивая женщина с печальными глазами, в белой блузке, с камеей у воротника. Адвокат назвал ее Эвелин.

В том конце комнаты, что напротив окна, находилось три двери. Одна из них, центральная, была открыта и вела в прихожую. А что скрывается за другими? Посмотрим.

Двери располагались одна напротив другой на противоположных стенах гостиной. Я распахнула настежь одну и увидела длинный коридор, заканчивавшийся также раскрытой дверью, в проеме которой были видны шкафчики и стол, характерные для кухни. Ну что же, пойдем туда. Так, ванная, туалет. Небольшая скромная комната, наверное, для прислуги. Кладовка, Дальше еще одна техническая комната со стиральной машиной, сушилкой, гладильной доской. И, наконец, кухня. Такую можно увидеть только в модных журналах. Я не особенно люблю готовить, но здесь даже мне захотелось бы заниматься кулинарными изысками.

А что у нас с другой стороны? Еще одна уютная гостиная, с телевизором и баром. Здесь большая спальня с замысловатой драпировкой бархатных штор на окнах. Ой, а как красиво они окружают кровать. Наверное, если их распустить, возникнет ощущение кокона. В комнате две двери: одна в ванную, а другая – в гардеробную. Удобно. Следом еще одна спальня, поменьше. А это что? Коридор заканчивался запертой на ключ дверью. Сейчас откроем. Ага, кабинет. Перед окном большой стол, вдоль одной стены – книжные шкафы, вдоль другой – длинный комод, на котором стоят часы, наверное, тоже старинные, два серебряных подсвечника, какие-то статуэтки, и на стене снова картины и фотографии. Я села лицом к двери в кресло, стоящее между окном и столом. По другую сторону стола стояли еще два глубоких кресла. Поерзала для порядка, действительно, удобно.

Подожди, подожди, ведь я уже видела эту комнату. Ну, конечно, на комоде должна быть инкрустация из грубо вырезанного дерева с крупными цветами по углам. Точно. Вот они. А еще я видела себя, сидящей за этим столом и читающей книгу в красивом переплете. Ее название я запомнила на всю жизнь: «Кармическое исцеление».

Нет, я никогда не была ясновидящей, никогда не видела ни свое, ни чужое будущее. Но часто использовала различные медитации для решения тех или иных проблем. Вот и эту картину видела в медитации, когда просила дать мне систему, по которой могла бы работать. И после этого мне пришла информация о кармических регрессиях, и я стала их проводить сначала на себе, а затем и на других.

Это было около четырех лет назад. Я тогда переживала кризис во всех сферах своего бытия. Но если в материальном плане состояние потери нажитого имущества стало привычным, то состояние духа требовало немедленного выхода из доканывающего его дискомфорта. Меня не устраивало ощущение застойного болота. Хотелось двигаться вперед. Кризис был вызван тем, что в своих изысканиях и поисках более легкого пути я ушла в сторону, потратив много времени и сил на то, что оказалось для меня закрытым.

К этому времени я уже прекратила обвинять мужа и его компаньона во всех бедах, свалившихся в одночасье на нашу голову. Оставила в покое Ельцина с его «киндер-сюрпризом» Кириенко. Стала хоть что-то понимать, почему такое случилось со мной, с моей семьей, с точки зрения Высших законов. Понятия «карма», «кармические долги», «зацепки за земное» и многие другие эзотерические термины прочно вошли в мои сознание и лексикон. Медитации стали регулярной практикой.

Я научилась отслеживать свои негативные мысли, стараясь, к сожалению, не всегда удачно, менять их на положительные. У меня не получалось радоваться жизни и приплясывать от счастья, находясь по уши в дерьме. Наверное, потому, что обида на судьбу ядовитой занозой сидела в душе, и совсем не глубоко, так как при малейшем прикосновении к ней я чувствовала боль падения. Почему падения? Да потому, что когда все было хорошо, успешно развивался престижный бизнес, проносящий высокие доходы, когда появились все атрибуты новой красивой жизни: шикарная квартира, новые машины, дом в ближайшем Подмосковье и прочая, прочая, прочая, я ловила себя на мысли: «высоко взлетаем, чтобы потом было больнее упасть».

Этот гнусный червячок сомнения в заслуженности того, что сваливалось в наши руки, точил спелое яблоко благополучия. Почему я так думала, до сих пор не знаю. Потом, подробно во всем разобравшись, поняла, что сработала не только эта программа-негатив. Были и другие, более существенные причины. Но тогда, около четырех лет назад, было только одно желание – «подняться», как можно быстрее, и любыми способами.

Кто-то скажет: вот баба-дура! Пошла бы продавщицей в палатку или, на худой конец, подъезды мыть. Так ведь и пошла, судомойкой в кафешку. Но через неделю хозяин меня уволил, так как нашлась более молодая и дешевая рабсила. Возвращения к прежней профессии экономиста не получилось. Для устройства в какое-нибудь престижное место связей не нашлось. А идти бухгалтером муж запретил. Он считал, что при первой же неблагоприятной ситуации меня сделают «стрелочником». А что такое отвечать «по полной программе», он знал не понаслышке, да и я тоже.

У меня появилась масса времени заниматься собой, конечно же, не физическим состоянием, а духовным. Мне не давали покоя бесконечные «почему» и «за что». Изматывающей бессонницей донимали тревожные мысли, требующие скрупулезного анализа проблем и вызвавших их причин, и, как следствие всего, поиски конкретных способов и возможностей справиться с ними. А главное, я читала, читала, читала в поисках ответов на эти непростые вопросы. Банально? Но это обычный путь большинства.

Пройдя определенный отрезок пути, многое поняв и переоценив, я искала пути и методы более быстрых изменений в «земной» жизни. Такое случается с людьми, открывающими свою дверь в Тонкий мир. С одной стороны, это похоже на игру, ты работаешь с такими тонкоматериальными сущностями, как ангелы-хранители, феи, различные эгрегоры. Начинаешь с ними дружить и просить, просить о чуде. А с другой стороны, так хочется, чтобы эти чудеса начинали происходить быстрее.

Ну, а как будешь реагировать, когда муж твердит целыми днями: «Кать, мне этот козел (по фамилии такой-то) должен невъе….ую сумму…», или «у нас в таком-то банке зависли бешеные деньги, вот если…», или «мы «стрелку» забили, если получится, опять нормально заживем»? Конечно же, приложишь максимум усилий любыми доступными тебе методами и способами, чтобы сложилась благоприятная ситуация, чтобы нужный человек пришел в нужное время и в нужное место, и чтобы до него дошло, что долги нужно отдавать.

А чем ты, слабая, беззащитная женщина, можешь помочь? Да нет ничего проще – поколдуй! И всего делов-то. Ведь ты многое можешь, многое умеешь. Ты научилась вступать в контакт с тонкими сущностями, и они даже отвечают на твои просьбы. Ты ощущаешь в себе какие-то исключительные способности и думаешь, что тебе доступно все. Ну, что тут сложного? Прочитала нужное заклинание, совершила необходимый ритуал и, считай, дело сделано. На этом этапе многие уходят в магию.

И я поддалась этому искушению. Наивная, я тогда еще не знала, что на все нужно получать разрешение Системы, а она очень строго следит за тем, кому и чем следует заниматься. Так вот, мне занятия магией, любой, белой, черной, оказались категорически противопоказанными. После одного из таких сеансов у меня обострилась давняя болезнь – язва желудка. Но я не поняла предупреждающего сигнала и продолжила свои магические посылы. Закончилось это тем, что сын сломал руку на ровном, можно сказать, месте. Случайность, переходящая в закономерность.

Я на собственной шкуре убедилась, что наказание деньгами – самое легкое. Сегодня деньги есть, завтра их нет, а послезавтра – будут, если урок выучишь. Конечно, примириться с их потерей трудно. Но все-таки значительно легче, чем с потерей здоровья, своего собственного или близкого человека. Кстати сказать, «стрелки» заканчивались ничем, долги нам никто не возвращал, а мы сами отказывали себе во всем, чтобы рассчитаться со своими. Следовательно, урок не выучен, и надо искать иное решение проблемы.

И вот, пройдя такой сложный и, как оказалось, небезопасный путь в ложном направлении, я очутилась в исходной точке, больная, бедная, измотанная своими страхами и переживаниями и совсем опустошенная. Но отрицательный результат, как известно, тоже результат. Тщательно его осмыслив, я стала просить дать мне иной путь, тот, который Система сама посчитает наиболее для меня подходящим. И в одной из медитаций мне его показали: я увидела себя в этом самом кабинете, сидящей за этим самым столом при свете свечей вон в тех самых подсвечниках, читающей книгу в необыкновенно красивом переплете под названием «Кармическое исцеление».

Три года ушло на то, чтобы развязать многочисленные кармические узлы, отработать все негативные связи и очутиться там, где я нахожусь сейчас. Случайностей не бывает, все они предопределены нами же.

Со спокойной душой я открыла тетрадь в сафьяновом переплете.

Глава 6. Самоэль. Второй этюд в революционных тонах

Я родился в 1900 году в местечке Бельцы. Мой отец Манус Штокман был кузнецом, человеком богатырского телосложения и такого же здоровья. Но однажды, выполняя какую-то срочную работу, надорвался, подняв слишком большую тяжесть. Недолго проболев, он умер, оставив мать с пятью детьми, из коих я был самым старшим. Мне было тогда тринадцать лет. Чтобы помочь прокормить младших, пришлось бросить хедер (насколько я помнила, так на идише называлась школа для мальчиков, аналогичная церковно-приходской).

Неизвестно, как сложилась бы моя судьба, если бы кто-то из соседей не посоветовал матери обратиться к ее родственникам Бронштейнам, состоятельным людям, когда-то проживавшим в Кишиневе, а теперь переселившимся в Москву. Тем более что мой отец помог Бенциону Бронштейну, приютив его, когда тот бежал от погрома. И вскоре на письмо матери пришел ответ, в котором Бенцион сообщал, что ему нужен толковый и надежный помощник в лавку. И если я умею считать и писать, то он может взять меня на это место с жалованьем, размеры которого вызвали у матери слезы счастья. Она нашла человека, ехавшего в Москву, и отправила меня с ним.

Бенциону я сначала не понравился, так как был неказист и смешно выглядел в одежде, из которой давно вырос. Но его привели в восторг мои способности в счете, и это решило дело.

Нину я увидел в первый же день и влюбился с первого взгляда. Она пришла после занятий из гимназии и, заглянув на кухню, поинтересовалась, кто этот оборвыш и хорошо ли меня накормили. Узнав, что я тот самый дальний родственник, которого берут на работу в лавку, прыснула от смеха. Мой вид ничего другого и не мог вызвать.

Первый год наше общение сводилось к взглядам, которые я тайком бросал на нее. Она не обращала на меня никакого внимания. За это время я очень изменился. Во-первых, пообтесался в городе, а во-вторых, отъелся на сытых харчах Бенциона и заметно подрос, унаследовав рост и фигуру отца. Нину я часто видел с книжкой в руках и поэтому решил, что это будет самый подходящий способ завести с ней дружбу. И однажды, набравшись духу, обратился с просьбой дать мне что-нибудь почитать.

Два года я был аккуратным и добросовестным читателем, но наши диалоги не выходили за рамки обычных фраз: «Тебе понравилась книга? Хочешь еще что-нибудь почитать?» Точнее, спрашивала она, а я только кивал головой в ответ. Она была для меня мечтой, принцессой из страны грез, которую я мог завоевать, только совершив необыкновенный подвиг. Но с раннего утра до вечера я находился в лавке или бегал по поручениям, затем до поздней ночи читал книги, так что не находилось времени для поступков, способных поднять меня в ее глазах.

Так продолжалось до весны 1917. В городе было неспокойно, ходило много людей в военной форме с оружием. Да и без оружия было достаточно всякой швали. На улицах тут и там возникали стихийные митинги. В лавке количество посетителей заметно уменьшилось. В тот вечер тетя Ревека, встревоженная тем, что Нина задержалась в гостях у своей тетки, попросила меня сходить за ней, так как темные московские улицы были совсем не безопасны.

Я ждал ее в прихожей, когда она пулей выскочила из комнаты, откуда доносилось ей вслед: «Ниночка, но я же для тебя стараюсь. Ты мне еще спасибо скажешь!». Но Нина, видимо, не находила причины кого-то благодарить. Стремительно пройдя мимо меня, она бросила через плечо: «идем!» и, ни с кем не попрощавшись, вылетела за дверь.

На улице еще более ускорила шаг, так что я еле поспевал за ней. Где-то слышались пьяная ругань, надрывные женские крики, переклички собак. Я даже не успел ни о чем подумать, как вдруг она резко остановилась и, повернувшись, обратилась ко мне так, словно мы были близкими знакомыми и ненадолго прервали важный разговор:

– Ты представляешь, они решили выдать меня замуж! – Она вся кипела от негодования. – Мол, хватит учиться! Чтобы нарожать мужу детей, гимназия не нужна. Она мне целый список женихов составила.

Я знал, что многие зажиточные еврейские семьи двинулись в Европу и Америку, увозя не только нажитое добро, но и знатных женихов и невест. Видимо, тетка посчитала, что сейчас настал самый благоприятный момент, чтобы пристроить родную племянницу. Но Нину такая перспектива не устраивала.

– Ну, чего ты молчишь? Почему ты все время молчишь? Разве ты не понимаешь, что сейчас происходит? Вон Эмка, дома совсем не бывает. Какие-то прокламации разносит, по митингам бегает. А ты целыми днями при отце торчишь.

– Мне все это не нравится, – стал оправдываться я, в полном недоумении от того факта, что ее как-то интересует мое существование.

– Что тебе не нравится? Тебе что, при царе больше нравилось?

– Да идеи мне эти не нравятся. У богатых забрать, бедным раздать.

– Так что же тут плохого?! Разве ты не хочешь быть богатым?!

– Хочу. Но забирать ни у кого не хочу.

– Почему, если это богатство руками бедняков заработано?

– Тогда и у твоего отца нужно все отнять. Он – богатый человек. Особенно по сравнению со мной. Но свое богатство нажил сам, работая с утра до вечера. Вот и я так хочу. А отнимать мне не нравится.

– А ты думаешь, у нас могут все отнять? – Видимо такая возможность никогда не рассматривалась.

– Да ты сама говоришь, времена нынче какие. Вот если бы за границу уехать, где поспокойнее, порядка больше. Там свое дело начать.

– Но ты же ничего не умеешь, ничему не учился?

– Ну, почему же не умею, зря я что ли у твоего отца три года в лавке прокрутился? Начальный капитал нужен. Без него сложно.

– Ты серьезно? Ты, в самом деле, думаешь уехать из России? – Она удивленно смотрела на меня.

У меня не было никаких серьезных намерений, я просто иногда размышлял на эту тему, пересчитывая в уме свои небольшие сбережения и понимая нереальность любых планов.

– Возьми меня с собой, – вдруг услышал я.

– Нина, ты что? Тебе тетка вон каких женихов предлагает…

– Дурак! Я же не в жены к тебе набиваюсь. Я учиться хочу. За границей женщине можно. И потом… я решила, что выйду замуж только по любви.

После этого вечера все изменилось. Теперь Нина, уходя к подругам, просила мать посылать меня за ней по вечерам, если она задерживалась. Мы в деталях обсуждали план побега. Вскоре и этого времени оказалось мало, и мы тайком, когда все домашние укладывались спать, поднимались на чердак, где, сидя на широком подоконнике под яркой луной, мечтали о другой жизни. Не знаю, догадывалась ли она о моих чувствах к ней, но я был счастлив. Она нуждалась во мне и была уверена в моих силах, способностях и возможностях, что подталкивало меня к реализации нашего плана.

Я стал осторожно заводить разговоры с посетителями лавки, которые собирались, по всем приметам, менять место жительства, выспрашивал, какие нужны документы для отъезда за границу, в какой стране легче найти работу, сколько стоит обучение в университете. Она тоже не теряла время даром, через родственников и знакомых собирала разные слухи, и мы их обсуждали до полуночи на чердаке. Только ради этих минут я был готов на все.

Однажды в лавку зашла женщина, немного странно выглядевшая из-за рассеянности и болезненной бледности. Она не сразу поняла, где находится. И только после нескольких обращений к ней – сударыня, чего изволите? – как будто очнулась. Хотела уйти. А потом заинтересовалась тканями и стала выбирать. Накупила столько, что попросила помочь отнести их до дома. Бенцион без слов отпустил меня.

Я был уверен, что, получив свои чаевые, быстро вернусь. Но она пригласила меня в гостиную, сообщив, что скоро придет ее муж, и мы будем обедать. Моему удивлению не было предела. В доме Бенциона я тоже обедал за общим столом, но, как правило, только по шабатам, то есть в пятницу вечером и в субботу. В остальные дни – на кухне. Сейчас же, находясь в богатом доме, я понимал, что мальчишке из лавки совсем не место за одним столом с хозяевами.

Вскоре появился обещанный господин, он молчаливым кивком ответил на мое робкое приветствие после того, как его жена представила меня как гостя. За столом Роза Леонардовна, так звали эту женщину, все время подкладывала мне в тарелку лакомые кусочки, с умилением наблюдая, как я закладываю их за обе щеки. Неудобство состояло в том, что одновременно мне нужно было отвечать на расспросы ее мужа. После обеда он пригласил меня к себе в кабинет.

Ну, о чем я, мальчишка семнадцати лет из еврейского местечка мог думать, оказавшись в непонятной для меня ситуации? Первым делом предположил, что этот господин, оставшись со мной наедине, посоветует мне побыстрее забыть о невинной причуде его супруги. В лучшем случае, подкрепит свою просьбу парой монет, а в худшем – выгонит просто так, посчитав, что я наел в его доме на еще большую сумму. Однако он, усадив меня в кресло, продолжил расспросы о моей семье, о Бенционе, о моем положении в его доме, не выказывая никак своего недовольства. Покончив с этим, он обратился ко мне:

– Я понимаю, молодой человек, что вы несколько обескуражены происходящим. Сейчас я вам все объясню. Может быть, вам известно мое имя, Иосиф Рейнгольд? Около полугода назад при трагических обстоятельствах погиб наш единственный сын. – Он замолчал. – Левушка. Ему шел семнадцатый год. Роза никогда не отличалась хорошим здоровьем, а после его смерти совсем сдала. Сегодня первый день, когда я увидел ее улыбающейся. Вы напомнили ей сына. У меня к вам просьба, навещайте нас каждый день. Для нее это важнее любых лекарств.

Иосиф Рейнгольд был ювелиром. Имел свою мастерскую и магазин. О гибели их сына ходили разные слухи. В феврале семнадцатого его затоптали конные казаки при разгоне очередной демонстрации. Как он там оказался, никто не знал, то ли был случайным прохожим в толпе зевак, то ли, как Эмка Бронштейн, занимался революционной деятельностью, попав под известное влияние.

Я стал часто бывать в их доме. Мне было искренне жаль эту красивую, тонкую, изящную женщину, так мучительно переживавшую свое горе. В смерти сына она все время винила себя. Ей казалось, что, занимаясь собой, своими интересами, она перестала уделять ему достаточного внимания, что и привело его в то роковое место. Теперь же всю свою любовь и заботу она направила на меня. Я перестал работать в лавке, проводя все время у Рейнгольдов. Но, как прежде, мы встречались с Ниной по вечерам на чердаке, где я подробно рассказывал ей о своих новых знакомых и впечатлениях. А рассказать было что, потому что за пару месяцев моя жизнь резко изменилась.

Это случилось в конце октября. Я, как обычно, пришел к Рейнгольдам. Меня встретил взбудораженный Иосиф:

– Все, дальше тянуть некуда. Доигрались! В Петрограде вооруженный переворот. Временное правительство свергнуто. Власть захватили пьяные матросы и солдатня. Полный хаос!!! Мы уезжаем…

– Куда? Когда?

– Через несколько дней. За границу. Мама категорически отказывается ехать без тебя.

До этого момента я был уверен, что мое присутствие в своем доме он терпит только из-за любви к жене. Его обращение ко мне, бедняку с улицы, как к сыну, перевернуло всю мою душу.

– Я поеду. Только… не один.

– Не один? С кем? С родственником? Приятелем?

– С родственником… приятелем. – Я не мог произнести вслух имя Нины.

– Хорошо! С кем угодно. Мы уезжаем через два дня.

Когда я вернулся домой, там тоже стоял переполох, но совсем по другому поводу. На улице на Бенциона напали грабители. Сняли пальто, отобрали кошелек, но хуже всего то, что сильно ударили по голове. Его всего в крови, привел домой дворник. Я так и не дождался на чердаке Нину, хлопотавшую у постели отца.

Мы увиделись лишь следующим вечером, когда я с воодушевлением сообщил ей, что наши мечты сбываются самым замечательным образом, и завтра мы можем уехать, как задумывали. Что на первых порах будет не так трудно и одиноко, потому что рядом будут люди, хорошо расположенные к нам. Она была необычно тиха и долго молчала, а когда повернулась ко мне, я увидел слезы в ее глазах.

– Я никуда не поеду. Я не могу сейчас. Это его убьет.

Я не верил своим ушам.

– Хорошо. Тогда я тоже никуда не поеду.

– Почему? Ведь ты хотел начать новую жизнь.

– Я не поеду без тебя. – Эти слова вырвались из меня сами собой, и я в смущении опустил голову.

– Почему? – Тихо спросила она. Ее вопрос требовал честного ответа.

– Потому что я люблю тебя. Давно и безответно.

– Почему ты думаешь, что безответно? – Она поднялась на цыпочках, обвила мою шею руками и нежно поцеловала. – Я знаю, ты из-за меня согласился бежать.

Нина была младше меня, ей было всего пятнадцать, но именно она решала все в наших отношениях. В свои годы она была настоящей женщиной, умной, чуткой, а в то мгновение близкой и любящей. Я поцеловал ее в ответ. На чердаке было холодно, поэтому на ней был полушубок, накинутый на плечи, в который она зябко куталась. Но сейчас он упал, и ее согревал я, шепча о своей любви. Вдруг она вся напряглась:

– Ты слышишь, кто-то поднимается сюда?

И действительно, вскоре послышался скрип лестничных половиц и протяжный звук медленно открывающейся двери. Я потянул Нину от окна в темный угол, где стоял огромный сундук. В слабом мерцающем свете керосиновой лампы в дрожащей руке показался Бенцион с повязкой на голове. Затаив в страхе дыхание, мы только теснее прижались друг к другу. Но оказалось, что он совсем не подозревал о нашем присутствии в столь неожиданном месте и в столь неурочный час. Выглянув из своего укрытия, мы увидели, как он возится у печной трубы, обложенной кирпичом.

– Как ты думаешь, что он там делал? – Шепотом спросила Нина, когда мы напряженно вслушивались в его шаркающие удаляющиеся шаги.

– Наверное, ценности прятал. Сейчас и на улицах грабят, и в дома врываются. Ему вчера вон как досталось.– Я укрыл ее полушубком и прижал к себе. Уходить отсюда так быстро не хотелось.

– Ты меня сильно любишь?

– Очень. Почему ты спрашиваешь?

– А если бы папа нас сейчас увидел, чтобы бы ты сделал?

– Признался бы и руки твоей попросил.

– А если бы он тебя прогнал?

– Не знаю. Постарался бы доказать, что достоин быть твоим мужем. А ты бы меня ждала?

– Да. Я ведь долго ждала, пока ты признаешься. – Я снова поцеловал ее, но теперь уже как свою невесту. – Знаешь что, тебе нужно ехать с Рейнгольдами. – Совсем неожиданно сказала она.

– Зачем? Ты все-таки решилась?

– Нет. Ты поедешь один, без меня. Обустроишься там, а потом я к тебе приеду. Нет, даже не так, мы все к тебе приедем. Иди сюда. – И она потащила меня к печной трубе. – Кажется, он отсюда кирпичи вытаскивал. Помоги мне.

– Нина, ты понимаешь, что ты делаешь?

– Понимаю. – Она обстукивала кладку, но безрезультатно. – Действительно, тайник. Так сразу не найдешь. Ну, что ты стоишь? Похоже, вот этот, самый нижний.

В полу под нижними кирпичами было значительное углубление, в котором лежали два завернутые в ткань свертка. Мы развернули их на подоконнике. В одном были серебряные подсвечники, в которых тетя Ревека каждый шабат зажигала свечи, а в другом, поменьше, женские украшения и золотые луковицы часов. Таких дорогих вещей я никогда не видел вблизи. Да и сам Бенцион и его жена их никогда не носили, даже в праздники.

– Думаю, тебе этого хватит. – Нина вытягивала по очереди из общей кучи цепочки с бриллиантовыми подвесками, серьги, броши и разглядывала их при лунном свете. Я в изумлении молчал. Она бросила все и прижалась к моей груди. – Я знаю, ты умный, смелый и везучий. Ты все сделаешь правильно. А через год или два приедешь за нами. Я буду тебя ждать.

Если бы я тогда не послушал ее, все сложилось бы по-другому. Но она имела надо мной необъяснимую власть. Я сделал все, как хотела она. Всю свою жизнь я делал, как просила она, то есть правильно. Кроме одного – не уговорил уехать со мной. Я не совершил самого главного правильного поступка.

Она была права, мне всегда везло. Везло в делах и финансах. Тот капитал, данный ею, я умножил в миллионы раз. Мне везло на людей. Возникая в моей жизни чудесным образом, они давали мне возможность подняться на очередную ступень, о какой я даже не мог мечтать. Мне везло в любви. Меня любили необыкновенные женщины. Каждая по своему. И каждая отдавала мне все, что могла. И каждой я платил тем же, любовью, заботой, вниманием. Кроме одной. Кроме Нины.

Хотя в тот дождливый, осенний, непогожий день, под стук вагонных колес, везущих меня все дальше и дальше от Москвы, я думал только о ней. Как, впрочем, и во все остальные дни своего путешествия, как и многие годы спустя.

Промежуточным пунктом в маршруте Рейнгольдов был Лондон. Там жила сестра Розы; с нею она хотела повидаться перед отъездом в Америку. Путешествие было тяжелым не только своей пугающей неизвестностью, грустью расставания с домом, ставшим родным, с любовью, ради которой я отправился в дальние страны, опасностями военного времени, но и физически, особенно из-за здоровья Розы, ухудшавшегося день ото дня. По прибытии через две недели кружными путями во Францию у нее обнаружилось двухстороннее воспаление легких. Болезнь этой женщины сплотила нас. Во Франции мы пережили зиму и весну. И только в середине июня оказались в Великобритании.

Иосиф Рейнгольд напоминал мне Бенциона, не сидевшего ни минуты без дела. Поэтому, приняв для себя как данность, что его жена не в состоянии в ближайшее время отправиться через океан, решил начать обустраиваться здесь. Мне это было на руку, так как я не предполагал плыть дальше в Америку. Он предложил заняться ювелирным бизнесом вместе с ним. Само собой, мне эта идея понравилась, так как в мою задачу входило, как можно быстрее встать на ноги. Но я не хотел быть бесправным помощником, мальчиком на побегушках, поэтому вступил в дело полноправным компаньоном, вложив в качестве своей доли драгоценности, полученные от Нины.

Иосифа, конечно, заинтересовало, откуда у меня такое богатство. Как ювелир, он сразу же оценил размеры и качество камней. Пришлось все рассказать. Его тронула моя история. Впрочем, его с Розой трогало все, связанное со мной. Они безо всяких условностей воспринимали меня как сына. К тому же выяснилось, что он, так же, как и я, начинал бедным подмастерьем, впоследствии женившись на дочери своего хозяина. Поэтому, забрав драгоценности, вернул мне подсвечники, чтобы я сохранил их как память о Нине. Как же в ту минуту он оказался прав, – это единственное, что у меня осталось от нее.

Мы открыли ювелирный магазин и при нем небольшую мастерскую. Сначала дела шли вяло. Трудно было обзавестись клиентурой. Но помогла сестра Розы, точнее, ее муж, Джозеф Баттерман. Он был преуспевающим газетным издателем с обширным кругом знакомств. Его рекомендациям доверяли, поэтому вскоре у нас появились богатые заказчики. Но ему я обязан еще и тем, что он ввел меня в достаточно высокий круг деловых людей.

В 1927 году умерла Роза, а через год Иосиф, завещав мне все свое имущество. Все годы я не оставлял попыток передать весточку Нине в Россию. Но сначала мешала война, из-за которой то ли ни одно из моих писем до нее не доходило, то ли я не получил ни одного от нее. А потом на моей родине произошли перемены, вследствие которых любое свободное общение стало невозможным.

Но это не остановило меня. Я стал искать контактов с каким-либо чиновником из Полпредства Советской России. И здесь опять помог Джозеф, – он устроил мне встречу с таким. Приблизительно через полгода этот человек сообщил, что разыскал Нину, вернее, все разузнал про нее. Из его слов следовало, что она уже несколько лет замужем. У нее есть ребенок. В настоящее время, после окончания медицинского института, работает в одной из лучших клиник. И если я хочу счастья своей бывшей невесте, то должен прекратить все попытки связаться с ней, потому как такой контакт может иметь нежелательные для нее последствия. Это было похоже на правду. Я был подавлен, разбит, уничтожен. Невозможность связаться с ней, объясниться, я воспринял, как приговор остаться в одиночестве.

Сравнение с приговором появилось не случайно, долгое время мне виделся один и тот же сон: суд присяжных без каких-либо сомнений выносил осуждающий меня вердикт: «Виновен!»

Итак, я был молод, богат и несчастен. В таком настроении в 1929 году я познакомился с Дэвидом Спенсером, молодым человеком, приехавшим в Великобританию из Южной Африки, где его семья владела алмазными рудниками. Он был на пять лет младше меня, легкий, общительный, сумевший за короткое время обзавестись массой приятных и нужных знакомств. Мы очень быстро сдружились. А через какое-то время он предложил отправиться в совместное путешествие по Европе и Америке. Меня не держало в Англии ничего, кроме бизнеса. Поэтому, выгодно его продав, я с удовольствием составил Дэвиду компанию.

Несколько позже я узнал, что мой лучший друг был гомосексуалистом. По всей видимости, в те далекие годы я привлек его внимание своим безразличием к женскому полу. Но, узнав о настоящей причине моего тогдашнего настроения, за все время близкого знакомства он ни разу не позволил себе ни одного намека, способного разрушить нашу дружбу. Ее прервала только смерть Дэвида, который умер слишком рано, не дожив до 50 лет.

А тогда мы объездили с ним всю Европу. Поначалу мой приятель казался беспечным мотыльком, отягощенным туго набитым кошельком, притягивающим его к самым богатым и роскошным европейским столицам и модным курортам, где он мог хотя бы немного освободиться от своего груза. Но потом выяснилось, что такое представление о нем было поверхностным – свое путешествие он предпринял со строго определенной целью. В каком бы городе бы мы ни останавливались, он безошибочно находил перекупщиков бриллиантов, долго и методично прицениваясь к предлагаемым камням.

Мне казалось, что он ищет дополнительные пути сбыта. Но потом выяснилось, что планы Дэвида были намного грандиознее. Он поделился ими на корабле, на котором мы плыли из Нью-Йорка в Кейптаун. Его увлекла идея наладить обработку алмазов в Европе, так как готовый бриллиант стоил значительно дороже, и эту часть проекта он предложил мне взять на себя. Первой моей реакцией был отказ. Научившись неплохо разбираться в камнях, я никакого понятия не имел об их обработке. Да и моего минорного настроения не развеяло до конца даже наше продолжительное путешествие.

Это произошло в доме у Спенсеров, когда вместе с другими членами семьи Дэвид представил меня своей младшей сестре. Эвелин было тогда всего пятнадцать лет. Сказался ли этот возраст, напомнивший мне самую желанную девушку на свете, или мягкий бархат ее взгляда, каким она осторожно и внимательно изучала меня, когда думала, что делает это незаметно, но она оказалась тем самым лекарством, что возродило меня к жизни. Я понял, что должен сделать все, чтобы завоевать ее сердце и получить благожелательный ответ ее родителей. Поэтому согласился с предложением Дэвида.

Мы поженились с Линой через три года, когда я был преуспевающим компаньоном ее семьи. Наш брак можно было бы назвать счастливым, если бы не одно обстоятельство, омрачавшее его на протяжении многих лет – у нас не было детей. В 1939 году я повез жену на родину в Южную Африку, и в Европу уже не вернулся. Все то время мы жили надеждами на скорейшее поражение Германии в войне. Поначалу верилось в это с трудом, но с 44-го года, когда наши надежды получили реальную основу, мы не могли дождаться обратного возвращения. Особенно Эвелин.

Она решила, что ей поможет только лечение в Европе, в Швейцарии, в клинике всемирно известного светила. Она лечилась два года, к середине 47-го обрадовав меня известием о долгожданной беременности. Для всех это было чудом. Только не для меня. Потому что незадолго до этого известия я увидел во сне все тот же суд, где присяжные вновь и вновь в один голос кричали «виновен!», и только один сказал «нет». Это была Нина. Мой сын был дан мне Богом и Ниной, и поэтому получил имя Натан.

Я очень любил моего мальчика. И он отвечал мне тем же, радуя своими успехами. Только один раз между нами возникло серьезное непонимание, когда он в двадцать два года сообщил мне, что хочет жениться. Я был категорически против, так как считал, что для столь ответственного шага он еще не созрел. Хотя его выбор мог обрадовать любого отца. Его избранницей стала Изабелла Бальмос, единственная дочь и наследница богатейшего и уважаемого семейства, так же как и родители моей жены, владельцев алмазных копей в ЮАР.

Изабелла была пятым ребенком в семье. Все ее старшие братья погибли в разное время. Двое от болезни, еще в младенческом возрасте, один утонул в десять лет. Последний по нелепой случайности разбился при падении с лошади, когда та понесла его, испугавшись автомобильного сигнала. До сих пор корю себя, что, узнав историю семьи Бель, не задумался над злейшим роком, преследовавшим ее. При близком знакомстве с родителями Бель выяснилось, что им понравился выбор дочери, и они убедили меня не препятствовать свадьбе.

И опять все было хорошо, кроме одного – у них не могло быть детей. Понимая, насколько тяжело мой сын переживает свое несчастье, я предложил им усыновить ребенка, на что они, поразмыслив, согласились. Мы нашли трехлетнего еврейского мальчика-сироту в Израиле, потерявшего родителей в теракте.

Счастье длилось десять лет. А потом, июньским днем 1983 года, в один миг все закончилось. Все. Кроме моей жизни.

Кому из нас пришла в голову эта нелепая идея, после бар-мицвы¹ внука полететь всем вместе в Кейптаун?

Эвелин и Изабелла хотели навестить могилы родителей. Натан думал показать сыну рудники. Рано или поздно мальчик стал бы их полноправным хозяином. В то время я уже редко куда-либо выезжал, поэтому мое участие в путешествии не предполагалось. Их самолет потерпел крушение над океаном. У меня не осталось даже их могил, только квадрат на карте, приблизительного места падения самолета.

Первые годы после их гибели я горько скорбел от мысли, что ценой их жизни заплатил за свое предательство. А потом мне стала являться Нина, даже не во сне. Я просто закрывал глаза и видел ее, прижавшуюся к моей груди. Она говорила все время одну и ту же фразу: «я знаю, ты все сделаешь правильно». Сначала я не вникал в смысл этих слов, горько плача над своей судьбой. Потом понял, что она что-то хочет от меня. И, наконец, увидев, что она льнет не к тому влюбленному семнадцатилетнему подростку на холодном ночном чердаке, а к убеленному временем и горем старцу, догадался, что она требует от меня – вернуть все туда, откуда получил. Ведь она доверила мне не просто дорогие украшения, а свою любовь.

Я долго размышлял над тем, какими необыкновенными женщинами мне посчастливилось быть любимым. Как каждая из них повлияла и изменила мою судьбу. И если бы в то время у них самих была возможность, они достигли бы не меньших высот, чем я. Поэтому идея завещать все наследницам Нины, ее дочери, внучке, правнучке, возникла сама собой. Мужчины способны всего достичь сами или, как я, встретив ту, которая отдаст всю себя, без остатка, для их успеха. А женщине нужно дать этот шанс.

Я знаю, девочка, что эти деньги принесут тебе счастье. Этого хочет Бог и Нина.

Январь 1989 года. Самоэль Штокман.

Вот это да! Вот так живешь и не знаешь, что Система уже много лет готовит тебе сюрприз, собирая вместе людей с трагическими судьбами. Но у каждого из них был шанс избежать печального финала. Карма не висит над людьми дамокловым мечом, что обычно называется злым роком. Надо было начать думать. А эти люди ничего не поняли, приняв свои несчастья за данность.

Интересно, бабушка никогда не рассказывала о Самоэле. Только один раз упомянула, назвав его, как бы между прочим, дальним родственником. А не могла забыть его всю жизнь. Именно поэтому и не носила драгоценностей. Вряд ли она обвиняла его. Понимала, наверное, что время тогда такое случилось, страшное в своей непредсказуемости. Может быть, жалела о своем порыве. А он винил себя всю жизнь, что послушал ее.

Все это хорошо, но что теперь делать мне? Я уже пропела свое лето беззаботной безмозглой стрекозой. Плясать, желания нет никакого. И падать больше не буду. Я использую этот шанс, что ты мне дал, Самоэль. Вот только как?

Я пошла в спальню и улеглась на кровать, не раздеваясь. Перед глазами сразу возник мужчина, от одной только мысли о котором, сладостно защемило сердце. Так что вы там, мистер Ландвер, плели по поводу горизонтов и перспектив? А главное, по поводу того, как вы умеете их открывать? А это идея, сняться в одном фильме. Только учтите, мистер Джеймс Бонд, радистка Кэт морально устойчива и не любит совершать безрассудных поступков.

Глава 7. Если на голову сваливается наследство, значит, это для чего-то нужно?

– Куда вас отвезти? – спросил мистер Ландвер бесцветным голосом, когда мы вышли из его офиса после оформления всех необходимых нотариальных документов и сели в машину. Он вообще сегодня был очень тихий, спокойный и, как мне показалось, немного подавленный. В этом его состоянии мне нравилось только одно – он больше не рассматривал меня как очередной объект для приятного времяпрепровождения. Но я не могла пройти мимо такой перемены в его настроении.

– Что случилось? – я слегка дернула его за рукав пальто, как обычно делала в случаях вот такого же непонятного молчания мужа.

– Ничего, абсолютно. – Он криво усмехнулся.

– Тогда поедем куда-нибудь перекусить. Я вас приглашаю.

– Да, конечно, нужно отпраздновать это событие.

После того, как заказ был сделан, и нас оставили в покое, пришло время выяснения отношений, и я приступила без всяких предварительных вступлений:

– Мистер Ландвер, поверьте, я догадываюсь, что сейчас с вами происходит. Для вас окончился очень важный период жизни…

Но под его взглядом я запнулась.

– Подождите, Кэтрин, мне казалось, мы празднуем ваше чудесное превращение в одну из богатейших женщин, – прервал он меня, не желая моего столь прямолинейного вторжения в его собственные мысли и переживания. Мы оба замолчали, потому что подошел официант и налил нам в бокалы шампанское, заказанное по столь знаменательному событию.

– За вас, моя дорогая леди! – провозгласил адвокат.

Но я уже перегруппировала свои мысли и, отпив глоток, снова пошла в атаку:

– Макс!

Он в удивлении поднял брови при таком обращении к нему, но еще большее недоумение вызвал мой вопрос.

– А какое у вас было жалованье как у управляющего всем этим капиталом? Не стесняйтесь, рассказывайте. Вы же обещали предоставить мне для ознакомления финансовый отчет, из которого я все узнаю. Начинайте.

Думаю, только хорошее воспитание не позволило ему выразить крайнюю степень возмущения моей бестактностью.

– Для чего вам это, Кэтрин?

Но сумму назвал. Да, нормально! Надо будет Димку выучить на адвоката.

– Я буду платить вам вдвое больше… если вы останетесь моим управляющим.

По-моему, он решил уже ничему не удивляться, поэтому спокойно спросил:

– Почему вдвое больше?

– А что, мало? – Я немного испугалась, потому что на большее никак не рассчитывала.

Он улыбнулся:

– Нет. Я хотел спросить, почему больше?

– Потому что круг ваших обязанностей значительно расширится.

Он откинулся на спинку стула в ожидании разъяснений.

– Мне нужен не просто управляющий, а помощник, советник, если хотите, друг. Нет, нет, мистер Ландвер, – пресекла я его вопросительный взгляд, брошенный на меня при слове «друг», – это не имеет никакого отношения к вашему вчерашнему предложению.

Он не спешил с ответом, глядя на меня в упор.

Неужели мало предложила? Он назвал мне официальную сумму, а сам, наверняка, имел значительно больше.

– Я соглашусь, Кэтрин, если вы ответите мне на один вопрос, – наконец произнес он. – Зачем я вам нужен? Как я понял, вы собираетесь возвратиться в Россию. Сумма полученного вами наследства составляет более трехсот миллионов фунтов, это практически, полмиллиарда долларов. Положите их в любой банк и живите в свое удовольствие. Зачем вам я?

Я бы на его месте тоже не понимала, почему женщина, которая еще вчера так яростно его отвергала, сегодня хочет видеть рядом с собой. Наверное, потому что ей это очень нужно.

Принесли заказанные блюда. Осторожно разрушая умопомрачительную красоту из овощей, зелени и морепродуктов, я, в свою очередь, спросила его:

– А кто вам сказал, что я возвращаюсь обратно? Я хочу остаться здесь.

Вилка и нож в его руках на мгновение замерли.

– Макс, знаете, какой вопрос мучает меня с первой минуты, как я услышала об этом чудесном наследстве? Для чего мне его дали? – я указала пальцем на вверх.

– И вы получили ответ? – с нескрываемым оттенком сарказма спросил он, в полной уверенности, что если ему не отвечают, то не отвечают никому.

– Послушайте, несколько лет назад в России мы с мужем уже были состоятельными людьми. Конечно, речь идет не о такой фантастической сумме, но все же. И я уже жила в свое удовольствие. Знаете, чем это закончилось? Крахом. Причем не только финансовым. Я чуть не потеряла мужа. Да и сама… Лучше не вспоминать. Он до сих пор пашет, как негр, за долги. И если бы не это баснословное богатство, так продолжалось бы до самой смерти. У вас есть закурить?

Он раскрыл красивый портсигар, обтянутый черной кожей с золотым ободком.

– И что же вы хотите? – спросил он, поднося зажигалку.

Первая же затяжка меня успокоила. Правда, сигарета крепковата. В приятной компании я люблю побаловать себя более легкой. Курение для меня не вредная привычка, а символ удовольствия и хорошего настроения. Условный рефлекс сработал: напряжение ушло.

– Только пообещайте, что не будете смеяться. – Получив утвердительный ответ, я продолжила. – Я стала наследницей Бриллиантового короля, так? Я хочу стать Бриллиантовой королевой! И не в России. Я хочу вести свой бизнес здесь, в Европе. И только вы один можете мне помочь. – Естественно, я сделала ударение сразу на двух словах «вы один», потому что это было истинной правдой.

Он не засмеялся, даже не улыбнулся. Его взгляд ушел внутрь себя. В полном молчании мы закончили обед. С последним глотком вина он «вернулся» ко мне.

– Окей. Поехали.

– Куда? – недоуменно спросила я, так и не поняв, какое решение он принял.

– По магазинам. Королева должна иметь соответствующий вид.

Вне всякого сомнения, в мои планы входило обновление гардероба. Правда, я не думала, что мне укажут на это столь откровенно. Но обижаться не имело смысла, я сама просила его о помощи.

Ну, что же, кино со мной в главной роли продолжалось! Боже, как я обожала эти незабываемые кадры из голливудских киносказок, приблизительно одного содержания, где благодаря чудесному стечению обстоятельств милая и простая героиня полностью преображается, попадая в самые роскошные магазины, на радость себе, своему избраннику и, конечно, мне, добродушной, наивной и благодарной зрительнице. Правда, в моей личной сказке не хватает главного героя с обаятельной белозубой улыбкой, влюбленного в меня. Мистер Ландвер не в счет. Хоть он дал бы сто очков форы любому Ричарду Гиру, но он выполняет работу, за которую я плачу ему деньги.

Дожив до тех времен, когда в нашей стране появилось шмоточное изобилие, я любила иногда зайти в какой-нибудь дорогой московский бутик и перемерить с десяток-другой платьев, четко осознавая, что куплю только одно. И при этом главным критерием выбора будут циферки на ярлыке. Но как, черт возьми, было приятно ощущать себя голливудской героиней.

И вот они, мечты наяву! Никаких ограничений ни в количестве, ни в цене. Хотя нет, ограничитель есть весьма требовательный и взыскательный – мистер Ландвер. Только с его согласия (кивок «да»), вещь упаковывается в красивый пакет.

За четыре-пять часов я перемерила, наверное, сотню платьев, костюмов, брюк, блузок, пар обуви. Но надо отдать должное моему спутнику, без него этот процесс растянулся бы на значительно большее время и не доставил бы такого удовольствия. Из массы потрясающих своими фасонами, расцветками, фактурой вещей он выбирал именно то, что мне не просто шло, а «катило». И если вначале я придирчиво относилась к его выбору, то потом полностью на него положилась и просто дожидалась, когда он кивнет «да» или «нет».

Глядя на себя в огромные зеркала, я представляла, как поменялись бы физиономии тех девиц, с которыми я вчера летела в самолете, увидь они меня сейчас в таких прикидах. Мне казалось, что у меня вытягиваются ноги и шея. И даже ощущала жжение и зуд за ушами и подмышками – признак роста этих главных деталей женского тела (я имею в виду ноги и шею). Но тут что-то загудело в голове, и я поняла, что это мои любимые мозги подают сигнал, что без них бесполезно возлагать большие надежды на шееногую конструкцию.

Я уже прилично устала, а мой спутник методично обходил магазин за магазином, не забывая о таких мелочах, как ремни, шарфики, сумки, сумочки и прочая милая женская дребедень. Напоследок он оставил посещение салона дамского белья. Подойдя к его дверям, я ожидала услышать вежливую фразу: я подожду вас здесь (или неподалеку, или в машине, или в той забегаловке, все равно где). Но он совершенно спокойно прошел вместе со мной внутрь. И пока я с раскрытым ртом разглядывала это шелково-кружевное великолепие, он уже отдавал распоряжения продавщице. Когда меня пригласили в примерочную, там лежала гора белья. Мистер Ландвер сделал мне единственную уступку: окончательный выбор из того, что уже выбрал он сам. Я еще раз поразилась точности и тонкости его вкуса и стиля. А может, они совпадали с моими?

– Когда мы отправимся в банк?

– Завтра.

– Хорошо, тогда завтра я с вами расплачусь, – зевая, сказала я, устраиваясь на диване в гостиной, после того, как бесчисленное количество пакетов и коробок всевозможных размеров и расцветок было брошено в спальне.

– Совсем не обязательно. Я расплачивался вашими деньгами. – И он протянул мне кредитку. – Это ваше.

Я стала крутить ее в руках.

– Это деньги, выделенные на ваши поиски. – Пояснил он. – Вы нашлись, следовательно, можете распоряжаться ими сами по своему усмотрению.

– Там еще что-нибудь осталось? – С сомнением спросила я.

– Не волнуйтесь. Хватит еще на десяток подобных shopping.

Да, ты прав, в русском языке, пожалуй, адекватного слова такому мероприятию и не подберешь.

– Тогда, – я протянула ему карточку обратно, – оставьте ее у себя. Ведь вы же у меня на службе, и нам вместе предстоит бывать в различных местах.

Он хотел что-то сказать, но зазвонил его мобильный и он, извинившись, вышел из комнаты. Я решила подождать его возвращения, прикорнув на вышитой диванной подушечке. Что было дальше, не помню. Я крепко спала.

Где я? Что это за комната? Почему я лежу одетая в платье? Я люблю носить брюки, а спать в пижаме. Какой мягкий и теплый плед!

С портрета на меня смотрел благообразный пожилой человек в элегантном костюме-тройке.

Здравствуй, Самоэль! Извини, что в таком виде. Но с непривычки я устала от той жизни, под которую ты меня подписал.

Где-то слышались приглушенные голоса, звуки льющейся воды и позвякивание посудой. На часах было восемь. Наверное, мой управляющий соображает что-нибудь на ужин…

Каково же было мое удивление, когда, подойдя к дверям кухни, я увидела его в обществе миловидной девушки. Он сидел за красиво сервированным столом, держа в руках газету, одновременно обсуждая что-то с этой девицей.

– Good morning, – обратилась она ко мне первой, заметив меня в дверном проеме. Подняв голову, Макс не сдержал насмешливой улыбки:

– Доброе утро, леди Кэтрин!

– Утро? – в недоумении спросила я. – Сколько же я спала?

– Много. Но вам это на пользу. Знакомьтесь. Ваша помощница по дому – Мэри.

Ой, как здорово! Всю жизнь мечтала не делать эту противную домашнюю работу: готовить, убирать, стирать. А как я ненавижу гладить!

– Мы едем в банк. Вам хватит часа, чтобы собраться?

Хватит ли мне часа? Дорогой мой, да я за десять минут могу умыться, одеться и накраситься. Вот только похожа буду на инженера-экономиста с моего родного завода. Конечно, чтобы выглядеть достойным клиентом солидного лондонского банка, собираться нужно час, никак не меньше.

Иду в спальню, чтобы в одном из брошенных там пакетов подыскать какой-нибудь элегантный сногсшибательный наряд. Как вдруг с ужасом вижу, что ничего нет. Комната стерильно пуста! Даже ни одного намека на то, что еще совсем недавно весь пол был заставлен кошелками, цена содержимого только одной какой-нибудь из них равнялась всем тратам, какие я делала за месяц, а то и два.

Может, я что-то перепутала? Или мне все приснилось? Может, это эксперимент такой? «Мы изучаем психологию человека из страны с непонятной душой, у которого не было ничего, а потом разрешили иметь все. Что же его непонятная душа захочет? А ей захотелось банального, дорогих тряпок. Результат отрицательный».

В ступоре я села на кровать. Взгляд уперся в раскрытую настежь дверь гардеробной, которая еще вчера была пуста. Сейчас там что-то висело.

Так вот же они, мои новые бесценные шмоточки! Как вас аккуратно развесили и разложили! Дудки! Никаких экспериментов! Моя еврейская, воспитанная на русский манер, а потому непонятная душа очень хорошо знает, чего хочет. Другое дело, что без этих тряпочек она желаемого не достигнет. А вот мой «вчерашний день». Тебя повесили в самом дальнем углу.

Я прижала к груди свой турецкий костюмчик, который перед самой поездкой купила на вещевом рынке по космической, как мне тогда казалось, цене. Ты мне еще пригодишься, милый!

Когда я вновь предстала перед взором моего «неумолимого критика», вся дышащая свежестью и уверенностью в своей неотразимости, в изумительном строгом серовато-лиловом костюме, синих туфельках и с элегантной сумочкой такого же цвета в руках, он на мгновение оторвался от газеты, окинув меня взглядом с головы до ног, и, возвращаясь к чтению, буднично проговорил:

– Я заказал вам очередь к парикмахеру и на маникюр-педикюр. Все остальное по вашему желанию.

Ощущение легкости и воздушности почему-то сразу исчезло. Завтракать не хотелось. Бабочка, только что расправившая свои радужные крылья, сложила их и вновь превратилась в серого мотылька. А может, я больше похожа на павлина, распустившего свой хвост не ко времени и не к месту?

Размышления на эту тему прервал Макс:

– Кэтрин, вы должны быть уверены во всем. Даже в качестве шва на вашем нижнем белье.

Все-таки павлин! А так хотелось безмятежно порхать каким-нибудь махаоном.

Посещение банка вначале показалось нудной и утомительной процедурой. Бесконечные подписи разных бумаг о переводе всех счетов мистера Штокмана на мое имя, банковские декларации, заказ кредитных карточек, чековых книжек, какие-то программы (здесь один процент, там другой). Без моего адвоката мне пришлось бы туго, он разбирался в этом на раз.

Мягкие вкрадчивые голоса, тихие бесшумные движения. Бумаги, бумаги и снова бумаги. Цифры на счетах уже не вызывали у меня восторженного удивления, как будто я всю жизнь знала, что рано или поздно все состояние моего дедушки-миллионера перейдет ко мне. И сейчас происходит обыкновенная формальность. Мне эта бумажная канитель уже порядком надоела, как вдруг встал вопрос о сейфе: если миссис Кремер желает ознакомиться с его содержимым, то не будет ли она столь любезна пройти ряд процедур, необходимых для идентификации?

Конечно, будет любезна! Какие могут быть вопросы? Вот это уже интересно!

Когда я вернулась к Максу из помещения, где у меня сканировали отпечатки всей ладони, отдельных пальцев и радужки глаз, то все время ожидания, пока эти данные введут в компьютер и разрешат войти в хранилище, я потратила на его уговоры. Пусть он разъяснит служащим банка их недоработки в системе безопасности: у меня не взяли анализ мочи, а также почему-то не посмотрел гинеколог. А у мужчин следовало бы брать анализ спермы. Он внимательно посмотрел на меня:

– Кэтрин, почему вы нервничаете?

– А вы знаете, что там лежит, за семью печатями?

– Скажем, догадываюсь.

– Я хочу, чтобы вы тоже посмотрели, что там.

– Вы с ума сошли! Во-первых, меня туда не пустят. А во-вторых, существует определенная этика. Того, что там лежит, Самоэль не показывал никому.

– Ах, скажите, какой он вдруг стал этичный! А нижнее белье женщине выбирать, это – этично?

– Вы обиделись?!

– Нет, я счастлива! Короче, объясните им, что я хочу, чтобы вы, как мой адвокат, тоже ознакомились с содержимым сейфа. Я думаю, устроить такой просмотр для них не проблема.

Я положила руку на его, сложенные на кейсе.

– Макс, поймите, вы единственный человек, который во всем разбирается, единственный, кто может мне все объяснить и единственный, кому я доверяю.

Сказать, что я обомлела от того, что обнаружила в железном ящичке, вытащенном из сейфа, это значит, ничего не сказать. У адвоката было тоже крайне удивленное лицо. Но связано это было, как мне показалось, с тем, что он увидел не совсем то, что ожидал.

Что же я говорила сама себе в самолете пару дней назад, что мне до Монтекристо далеко? Нет, я была от него в двух шагах!

Перед нами, играя всеми гранями, всеми мыслимыми и немыслимыми цветами и оттенками, лежала неимоверная красота. Бриллианты, изумруды, сапфиры, топазы, жемчуга. Перстни, серьги, браслеты, диадемы, колье, броши. Явно очень, очень старинной работы.

– Сокровища кардинала Спада! – решила я пошутить в такой момент.

– Что, что? – переспросил Макс, не в силах оторвать глаз от этого блеска.

– Наследство графа Монтекристо!

– Нет. Скорее всего «испанское наследство».

– Что, что? – теперь уже не поняла я.

Мы, молча, сидели в машине. Совместить тот сказочный блеск и его обилие с реальностью жизни за окном автомобиля оказалось сложно. Еще сложнее было осознать, что теперь его источник принадлежит мне.

– Что это было? – спросила я, все еще пребывая под гипнозом сказочных картин.

Макс ответил не сразу, видимо сводя в уме различные обрывки информации.

– Скорее всего, это наследство жены Натана, Бель. Ее семья очень гордилась, что их предки настоящие сфарадим. – Увидев мой непонимающий взгляд, он разъяснил. – Это на иврите…

– Только не говорите, что мне нужно учить и его, – перебила я своего адвоката под воздействием инстинкта самосохранения. – Я неоднократно бывала в Израиле и знаю, что такое иврит. Даже закончила курсы для начинающих. Но у меня от него болит голова.

– «Сфарад» на иврите означает «Испания». Есть ашкеназим, то есть европейские евреи, ну и так далее. Семья Изабеллы была очень состоятельной. Но я не думал, что их высокое мнение о себе имеет столь реальное основание. – И он опять ушел в свои мысли.

Ничего себе, наследство испанских евреев! У меня захватило дух. Лет этим камушкам, по самым скромным подсчетам, пятьсот-шестьсот. Дай-ка вспомнить. В средние века католическая церковь Испании объявила евреям очередную войну не на жизнь, а на смерть, обвинив их во всех смертных и бессмертных грехах. Такая ненависть объясняется очень просто – их католическим величествам, испанским королям, претендующим на мировое господство, позарез были нужны деньги. На конфискованное еврейское богатство, отобранное самым бесстыдным образом, была оснащена экспедиция Колумба. Многим евреям тогда пришлось расстаться не только со своими материальными ценностями, но и с жизнями. Видимо, предкам Изабеллы повезло. Наверное, эти камни могут поведать столько печальных и страшных историй. Да, это уже не Дюма, а скорее Фейхтвангер…

Макс первый вышел из комы:

– Кэтрин, вы хоть представляете, сколько это стоит?

Я отрицательно замотала головой.

– Этому цены нет!

– Значит, я была права! Банковская система не доработана – у меня зря не взяли дополнительные анализы.

Он оценил мою шутку. Блеск перед глазами исчез. Макс завел машину, и мы плавно влились в городской поток.

– Мистер Ландвер, – осторожно начала я, – а ведь вы ожидали там увидеть совсем другое, не так ли?

– Вам показалось, Кэтрин.

Ничего. Ты раскроешь мне и эту тайну! Но он поведал мне совсем другую историю.

– После смерти родителей Бель стала единственной наследницей, так как все ее братья погибли в разное время при разных обстоятельствах. После этого Самоэль настоял, чтобы был составлен договор о совместном владении супругами всем имуществом. Я же его и составлял.

– Зачем? – удивилась я.

– Брак оказался удачным. – При этих словах на лице самого Макса появилась горькая усмешка. – Владельцы огромных состояний, Бель и Натан, очень любили друг друга. Единственная проблема – отсутствие детей. Старик не хотел и боялся развода. Именно он был инициатором усыновления ребенка. Самоэль любил сына и делал все, чтобы его поддержать. Тем более, что ситуация была ясна: именно этот усыновленный наследник получит все. Общим владением старик хотел еще больше сплотить семью. А в итоге все досталось ему. А теперь вам, Кэтрин.

– Вы составляли договор и ничего не знали о сокровищах?

– О них не знал никто, кроме членов семьи.

Лежа в постели, я долго ворочалась, размышляя о том, как сложно и трагически складывались судьбы совершенно разных людей, чтобы сейчас это несметное, фантастическое богатство, накопленное и сохраненное не одним поколением их предков, оказалось в руках обыкновенной, ничем не примечательной женщины из далекой и незнакомой им России.

Неужели, я – точка сборки энергетических каналов всех этих душ? А может быть, когда-то, в другом своем воплощении, я уже владела этим сокровищем, и теперь возвращаю его себе же? Нет, сейчас это не имеет никакого значения. Вопрос состоит в том, для чего мне его дали? Ну, не просто же так. Первая попытка не удалась. А вторая? Высота-то вон какая, заоблачная. Но теперь я падать не буду. Не буду!!!

Судя по всему, Макс тоже осмысливал увиденное и пришел к выводу, что мои притязания на титул Бриллиантовой королевы совсем не безосновательны. И у него, как у всякого рационально мыслящего человека, сложился конкретный план, как сделать меня таковой. По его мнению (и он был, безусловно, прав), мне мешало отсутствие элементарных знаний английского языка, не говоря уже о профессиональных. А без них, объяснял он мне, методично вышагивая туда и обратно по кабинету перед столом, за которым я сидела, он не может ввести меня в круг воротил бриллиантового бизнеса (если честно, у меня от его слов начала кружиться голова). А если даже и попытается, то ничего из этого не получится без наличия определенных знаний, тем более что я женщина. А, следовательно, чтобы заявить о своих претензиях, я должна разбираться в бриллиантах не просто не хуже, а лучше мужчин. Поэтому, чтобы полностью погрузить меня в языковую среду, с завтрашнего дня он больше не будет говорить со мной по-русски. И в ближайшее время вручит мне расписание занятий, куда войдет не только разговорный язык, но и специальный, а также изучение драгоценных камней, менеджмента, спорт и…

– Стоп, стоп, мистер Хиггинс! – Он в удивлении повернул ко мне голову. – Я не давала согласия быть вашей Элизой Дулитл. Да, я поставила перед собой определенную цель. Но хочу ее достичь, минуя психушку.

Зря я сравнила нас с этой парой. У них там все закончилось любовью. А я вовсе не горю желанием оказаться в коллекции этого хлыща, тем более что его интересуют скорее мои деньги, чем я.

Он плюхнулся в кресло, стоящее напротив стола. А я продолжила:

– Мне, как любому нормальному человеку, не нравится, когда на меня давят. Тем более, когда сильно давят. И уж совсем не нравится, когда это делают за мои же собственные деньги.

– Да, Кэтрин, я кажется… Как это по-русски?.. что-то связанное с супом…

– Переборщил.

– Да, да, именно так.

– Макс, у вас прекрасные задатки Пигмалиона. Но не подходите ко мне, как к куску гранита. Давайте рассмотрим вариант глины, требующей мягкой и плавной работы скульптура.

Он задумался на короткое время:

– Вам не подходит ни то, ни другое, Кэтрин. Вы – необработанный алмаз, но я сделаю все возможное, чтобы он заиграл всеми гранями чистейшего бриллианта.

Я обыкновенная женщина и, хотя строю из себя деловую колбасу, от таких слов внутри у меня все задрожало. Знает, стервец, что говорить женщине. Но я тебе не поддамся. Говоришь, что я алмаз? Ну, что же, зубы об меня обломаешь! Но если бы ты знал, как мне нравится то, что ты говоришь.

Я так же, как и Макс, размышляла на заданную тему. Но, в отличие от него, прекрасно понимала, что прежде, чем начать новую главу своей жизни, нужно поставить точку в предыдущей. Вот только я еще не решила, начать эту главу с Павлом или проститься с человеком, с которым меня связывал сын и шестнадцать лет совместной жизни. Для которого я была всем: другом, матерью, сестрой, сиделкой, соратником по борьбе, товарищем в беде, и который любил меня, как умел. Так просто сказать ему, знаешь, дорогой, теперь я в состоянии прожить без тебя, я не могла, не имела права по какому-то только нами выведенному закону, тем более, бросить его в беде. Надо только придумать, как вытащить его из этой треклятой кабалы, которая за шесть лет удавкой задушила все то светлое, что было между нами.

Я попросила Макса сводить меня в театр. Ему эта идея понравилась: приобщение к языку, да и вообще посмотреть, как я выгляжу со стороны (Пигмалион хренов). Но на этот раз пребывание с ним на публике оказалось весьма приятным. Он был из тех мужчин, которые умеют преподнести свою даму. Я перехватывала косые и прямые взгляды женщин, обращенные на него, и мне становилось смешно: этот высокий, необыкновенно интересный, представительный мужчина вызывал ничем не прикрываемый интерес к себе противоположного пола, и многие мечтали оказаться бы на моем месте. А я была с ним безразличной и, тем не менее, его спутницей была я.

Мне нравились те отношения, что начали складываться между нами – деловые, ровные, в меру доверительные. Честно говоря, я не ожидала, что он так быстро поймет, что я от него хочу. А главное, пойдет на это. Больше никогда он не позволял себе никаких двусмысленных намеков, вызывающих взглядов. Ушли куда-то так напугавшие меня тщеславная самоуверенность и усталая небрежность искушенного мужчины. Наоборот, его профессиональные и деловые качества вызывали у меня восхищение. По обоюдному умолчанию мы больше никогда не вспоминали о том самом первом непонятном вечере. Но я точно знала, что он, так же как и я, помнит каждую деталь, каждое слово, каждую интонацию тех безумных минут. Я тысячу раз спрашивала себя, что это было, и не находила ответа.

Вечер выдался чудесный. Домой возвращаться не хотелось. И мы зашли в одну из кондитерских, витрина которой наиболее активно меня зазывала. Я поддалась искушению съесть кусочек необыкновенно красивого торта, а заодно начать с ним непростой разговор.

– Макс, мне нужно вернуться в Москву.

– Вы решили оставить свою идею? Я слишком энергично взялся за вас, Кэтрин? Или что-то другое, личное?

– Вот именно, другое и личное. Дело в том, что в Москве у меня остался сын, которого я хочу забрать сюда, и муж, которого только я могу вытащить из долговой ямы. И мне нужна в этом ваша помощь…

Я коротко обрисовала ему ситуацию, изложив свой план действий и мое виденье его роли во всей этой затее. Без всяких уговоров он согласился, что меня очень обрадовало и воодушевило, так как без его участия реализация данного мероприятия была бы невозможна. А на придумывание чего-то другого у меня не хватало фантазии.

Через несколько дней я уже улетала в Москву. Макс заехал за мной, чтобы отвезти в аэропорт. Но, увидев, удивился и, как мне показалось, немного испугался.

– Кэтрин, что это за маскарад?! Вы все же решили уехать насовсем? На вас старый костюм…

– Более того, Макс, и старое нижнее белье. – Он улыбнулся.

Вот глупые мужики! Если бы я уезжала насовсем, разве нарядилась бы снова этаким пугалом? Нет, я взяла бы весь свой новый гардероб. И сейчас бы выглядела настоящей леди. Леди Кэтрин. Ведь так ты меня называешь?

– Никто из моих близких не знает о настоящей сумме наследства. Муж думает о пятидесяти тысячах долларов. Брату вообще ничего не говорила, иначе как объяснить, что я стала наследницей, а он нет? Кстати, за время моего отсутствия нужно будет подготовить бумаги, что он и еще один мой двоюродный брат, ну и я, получили якобы в наследство три миллиона долларов, как прямые потомки Бронштейн Нины Бенционовны. Да, и не забудьте того моего родственника, который прислал письмо из Германии. Его надо будет отблагодарить в размере ста тысяч.

Уже подъезжая к аэропорту, я спросила его:

– Макс, вам нравится ваша машина?

– В общем, да. Хотя стоило бы уже сменить. – Растягивая слова, ответил он, пытаясь понять, куда я клоню.

– Тогда займитесь этим. Мне нравится джип «БМВ». А вам? Очень удивлюсь, если услышу «нет». До этого наши вкусы совпадали.

Он снова улыбнулся.

– А почему именно «БМВ», а не «Мерседес», «Бьюик» или что-нибудь японское? А может быть, лучше «Роллс-Ройс»?

– Может быть, и лучше. Но я решила приступить к реализации своей программы «мечты сбываются». В моих мечтах «Роллс-Ройса» не было, поэтому не будем торопить время. И еще, все расходы – за мой счет, ведь вы же будете ездить по моим делам и возить меня. Пока я не собираюсь нанимать водителя.

– Хорошо. Что-нибудь еще, леди?

Да, не надо смотреть на меня такими печальными глазами. Я все равно не верю тебе.

– Кэтрин, пообещайте мне быть очень осторожной. – Тихо на прощанье попросил он.

Господи, как трогательно, но и этим меня не прошибешь.

Глава 8. Вы не поверите, но даже зло верит в добро

Муж и сын встречали меня в аэропорту.

– Мам, ты привезла диски, которые я просил?

Господи, ребенок, как мало тебе нужно для счастья!

– Смотри-ка, наша мамка прикупилась: костюмчик новенький, туфельки. Прическу изменила.

– Паша! Ты что?! Да я все это здесь, еще перед поездкой купила.

Ну, надо же! Стоило устраивать этот маскарад, чтобы услышать подобное. А все из-за патологической боязни, что я на себя слишком много трачу. Эконом ты мой рациональный.

– Я тебе, кстати, симпатичные рубашки привезла, – решила я показать свою заботу о нем.

– Спасибо. Только зря. Машину нужно чинить… (далее пошел длинный список деталей, подлежащих замене и их цена).

– По-моему, проще купить новую, – не удержалась я, за что была одарена красноречивым взглядом, оценившим мои умственные способности по самым низким стандартам.

– Зачем?! – раздраженно спросил муж. – Я же говорю тебе, что нужно только свечи и фильтры поменять.

И вот так всегда! Наговорит с три короба, а потом тебя же и выставит дурой.

– Паша, я хочу увидеться с Мишаней, – начала я разговор, когда поняла, что первые минуты «бурной радости» от нашей встречи прошли, и других не будет.

Ответом было его молчание, красноречивее всех отказов.

– Есть люди, готовые нам помочь, – произнесла я заранее заготовленную фразу.

– Кать, я тебе тысячу раз говорил, не лезь в эти дела, – как обычно, без особых церемоний «отшил» меня муж.

Я не стала с ним препираться, так как теперь от его мнения или желания ничего не зависело. Может быть, это даже к лучшему, что он по привычке брыкается. Я приехала помочь ему. Но, похоже, и он решил помочь мне.

На следующий день, выждав немного после его ухода, я вслед за ним поехала на ювелирную фабрику, владельцами которой номинально считались мой муж Павел Кремер и его друг и компаньон Михаил Файнберг. Уже перед воротами проходной, с камерой слежения и здоровенным охранником, я позвонила Мишане с мобильного.

– Миша, здравствуй. Это Катя Кремер.

– Да, Катенька, с возвращением.

– Я хочу с тобой поговорить.

– О чем, Кать? Мне Пашка говорил о твоем наследстве. Но это не поможет…

– Миша, я тебе эти годы хоть как-то надоедала? Нет. Я тебе хоть слово упрека сказала? Тоже нет. Я ушла от своего мужа, как это сделала твоя жена? Опять же нет. Тогда прояви ко мне для приличия каплю уважения, тем более что я стою напротив входа в ваш офис.

– Прости, Катенька. Тебя сейчас впустят.

– Нет. Лучше ты выйди ко мне.

Мы зашли в кафе на соседней улице.

– Миша, я хочу, чтобы ты очень серьезно отнесся к нашему разговору. Это не пустая женская болтовня…

– Катенька! Я все понимаю, – у Мишки не хватило терпения выслушать меня до конца, – но твоих пятидесяти тысяч не хватит даже…

– А кто тебе сказал о пятидесяти тысячах? – Теперь уже не выдержала я. – Предположим, речь идет о… трех миллионах…

Я запнулась, потому что не сразу сообразила какую сумму назвать.

– Так ведь твой муж…

– Мой муж знает столько, сколько я пожелала ему сказать. Ты меня понял?

– Понял. Так ты серьезно?

Ну, слава Богу! Хоть кто-то из вас двоих готов принять мою помощь. Я, конечно, женщина – и мать, и жена, и сестра. И разбужу и провожу, и в дорогу дам что-нибудь пожрать. Но ведь могу и деньжат подбросить. Или вам, мужикам, западло?

– Миша, приблизительную сумму долга я знаю. Теперь давай детали: сколько и кому вы должны.

Оказалось, что должны они только одному человеку – Гранаткину Виталию Николаевичу, по прозвищу, как легко догадаться, Граната. Были и другие кредиторы, но Граната их долги выкупил, чтобы кто-нибудь из наиболее страстно желающих получить свои денежки обратно, ненароком не пришиб господ Файнберга и Кремера.

Вот, оказывается, как! Я ему еще и спасибо должна говорить. Может и вправду должна? Но не хочется! И потом, он же не из благотворительности поступил так, а преследуя свои коммерческие и корыстные интересы.

Но это не все. Гранате пришлось вложить в их ювелирный бизнес, когда-то очень успешный и процветающий, весьма солидную сумму, так как после всех перипетий у ребят не осталось ни грамма золота, ни завалящего камушка. В итоге, после шести лет рабского труда сумма долга составила 2 миллиона 800 тысяч долларов. Мне даже не захотелось пересчитывать, сколько бы времени занял возврат денег такими темпами.

– Миша, мне нужен его сотовый. У тебя же с ним, наверняка, прямая связь.

– Я надеюсь, ты понимаешь, в какое дело ввязываешься. С Гранатой шутки плохи…

– Это ты мне говоришь? Я до сих пор его ледяные глаза в страшных снах вижу. – Мы оба помолчали, так как каждому нашлось, что вспомнить. – То, что деньги будут уплачены, можешь не сомневаться. Меня интересуют два момента: насколько он заинтересован держать вас в своих должниках, и не захочет ли кинуть при передаче денег, или «живет по понятиям»?

– Сложно сказать. С одной стороны, ювелирный бизнес – это красиво, опять же, чисто, но с другой, желание получить такую огромную сумму сразу и в ближайшее время, конечно, пересилит. А вот что касается «кинет» или «не кинет», тут надо подумать.

– Миша, мы сейчас с тобой придумаем красивую, но правдоподобную сказочку и будем ее держаться при любых обстоятельствах. Запомни самое важное условие: мое имя как плательщика долга не должно всплыть никогда и нигде. Даже Павел не должен знать. Ты меня понял? И еще, я делаю это не безвозмездно. Дай мне слово, что когда я тебя о чем-либо попрошу, ты все бросишь и сделаешь это для меня. (А попрошу я тебя очень скоро, дай только время с Гранатой разобраться).

Мишаня поднял на меня свои полные надежды глаза и тихо сказал:

– Клянусь, Катерина. Я и так тебе жизнью обязан.

Через два часа правдоподобная история была сочинена и обговорена до мельчайших подробностей. Меня охватила дрожь. Через несколько часов я сама запущу механизм этой игры, не самой сложной, но рискованной, и в первую очередь, для меня. Я сама нажму кнопку, чтобы вернуться в ужас своих воспоминаний шестилетней давности.

– Миша, когда все кончится, а произойдет это в ближайшее время, бросай все, эту фабрику…

– Катенька, я же ювелир, я ничего другого не умею.

– Я о другом. Сворачивай дела здесь, в Москве. Перебирайся в Европу. Ведь нашелся у тебя там бывший ученик, которого ты всему обучил и вывел в люди, и который сейчас готов помочь выплатить твой долг… и взамен хочет, чтобы ты работал с ним.

Мишка смотрел на меня, как на пациентку «Кащенко».

– Катя, ты чего?! Того? Ведь мы с тобой сами только что придумали это попурри, эту небылицу.

– А ты верь в нее, Миша, как в правду. Живи с этим! Если нужно, умри с этим!

– Значит, правду Пашка говорит, что у тебя того, крыша поехала?! – В его глазах не было ничего, кроме испуга.

– Ага. Потому, что живу с этим три года: «у меня есть деньги на выплату долга», дышу этим, во снах вижу только это. И они у меня есть!!! Иначе, я бы никогда эту кашу не заварила.

Макс позвонил Гранате на следующий день:

– Мистер Гранаткин? Меня зовут Максимилиан Ландвер. Я адвокат from Great Britain.

– Из Великобритании? По какому вопросу?

– Ко мне обратились некие господа, имен которых я не уполномочен называть, с просьбой провести от их лица переговоры по поводу Михаила Файнберга и Павла Кремера.

– А поподробнее?

– Мои клиенты хотят выплатить долг вышеозначенных господ, – с легким акцентом говорил адвокат, старательно выговаривая сложные русские слова.

– Что?! – От удивления Граната чуть не подавился супом, с потребления которого начинал каждый свой день. Это был завтрак, не обед. – Вы представляете, о какой сумме идет речь?!

– Да. – Спокойно ответил Макс. – Для начала мне поручено узнать ваши условия.

Ответом было продолжительное молчание.

– Вы меня застали врасплох. Я должен все обдумать. Давайте созвонимся через день.

– Окей. Я позвоню вам завтра в это же самое время.

Первая мысль, которая пришла в голову Гранате – подстава. Потом – а вдруг нашелся такой идиот, который выложит три лимона баксов за этих придурков? Надо будет их тряхануть.

– Алло, Михаил! Приветствую тебя. Скажи мне, кто хочет выплатить твой долг?

– Уже звонили? – осторожно начал Мишаня.

– Звонили. Не тяни.

– Да есть тут… один…

– Подожди. Я к тебе подъеду. Поговорим.

И Мишаня рассказал душещипательную историю о том, как он еще в начале девяностых свел своего ученика с одним израильтянином, которому был нужен ювелир-универсал. Несколько лет тот проработал в Израиле, а потом вместе со своим работодателем перебрался в Европу, где начал «творить» неизвестные работы мастеров 18—19 веков, а предприимчивый еврей стал их сбывать через всемирно известные аукционы. И все счастливы! И покупатель, ставший владельцем эксклюзивной ювелирной вещицы, не имеющей, правда, никакой исторической ценности, и владельцы аукционов, и умный еврей и, конечно же, Мишкин ученик.

С полгода назад он позвонил Мишане узнать, как у того дела, и готов ли он перебраться к нему, так как работы невпроворот, а брать кого-то со стороны не хочется, тем более что он считает себя обязанным Мишане теперешним своим очень приличным положением. Чрезвычайно огорчился, узнав про Мишины проблемы, и обещал помочь. А потом пропал.

– Я поначалу этому разговору большого значения не придал, мало ли кто чего обещает да языком треплет, – вдохновенно врал Мишаня, войдя в образ, – а тут с месяц назад он опять объявился и сообщил, что нашел деньги…

– Так кто ж под вас, гавриков, такие деньги даст? – не поверил Граната.

– Говорит, нашел один еврейский фонд, помогающий своим соплеменникам в бывшем Союзе. Ну, и личные связи. Только одно условие: ни название фонда, ни его имя нигде упоминаться не должно. Все переговоры через адвоката в Лондоне. Он русскоязычный, поэтому проблемы с языком отпадают. На переговоры ездила Катерина, жена Павла. Все подробности у нее.

– Как Катерина? Павел говорил, что она заболела… душевно… – изумился Граната.

– А! Ну, это так, временами. Она вроде бы как в религию подалась. Но не в традиционную, там в христианство или иудаизм. А во Всемирную. Вознесенные Владыки, Карма, Агни-Йога. Блаватская, Рерихи. Слышал когда-нибудь, Виталий Николаевич? Так послушай. Она читает лекции в «Школе кармического целительства».

По приезде в Москву меня сразу атаковали просьбами продолжить семинары и прочитать пару лекций. Чтобы как-то отвлечься от ненужных мне сейчас тревожных мыслей и не выдать временного характера моего пребывания в Москве, я согласилась без раздумий.

Мне очень нравятся подобные общения с людьми, пытающимися узнать про эту жизнь нечто другое, не похожее на то, что им вдалбливали с самого детства, то, что меняет взгляды и убеждения, делая людей мудрее. Особенно люблю, когда на моих лекциях присутствуют молодые. Мне самой многие знания открылись после сорока, после страшных лично для меня потрясений. И со мной рядом не было земного учителя, который хоть как-то подсказывал бы направления моих поисков, я уж не говорю о том, чтобы вел за руку. Мне потребовалось достаточно много времени, чтобы самой во многом разобраться и научиться пользоваться каналом своих Духовных Наставников. А им, молодым, эти знания сейчас дают через меня.

После лекции я стояла на автобусной остановке, чтобы добраться до метро. Когда вместо автобуса подкатил черный «Мерс», из которого вышел бритый детина с мощным загривком, я сразу поняла: это по мою душу.

– Екатерина Михайловна, вас Виталий Николаевич хочет подвезти до дома.

Конечно, я ждала его появления. Вздрагивала от каждого телефонного звонка, боясь услышать гипнотизирующий проникновенный голос удава, заставляющий бандерлогов самих лезть к нему в пасть. Почему-то при всей его довольно солидной внешности, он у меня ассоциировался только с одним персонажем – удавом Каа. Может быть, из-за рубленых форм лица, а скорее всего, из-за стеклянных глаз, под взглядом которых… Нет, лучше не вспоминать, не хочу быть этим самым бандерлогом.

Сажусь в машину.

– Здравствуйте, Екатерина Михайловна! Давненько с вами не виделись.

– Да уж, слава Богу, давно!

Не замечая моего ернического тона, он продолжал:

– А вы изменились, похорошели. Увидел бы вас на улице, не узнал.

– Да не увидели бы. Вы по улицам не ходите.

– А что, если нам отпраздновать нашу встречу, вы не возражаете?

– Нет, не возражаю. Тем более что мы оба в ней заинтересованы.

Он перебросился несколькими словами с водителем, и вскоре машина остановилась у ресторанчика с громким кавказским названием «Тамада».

– Слушал вашу лекцию с очень большим вниманием. У вас талант, Катерина Михайловна! Вы умеете так доходчиво объяснять и убедительно рассказывать, что я с удовольствием послушал бы еще. Не часто встретишь такую умную женщину.

Я смотрела на него и не знала, что думать. Мною он никогда не рассматривался как мужчина, способный делать женщине комплименты. Только как мерзкая тварь, которая или издевается над своими жертвами, или, молча, заглатывает их, или… посылает по их души своих верзил. Поэтому просто сидела и слушала его болтовню.

– Скажите, Катерина Михайловна, по поводу программирования сознания, это, действительно, правда? Уж не вы ли запрограммировали появление того, кто отдаст долг вашего мужа?

Смейся, смейся, гад, упивайся своим богатством, своим положением… Если бы ты знал, насколько ты близок к истине, тебе было бы не до смеха.

У меня зазвонил сотовый. В моей сумке черт ногу сломит, пока что-нибудь в ней отыщешь. И к тому же я боялась, что сейчас, в самый неподходящий момент, позвонит Макс. Чтобы побыстрее отыскать источник звука, я поставила сумку перед собой на стол. И пока отвечала на звонок, Граната вытащил за уголок мой заграничный паспорт, торчащий из нее.

Идиотка, растяпа, как же я забыла его выложить!

– Катерина Михайловна! Так вы в Лондон недавно летали? Вот и виза имеется.

– А то вы не знали, Виталий… – замялась я, напрочь забыв его отчество.

– Называйте меня просто Виталием или Витей.

– Мне больше нравится на «вы» и по имени-отчеству.

Он ухмыльнулся.

– Так с кем вы там встречались и кто готов выплатить долг? – Тон резко изменился.

– Кто готов платить, не знаю. Михаил не сказал. А встречалась с адвокатом.

– Зачем вы там были нужны? Что, по телефону нельзя было договориться?

– Той стороне нужны были доказательства и подробности, что все это не страшная сказочка, а чистая правда.

– Ну, и что вы рассказали?

– Рассказала, что меня чуть не изнасиловали двадцать здоровенных «быков» на глазах у сына и мужа под вашим чутким руководством. – Я смотрела на него в упор, как тогда, шесть лет назад. Только теперь страха не было. Было желание побыстрее избавиться от этого чудовища.

– Чуть не считается, – еле слышно произнес он.

– Зато считаются раны, переломы, следы от побоев, зафиксированные врачами.

– Вам поверили?

– Не мне. Медицинским справкам и рентгеновским снимкам.

Он откинулся на спинку стула и задумался.

– Как они готовы платить и сколько?

– Весь долг. Единовременно. На любой счет, указанный вами. – Медленно, разделяя каждое слово, сформулировала я свое предложение.

– Ой, смотрите, Катерина Михайловна, если это подстава или меня хотят кинуть.

– Им от вас тоже нужны гарантии, сами понимаете какие.

Опять пауза.

Ну, что ты, Граната, тянешь?! Назови счет, и мистер Ландвер тут же переведет денежки. Все ведь так просто.

– Все очень сложно, – в задумчивости ответил он, тем самым подтверждая, что ход его мыслей шел в направлении, совершенно противоположном моему. – Я этих людей не знаю, да и вы, судя по всему, тоже. А ведь это мужские игры. Плохо, когда в них участвует женщина, тем более такая, как вы. Хоть что это за адвокат, вы знаете?

Этот змеюка, оказывается, меня жалеет!

– Подождите, у меня его визитка сохранилась. Вот тут его имя, телефон, адрес.

– Давайте сюда. Я проверю.

– А вы мне – мой паспорт.

– Не-ет, Катерина Михайловна, вдруг вы от меня сбежать захотите. Пока дело не закончится, он у меня побудет.

Вот чертова Граната. Боится, что его кинут. Это я тебя боюсь. Очень боюсь, что ты узнаешь, кто перед тобой сидит. Тогда не видать мне ни моих миллионов, ни квартирки в центре Лондона, такой милой и уютной, ни новой машины, которую Макс заказал, ни Макса… Не видать мне новой жизни, которую я начинаю себе представлять все реальнее и реальнее. А чего, собственно говоря, я боюсь? Ну, не три миллиона заплачу, а тридцать три. Мне для этого такие сумасшедшие деньги и дали…

– О чем задумались, Катерина Михайловна? – Вернул меня к действительности мой собеседник.

– О том, как хорошо будет, когда вы, наконец, уйдете из моей жизни.

Глава 9. Зеленые глаза судьбы

Свой план я построила, что называется, на современных технологиях. Мой адвокат, знающий все необходимые коды и пароли, не выходя из своего офиса, переводит нужную сумму на подставной счет, а с него – на указанный Гранатой. Как в кино! Имя человека, заплатившего долг, ничего Гранате не скажет. В конечном счете, какая разница, кто переведет ему эти деньги?! Его же никто не собирается кидать. Единственный человек, которого пришлось «засветить» в данной ситуации, это мистер Ландвер. Но я пошла на такой шаг сознательно, с его разрешения, потому что он совершенно официально действующее лицо, его можно сколько угодно проверять, никаких подвохов не найдешь. И, в конце концов, я плачу ему за это деньги. И какие деньги!

В плане существовал единственный тонкий момент – подтверждение, что вся сумма переведена и находится на нужном счету. Я панически боялась, что подлец Граната, получив денежки, их куда-нибудь по-быстрому скинет, обвинив меня и Мишаню в грязной игре. Поэтому требовала от Макса обратить особое внимание на наличие официальных банковских подтверждений на все операции.

Но я недооценила страха самого Гранаты быть обманутым. Сначала он вел переговоры с Лондоном весьма активно, обсуждая какие-то нюансы перевода и торгуясь, можно сказать, за каждый доллар. Было ясно, что он тянул время. А потом наступила пауза, и я решила, что она легко объяснима, как чисто техническая. Подходя с житейских позиций, я бы тоже задумалась о том, какой подставить счет, чтобы на него вот так просто упали три миллиона баксов. Но оказалось, что думал он совсем о другом.

Было начало октября. Ранним утром я стояла у окна, любуясь золотисто-зеленым видом нашего дворика и рассуждая на тему: почему все уже сказано до меня? «Унылая пора, очей очарованье…»

Я только что проводила мужа на работу (сына, от греха подальше, пару дней назад отправила к родственникам в Питер) и собиралась завтракать. Но тревожные мысли, неизвестность и непредсказуемость моего противника не давали возможности сосредоточиться на текущих делах. Меня, как обычно в такие минуты, тянуло к окну, к виду этого постоянно движущегося золотого моря с островками зелени. Я выбрала свой крошечный островок и с восторгом наблюдала, как мужественно он противостоит накатывающим на него волнам осени и холода, замаскированным теплым желтым цветом. От этого увлекательного зрелища меня оторвал звонок Макса.

– Кэтрин, доброе утро. У нас изменения. Нужно все обсудить…

Но в этот самый момент позвонили в дверь и, причем, весьма настойчиво.

– Макс, сейчас. Ко мне кто-то пришел. Я перезвоню.

На пороге стоял уже знакомый здоровенный детина, при виде которого я слегка (очень мягко сказано) остолбенела. Он аккуратно вынул из моей руки аппарат и, отключив его, положил к себе в карман. А потом бочком, мимо меня, продвинулся внутрь квартиры. За ним оказался Граната.

– Доброе утро, Катерина Михайловна! Как спалось? – Не скрывая любопытства, он разглядывал меня с ног до головы, одетую в утренний халат, из-под которого выглядывала ночная сорочка.

– Что случилось? Чем обязана вашему визиту? – Напустила я на себя раздраженно-недовольный вид, хотя внутри все сжалось от страха.

За спиной у Гранаты, на лестничной площадке, маячил еще один внушительного вида коротко стриженный парень. Я непроизвольно сделала шаг назад, и мой непрошеный гость вошел внутрь, закрывая за собой дверь.

– Да вот, хочу с вами слетать кой-куда.

– Куда?! Зачем?!

Что ты такое придумал, змий? Тебе деньги сами в руки идут, а тебе все неймется.

– Да скрывать-то в общем нечего, – отвечая как бы не только мне, но и себе самому, сказал Граната, – в Лондон. Не доверяю я этим компьютерам, интернетам, кодам и всякой другой, извините, хренотени. Наличные все же лучше виртуальных. Так что едем за деньгами. Адвокат ваш уже в курсе.

Так вот что ты задумал. Мной, значит, как живым щитом прикрыться. Хорошо, я знаю, что никаких «кидков», как у вас говорят, не предвидится, а то бы умерла со страха.

– А зачем же вы сами летите, Виталий Николаевич? Послали бы кого-нибудь…

– Катерина Михайловна! Вы что? Такую сумму доверить кому-нибудь? Да и адвокат ваш настоял, чтобы я сам был. Ему, видите ли, мои гарантии нужны.

И тут до меня дошло, что сумма действительно не маленькая, а очень даже большая. И как же Макс в такой короткий срок ее раздобудет, если его полномочия распоряжаться денежным капиталом закончены?

– Собирайтесь, Катерина Михайловна. Вещей много не берите, сегодня же вечером обратно, если все, конечно, благополучно пройдет.

Охранник, осмотрев каждое помещение в квартире, вышел. Я направилась в спальню переодеться. Граната последовал за мной.

– Вы мне дадите одеться? – спросила я, открывая дверцы шкафа, в то время как была занята поисками ответа на другой вопрос, выработанный в качестве условного рефлекса, что надеть? Поэтому его действия оказались совершенно неожиданными. Он схватил меня и развернул к себе.

– Если честно, Катенька, я бы вас с удовольствием раздел, – он бросил взгляд на стенные часы за моей спиной. – Может, успеем?

– Вы с ума сошли! – Я отпихнула его со всей силы. – Вы что-то перепутали, Виталий Николаич! Я не продажная девка, чтобы со мной за двадцать минут перепихнуться!

– Любая женщина чего-то стоит.

– Я стою дорого!

– Знаю, – глухо ответил он и вышел из комнаты.

Кто бы знал, как я устала чувствовать себя бандерлогом, чудом вырвавшимся из железных объятий удава.

Граната взял с собою только одного охранника, который следил за тем, что творится вокруг. С ужасом приходилось констатировать, что я выпустила ситуацию из-под контроля, и сейчас она развивается по чужому сценарию. Единственным утешением было то, что Граната поверил в нашу сказочку. Даже такой гад в глубине души верит, что на белом свете еще остались порядочные люди, помнящие добро.

При прохождении всевозможных контролей он крепко держал меня за руку или прижимал к себе.

– Да не волнуйтесь вы так, Виталий Николаевич. Никуда я от вас не сбегу.

– А может быть, мне приятно, Катенька, – игриво отвечал он.

А мне вот нисколько. Хотя, если приглядеться, и представительный, и одет вполне прилично… Лицо, правда, простоватое, не как у Макса…

Макс! Прости меня, дуру, что втянула тебя в эту авантюру! О требовании Гранаты выплатить ему долг наличкой ты узнал только сегодня утром. Думаю, именно об этом хотел переговорить со мной. Граната сказал, что сегодня же возвращаемся обратно. Почему он дал сроку только один день? Я, конечно, не профессионал в разборках, но даже на мой дилетантский взгляд подобные дела не решаются в столь нереальные сроки. Вывод один: Граната не заинтересован в получении этих денег. Неужели желание оставить навсегда в своих должниках Мишаню и Павла пересилило? Неужели я ошиблась? А может быть, он решил вот таким наглым способом увеличить сумму долга, рассчитывая, что к назначенному времени ему не соберут необходимой суммы? Говоря современным языком: разведет, как кроликов, и заставит отвечать за базар. Какую же игру ты затеял с бандерлогами, «несчастный пожиратель дохлых ящериц»? В любом случае, получит он эти деньги или не получит, он остается в выигрыше. Вот только бы Макс нашел выход…

Расположившись в кресле самолета, я снова принялась рассуждать, какие неприятности меня могут ожидать. Первое, Граната узнает, что именно я выплачиваю ему этот долг, так как являюсь владелицей огромного состояния. Что тогда он со мной сделает? А черт его знает! Возьмет в заложницы, будет требовать выкупа. Ну, что ж поделать? Заплачу. Будет держать при себе, заставит выйти за него замуж. Приставал ведь уже, ничего не зная о деньгах. Брр! Даже думать об этом не хочу! Второе. Мой адвокат не успеет собрать необходимую сумму… Почти три миллиона долларов!

Еще пару лет назад подобная цифра с трудом представлялась мне в фантазиях и воображении. Что уж говорить о том, как сложно и настойчиво я приучала себя к ее реальности. С каким трудом мне пришлось убеждать себя в том, что у меня есть эти деньги. Сколько методик я перепробовала, представляя в своих медитациях три «дипломата», битком набитые cеро-зелеными купюрами. Я не знала, откуда они возьмутся, но то, что они будут, сомнений не было. Поэтому Павел и считал, что у меня «поехала крыша». Но Система работает безотказно, нужно только научиться понимать, что от тебя хотят, что ты должен в себе изменить, чтобы картинка с «внутреннего экрана» стала реальностью. Вместе с адвокатским звонком о наследстве пришло осознание, что я докопалась до истины.

Между рядами медленно двигались бортпроводницы с тележками, предлагая напитки. Я искоса взглянула на сидящего рядом Гранату. Он со знанием дела потягивал вино из пластикового стакана. Неужели я не ошиблась, и он носит мой перстень? Правда, ему он в пору только на мизинец. Но такой бриллиант смотрится везде… Павел подарил мне его на десятилетие нашей свадьбы как символ счастья и процветания. Еще бы, чистейший двухкаратник, брызжущий радугой искр. Судьба, к сожалению, преподнесла свой сюрприз, оценив и этот камень, и сами наши жизни по другому прейскуранту.

Я прекрасно знала, что рано или поздно мне придется снова пережить в воспоминаниях свой страх, чтобы излечиться от него. Для меня оказалось не так-то просто подойти к той черте, за которой возможно выпустить его из себя, если не окончательно, то хотя бы по частям. Наверное, потому, что с самого начала он представлялся в виде намертво сковавшей меня ржавой проволоки, острые колючки которой глубоко вонзились в тело, сердце, душу. И избавиться от этой проволоки страха означало вырывать его из себя с кровью и мясом, превозмогая боль.

Это случилось в конце ноября 1998 года. К тому времени мы уже отдали все, что имели. А долгов еще было много. Павел перевез нас с сыном на квартиру своих знакомых, которые после дефолта рванули в Америку. Он тоже готовил наш отъезд. Но не успел.

Как сейчас помню, зазвонил мой мобильный, но я знала, что это не Пашка. У нас была договоренность, что сначала он дает два-три звонка и выключается, и лишь потом перезванивает. И хотя на экране высвечивался его номер, я знала, что это не он. Звонили долго и настойчиво. У меня был шанс не отвечать, как мы с ним и условились, но… я нажала на кнопку.

– Алло, Катерина Михайловна? Здравствуйте. – Голос был вкрадчивый, деланно сочувственный. – У вашего мужа большие проблемы. Вы ему очень нужны.

Внутри все похолодело от страха. Врать не буду, в первую очередь за себя, ведь не просто так я им понадобилась. Потом за сына, он вообще был ни при чем в делах взрослых, потом за мужа. Страшнее всего было умирать в муках.

Димке было тогда восемь лет. Я бросилась звонить к соседям, пытаясь его спрятать. Но никто на мои звонки дверь не открыл. Осознав свое полное бессилие, я вернулась в квартиру.

Что делает человек в минуту смертельной опасности? Хотя я от религии далека, мне представляется, что нормальный человек в таких случаях обращается к Богу. Вот и я встала на колени и взмолилась о помощи, умоляя спасти меня, сына, мужа. Я обещала, клялась, божилась, что изменюсь, что стану по-другому относиться к жизни, к Богу.

До этого момента у меня не было никакого опыта в общении с Высшими силами. Я просто с жаром и воодушевлением повторяла просьбы и клятвы. Перед глазами были темнота и пустота. И вдруг все озарилось ярким белым светом, и на его фоне возникло прекрасное женское лицо. Это продолжалось пару секунд. Я тряхнула головой, желая убрать непонятное видение. Ведь я же обращаюсь к Богу! При чем здесь женщина?! Но она появилась вновь, и теперь я разглядела ее хорошенько. Тонкий овал лица, нежнейшая светлая кожа, блестящие черные волосы, уложенные косами в причудливой прическе. И глаза! Огромные, миндалевидные, ярко-изумрудного цвета. Они бесконечно переливались, играя всеми оттенками зеленого, излучая мягкий теплый свет. Их, не задумываясь, можно было отличить от любой другой пары глаз – в них не было зрачков. Эта необыкновенная женщина смотрела на меня, как бы говоря: «не бойся, я буду с тобой!»

Когда за мной и Димкой приехали люди Гранаты, пришло спокойствие. Страх остался, еще какой страх! Ушла суетливость, так свойственная мне, как любой другой женщине. Не хотелось ни причитать, ни плакать. Откуда-то изнутри меня шли знания, как нужно себя вести: не плач, не шуми, будь спокойна, прижми крепче сына. Хотя, в тот момент мне было все равно, сама я неосознанно руковожу своими действиями, или кто-то дает мне эти знания, защищая меня.

Нас привезли на фабрику и ввели в комнату, где в углу лежали Павел и Мишаня, без признаков жизни. Весь пол был в крови. Я бы, наверное, умерла тут же на месте от страха, если бы не Димка. Машинально я прижимала его к себе и думала только об одном – как закрыть ему глаза и встать так, чтобы он не видел ужаса происходящего. Этот гад, сидящий сейчас рядом со мной и смакующий вино, успокоил меня, сказав, что ребята живы.

– У вашего мужа, как я уже говорил, большие неприятности. Не хочет отдавать то, что ему не принадлежит. И если вы ему сейчас не поможете, Екатерина Михайловна, эти проблемы будут у вас. Миллион долларов, знаете ли, на дороге не валяется…

Он говорил со мной подчеркнуто вежливо, на «вы», по имени-отчеству, но от этого обращения кровь стыла везде: ноги и руки стали ватными, сердце замерло в самом сжатом своем состоянии, язык онемел. Голова… Вот голова почему-то продолжала соображать. Именно тогда я впервые подумала о стоящем передо мной человеке как об огромной противной змее с холодным пронизывающим взглядом, выдавливающей из себя слова как ядовитые укусы. И этот яд парализовывал все, кроме страха, животного страха страшной смерти.

В тот момент я не сомневалась, что это мой последний час. Что это конец, чудовищный финал легкой, бездумной жизни.

Я согласна за все платить, Господи! Но не слишком ли это большая цена за несколько бесцельно прожитых лет? Дай мне хотя бы еще один шанс! Последний, Господи! И я снова увидела прекрасное женское лицо. Из необыкновенных глаз шел поток знаний: «Не бойся, я с тобой!» Страх тут же отступил.

– Так ведь нечего больше отдавать, – начала я отвечать, сама удивляясь, что нахожу для этого силы. – Все, что можно было, уже отдали. Ничего не осталось ни здесь на фабрике, ни из личного имущества. Всю недвижимость, машины, сбережения, все золото, камни, все отдали или переписали. Вот только одно колечко оставила на черный день. Хотите – возьмите, – и я протянула ему этот перстень.

– А где вторая баба? – Заорал он своим кабанам. Те стали что-то говорить, оправдываясь.

– Люба ушла. Когда Миша стал все имущество переписывать, она от него ушла, – не вовремя решила я заступиться за Мишкину жену.

– А вы остались, Катерина Михайловна? Вы так своего мужа любите, что готовы с ним разделить его проблемы? – Глядя на меня в упор своими ледяными пустыми глазами, спросил он. – А может, и расплатиться за него?.. Вы – женщина интересная… с такой и натурой можно взять… Мы могли бы…

Его неоконченная фраза повисла в гробовой тишине. Он, как и подобает удаву, одним движением своего хвоста сдвинул с места тот роковой, плохо лежащий камушек, который, зацепив за другие, вызвал лавину самых низменных человеческих инстинктов и поступков, устоять в которой требовались сверхчеловеческие усилия. После секундной паузы началось оживление, предвещавшее то, чего я подсознательно боялась все время. Вокруг меня образовалось кольцо из двадцати здоровенных «быков», тесно вставших друг к другу.

От запаха едкого мужского пота, исходящего от бандитской униформы, воздух стал плотным, смрадным и черным до такой степени, что невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть. Их тошнотворное дыхание обжигало. Я видела мерзкие, поганые, прыщавые рожи, похотливые оценивающие и раздевающие взгляды. Они стояли, облизывая губы и глотая слюни, потекшие из полуоткрытых ртов. Самые нетерпеливые расстегивали ремни. Мне казалось, что я уже чувствую грязные лапы, потянувшиеся ко мне, оттаскивающие Димку и срывающие на мне одежду. Еще доля секунды, и двадцать здоровенных членов поочередно вонзятся в меня и раздерут мое тело в клочья. А напротив – этот мерзавец с холодными змеиными глазами, готовый дать команду «фас» и…

Сколько времени это длилось? Долю секунды длиною в жизнь? Сейчас об этом легко рассуждать, хотя нет, и сегодня страшно. А тогда не знаю, откуда пришло понимание, что до тех пор, пока я буду разговаривать с этим чудовищем, вызывая его интерес, меня не тронут? Я никогда не умела говорить, а когда была в центре внимания, вообще начинала заикаться. Но тут слова полились сами, и как раз те, что были нужны. Наверное, потому что знала, что мне ничего не надо бояться, и что Она со мною.

– Спасибо, что на миллион долларов оценили. Правда, от этого у вас денег не прибавится. А я могу вам сказать, где их можно взять.

– Где же? – Мне удалось заставить его отвечать. Теперь надо постараться как можно быстрее перевести разговор в другую плоскость.

– Вон там, в углу лежат… – Я кивнула на окровавленную массу, откуда только сейчас послышались глухие стоны.

– Это? – Он брезгливо скривил рожу. – Какой от них толк, если у них нет ничего? Сейчас добьем и закопаем.

У меня внутри в очередной раз оборвалась натянутая струна моей жизни, но я уже знала, что говорить.

– Зачем же их добивать? Ведь они же ювелиры. Мишаня, тот вообще мастер от бога, второго такого редко сыщешь. Если вы ему, конечно, руки не повыламывали и мозги не вышибли. Да и мой за столько лет навострился неплохо. – Я почувствовала, что действую в верном направлении, сбивая у этих любителей «отведать комиссарского тела» похоть и разжигая огонь алчности. Глядя, не мигая, в черный холод зрачков этого нелюдя, я молила об одном: «Ты только отвечай мне. Тебе же деньги нужны, так давай будем о них говорить». – Ведь вы же… Простите, не знаю вашего имени-отчества…

– Виталий Николаевич, – процедил он сквозь зубы.

– Ведь вы же, Виталий Николаевич, до дефолта проблем с ними не имели? Свои проценты регулярно получали. Вы посмотрите, какой у них оборот был! Какие заказы они выполняли! Вы хотите вернуть свои деньги? Хорошо. Помогите им начать работать, и пускай они по частям свой долг возвращают. – Ну, наконец-то, мы перешли к деньгам и способу их получить обратно.

Теперь перед глазами этих уродов сверкали груды золота и бриллиантов, которые я рисовала в их воображении.

– Хорошо! Я подумаю. – Граната дал команду бригаде ждать его снаружи, у машин.

Господи! Спасибо тебе за то, что спас, за то, что поверил. Только скажи мне, кто Она?

Я наклонилась над мужем, с ужасом дотрагиваясь до его окровавленного лица, и тут услышала вопрос, который в условиях происходившего кошмара поверг меня в самый настоящий шок. Нет, не сам вопрос, а интонация, с которой он был задан.

– У вас есть деньги? – Участливо спрашивал тот самый гад, только что отдававший меня на растерзание своих «пацанов».

Мне показалось, что в его словах и движениях сквозило сожаление о случившемся. От удивления я забыла о существовании каких-либо подходящих слов. Он стал шарить по своим карманам и извлек оттуда пачку долларов, которую протянул их мне.

– Возьмите. Это вам за кольцо. Когда очухаются, – он кивком указал на Павла и Мишаню, – пускай позвонят. Да смотрите, чтобы никакого шума, никаких ментов.

Удивление удивлением, но деньги пересчитать я не забыла. Он дал мне пять тысяч, хотя камень стоил в четыре раза дороже. Но именно на эти деньги я выходила мужа и его друга.

Я еще раз украдкой взглянула на своего соседа: да, это мой перстень, он его даже не переделал.

Так получилось, что я спасла всем нам жизнь, но надела пожизненное ярмо. Отдать миллионные долги в обозримом будущем не представлялось реальным. Но именно с того самого момента все в моей жизни изменилось. В бытовом плане все ясно – я стала женой бывшего «нового русского», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Изменилось нечто другое – я сама.

Очень скоро я ощутила, что та моя клятва, данная Высшим силам в самую трагическую минуту моей жизни, оказалась не пустыми словами. Меня спасли, чтобы дать мне возможность начать новую жизнь, но уже осмысленную, наполненную новым содержанием и отношением к себе, к своим близким, к окружающему миру, к великим законам Вселенной и к Богу.

Меня стали вести шаг за шагом, подбрасывая то нужную информацию, то встречи с людьми, роль которых сводилась к открытию новых направлений в моих поисках, а потом дали систему для понимания самых глубинных причин сегодняшних проблем, а иногда и трагедий. Поэтому когда при мне кто-либо говорит, что, дескать, глупости, никакой кармы не существует, я только с сочувствием могу на того посмотреть. Вселенские законы работают независимо от нашей веры в них. Ведь все уже сказано до нас: незнание закона не освобождает от ответственности перед ним. Нужно только осознать и понять, что эти слова-откровения имеют прямое отношение к карме каждого: «Закон суров, но это закон. За все в жизни надо платить». За плохое – расплачиваться. А за хорошее? Получать награды. Примитивно? Наивно? Но это так.

Впоследствии, когда с помощью регрессий я довольно хорошо изучила свои прошлые воплощения, то поняла, что имела совершенно реальный шанс погибнуть, так как приблизительно в этом возрасте или несколько ранее меня всегда настигала смерть. И если бы я не поклялась, что начну что-то понимать про эту жизнь, все могло бы окончиться по-другому. Мне поверили и затем строго следили и спрашивали, если я чуть уходила в сторону.

И, конечно же, мне поведали, кто была та необыкновенная женщина, открывшая свой прекрасный лик. Это была Богиня, женская сущность Бога. Та его активная и подвижная сущность, которая спешит на помощь к тому, кто сознательно обращается к Богу, защищая от любых опасностей. Она стала моим Духовным наставником, Учителем, Судьей самого Высшего Суда, куда я обращалась по многим важным для меня проблемам. На каком-то этапе духовных поисков она была моим поводырем, ведущим от одной вехи к другой на сложном пути познания. И всегда, всегда я благодарила Ее, так же как и сейчас: «Има, родная, спасибо тебе!» Почему «Има»? Потому что в одной из медитаций она сказала, что я могу называть Ее так. Кто-то величает Ее Изида, Ажна, Иштар. А мне Она разрешила обращаться к себе, как к матери.

Я снова скосила взгляд: мой сосед сидел с закрытыми глазами, откинувшись в кресле. Так какую мину ты решил мне подложить? Не зря же тебя называют Гранатой. Гадать бесполезно. Нужно искать выход. А он только один – деньги! И достать их может только один человек – мистер Ландвер.

Я тоже до отказа откинула спинку кресла и закрыла глаза. Мне не нужно долго звать или представлять Ее. Она появляется на моем внутреннем экране, как только я подумаю о Ней. «Има, родная, как я могу помочь Максу? Что мне нужно сделать? Помоги мне, как Ты делаешь это всегда!» И лучистый поток Ее изумрудных глаз принес только одно слово «свет!».

…Мне сразу показали его, сидящего за столом в кабинете Самоэля. Темный костюм, светло-голубая рубашка, бордовый галстук. Коротко постриженные волосы с легкой проседью на висках. А вот и лицо, гладко выбритое. Темно-карие глаза под ровными стрелками бровей, усмешка на губах. Нет, лучше сосредоточенность и решимость во взгляде. Кажется, все. А теперь, свет! Больше света! Еще больше!!! Думай, Макс, думай! Ты должен все сделать правильно. Ты должен найти выход. Я знаю, ты умный, самый умный! Ага! Ты его нашел! Перед тобой два кейса, набитых деньгами. Ты хочешь еще больше света? Да хоть залейся… Спасибо тебе, Има! Спасибо за все, родная!

Глава 10. «Славянский шкаф» продан вместе с квартирой

В аэропорту охранник шел, несколько опережая нас, пытаясь высмотреть что-нибудь подозрительное, чего, естественно, не было. Граната крепко держал меня за руку. Багажа у нас не было, поэтому из помещения вышли быстро.

Каждая минута приближала меня к финалу этой нелепой истории, от которого я не знала, что ожидать. Меня душила обида на этого хорохорившегося мерзавца, так нелепо провалившего мой архинадежный и сверхспокойный план. И хотя моя интуиция подсказывала мне, что еще ничего не потеряно, и все может закончиться благополучно, да и я сама всю дорогу проводила работу по закреплению этих ощущений, все же мое сознание продолжало упорно твердить заложенную с детства истину: на бога надейся, сам не плошай. А я сплоховала – не просчитала все возможные варианты, неправильно оценила своего противника, подставила партнера.

Еще никогда радистка Кэт не была так близка к провалу. Хотелось то ли разрыдаться от бессилия, то ли бежать в панике. Но Штирлица рядом не было, а Мюллер продолжал задавать свои каверзные вопросы:

– Катенька, а где вы с этим адвокатом встречались?

Я призадумалась. Во-первых, мне ужасно не нравилось и резало слух его фамильярное обращение «Катенька», на какое он перешел после сцены у шкафа. Во-вторых, не стану же я ему перечислять те места, где мы бывали по поводу наследства или припоминать магазины, по каким мой адвокат водил меня, как девочку.

– Мы встречались с ним в его офисе, – нашлась я.

– Ну что, неужели он вас никуда не приглашал?

Сначала мне захотелось вспылить: а почему, собственно говоря, он должен меня куда-то приглашать? Но потом остановила себя. Стоп. Остынь немножко. Лучше вспоминай. Мистер Ландвер водил меня по разным ресторанам, названия которых я, хоть убей, не помню… Еще мы были в театре. А потом…

– Один раз мы зашли в кондитерскую на Ковент-Гарден.

Граната тут же начал набирать номер на сотовом.

– Алло, господин Ландвер? Ждите нас в кондитерской, куда вы с Катериной Михайловной заходили. Скоро будем. Где она сама? – Он прижал аппарат к груди.

– Только два слова, – прошипел он, – иначе этот подлец отказывается передавать деньги.

– Алло, мистер Ландвер. Я в Лондоне… – Единственное, что я успела произнести, хотя мне так хотелось обо всем его расспросить, или, по крайней мере, услышать его голос.

Чтобы отвлечься от действительности, я опять решила представить адвоката с чемоданами денег, но ничего не получалось. Пугающе серьезный вид сидевшего рядом попутчика не давал настроиться воображению. И тут вдруг мне стало интересно, куда Граната денет ту уйму денег, которую сейчас получит? Наверное, таким образом мое подсознание заставляло меня не думать о том, что их не будет.

Мой вопрос поначалу его обескуражил, а потом вызвал смех.

– Не волнуйтесь, Катенька. В Лондоне в банк положу. – Потом после паузы многозначительно добавил: – или подарю кому-нибудь…

Господи, да делай с ними, что хочешь, только бы побыстрее все закончилось.

Когда мы подъехали к месту и вышли из машины, Граната снова взял меня за руку, а потом вдруг резко остановился:

– Да вы нервничаете, Катерина Михайловна? Вон как кулачки сжали… Или что-то не так?

– Я боюсь, что не найду ту забегаловку. Вы что, думаете, я в Лондон на каждый уик-энд летаю?!

– А мы торопиться не будем.

И он обменялся с охранником взглядом.

Мы вышли на площадь. Я быстро сориентировалась и направилась к ряду магазинчиков и кафе-кондитерских. Теперь надо вспомнить, в какую мы заходили. Вот только что вспоминать, если меня в тот вечер интересовал лишь аппетитный вид пирожных?

Какая же я идиотка! В той, которая мне нужна, нас ждет Макс.

Мы медленно пошли мимо больших стеклянных витрин. Слава Богу! Вон он спокойно сидит за столиком, потягивая что-то из бокала. Только не подведи меня, Бонд, Джеймс Бонд.

Увидев его, я сказала Гранате: «здесь». Сначала вошел охранник. Граната остановил меня перед входом, крепко прижал к себе и, противно дыша в самое ухо, стал вдруг шептать, что снял шикарный номер, куда мы поедем, когда все окончится. Наконец, показался охранник, кивком показывая, что все чисто. Кто бы сомневался! Мы вошли и подсели за столик к Максу. К нам тут же подскочил официант. Мужчины заказали себе по рюмке коньяка, а у меня не было сил ломать комедию. Макс посмотрел на меня с сочувствием и что-то сказал официанту, тот ушел. Потом под столом ногой пододвинул к Гранате один за другим два кейса.

– Здесь два миллиона восемьсот тысяч долларов в пересчете к евро, как вы просили.

Как в кино, ей богу! «У вас продается славянский шкаф? Нет, уже продан. Приходите завтра». Нет-нет. Никаких завтра. Товарищу нужно сегодня, потому что завтра будет другое кино.

Принесли заказ. Граната взял один чемоданчик, приоткрыл, посмотрел. Потом другой. Макс положил перед нем бумагу и ручку. Тот прочитал:

– Да, совершенно правильно. Все получил. Претензий не имею. – И расписался. Выпив свою рюмку, в приподнятом настроении обратился ко мне:

– Катенька, до самолета есть еще время, поедем в гостиницу, отдохнем. А потом в аэропорт.

Ну да, как же, поеду я с тобой. Держи карман шире! Прощайте, мистер Граната!

– Нет, Виталий Николаевич. Вы деньги получили, мы теперь в расчете. Простите, но я очень устала. Мне нужно побыть одной. Я сама доберусь до аэропорта. Будьте добры, отдайте мне мой паспорт и билет.

Граната молчал, всем своим видом показывая, что у него нет ни малейшего желания оставлять меня здесь, а тем более возвращать документы. Но тут вмешался Макс, обращаясь к нему:

– У вас какие-то проблемы? Есть претензии к этой женщине?

Граната пошел на попятную:

– Нет, нет. Никаких проблем. – Он выложил билет и паспорт. – Я вас жду в самолете, Катерина Михайловна!

Официант принес кофе и пирожное, шоколадное, с клубникой и взбитыми сливками. Макс заказал такое же, как в прошлый раз.

– Мистер Ландвер, простите меня… простите, что я… – Договорить не было ни сил, ни возможности, так как слезы сжали плотным кольцом горло, но Макс уже перебивал меня.

– Я же просил тебя, без «мистеров».

– А мы на «ты»? – Слезы, что были уже на выходе, моментально испарились от удивления.

Макс, молча, пододвинул ко мне рюмку с коньяком.

– Как же ты раздобыл столько денег? – Начала я допрос, махнув ее содержимое и приступая к уничтожению пирожного.

– В банке. Снял со счета.

– С чьего? – Осторожно спросила я

– Со своего. Ты забываешь, Кэтрин, что я тоже состоятельный человек.

И тут меня прорвало. Я не знаю, что это было: слезы облегчения, что все закончилось, слезы счастья, что все закончилось так благополучно, слезы благодарности к этому человеку, на которого я так рассчитывала и который меня не подвел. Наверное, все вместе.

Он быстро пересел на стул рядом со мной, сунул свой носовой платок и слегка прижал к себе. Как же давно я не плакала ни у кого на груди!

– Макс, прости, прости меня. Я – дура, круглая дура. А ты – друг, настоящий друг.

Да, своим требованием выплатить крупную сумму наличными Граната поставил Макса в затруднительное положение. Деньги с моего счета он обналичить не мог. Как не мог перевести необходимую сумму, используя известные ему номера счетов и коды, на свой счет, после чего ее обналичить. Такая операция вызвала бы подозрения в банке, который потребовал бы моего личного подтверждения. И я бы непременно его дала, если бы Граната не лишил меня связи. Макс нашел самый простой выход из сложившегося абсурда: одолжил мне два миллиона восемьсот тысяч долларов. «Все очень просто», как-то слишком легко и весело подытожил он пережитую нами совсем не веселую ситуацию.

Мне не хотелось рассуждать на тему, что было бы, если бы он не располагал подобной суммой, не захотел бы или не додумался мне ее одолжить. Я сама влезла в эту авантюру, но если она окончилась благополучно, значит, мне ее разрешили. И все же ругала себя, что втянула Макса в эту переделку. Но он, судя по всему, не был этим огорчен.

Пора было уходить, но я боялась, что Граната не оставит своих попыток отдохнуть со мной в гостинице, поэтому намекнула Максу, что хорошо бы выйти через черный ход, что и было сделано после переговоров с хозяином заведения.

Кино со мной в главной роли крутилось во всю! Пройдя несколькими пустынными переулками, мы вышли на оживленную улицу с большим количеством магазинов, пестрым и шумным потоком людей. Макс остановился на углу перекрестка, видимо, соображая, где мы находимся, и далеко ли отсюда он запарковал машину.

Это было сильнее меня, я не могла упустить такой возможности и не сыграть этой сцены в жизни! Подойдя к нему вплотную, я тихо спросила, беря его за рукав куртки:

– Тебе не нужно поправить запонку?

Ответом был его ошалелый взгляд.

А чего ты хотела, дорогая? В юности вы смотрели разные фильмы. Но все равно спасибо тебе, Бонд, Джеймс Бонд, что ты спас радистку Кэт. Может, стоит подумать об объединении героев? Представляешь сцену, радистка Кэт млеет от счастья в объятьях Джеймса Бонда где-нибудь под пальмами, допустим на Антибах?! Да, неплохо бы смотрелось. Правда, как потом утешить незадачливую героиню, когда в следующей серии она увидит другую радистку в объятьях своего супергероя?! Ой, беда…

По приезде домой, а квартиру Самоэля теперь с полным правом можно было считать своим домом, я бросилась к телефону звонить в Москву. Сначала мужу и сыну.

– Катерина, ты где? – Монотонно басил в трубку Павел. – Ушла, ничего не сказала, не позвонила. Я волнуюсь.

– Паша, я далеко, не в Москве. – Но он меня не слышал, продолжая перечислять не произведенные мною действия. – Подожди, не зуди! Выслушай меня! – Обычно таким не самым выдержанным тоном я прерывала его бесконечные монологи. – Ты и Мишаня свободны! Больше нет никакого долга! Граната свои деньги получил.

– А ты откуда знаешь? Ты вообще где? – Ничего не понимая и не веря в то, что я ему кричу, удивлялся Павел.

– Я же тебе говорила, что нашлись люди, готовые нам помочь. Подробности можешь узнать у Мишани. Я в Лондоне, потому что Граната взял меня в качестве прикрытия.

– Да как он смел! Сволочь!

– Все, Паша. Все закончилось благополучно. Он уже в Москву летит.

– А ты? Ты когда?

– А я пока здесь… здесь останусь. Я устала, очень устала, понимаешь. Ты же меня всегда понимал, по крайней мере, старался. И я старалась, а теперь…

– Котенок, я без тебя не смогу… – жалобно, почти пропищал он.

– Сможешь. Человек привыкает ко всему. – Я говорила уверенно и спокойно, потому что решение было принято и уже не резалось по живому – Там, в тайничке деньги лежат. На первое время тебе и Димке хватит. Купи новую машину. Да не экономь зря, а то я тебя знаю. Димку не обижай. Все, Паша, целую.

Вот и закончилась моя семейная жизнь. Коротко и ясно. Точка поставлена. Прощай, Павел Кремер. А теперь сын. Вот где она, самая боль.

Я позвонила ему в Питер.

– Мам, ты надолго?

– Димуля, я не знаю. Наверное, надолго. Может быть, ты все-таки передумаешь и переедешь ко мне?

– Нет. Здесь друзья, школа… Нет, мам.

– Хорошо. Решай сам. Ты уже взрослый. Только помни, что я всегда тебе говорила: мама поможет в любой ситуации. Даже сейчас, когда меня нет рядом, только одно слово, и я буду с тобой. Я тебя очень люблю.

– И я, мамуль. Ты же знаешь. Не переживай. Все будет хорошо. Я тебя целую.

– Я буду тебе часто звонить. Только не думай, что я тебя бросила. Целую, родной.

Именно этот болезненный вопрос острой бритвой наотмашь полосовал мое сердце: не бросила ли я его ради кучи денег?

Вся эта трагикомическая история с Гранатой, которому почему-то не захотелось спокойно, сидя у себя «на хазе», получить причитающиеся ему деньги, а потребовалось мое личное участие и присутствие, нарушила все мои планы. Я не успела убедить, уговорить, в общем, «дожать» сына перебраться ко мне.

Больше всего меня смущало отсутствие серьезных доводов, или говоря по-научному, мотивационно-причинной базы моего поступка. Если бы я так поступила ради другого мужчины, ради большой и светлой любви, последней всепоглощающей страсти женщины на излете своей молодости, я смогла бы себя понять. А то ведь ради тихой спокойной жизни. Подожди, подожди, дорогая. А кто тебе сказал, что ты собираешься жить тихо и спокойно? Ведь все это сумасшедшее, сказочное богатство достанется ему! И все, что ты сейчас делаешь и будешь делать, ради него, твоего мальчика!

Господи, как я не люблю эти обманные слова: «ради тебя», «ради твоей же пользы». Нет, я их ненавижу! Как часто люди прикрываются ими, прежде всего, ради своей выгоды. Как часто взрослые, произнося их, несут зло, калеча и ломая детские души.

Все мое детство связано с этим рефреном. И хотя я была самым что ни на есть обыкновенным ребенком, родители наказывали меня за малейшую шалость, – для моей же пользы. В подростковом возрасте меня, для моей же пользы, приучали к домашней работе. Кто бы с этим спорил! Прекрасная идея! Вот только методы подкачали. Весь смысл воспитательного процесса сводился к тому, чтобы заставить меня что-то делать по дому как раз в тот момент, когда я занята своими детскими делами: когда играю с подругами, когда мне осталось прочитать две страницы в книге, когда я разучиваю новую песню на гитаре.

В моем тогдашнем представлении, да и в теперешнем, можно было немного подождать. Но нет, так же не интересно, нужно, чтобы именно сейчас, сию минуту, – опять-таки, для моей же пользы. И я, естественно, сопротивлялась, что давало родителям лишний повод сказать, какой у меня упрямый и несносный характер. Все свои решения они «продавливали» через мое неприятие. Может быть, поэтому я так не люблю всю эту домашнюю уборочную и готовочную маету. Самое лучшее, что они в дальнейшем сделали для моей пользы, это – оставили меня в покое. Но все мое детство, отрочество, да и юность были омрачены бесконечными конфликтами с родителями по самым разным поводам.

Став взрослым, человек, как правило, свою семейную жизнь и отношения с близкими строит по одной из двух моделей: семья его родителей, если эту модель он считает самой правильной и рациональной, либо нечто противоположное тому – если боится повторения своего негативного опыта. Я пошла вторым путем. Своего сына я редко заставляла что-то делать, в основном шли уговоры, но без занудства. Наказывала, конечно, но редко. Когда стал постарше, в ход пошли договоры: не можешь сейчас, сделай через десять минут, через полчаса, через час. Но сделай!

Иногда бывала с ним очень жесткой. В первый раз это случилось, когда ему было три года. Он решил устроить мне истерику на улице. Честно говоря, я тогда сильно испугалась: кругом люди, оборачиваются, смотрят, а он бросается на землю и вопит, что есть сил. А главное, трудно принять, что это мой родной, такой ласковый и спокойный ребенок.

Я с ужасом посмотрела на его орущее и извивающееся в конвульсиях тело, молча повернулась к нему спиной и пошла. Через две секунды он шел рядом со мной. И больше никогда никаких истерик. Второй случай, когда мне пришлось поступить с ним жестко, был уже в подростковом возрасте. После изобилия, в каком мы купались, не отказывая ни себе, ни ему ни в чем, наступили дни безденежья и тотальной экономии. Чтобы приобрести что-то, приходилось тысячу раз обдумывать и изворачиваться. А ему вдруг приспичило, в четверг и больше никогда, купить какой-то прибабах в свой компьютер. И когда ему было в этом отказано, на меня и на Павла полился поток обвинений в нашей несостоятельности, как родителей и как неудачников по жизни, не умеющих зарабатывать деньги. Единственный пришедший на ум способ остановить этот нестерпимый поток словесной грязи – молча взять его за руку и выпихнуть за дверь квартиры. Правда, напоследок я сказала ему: «Ищи себе других родителей!» И как тогда в детстве, больше никогда никаких истерик.

У Павла с сыном были свои отношения. Назвать их сложными нельзя, потому что они банально грызлись между собой, как кошка с собакой. Павел с самого малолетнего возраста бесконечно задевал сына, поддевал, часто доводя его до слез.

Сначала я поступала по науке: ребенка в одну комнату, а в другой – вдалбливала его отцу, что он поступает, мягко говоря, неправильно. А потом мне эти постоянные перепалки и разборки настолько надоели, что, отбросив все педагогические приемы и тонкости, я в присутствии сына, «вламывала» его папаше все, что думала насчет его отношения к ребенку, а иногда и его умственных способностей. Естественно, укреплению семьи это не способствовало. Павел на меня страшно обижался, считая, что я подрываю его отцовский авторитет. Но мне уже было все равно.

Больше всего в этой ситуации мне не нравилось, что он никак не мог понять, принять или научиться стать сыну другом. Тем более что я знала, как мой муж умеет дружить. Но все было бесполезно. Пашка смотрел на меня щелочками своих голубых глаз, кивая головой в знак согласия с моими умными мыслями. А на завтра все повторялось вновь. Поэтому сама собой определилась моя основная функция по отношению к сыну: защита. Он всегда должен был знать, что мама защитит его в любой ситуации. Даже если он не прав, сначала защита, а потом «разбор полета».

Много лет я провела в переживаниях по поводу наших взаимоотношений. Корила себя, что не могу достучаться до понимания обоих, жить в добром согласии, не причиняя обид близким, которых любишь. А в том, что муж любил меня и сына, у меня не было никаких сомнений. Значит, нужно еще и еще раз объяснять, доказывать, просить. По отдельности и тот и другой со мной соглашались, но стоило им оказаться вместе, как тут же начинались громкие стычки и конфликты, потому что мальчик уже вырос и научился серьезно отбиваться.

Но я же умная, я докопалась до истоков и этой проблемы. И сейчас, положив трубку, поняла: я развязала и этот кармический узел. Сыну больше не нужна моя постоянная защита. Теперь он сумеет постоять за себя сам. Но если понадобится моя помощь, я обязательно буду рядом, на то я и мать.

А что касается моего поступка, то не надо себя обманывать – я осталась в незнакомой стране, прежде всего, ради себя, ради той цели, которая теперь была ясна, ради того, чтобы реализовать себя с помощью наследства Самоэля. Мне же не просто так дали деньги здесь, привели в эту страну, более того, дали поводыря.

Следующий телефонный звонок был Мишане – тот был вне себя от счастья.

– Миша, если кто-нибудь будет расспрашивать обо мне, скажи, что когда в последний раз говорила с тобой по телефону, я была невменяемой. Может, в психушку попала. Ври, что хочешь, только правдоподобно. Павлу про меня ни слова! Ты ничего не знаешь. И решай, что ты будешь делать с фабрикой, потому что через месяц-другой я тебя вызову. Павел один без тебя все равно работать не сможет. Так что лучше все продавай. А за него не беспокойся. Я ему в Москве дело найду.

Ну, что же, прощайте, Екатерина Михайловна! Здравствуйте, Кэтрин Кремер! А еще лучше, как говорит мистер Ландвер, леди Кэтрин! Ты заплатила по долгам во всех смыслах, расставила все знаки препинания в прошлой жизни, и теперь можешь смело шагать в новую. Удачи тебе, Катюша!

Глава 11. Что получится, если скрестить Элизу Дулитл с Верой Павловной?

После своего второго пришествия я попросила Макса дать мне какое-то время на передышку, и он, учтя мои пожелания, устроил тур по Лондону. Мы ходили по всем тем историческим достопримечательностям, какие посещают туристы, с той лишь разницей, что у меня был индивидуальный гид, и мы не «щелкались» на каждом углу. За эту неделю он просто до смерти ухандокал меня экскурсиями по всевозможным музеям, выставкам, соборам, дворцам. А по вечерам мое знакомство с городом, где я предполагала провести ближайшие несколько лет своей жизни, расширял и углублял посещением театров, преследуя, безусловно, еще одну цель – полное погружение в английскую речь. От каких-либо других развлечений я отказывалась, а он не настаивал.

На очередном театральном представлении, куда мы пошли после ужина в маленьком ресторанчике, Максу приходилось периодически меня подталкивать, чтобы я не так откровенно клевала носом. Но в машине моментально отрубилась. Проснулась от странного ощущения, что приятно и легко качаюсь на морских волнах, в то время, как мои ноги почему-то трепыхаются в пустоте. Как ни тяжело было открывать глаза, любопытство все же пересилило. Оказалось, что Макс со мной на руках поднимается по лестнице. В лифт, видимо, в таком положении я не умещалась.

Сильные мужские руки, чуть показавшийся ежик щетины на щеке, тонкий приятный запах парфюма, и эти губы, к которым так захотелось прильнуть.

Ну, прильнешь, а дальше что? Ну, получишь удовольствие, а дальше? Он и так имеет над тобой слишком большую власть. Ты держишь его при себе только потому, что у тебя нет другого выхода. Признайся, что ты его боишься, как боишься любого мужчину. А для этого Бонда ты, как и все остальные, всего лишь милый эпизод, наивная женщина. Ну, и что из того, что у тебя есть миллионы? Он с удовольствием поможет тебе их прожить. А когда надоешь, поменяет на другую. Станешь отработанным материалом. Убедила? Тем более что Самоэль завещал их совсем с другой целью.

Когда Макс поднялся на последнюю ступеньку лестничного пролета и подошел к двери, я уже нашла в себе силы сказать ровным и спокойным голосом:

– В следующий раз, когда я усну в машине, разбуди меня. Я дойду пешком.

Он поставил меня на пол. И я, чтобы не видеть его разочарованного лица, повернулась к нему спиной, доставая ключи из сумочки.

– Кэтрин, ты так сладко спала.

– Хорошо. Но в следующий раз сделай, как я просила. Спокойной ночи.

А потом началась настоящая учеба, в полном смысле этого слова. С утра английский: два часа грамматики, два часа разговорный. Перерыв. Домашнее задание. Еще один перерыв. Три часа английский по специальности и чтение специальной литературы по ювелирному искусству и драгоценным камням. Два раза в неделю посещение спортзала. По воскресеньям утренние пробежки или велосипед. Один раз в неделю массаж и косметолог, ну нужны же хоть какие-то положительные эмоции. Макс не оставлял мне ни минуты свободного времени. Разнообразные выставки, концерты, театры, не важно что, главное язык. Спасибо, что преподавательницу нашел русскоязычную, мою бывшую соотечественницу, много лет прожившую в Англии. Но так ее, видать, запугал, что свой родной русский она вспоминала крайне редко, только в экстренных случаях. А потом, когда я немного освоилась, сменил ее на одноязычную.

В бытовом общении моей наставницей была Мэри. Вначале наши диалоги больше были похожи на пантомимы. Но, и ей Макс, видимо, разъяснил, что ее функции состоят не только в работе по дому, но и в разговоре со мной по всевозможным пустякам, связанным с ведением домашнего хозяйства, моего гардероба и гастрономическим тонкостям.

Специальным английским занимался он сам. Не знаю, для чего он это делал: чтобы сэкономить мои деньги, или чтобы помучить меня? Но мне эта мука была приятна. Нашим отношениям я нашла четкое определение, позволявшее относится к нему с искренней теплотой и принимать его ответные чувства, не переходя той грани, что так пугала меня. Мы стали хорошими друзьями. Я знала, что обманываю себя, но пока меня это устраивало.

Через полгода я обнаружила, что он почти перестал говорить со мной по-русски. Медленно, но верно Макс все же добился своего. Русские слова вставлял в исключительных случаях, когда не мог объяснить мне по-английски, и когда видел мой беспомощный, растерянный взгляд. Но за что я ему особенно была благодарна, так это за тактичность, с какою он поправлял мои ошибки.

Однако посадить меня окончательно в языковую клетку ему не удалось. Через три месяца после разборок с Гранатой ко мне приехал Мишаня. Это время ему понадобилось на окончание работ по заказам и продажу оборудования фабрики. Вырученную сумму он оставил дочери, только что вышедшей замуж. Павлу якобы его долю перевела я. Макс подыскал Мишане приличную квартирку, а я обставила ее мебелью и компьютером с интернетом.

Мистера Ландвера Мишаня принял за того самого человека, который и будет финансировать мой безумный проект. «Безумным» он назвал его потому, что от Мишки, хотя всю жизнь он имел дело с золотом и бриллиантами, всегда требовали неимоверной красоты за минимальные деньги. А тут его не ограничивали ни в чем – ни в фантазиях, ни в затратах. Мне нужна была дорогая красота. Красота и оригинальность, свой неповторимый стиль. Стиль ювелирного дома «Кремерз Хаус».

Еще до его приезда я стала подыскивать помещение для мастерской. Вернее, этим занимался Макс, а я осматривала и выносила решение. Поиски заняли приблизительно месяц, но я нашла то, что хотела. Это была часть одного из этажей трехэтажного здания. Из прихожей, в дальнейшем ее переделали в бункер с камерой для опознавания посетителей, был вход в большое помещение, где можно было расположить все необходимое оборудование и рабочие места. Окон не было, только узкие щели под потолком, что для ювелирного производства весьма кстати. С двух сторон этой большой залы симметрично находилось по две двери в небольшие комнаты. Я их сразу распределила: одна – кабинет Мишани, одна – мой офис, следующая – сейф и последняя – техническая (туалетная).

При оборудовании мастерской стало понятно, какой клад я приобрела в лице Мишани. Он отлично во всем разбирался, знал, что покупать, сколько, на чем можно сэкономить и как все разместить, чтобы было удобно.

После того, как Мишаня немного обустроился, а главное, понял, что от него требуется как от профессионала, встал вопрос о мастерах. Для начала мы решили пригласить ребят из Москвы, за которых Миша ручался, как за ювелиров-универсалов очень высокого класса. Некоторые из них были неплохо устроены и на родине, но не прочь были, как оказалось, поработать и за границей. Поэтому с первого дня, как только мы оборудовали мастерскую, в ней началась работа.

Что касается творческого процесса, то был тут один существенный нюанс. Дело в том, что я, как только начала вынашивать этот фантастический проект, свой ювелирный дом, приняла для себя одно важное и ни при каких обстоятельствах не нарушаемое условие: из стен моей мастерской не выйдет ни одного изделия, которое мне не нравится. Пусть оно будет оригинальным, супер-профессионально выполненным – но если оно не отвечает моим эстетическим воззрениям и вкусам, то будет безжалостно браковаться. И напрасно Мишаня уговаривал меня, намекая, что не у всех такой тонкий вкус, а найдутся и те, кто будет «писать кипятком», я была непреклонна. И это вызывало у нас самое большое количество споров и разногласий.

Мишаня в ювелирном деле был богом, магом, волшебником. Он мог сотворить буквально все, но основным мотивом его фантазий, его «коньком» все же было русское псевдобарокко, по крайней мере, так для себя я определяла его стиль. А мне нужно было что-то абсолютно другое, то чего не было у других. Мне хотелось заявить о себе чем-то особенным, как, впрочем, любому нормальному думающему человеку, независимо от области применения его сил.

Проблема состояла еще и в том, что я не была ни профессиональным ювелиром, ни профессиональным художником, и муки творчества переживала впервые. К тому же я хорошо представляла, что покупателями моих изделий будут не просто богатые люди, а очень богатые. И за эти деньги я должна была предложить нечто такое сногсшибательное, чего они не найдут ни в каком другом месте.

Я начала скупать всевозможные фотоальбомы ювелирных украшений разных народов, эпох, мастеров. Просиживала по ночам в интернете, пытаясь зацепиться хоть за какую-то деталь, которая вывела бы меня на главное направление. Этот безумный поиск продолжался бы до бесконечности, если бы не Макс. Наверное, планида у него такая – выручать меня из всевозможных мною же созданных проблем.

До этого он не особенно вникал в суть наших с Мишаней споров и дискуссий, считая, что это не его сфера интересов. Правда, иногда с любопытством разглядывал меня – как потом выяснилось, его смущали мои покрасневшие от бессонницы глаза и не выспавшийся вид.

Мы сидели в кабинете за столом и разбирали очередную главу принесенной им монографии по определению различных характеристик изумрудов. У него зазвонил сотовый. Максу много звонят, он занятой, деловой человек с большим количеством связей. Половину этих связей составляют женщины. Вот и сейчас позвонила очередная якобы клиентка. Почему «якобы»? Потому что если бы это действительно была клиентка, он вел бы разговор при мне, а так, извинившись, вышел.

Как хорошо, что все уже сказано до меня. Миллионы людей переживают подобные чувства, но только кому-то одному дано вот так просто сказать: «Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами…» И не надо изобретать никакого велосипеда. Спасибо вам, Марина Ивановна.

Рассуждая на привычную для себя тему, я поудобнее пристроила руку под голову в ожидании его возвращения и… провалилась. Очнулась оттого, что у меня занемела вся правая сторона тела. Макс сидел рядом в терпеливом ожидании, задумчиво теребя волосы на виске. Увидев, что я проснулась, он начал без околичностей:

– Кэтрин, тебе надо было отменить сегодняшнюю нашу встречу.

– Почему? – Удивилась я. С какой такой стати я должна лишать себя удовольствия видеть его?

– Я не знаю, что ты делаешь по ночам, это твое личное дело… Но…

Продолжить он не смог из-за моего истерического хохота.

– Я сказал что-то смешное?

Конечно, смешное. Я же не интересуюсь, где и с кем он проводит ночи. Я приговорила нас к полной свободе друг от друга.

– Макс, мне стыдно признаться, но я сплю с компьютером.

Он внимательно выслушал мой экспрессивный рассказ о муках рождения собственного стиля, творческих метаниях и идиотских желаниях покорить избалованную публику, но не проявил к этому, как всегда, особого интереса. Только на прощанье с сочувствием посмотрел. А через несколько дней меня разбудил его очень ранний звонок:

– Алло, Кэтрин, я не прервал твои интимные отношения с очень умной машиной?

– Нет, ты прервал мой утренний, сладкий сон.

– Извини, я обычно в это время уже не сплю.

– Макс, ты хочешь, чтобы я составила тебе в этом компанию?

– Не возражал бы. Но я не об этом. Мне только что пришла в голову одна интересная мысль. А что, если тебе снова взглянуть на твое «испанское наследство»?

Макс, умница, светлая голова! Как же я сама об этом не подумала? А не подумала потому, что при упоминании о нем у меня в глазах возникал только один блеск. Его было так много, что я толком и не рассмотрела самих украшений. Да и ни к чему мне это было тогда.

– Окей, заезжай за мной в девять!

– А занятия?

– Макс, посмотри на часы. Ты звонишь мне в пол-седьмого утра. А сам хочешь, чтобы я вырабатывала у себя терпение, ерзая на стуле?

На этот раз я внимательно и придирчиво рассматривала содержимое железного ящичка. Меня интересовала не ценность камней, а форма, в какую мастер их убрал. Для начала я выбрала украшения с изумрудами. Огромные камни насыщенного зеленого цвета в обыкновенной, на первой взгляд, оправе. Но на второй взгляд замечаешь, что эта изысканная простота сотворена мастером ради того, чтобы подчеркнуть красоту самого камня. Никакой вычурности, нелепых завитушек, бриллиантовой крошки и других отвлекающих от самого камня деталей. А вот на серьгах рядом с изумрудом настоящий ювелирный шедевр – золотая роза. Сразу возник рой идей, как можно изменить композицию, что добавить или убрать. Слава Богу, я нашла то, что так безуспешно до сих пор искала! Теперь я знала, что меня ждет успех.

Когда я, радостная и воодушевленная, подлетела к Максу по выходе из хранилища, то застала его в каком-то странном удивленно-задумчивом состоянии. В вытянутой руке он сжимал свой сотовый, не отводя от него глаз.

– Какие-то проблемы? – Спросила я, кивая на аппарат

– Да нет, пустяки. Ну, а у тебя как дела? Что-нибудь нашла?

– Макс, можно я тебя поцелую? – Я чмокнула его в щеку.

Опять этот дурманящий аромат. Какая сладкая пытка!

В машине я достала коробочку, куда положила выбранные украшения, и передала ему, чтобы он рассмотрел их поближе. Попросила выбрать из нее серьги и надела их.

– Тебе очень идут зеленые камни, – оценил он.

– Я знаю.

– А теперь можно я тебя поцелую?

Он наклонился и нежно поцеловал, но не в щеку, а в шею рядом с серьгой.

Змей-искуситель, опять за свое! Наверное, так ты целовал прошлой ночью ту худющую кикимору, что прямо-таки повисла на тебе…

Позавчера Макс пригласил меня в ресторан по случаю полугодового юбилея моего «восшествия на престол». Я только отошла к зеркалу, чтобы поправить прическу, как тут же к нему подлетела эта «мочалка». А потом все время, что мы там были, делала ему разные знаки. Вечер был испорчен. Но самое неприятное случилось позже, когда она стала посылать ему сообщения на сотовый, и он, думая, что я ничего не понимаю, быстро расплатившись, отвез меня домой. А сам…

Теперь ты поняла, Катерина, что с таким мужчиной лучше дружить, чем… Чем, что? Не задавай глупых вопросов. Господи, кем и какой надо быть, чтобы удержать такого мужика?

Привезенные мною украшения Мишаня разглядывал довольно долго, и в лупе, и без нее. Я уже сама немного разбиралась в камнях, но мне была важна его оценка не только их, сколько всего изделия, а главное, понравившегося мне стиля.

– Ну, что же, Катюша! Модели совсем неплохие. Есть над чем подумать. Сами камни исключительные, и чистота, и размер. Да к тому же антиквариат!

– Я думаю, Миша, раритет. Век эдак 15—16.

Мишка присвистнул.

– Это тебе того, твой подарил?

Я не сразу поняла, о чем он.

– Ну, этот, твой друг, адвокат?

Мне пришлось утвердительно кивнуть головой.

– Что же, хороший подарок, – одобрил Мишаня. – Он это купил?

– Нет. Это семейная реликвия. Ты слышал что-нибудь о золоте испанских евреев?

Я собрала драгоценности и пошла спрятать их в сейф. Когда вернулась к Мишане, то нашла его с вытянутым от удивления и восхищения лицом.

– Кать, я вспомнил. Мне несколько лет назад один мой клиент показал статейку из израильской газеты, ну, у них там того, много газет на русском языке выходит. В ней говорилось, что одна богатая, но одинокая дама, завещала государству Израиль драгоценности, полученные ею в наследство от своих предков, испанских евреев. Уж не знаю, чего там было, но оценивалось это…

И он назвал сумму, от которой у него и вытянулась физиономия.

Обсуждая и разбирая эскизы, сделанные Мишаней, мы пришли к выводу, что нужно обязательно сфотографировать оригиналы. Тем более что покупка хорошей фототехники была в ближайших планах: на подходе первые изделия «Кремерз Хаус».

О работе ювелирного производства я знала едва ли не все, но в теории. Павел всегда подробно делился со мною всем, что случалось в его жизни. Поэтому, когда он вошел в долю к Мишане, став его компаньоном, мне не надо было постоянно присутствовать у них на фабрике, чтобы досконально изучить тонкости технологического процесса. Я вместе с ним заочно начала осваивать разные ювелирные профессии. Вначале Паша занимался тем, ради чего Мишаня и взял его к себе: контролем и учетом золота и камней, расчетом цены каждого изделия, а также контролем над мастерами.

Но заказов было много, а рабочих рук не всегда хватало. И мой муж, никогда не чуравшийся никакой работы, потихонечку научился разным подсобным ювелирным специальностям: делал резинки с деталей изделия, восковки, стал литейщиком золота и серебра, наносил эмали и выполнял массу других тонкостей, о которых я как обыкновенный несведущий человек и не подозревала. Помимо этого, он подробно объяснял мне, что такое закрепка камней, ювелирные «елки», и какие чудеса творят настоящие мастера-модельеры.

Каждый вечер за ужином он так красочно это описывал, что мне казалось, будто я сама работаю в этом бриллиантово-золотом балагане. Почему балагане? Да потому, что мои дилетантские представления о ювелирном деле как о точнейшем и чистейшем производстве были полностью уничтожены. Судя по степени загрязненности его рабочего халата, который он периодически приносил для стирки, работа ювелира была как раз очень даже пыльная и грязная, а временами и жаркая, о чем свидетельствовали многочисленные коричневые подпалины.

Он взахлеб рассказывал о каком-нибудь новом заказе, для которого Мишаня выдал очередной шедевр, описывал его хитроумную и оригинальную конструкцию. У меня перед глазами сверкало чудо-великолепие. Но через две-три недели Паша приносил какую-то матово-шершавую фиговину из серебра со следами воска или гипса. И я с пренебрежением спрашивала: ну, и где тут шедевр? Вещица была грубая, без каких-либо намеков на изысканность. А вот недели через три передо мной лежал обещанный шедевр, отлитый из золота, отполированный до положенного идеального блеска, со сверкающей россыпью бриллиантов. При этом Павел сокрушался, что заказчик подкачал, решил сэкономить на камнях, поэтому пришлось вставлять не самого лучшего качества. А по мне, так это была неописуемая красота!

Теперь же все свои теоретические познания я воплощала в реальность. Поэтому когда начались работы в мастерской, я не задавала глупых вопросов, не давала нелепых рекомендаций. Наоборот, все мои чудо-мастера были уверены, что на этом деле я «съела собаку», а то и две. Разумеется, я не разубеждала их в таком приятном для меня заблуждении. И в этом мне помогал Мишаня.

О нем разговор отдельный. Я восхищалась его умением грамотно организовать сложный технологический процесс, быть в курсе всех работ, вовремя проконтролировать и подкорректировать, найти любую ошибку, за всем проследить и до глубокой ночи, когда уже в мастерской никого не осталось, что-то рисовать, рассчитывать. А еще он успевал ставить на ночь литье, чтобы пришедшие утром мастера имели все необходимые детали. Это был настоящий работоголик, не понимающий, как можно жить по-другому.

Вдобавок к знаниям всех ювелирных премудростей Мишаня умел выданные им на гора шедевры запечатлевать для вечности, то есть не менее профессионально их фотографировать. Что это особое искусство, я поняла, когда стала ему обучаться под Мишкиным руководством. Он оборудовал мини-фотоателье, где мы, меняя фоны, ракурсы, освещение и композиции, стали снимать наших «звезд» – первые работы, выпущенные ювелирным домом «Кремерз Хаус».

Это был настоящий полет фантазии Михаила Файнберга. Не знаю, кто из нас был более счастлив, он или я. Каждая вещь была необычайно красива, конечно же, на мой вкус. Но, глядя на эти стильные и уникальные вещицы, я понимала, что он у меня не самый худший. Красота каждой из них была неповторима – изготовление второй такой вещи не предполагалось. Только по особому заказу покупателя.

Я смотрела на эти первые сверкающие ласточки и подсчитывала, сколько времени мне понадобится, чтобы заполнить ими три магазина, к открытию которых следует начинать готовиться в соответствии с разработанным мною планом.

Мне понравилось, как грамотно и искусно Мишаня использовал стиль изумрудного гарнитура «испанского наследства», поэтому продолжила работы в этом направлении, каждый раз привозя из банка новый комплект. Мишка долго и внимательно рассматривал уникальные драгоценности, ничего не говоря, только недоуменно пожимая плечами. На четвертый или пятый раз, вертя в руках колье с рубинами и бриллиантами, он не выдержал:

– Удивительно! Но это действительно старинная работа!

– В каком смысле? Ты разве сомневаешься?

– Катенька, я же тебе ту историю про аукционы не придумал. Так ведь на самом деле богатых дураков «делают». Ты думаешь, умельцу сложно освоить закрепку времен Фаберже или вот этого неизвестного мастера и найти старинный камень с соответствующей огранкой? А нет, так огранить под заказ? Ювелирные подделки удаются чаще всего. А у твоего хахаля вон этого добра сколько. Я и подумал, может он того, по незнанию столько денег на дорогие безделушки потратил.

Мишаня недолюбливал Макса, но денег его пожалел.

Я надела на себя эту потрясающую роскошь, чтобы оценить весь комплект. Но глядя в зеркало, думала только об одном, интересно, куда бы сейчас Максу захотелось меня поцеловать? Да, сладкую пытку я себе придумала.

Когда все содержимое сейфа было переснято в разных ракурсах и положениях, мне пришла мысль сделать одно из этих уникальных средневековых произведений искусства своей «визитной карточкой». Макс эту идею поддержал, тем более что надо было приступать к обдумыванию рекламной компании. Сказка про русскую золушку, ставшую в одночасье, английской миллионершей, сама по себе великолепный пиаровский ход. Но упоминание о наличии у меня испанских драгоценностей значительно повышало мои шансы получить титул «Бриллиантовой королевы».

Выбирать долго не пришлось. Тот самый изумрудный гарнитур, что дал направление стилю «Кремерз Хаус», и стал его эмблемой. Именно его фотографии будут помещены во всех рекламных буклетах и проспектах.

Глава 12. Любовь или предубеждения?

Была середина мая, работы в мастерской шли полным ходом. Мишаня на основе средневекового дизайна выдавал одну идею за другой. Увеличилось количество мастеров. Да и мне уже не требовалось столько времени для занятий языком. Я сократила их до двух раз в неделю. К сожалению, пришлось прекратить наши уроки с Максом, но я постаралась их компенсировать чем-то другим. Все время я проводила в мастерской. Но по вечерам, какой бы ни была занятой или усталой, обязательно ходила с ним туда, куда он меня приглашал: в театр, в кино, на концерт, в ресторан. С ним везде было хорошо и комфортно.

В последнее время Макса стал занимать процесс постепенного ввода меня в профессиональный круг высокого уровня. Он начал с людей, лично знавших Самоэля. И однажды мы пришли на шабатний ужин, то есть в пятницу вечером, в один дом, где хозяином был известный в ювелирном мире специалист по драгоценным камням Бенжамин Опельбаум. Свою карьеру он начинал еще мальчишкой у Самоэля Штокмана, которого считал своим учителем, и не только в профессии.

Мы сидели за огромным столом, вместившим многочисленную разновозрастную семью Бенжамина. Все ее члены, не сговариваясь, делали только две вещи: хорошо кушали и разглядывали меня, не скрывая своего любопытства, как какую-то диковину. Если бы не Макс, плечо которого я физически ощущала рядом, я бы не задумываясь, смылась из-под обстрела этих жестоких в своей наивности взглядов.

Но старикашка догадался, видимо, что я чувствую себя не очень уютно в его доме, а может быть, имя Самоэля навеяло на него приятные воспоминания о молодости, и он начал рассказывать. В первую очередь, конечно же, о самом Самоэле, каким мудрым и неординарным человеком он был, о его семье и окружении, в том числе, как я поняла, и об отце Макса. Не забывал в этих историях и себя, показывая свою находчивость и изворотливость в самых разных ситуациях. Рассказчиком он оказался живым и обаятельным.

К тому времени я уже много знала о человеке, по воле которого так резко изменилась моя жизнь, и одно упоминание его имени у меня вызывало благоговейный трепет благодарности. Мне всегда хотелось знать о нем больше. А эти рассказы живого очевидца рисовали передо мной такие реалистичные картины, что я, не стесняясь, стала выспрашивать Бенжамина: почему Самоэль поступил так, а не иначе, что при этом сделал его сын, как к этому отнеслась жена Самоэля – как будто этих людей я знала всю жизнь, а теперь просто хотела уточнить некоторые мотивы их поступков. И как часто бывает в подобных случаях, вечер, поначалу показавшийся малоприятным, стал удивительно теплым и трогательным.

Потом Бенжамин пригласил нас к себе в кабинет, где Макс, ничего перед ним не скрывая, обрисовал ситуацию. Вот мол, наследница, хочет продолжить славу Бриллиантового короля. Строит свой бизнес, ювелирный дом с сетью магазинов по всей Европе. Но никаких связей и нужных знакомств нет. Сейчас усиленно занимается изучением камней, но лучшего учителя в этой области, чем уважаемый Бенжамин, не сыщешь. Теперь уже сам старикан, не скрывая своего любопытства, разглядывал меня.

Когда мы уходили, и Макс нагнулся, чтобы попрощаться с ним, старик что-то шепнул ему на ухо и похлопал по плечу, после чего Макс немного смутился и залился краской, что было ему совсем не свойственно.

– Что он такого сказал, что ты так покраснел? – незамедлительно приступила я к расспросам, когда мы сели в машину. – Что ты носишься со мной, как со списанной торбой?

– Дурочка, наоборот, ты ему очень понравилась. Он сказал, что научит тебя всему, что знает сам.

– Это так важно? – все еще с тревогой в голосе спросила я, не очень-то ему доверяя: так просто смутить мистера Ландвера дано не многим.

– Его рекомендации откроют для тебя любые двери.

Да, была именно середина мая. По воскресеньям меня обычно будил звонок Макса, вызывающий на утреннюю пробежку. Я, как правило, устраивала целый спектакль, пытаясь вызвать хоть каплю сочувствия и оставить меня в покое на эти два, самых важных в моей жизни часа. Но бесполезно, Макс в каких-то вопросах бывает неумолим. Стоя под душем, я обычно размышляла о том, что, должно быть, жена от него ушла, скорее всего, по этой самой причине: он слишком усердно заставлял ее бегать по утрам, вместо того, чтобы заниматься более приятными вещами.

В это воскресенье я открыла глаза одновременно с его звонком.

– Кэтрин, как ты смотришь на то, чтобы провести день на природе, например, пикник на реке?

– Если ты думаешь, что я откажусь, то ошибаешься.

– Окей. В девять я у тебя.

Я посмотрела на часы: восемь. И тут же прописала себе полчаса здорового утреннего сна. Открыла глаза без четверти девять и пулей бросилась в ванну. Ровно в девять раздался звонок в дверь. Иногда Макс бывает до неприличия пунктуален. Увидев меня в халате и с полотенцем у лица, он состроил насмешливую мину и направился на кухню, пошарить в моем холодильнике.

Хорошо, что у меня в тот момент было в руках полотенце, потому что именно им я прикрыла отвисшую челюсть и рефлекторное глотательное движение, характерное в тех случаях, когда ну очень чего-то хочется. А мне вдруг резко захотелось его. Почему так бывает: смотришь на человека и никаких эмоций, или, по крайней мере, можешь их контролировать, а потом зацепишься за какую-то деталь, после чего можно открывать свою передачу «про это» или про то?

Я знаю, за что зацепилась: за его темно-синий пуловер, надетый на голое тело и открывающий упругую мужскую шею с проблеском тонкой золотой цепочки. За рукава, подтянутые до локтей, и руки… Я уже несколько раз была в объятьях этих сильных рук.

Еще лучше, что он сразу прошел на кухню. А то бы я притянула его к себе за этот самый пуловер и тихо так приказала: «Никаких пикников! Марш в постель!»

Но из эротических фантазий меня вывел его же совершенно будничный голос:

– Кэтрин! У тебя есть пятнадцать минут на сборы. И не забудь куртку. Вечером будет прохладно.

Я предполагала, что мы выедем за город, поболтаемся два-три часика на природе в каком-нибудь парке, а потом на берегу реки устроим пикничок, и к вечеру усталые, но довольные вернемся домой. Однако Макс повернул не к выезду за город, а совсем в другую сторону, и через некоторое время мы запарковались у железной решетки забора, за которым виднелись вереницы яхт, катеров и других речных посудин.

– Как тебе водная прогулка? – Лукаво улыбаясь, спросил он.

– Значительно лучше, чем бег трусцой.

Макс вытащил из багажника сумку-холодильник, куртку, и мы пошли по шаткому деревянному пирсу в поисках своего транспорта. Вблизи эти суденышки выглядели не так романтично, а некоторые совсем непрезентабельно, с многочисленными заплатами, взбухшими толстыми слоями краски, изредка прикрытые выцветшими брезентовыми покрытиями. Никакого желания путешествовать на подобной халупе у меня, хоть убей, не было.

Но Макс уверенно шел вперед, пока не остановился у несуразной яхты с двумя корпусами и высоченной каютой, надстроенной над ними. Было такое ощущение, что ее строили по имеющимся в Библии описаниям Ноева Ковчега. Вид судна настолько не соответствовал моему представлению о вкусах его владельца, что я стала быстренько подбирать в уме подходящие английские слова, чтобы сложить их в соответствующую этой комической ситуации шутливую фразу. Но тут на свист Макса из соседней, симпатичной и чистенькой яхточки, которую я, занятая своими умственными экзерцизами, даже не заметила, на пирс выскочил молодой парень. Он передал Максу ключи со словами, что двигатель в порядке, топлива полный бак, чистота наведена. Какие могут быть шутки, когда имеешь дело с мистером Ландвером?!

Яхта была совсем новая, с уютной каютой и небольшой палубой. На борту я увидела название: «Элис».

– Почему «Элис»? – Весело спросила я, вспомнив припев популярной песенки.

– Так звали мою маму, – очень серьезно ответил он. Такой тон навел меня на мысль, что я ничего о нем не знаю.

Когда мы миновали городские окраины, Макс обратился ко мне:

– Хочешь научиться управлять яхтой?

– А можно?

– Тебе можно все.

– Почему?

– Ты одна из тех немногих женщин, которые могут все.

Слышать подобное чертовски приятно, хотя, по сути, смысл комплемента сводился к некрасовской бабе, избе и коню. Мне всегда казалось, что каждый должен заниматься своим делом, и женщину совсем не красит умение делать все. Я уже собралась начать дискутировать с Максом, приведя бессмертную цитату русского классика, но осеклась, в который раз вспомнив, что мы с ним учились по разным школьным программам. Вряд ли английским поэтам приходила в голову нелепость искать у женщин в своих селениях качества, более свойственные каскадерам.

Но мыслям не сиделось спокойно, и я вспомнила Павла, который оценивал мои способности с противоположного конца шкалы. Звучало это приблизительно так: «не лезь, это не женское дело» или «не суйся, ты ничего в этом не понимаешь», а еще лучше – «это твои женские бредни». А этот говорит, что могу все!

Мы плыли по широкому течению реки, вдоль незамысловатых берегов, очень напоминающих наши среднерусские пейзажи. Скорость яхты была небольшая, и ветер приятно развивал волосы. Но все равно у меня было ощущение полета, полета в счастье, потому что рядом со мной стоял сильный, умный, красивый, уверенный в себе и во мне мужчина. Все уже сказано до меня: женщине для счастья нужен мужчина. Мужчина, которому сегодня я скажу «не уходи!» А там будь, что будет. Главное, что я, наконец-то, решилась.

Через какое-то время наша яхта причалила у симпатичного аккуратного пирса, и мы сошли на берег. Тропинка вскоре привела в настоящий лес с толстенными вековыми дубами, стройными соснами и густым подлеском. Где-то в вышине, в кронах деревьев стояла разноголосица птичьего гомона. Я даже испугалась:

– Макс, а мы не заблудимся? Ты хорошо знаешь дорогу?

В ответ он улыбнулся и взял меня за руку. Стало так хорошо и спокойно, что теперь было все равно, куда идти, лишь бы с ним.

– Сейчас ты кое-что увидишь. – Он раздвинул ветки, мешавшие обзору, и прямо передо мной открылся потрясающий вид.

Где-то я уже видела подобное. Конечно, в кино. Но до этого читала. Это же Джейн Остин! Классика английского романа! Наверное, сама Джейн Остин описала бы открывшийся вид так: взгляд уперся в темное зеркало пруда с разбросанными по его берегам одинокими кустарниками. Но это была только небольшая часть пейзажа. В центре его находилось огромное величественное здание с потемневшими от времени стенами, с зеленой крышей, полукруглой колоннадой, и рядами высоких окон, в которых весело, без всякого стеснения отражалось ослепительно яркое весеннее солнце. Дом стоял на вершине широкого зеленого холма, что позволяло ему во весь рост красоваться своим отражением на ровной поверхности воды.

– Пемберли! – С восторгом выдохнула я, потому что в этот миг я была уже не незадачливой радисткой Кэт, а мисс Элизабет Бенет.

– О чем ты?

– Макс, я же выросла на английских буржуазно-любовных романах. Я столько раз его представляла, когда читала «Гордость и предубеждения».

– Нравится?

– Безумно!

– Хочешь такой?

– Зачем мне? От города далеко, каждый день не наездишься.

– Может, зря ты все это затеяла?

– Что именно?

– Мастерскую, «ювелирный дом»?

– А ты почему себе не купишь? – спросила я, чтобы перевести разговор на другую тему. Он усмехнулся:

– Ответ прозаичен. У меня нет столько денег.

Господи! Ну, зачем он все испортил?! Опять эти разговоры про деньги! Неужели из-за них так старается? Как здорово, что уже все сказано до меня «… а счастье было так возможно, и так близко…» Спасибо вам, Александр Сергеевич! Вы, как всегда, правы. Но каков подлец, а?! Привез меня сюда собой и роскошью соблазнять. А я-то, дура, хороша! Чуть было не поверила! И кто это только придумал, что для счастья женщине нужен мужчина? Просто иногда душе хочется тела.

Но я уже не хотела этого мужчину, по крайней мере, сегодня.

Обойдя пруд, мы подошли к дому. К нам вышел служитель, одетый в ливрею слуги 19 века, и поинтересовался, не желают ли господа приятно провести время в поместье. Так как мы желали, то нам был предложен длинный список всевозможнейших развлечений. Всех не упомню, но были и банальные, такие, как рыбалка на лесном озере, катание верхом на лошадях, в каретах и повозках, на старинных и обычных велосипедах, прогулка на лодках. Менее распространенные: работы в кузнице и гончарне или в ткацкой мастерской. Но более всего меня привлекла возможность разыграть какое-либо историческое действие в костюмах той эпохи и даже в них пообедать, отведав блюда, приготовленные по старинным рецептам.

Макс направился в конюшню выбрать себе лошадь и стал уговаривать составить ему компанию, на что я категорически отказалась:

– Могу я хоть чего-нибудь не уметь?

Пока он совершал верховую прогулку, я с удовольствием осмотрела интерьеры дома, великолепие которых подсказало, во что нарядить себя и его, чтобы сублимировать свое разочарование в приемлемую и подобающую моему настроению форму. Когда он вернулся, все уже было решено.

Нашу экскурсию по поместью мы продолжили на велосипедах, любуясь многовековой рукотворной красотой парка, достойной со всем основанием слыть чудом самой природы.

– Устала? – С сочувствием спросил мой спутник после того, как отдал наши транспортные средства и расплатился за полученное удовольствие. – Сейчас вернемся на яхту, устроим пикничок, а потом домой.

– Нет. Я тоже решила сделать тебе небольшой сюрприз. Не только тебе меня удивлять.

Господи! Как я обожаю эти задорные искорки его черных глаз. Я просто не могу позволить себе их разжигать, потому что боюсь сгореть в их огне.

– Я приглашаю тебя на обед. Как тебе начало 19 века? Отказываться бесполезно – обед уже заказан.

В столовой, куда после переодевания мы были приглашены, нас встретил хозяин дома, пожилой господин с бесцветной внешностью. В моем представлении британские аристократы выглядели более привлекательными. Но какое мне, в конце концов, до него дело, если рядом со мной мужчина, способный по своим внешним данным предстать в облике того романтического героя, каким я хочу его видеть?!

Услышав мой акцент и узнав, что я из России, хозяин принялся рассказывать, что в последнее время у него бывает немало русских, удивляющих его большим размахом и полетом фантазии.

– Боюсь разочаровать вас своей фантазией, сэр. Когда я увидела ваш дом, мне стало ясно, я попала в Пемберли. Поэтому очень бы хотела почувствовать себя Элизабет Бенет, а моему спутнику, уверена, к лицу наряд мистера Дарси.

Свою внешнюю непривлекательность этот человек полностью компенсировал прекрасным воспитанием и деликатностью манер.

Обед стоил тех денег, что я за него уплатила. Нам подали его на старинном серебре и тончайшем фарфоре. Вина были изысканы, блюда вкусны. Вокруг бесшумно сновали лакеи. Мы сидели друг напротив друга в одеждах фасонов позапрошлого века. На мне было легкое светлое платье с глубоким декольте и высоким лифом. Волосы подобраны и уложены в соответствии с требованиями моды того времени. На Максе костюм, похожий на фрак, темно-зеленого цвета, с высоким воротником, какой-то сложный галстук и белый жилет с бесчисленным количеством пуговиц.

Он почему-то был очень серьезен. Я же, наоборот, чувствовала душевный подъем от всей ирреальности происходящего. Мне казалось, что я снимаю кино, используя пока чужой сценарий, но скоро, очень скоро начну делать свою оригинальную версию.

– Кэтрин! Ведь ты не просто так выбрала этот роман. – Он открыто смотрел на меня. – Ты хочешь, чтобы я что-то изменил в себе, как Дарси? По-моему, у меня не осталось никакой гордыни. Или тебя еще что-то смущает?

– Ты забываешь, что Элизабет тоже должна измениться и избавиться от своих предубеждений.

– Так в чем дело? Что тебя держит? Мы знаем друг друга уже больше полугода, разве ты не видишь, что я совсем другой?

Вижу. Но это – оболочка, красивая обертка. А внутри ты все такой же: тебя интересуют мои деньги, и ты не сторонник постоянных связей. У меня не хватит сил удержать тебя. Но и отпустить уже не в состоянии. Поэтому держу на самой прочной привязи – хорошем гонораре. Какая связь для тебя может быть прочнее денег?

– Макс, давай не будем выводить наши отношения за рамки дружеских и деловых. Что тебя в них не устраивает?

– Почему ты не хочешь сделать их ближе?

Такой прямоты я не ожидала. Мне льстило, что этот мужчина рядом со мной всегда и везде. Но вдруг отчетливо поймала себя на мысли, что если уступлю ему, то вскоре потеряю. И что мое утреннее желание его было всего лишь искушением, с которым я справилась. Поэтому принялась уверенно выстраивать оборону.

– Помнишь, когда я предложила тебе остаться моим управляющим, ты спросил, зачем ты мне нужен?

– Да, и получил подробные объяснения.

– Теперь ответь на мой вопрос. Зачем я тебе? Разве у тебя нет недостатка в женщинах? Тебе стоит только мигнуть, любая будет твоей.

– Мне не нужна любая. Мне нужна…

– Прекрати. Я – слабая женщина, еще, не дай Бог, поверю. Если ты думаешь, что я чем-то отличаюсь от других особей женского пола, то ошибаешься. У меня все как у остальных. Ничего нового или особенного ты не обнаружишь.

Слава Богу, он не стал продолжать опасного разговора.

После обеда нас проводили в музыкальную комнату. Я села за великолепный рояль. Мне давно не приходилось играть на инструменте, а на таком вообще никогда, поэтому вначале почувствовала естественное волнение. Но желание спеть ему было сильнее.

Я знаю, что ему нравится, от чего он тащится. Конечно, мое исполнение не сравнить с оригиналом, к которому он привык, но еще в далекой юности подбирая эту мелодию, я как будто предчувствовала, что придет такой чудесный момент в моей жизни, и я спою ее ему. Ну, не подведи, родная музыкальная школа!

Я запела «Yesterday», думая, что делаю это для него. Но потом поняла, что мне все равно, понравится ему или нет. Для меня самой это было намного важнее.

– Я не предполагал, что ты так хорошо поешь, – сказал Макс после небольшой паузы. А потом улыбнулся, как будто что-то понял.

– Кэтрин, ты хотела сделать мне приятное? Спой еще что-нибудь!

Я постаралась найти эквивалент своему настроению в русском репертуаре. Долго выбирать не пришлось. Горчинка разочарования все еще остро чувствовалась в моем отношении к нему, поэтому в голове моментально возник «жестокий романс»: «Я, словно бабочка к огню, стремилась так неодолимо, в любовь, в волшебную страну, где назовут меня любимой…» Особенно, на мой взгляд, мне удался куплет про «любовь – обманную страну». Правда, с «образчиком наивности» я не имела ничего общего.

Глава 13. От одного берега памяти к другому

В полном молчании мы вернулись на яхту. Был еще только ранний вечер. И волшебство сегодняшнего дня продолжалось в переливах солнечной россыпи на испещренной мелкой рябью поверхности реки, в звонких лягушачьих трелях и далеком стрекоте кузнечиков. Возвращаться в город совсем не хотелось. Мы сели на палубе в раскладные пластиковые кресла, которые мой хозяйственный спутник извлек из недр судна.

– Ты поломала все мои планы с пикником, – сказал он, открывая сумку-холодильник. – Хочешь выпить?

– И закурить. Разве ты не знал, куда меня везешь?

– Я езжу сюда только покататься верхом, – сказал он, смешивая мне в большом пластиковом стакане виски с колой, а себе наливая неразбавленный.

Я лениво посмотрела на него.

Ври больше! Хотя, какое мне дело, куда ты водишь своих подруг? Ты подарил мне чудесный день, и спасибо тебе за это.

Он раскрыл свой портсигар, в нем уже привычно лежало несколько тонких женских сигарет специально для меня. Я сделала пару затяжек, и приятная нега разлилась по всему телу.

– Макс, поговори со мной по-русски.

Мелкие волны лениво шлепали о борт нашей яхточки, и их шелест отчетливо слышался в тишине вечера. Макс не торопился с ответом. Наконец, произнес по-русски:

– О чем?

Теперь задумалась я.

– О нем и поговори. Откуда ты его так хорошо знаешь?

– В моей семье говорили только по-русски.

– А как твои родители оказались в Англии, в Лондоне?

– Они были заключенными немецких концлагерей, и после войны не вернулись в Советский Союз.

– Твой отец работал у Самоэля? Расскажи мне все, Макс.

Он опять о чем-то задумался.

– Ты уверена, что тебе это будет интересно?

– Конечно. Почему ты сомневаешься?

– Я никогда об этом никому не рассказывал, тем более женщине.

Да, твоим женщинам нужно от тебя совсем другое. А мне? Почему я не могу вот так просто положить руку тебе на колено и, двигая ее все выше и выше, довести процесс до критической точки? А там внизу уютная каюта… Почему меня все время что-то сдерживает? Впрочем, я знаю, почему. Причин, к сожалению, слишком много, и первая из них – я не верю тебе. Не верю в себя. Потому что мне страшно… Может быть, если я буду больше о тебе знать, то избавлюсь от этого гнусного чувства?

– Мне можно…

– Хорошо. Тогда слушай. Мой отец из Украины. Из города… название очень напоминает Венецию.

– Винница, я думаю.

– Да, точно. Винница. Когда началась война, ему было пятнадцать. Он был шустрым и сметливым мальчишкой. Рассказывал, что с раннего детства помогал отцу в мастерской, тот был портным (хорошая еврейская профессия). Ходил во всевозможные кружки, делал модели самолетов, все время что-то разбирал, собирал, чинил. Он говорил, что это и спасло ему жизнь в лагере. Он умел из тряпок сшить что-то из одежды под лагерную форму, чтобы зимой было потеплее, починить обувь, даже подарки к Новому году мастерил. Он был светлый человек, наверное, в то время окружающим это было очень нужно, поэтому его старались спасти. Много раз предупреждали об облавах, прятали от какой-нибудь сволочи, особенно ненавидевшей евреев. Перед самым окончанием войны ему удалось пристроиться на работы при лазарете. В общем, в печь не попал чудом. А мама из Белоруссии. Ее семья перед войной жила в Минске. Когда началась война, ей было лет десять-одиннадцать. Она больше отца любила вспоминать свое детство, хотя помнила его меньше. По всей видимости, ее отец был каким-то крупным начальником. Его увозили на работу и привозили на легковой машине. Они жили в большой квартире, только у них в доме был телефон. Ее мать, моя бабушка, была учительницей русского языка и литературы. В доме на идиш не говорили, только по-русски.

Макс замолчал, видимо, переполненный воспоминаниями. Мне было интересно слушать, как этот далекий от всего советского человек, выросший в другом мире, воспитанный совершенно на другой культуре, и мало представляющий, где такая Белоруссия и что такое Винница, так старательно произносит эти названия.

– Машину, на которой отец отправил их в эвакуацию, разбомбили недалеко от Минска. Тогда же погибла ее мать. А потом она вместе с другими женщинами и детьми попала к немцам. Выжила только потому, что внешне не была похожа на еврейку. Кто-то подсказал ей переделать свое имя Алиса в Ларису. В лагере она сдавала кровь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бар-мицва – день тринадцатилетия мальчика, отмечаемый с особой торжественностью. Согласно еврейским законам, с этого времени он сам ответственен перед Богом за свои поступки.

Вернуться