Рене Госинни
Малыш Николя веселится

© 2006 IMAV éditions / Goscinny – Sempе.

Художественные образы, сюжеты придуманы

Рене Госинни и Жан-Жаком Сампе.

Права на товарный знак сохранены за издательством IMAV.

© Левин В. Л., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2016

Machaon®

* * *

Жильберту Госинни

Мятеж

Вчера после обеда Жоффруа принёс в школу большой мяч, и на перемене Бульон (наш воспитатель) сказал ему:

– Не надо играть этим мячом; кончится тем, что вы что-нибудь разобьёте или нанесёте кому-нибудь травму.

Тогда Жоффруа взял мяч под мышку, отошёл подальше и, пока Бульон разговаривал с каким-то старшеклассником, шарахнул ногой по мячу, но ему не повезло – мяч стукнулся о стену, отлетел прямо в руки Бульону, и Жоффруа заплакал. Бульон стал красным, сжал мяч, схватил за руку Жоффруа, и они пошли к директору. Жоффруа не вернулся в класс, потому что Бульон на два дня отстранил его от уроков.

Когда мы шли домой, все были расстроены, потому что Жоффруа – наш друг, а когда вас отстраняют от уроков, бывают жуткие неприятности, и ещё потому, что Бульон конфисковал мяч, а без него на пустыре в футбол не поиграешь!

– Бульон не имел права так делать, – сказал Эд.

– Да уж, – сказал я.

– Права, может, у него и не было, но он сделал, – сказал Руфюс.

– Вот как? – сказал Эд. – Ладно, мы ему покажем, что так нельзя! Знаете, парни, что мы сделаем? Завтра все явимся в школу вовремя, но, когда Бульон зазвонит на урок, мы не пойдём. А потом скажем Бульону: «Если вы хотите, чтобы мы поднялись в класс, отмените наказание Жоффруа и верните ему мяч!» И бац!

Идея была отличная, и мы закричали:

– Гип-гип, ура!

– Точно, – сказал Мексан, – они увидят, что с Бандой мстителей шутить нельзя!

Банда мстителей – это мы, а с нами правда шутить нельзя.

– Если вы хотите, чтобы мы поднялись в класс, отмените наказание Жоффруа и верните ему мяч, ну честно! Так мы и скажем Бульону, – заявил Эд.

– И бац! – добавил Клотер.

– Ну что, все согласны? – спросил Жоаким.

– Да! – закричали мы хором.

– Тогда до завтра, парни! – сказал Эд.

И он ушёл с Жоакимом, который живёт рядом с ним, и по дороге объяснял, что́ мы завтра скажем Бульону. Я был страшно горд, что состою в классной банде настоящих друзей, с которыми нельзя шутить. Альцест шёл рядом, жуя круассан; он вздохнул и, перед тем как уйти к себе домой, сказал мне:

– Завтра будет целая история!

В общем, Альцест был прав; будет целая история, а Бульон раз и навсегда усвоит, кто сильнее – он или мы.

Ночью мне спалось не очень хорошо; так всегда бывает, когда наутро надо делать что-нибудь особенное; и когда мама пришла сказать, что пора вставать, я уже проснулся и очень нервничал.

– Давай, давай вставай, лежебока! – сказала мама. Потом она посмотрела на меня и спросила: – Не хочешь вставать, Николя? Что-то не так?

– Я себя не очень хорошо чувствую, – сказал я.

Это правда, мне было так себе; в горле стоял ком, слегка болел живот, а руки были холодные. Мама приложила руку к моему лбу и сказала:

– Ты и в самом деле немного влажный…

Папа, который только что вышел из ванной, зашёл в мою комнату и спросил:

– В чём дело? У нас утренние предшкольные симптомы?

– Вид у него на самом деле не очень хороший, – сказала мама. – Я подозреваю, что… Знаешь, у его приятеля Аньяна свинка, и…

– Но у Николя уже была свинка, – ответил папа. – Ну-ка высунь язык, феномен.

Я высунул язык, папа погладил меня по голове и сказал:

– Думаю, он выживет… Собирайся, дружище, а то опоздаешь. И не делай такое лицо; если днём тебе не станет лучше, в школу после обеда ты не вернёшься. Договорились?

Я встал. Выходя из моей комнаты, папа обернулся и спросил:

– Тебе, случайно, школа не надоела?

– Да нет, – ответил я.

Когда я пришёл в школу, ребята уже собрались во дворе; говорили все мало. У Клотера был больной вид, а Альцест ничего не жевал.

– Парни, вы Бульона видели? – спросил Эд. – Он уже не будет так веселиться, вот!

– Да, – сказал Руфюс.

– Потому что, раз этого предателя Аньяна тут нет, идти в класс будет некому, а для уроков им нужны мы. Учительница не увидит нас и пойдёт к Бульону узнать, в чём дело, а когда она всё узнает, то пойдёт к директору жаловаться на Бульона. Мы хорошо посмеёмся, вот увидите!

– А как мы это сделаем? – спросил Клотер.

– Когда Бульон зазвонит, – стал объяснять Эд, – все остальные построятся, а мы останемся здесь и никуда не пойдём. Тогда Бульон подойдёт к нам спросить, почему мы не строимся, а мы ответим: «Отмените наказание Жоффруа и верните ему мяч или на уроках нас не будет!»

– А кто ему скажет? – спросил Клотер.

– Ну не знаю, например, я, – сказал Эд, – ты, ты или ты.

– Я? – спросил Руфюс. – Почему я? В конце концов, идея-то твоя!

– Всё ясно, – сказал Эд. – Ты предатель? Я так и думал.

– Я предатель?! – закричал Руфюс. – Нет, месье, я не предатель! Но я не люблю, когда меня держат за дурака! Легко предлагать другим – а вот попробуй сам!

– Точно! – сказали Клотер и Мексан.

– И вообще, я тебе не подчиняюсь! – закричал Руфюс. – Ты не вожак банды!

– Раз так, ты больше не в банде! – сказал Эд.

– Ну и ладно, тем лучше! Не, ну честно! – крикнул Руфюс. – Я не трус, чтобы слушаться тебя, оттого что ты орёшь громче всех!

И Руфюс убежал.

– Пусть валит, – сказал Эд. – Нам в банде предатели не нужны.

– Ну да, – сказал Мексан. – Но в одном он прав – ты нам не командир!

– Да? Хорошо, можешь присоединяться к этому предателю! – заорал Эд.

– Отлично! – закричал Мексан. – Я не люблю, когда мной командуют!

И он ушёл с Клотером и Жоакимом.

– Раз мы остались втроём, – сказал Альцест, – смысла больше нет. Уроки начнут без нас, а мы будем наказаны.

– Ты такой же предатель, как остальные, вот что, – сказал Эд.

– И вообще, зачем Жоффруа валял дурака?! – закричал Альцест. – Бульон ему не разрешил играть этим мячом, вот и не надо было строить клоуна!

– Так ты теперь на стороне Бульона? – спросил Эд.

– Я ни на чьей стороне, – ответил Альцест, – просто не хочу, чтобы меня отстраняли от уроков из-за какого-то непослушного болвана! А потом дома у меня будет скандал и меня лишат сладкого. Так что, если этот идиот попал мячом в Бульона, я не буду есть клубнику со сливками? Застрелитесь!

И Альцест ушёл, кусая толстый бутерброд с сыром.

– Ну что, иди, иди! – закричал мне Эд. – Чего ты ждешь? Ты ведь тоже предатель?

– Я предатель?! – закричал я. – Не больше, чем ты! Повтори, что сказал!

Мы не успели подраться, потому что зазвенел звонок и мы пошли строиться, но на ходу я сказал Эду:

– На следующей перемене я тебе покажу! Посмотрим, кто из нас предатель!

Зубной врач

Мы заканчивали завтрак, когда мама сказала папе:

– Я договорилась, у Николя сегодня после обеда встреча с дэ-а-эн-тэ-и-эс-тэ-о-эм.

Папа перестал складывать свою салфетку, вытаращил на маму глаза и спросил:

– С кем?

– С дантистом, – объяснил я. – Я не хочу идти!

Мама сказала, что к зубному врачу надо сходить, потому что у меня уже несколько дней болят зубы, а после посещения врача болеть не будут. Я объяснил маме, что волнуюсь не из-за того, что случится после, а из-за того, что будет во время посещения. Потом я заявил, что зубы у меня совсем не болят, и стал плакать.

Тут папа стукнул рукой по столу и крикнул:

– Николя, как тебе не стыдно! Я не люблю, когда хнычут! Ты уже не младенец, веди себя как мужчина. Зубной врач не сделает тебе больно; он очень добрый и даст тебе конфет. Всё, ты будешь храбрым и пойдёшь с мамой к врачу.

Тогда мама сказала, что к дантисту меня отведёт папа, потому что свидание назначено и для него. Папа, похоже, очень удивился. Он стал говорить, что ему надо на работу, но мама напомнила, что он взял отгул на вторую половину дня, почему визит к врачу и назначен на послеобеденное время. Папа сказал тоненьким голосом, что зуб ему не слишком мешает и можно перенести всё это на потом. Он посмотрел на маму, поглядел на меня, и мне показалось, что ему тоже захотелось плакать.

После обеда мы всё-таки отправились с папой к зубному врачу. Нельзя сказать, что в машине мы очень веселились. Я никогда не видел, чтобы папа ехал так тихо; судя по виду, он очень сильно задумался. Потом, не глядя на меня, он сказал:

– Николя, между нами, мужчинами… Что ты думаешь, если мы прогуляем визит к дантисту? Можем просто покататься, а маме ничего не скажем. Хороший трюк.

Я ответил папе, что это правда хороший трюк и я «за», но, думаю, маме этот трюк не понравится. Папа вздохнул и сказал, что он пошутил. Я восхищаюсь своим папой, потому что у него хватает смелости шутить, когда он переживает.

Перед домом зубного врача было как раз одно место для машины.

– Невероятно, – сказал папа, – когда хочешь припарковаться, места никогда не бывает.

Я предложил папе покрутиться по кварталу – глядишь, место и займут; но папа сказал, что жребий брошен и ничего другого не остаётся, надо идти. Папа позвонил в дверь дантиста, и я сказал:

– Там никого нет, пап, давай в другой раз.

Мы собирались уйти, но тут дверь открылась, и девушка с очень милым видом предложила нам войти – доктор нас сразу примет.

Нас проводили в маленькую гостиную. Там были кресла, столик с журналами, на камине – маленькая красивая металлическая статуэтка совершенно голого человека; в одном кресле сидел ещё один человек, но не из металла и одетый. Мы сели и взяли почитать журналы, но это оказалось неинтересно, потому что почти все они были про зубы, с картинками всяких аппаратов и фотографиями того, что у людей внутри; это не очень красиво. А другие журналы были старые и потрёпанные.

Единственное, что мне понравилось, – это снимок Робика[1] в жёлтой майке лидера на обложке; там говорилось, что он собирается выиграть «Тур де Франс». Мужчина, который до этого молчал, увидел, что мы перестали читать, и заговорил с папой.

– Вы здесь из-за ребёнка? – спросил он.

Папа ответил, что из-за нас обоих.

Мужчина сказал, что не надо бояться, зубной врач очень хороший.

– Что вы! Мы и не боимся – правда, Николя?

Я был очень горд папой и сказал, как он:

– Что вы!

Тогда мужчина сказал, что мы правы, что у этого дантиста лёгкая рука, что тот ему делал операцию, когда надо было вскрывать дёсны, и он почти ничего не почувствовал, и рассказал кучу подробностей. Я заплакал, прибежала девушка, которая открывала дверь, и дала нам по стакану воды, потому что у папы вид тоже был невесёлый.

Тут зубной врач открыл дверь и сказал:

– Следующий!

Мужчина, который рассказывал нам про операцию, вошёл в кабинет, улыбаясь.

– Вот видишь, – сказал папа, – он не боится, и нам незачем.

Папа снова потянулся за журналом, но тут дантист снова открыл дверь, и мужчина вышел, по-прежнему улыбаясь.

– Как?! – закричал папа. – Вы уже всё?!

– Ну да, – ответил мужчина, – я пришёл заплатить. Теперь ваша очередь, бедный мой старина!

И он ушёл хохоча.

– Следующий, – сказал врач, – и, пожалуйста, побыстрее, у меня сегодня очень напряжённый день.

– Мы зайдём в другой день, – сказал папа, – когда у вас будет больше времени; мы не хотим вам усложнять жизнь. Верно, Николя?

Я уже был у выхода, когда дантист сказал, что не надо валять дурака и бояться нам нечего. Папа сказал, что он вовсе не боится, что он был на войне, и втолкнул меня к врачу первым.

В кабинете было полно белых блестящих аппаратов и большое кресло, как у парикмахера.

– С кого начнём? – спросил дантист, моя руки.

– Начните с малыша, – сказал папа, – у меня есть время.

Я хотел сказать, что у меня тоже куча времени, но зубной врач взял меня за руку и усадил в кресло.

Доктор был очень добрый, он сказал, что не сделает мне больно, что положит всего чуть-чуть массы в дырку одного зуба, что я наверняка ем слишком много сладкого, но он даст мне карамельку, если я буду хорошо себя вести, пока он мной занимается. Он велел мне открыть рот, посмотрел внутрь, поскрёб немного, а потом приблизил штуковину с маленьким колёсиком, которое очень быстро крутилось. Папа вскрикнул, когда дантист залез мне в рот этой крутилкой. От неё у меня немного дрожала голова. Потом доктор заделал массой зуб, промыл мой рот, сказал: «Вот и всё!» – и дал мне конфету. Я был страшно доволен.

Зубной врач сказал папе, что теперь его очередь. Но папа сказал, что уже поздно и ему ещё надо много куда успеть. Дантист засмеялся и сказал, что надо быть серьёзнее. Я не понял, почему он это сказал, потому что я ещё никогда не видел папу таким серьёзным, как сегодня.

Папа поколебался, потом медленно пошёл к креслу.

– Откройте рот! – сказал доктор.

Папа, наверное, думал о чём-то своём, потому что врач повторил:

– Откройте рот, а не то я применю силу.

Папа послушался. Я разглядывал фотографии зубов, которые висели на стене, и вдруг услышал громкий крик. Я обернулся и увидел, как доктор трясёт рукой.

– Ещё раз укусите меня, и я вам вырву первый попавшийся зуб!

Папа сказал, что немного нервничает. Дантист взял своё колёсико, и я предупредил папу, чтобы он был осторожнее, потому что от этой штуки немного дрожит голова. Тогда уже закричал папа, и врач попросил его успокоиться, потому что это плохо влияет на пациентов, сидящих в приёмной. В общем, с папой всё было недолго и хорошо, если не считать того, что он стукнул дантиста ногой по колену. Папа встал с кресла улыбаясь.

– Ну что, Николя, мы вели себя как мужчины, а?

– Да, папочка, да! – ответил я.

И мы с папой вышли от зубного врача, такие гордые, каждый со своей карамелькой.

Опля!

Жоффруа сегодня пришёл в школу с большой коробкой под мышкой. У Жоффруа очень богатый папа, который ему вечно покупает потрясные вещи.

На перемене Жоффруа показал нам, что у него в коробке: это оказалась игра с большой складывающейся картонкой, на которой были клетки с цифрами; ещё там были кубики, и фигурки животных, и бумажки с надписями: «100 франков», «1000 франков» и «1 миллион франков». Вот класс!

Жоффруа заявил, что хорошо выучил правила игры, это было довольно трудно, но он всё понял: кидаешь кубики, двигаешь животных по клеткам, а потом получаешь право покупать клетки за деньги, и, когда кто-нибудь проходит через эти клетки, тот, кто их купил, кричит: «Опля!» – и другой должен заплатить ему за проход.

Тот, кто получит все клетки, – это великий Опля, он и есть победитель. Папа Жоффруа сказал Жоффруа, что это очень полезная игра, она развивает коммерческое чутьё и лучше играть в неё, чем в наши дикие игры, от которых бывают только шишки. Игра называется «Опля!».

– Сыграем прямо сейчас, – предложил Жоффруа.

– На перемене? – удивился Руфюс.

– А что такое? – спросил Жоффруа.

– Ну, это игра не для перемены, – сказал Руфюс. – Для перемены годится футбол, вышибалы, ну там, регби-пятнадцать или ковбои и индейцы. А твоя игра – для дома, когда идёт дождь. И вообще это девчачья игра.

– Ладно, ты в мою игру играть не будешь, – сказал Жоффруа. – В общем, ты тут и не нужен.

– По морде захотел? – спросил Руфюс.

И они подрались, но Клотер сказал, что если они будут так себя вести, то перемена закончится, а мы так и не успеем поиграть. И Руфюс сказал, что хорошо, он согласен, но у него такое же право играть, как у всех остальных, даже в игру, которая ему не нравится, но если ему не дадут играть, он даст по морде тому, кто будет мешать, и Жоффруа сказал: «Ах так?» – а Клотер сказал, что если они начнут драться, то перемена закончится, а мы так и не успеем поиграть.

Тогда мы все отошли в угол двора, положили «Опля!» на землю и расселись вокруг.

– Хорошо, – сказал Жоффруа, – теперь каждый должен выбрать животное. Я беру лошадь.

– Это ещё почему? – спросил Жоаким.

– Потому что она мне нравится и это моя игра, вот почему и лошадь будет моя.

– Да ну? – сказал Жоаким.

А Клотер сказал, что если они начнут драться, то перемена закончится, а мы так и не успеем поиграть и что это кошмар, если мы не можем вести себя спокойно в тот единственный раз, когда учительница не оставила его на перемену. И Клотер был прав.

– Клотеру, естественно, полагается осёл, – сказал Руфюс.

Клотер стукнул его, и они стали драться. Потом Жоффруа раздал нам животных; я получил собаку, Мексан – курицу, Эд – корову. Альцест был очень доволен – ему досталась свинья. Альцест однажды сказал мне, что очень любит свиней после того, как прочитал, что у свиньи съедобно всё, а то, что остаётся, идёт на колбасу. На Клотера и Руфюса животных не хватило, но это ни на что не повлияло, потому что они были заняты – по очереди били друг друга и приговаривали: «На вот, попробуй!»

– Так, – сказал Жоффруа, – теперь ставим всех животных на старт, и я начинаю.

– Это ещё почему? – спросил Жоаким.

– Потому что лошадь всегда начинает, – ответил Жоффруа. – Так написано в правилах игры.

Он бросил кубики; выпала двойная шестёрка, Жоффруа продвинул лошадь на кучу клеток и получил пакет денег. Потом кубики бросил Мексан; у него вышло два и три, и Жоффруа сказал, чтобы он подвинул свою курицу на пять клеток. Ну, Мексан подвинул курицу, и Жоффруа закричал:

– Опля!

– Что – опля? – спросил Мексан.

– Всё верно, – сказал Клотер. – Ты на клетке Жоффруа, вот тут; если хочешь сойти с неё, плати.

– А ты чего вмешиваешься? – спросил Мексан.

– Во-первых, у меня есть право вмешиваться, если хочу, – сказал Клотер. – А ещё у меня сейчас перемена, как и у всех. Мы с Руфюсом больше не дерёмся, и я хочу играть в «Опля!», а если тебе не нравится, то я могу по шее дать!

Пока Клотер с Мексаном дрались, Руфюс взял курицу и сказал, что будет играть вместо Мексана. Потом кубики бросил Эд, и выпала двойная двойка.

– Ты идёшь в тюрьму, – сказал Жоффруа.

Но Эд сказал, что не желает в тюрьму, и Жоффруа ответил, что ладно, можно туда и не идти. Не думаю, чтобы такое было в правилах; наверное, всё дело в том, что Эд очень сильный и Жоффруа не слишком хотелось с ним драться. Тогда бросил я и получил двойную шестёрку.

– Ты должен заплатить штраф, – сказал Жоффруа. – Второй, у кого выпала двойная шестёрка, платит штраф первому, так сказано в правилах. Ты мне должен миллион.

Я ему ответил, чтобы он меня не смешил и что я не собираюсь платить штраф. Тогда Эд сказал, что надо играть по правилам, иначе это нечестно. И я двинул ему ногой, а так как Эд меня не боится – ну честно, – он дал мне кулаком в нос, и у меня из глаз брызнули слёзы, а вообще я не заплакал; так всегда бывает, когда Эд бьёт меня кулаком в нос, это забавно, и я сказал Жоффруа, что, бьют меня в нос или нет, я всё равно над ним смеюсь и не буду платить миллион. А Жоффруа сказал, что если я не заплачу, то не могу больше играть в «Опля!», и я дал по «Опля!» ногой.

Но как раз настала очередь Альцеста бросать, и он уже вытянул руку, в которой были кубики и тартинка, и выпала тартинка, и Альцест страшно разозлился. И Жоффруа сказал, что мы все завидуем, потому что наши папы не дарят нам таких замечательных игр, а он выигрывал.

– Не смеши меня, – сказал Эд, – это я выигрывал; я стал бы великим Опля.

Но Жоффруа сказал Эду, что тот всего-навсего великий болван, и они подрались.

Мы здорово повеселились; Мексан кричал:

– Пас! Пас!

И Руфюс кинул ему свинью Альцеста, а Эд сел на Жоффруа и пытался заставить его съесть карточку с 1000 франков.

А потом прибежал Бульон, который не любит, когда мы веселимся на перемене. Он всех нас поставил в угол, конфисковал то, что осталось от «Опля!», и назначил наказание на четверг Жоффруа и Клотеру, который не хотел вставать в угол.

Но на следующий день Жоффруа сказал, что дело, возможно, будет улажено, потому что его папа хочет жаловаться директору, так как не понимает причины наказания.

И знаете, что сказал директор?

– Этот учащийся наказан за то, что принёс в школу опасную игру, которая развивает у его товарищей дикие инстинкты!

Свадьба Мартины

Сегодня суббота, но я не пошёл в школу, потому что моя кузина Мартина выходит замуж и приглашена вся семья.

Утром мы дома встали рано, и мама велела мне умыться как следует, не забыв про уши, потом она постригла мне ногти, причесала с пробором на боку и пригладила вихры бриллиантином; на меня надели сверкающую белую рубашку, красную бабочку, тёмно-синий костюм, чёрные туфли, которые блестели ещё сильнее, чем рубашка, в передний карман пиджака засунули платок – не для сморкания, а для красоты, и я был очень рад, что меня не могут увидеть друзья.

Папа надел свой полосатый костюм и немного поспорил с мамой, которая хотела, чтобы он был в галстуке, её подарке. Но папа сказал, что этот галстук слишком легкомысленный для свадьбы, и надел серый.

На маме было классное платье с нарисованными наверху цветами и большущая шляпа; было странно видеть маму в шляпе, но ей шло.

А когда мы выходили, месье Бледур, наш сосед, который был у себя в саду, сказал, что мы все классные, все трое. Папе – уж не знаю почему – не понравилось то, что сказал месье Бледур, и он ответил, что собака лает, а караван идёт! Но я так и не понял, о чём это говорили папа и месье Бледур!

Когда мы пришли в мэрию, там уже собралась почти вся семья: бабуля, тётя Матильда, дядя Сильвен, тётя Доротея и дядя Эжен; они все целовали меня и говорили, что я очень вырос. Ещё были мои двоюродные братья Рош и Ламбер (они очень похожи, потому что близнецы), их сестра Кларисса (она на них совсем не похожа, потому что старше) в белом платье, очень жёстком, кругом в дырочках, и мой двоюродный брат Элуа, который насмешил меня своими приглаженными волосами и белыми перчатками. А ещё там были люди, которых я не знал: жених Мартины, весь красный, сам в чёрном пиджаке, очень длинном сзади, как в одном фильме, который я смотрел; потом девушка, его сестра, и один месье, который говорил какой-то даме, чтобы она перестала плакать, вот потеха!

Потом приехала большая чёрная машина, обвешенная цветами, и все закричали, и из машины вышла Мартина и её родители. У мамы Мартины глаза были красные, и она всё время сморкалась. Мартина была очень красивая, такая классная, вся в белом, с вуалью, которая зацепилась за дверцу автомобиля, и с букетиком в руках. В свадебном платье она была похожа на девочку в день первого причастия.

Мы все прошли в мэрию и стали ждать своей очереди, когда выйдет другая свадьба, и мама Мартины и мама её жениха всё время плакали, а потом нам сказали, что можно заходить. Мы вошли в очень классный зал с красными скамейками, как в кукольном театре, только вместо ширмы стоял стол; появился месье в сине-бело-красном поясе – это был мэр, – и все встали, словно в школе, когда в класс входит директор. Потом мы сели, и мэр сказал речь про то, как Мартина и её жених отплывают на корабле и будет много бурь, но он верит, что они сумеют избежать подводных камней. Но я понял не всё из его слов, потому что сидел за мамой Мартины, а она очень шумно плакала – наверное, сильно переживала, узнав, что Мартина уплывает в путешествие на пароходе, когда там столько бурь.

А потом Мартина, её жених, дядя Эжен и сестра жениха Мартины встали, чтобы расписаться в большой книге, и мэр сказал, что Мартина с её женихом теперь в браке, и нам пришлось быстро уйти, так как там уже ждала другая свадьба.

Мы вышли из мэрии, и мужчина, который нас уже снимал, поставил всех в ряд и снова сфотографировал – Мартина и её муж посередине, остальные по бокам, а дети впереди. Все сделали улыбки, даже мама Мартины и мама Мартининого мужа, но после съёмки они опять заплакали. Дальше все сели в машины и поехали в церковь, и Мартина с её мужем снова поженились, это было классно – музыка, цветы, а на выходе из церкви нас снова ждал тот же фотограф; он заставил всех вернуться в церковь и ещё раз выйти, чтобы сфотографировать. И потом он расставил нас на ступеньках церкви, как раньше перед мэрией, а на тротуаре стояли люди, смотрели на нас и смеялись.

Мы опять сели по машинам и поехали в ресторан. Папа мне сказал, что там заказан целый зал только для нас и что я должен хорошо себя вести, а мама сказала, что не надо слишком много есть, чтобы не заболеть. Дядя Эжен с красным носом ехал в одной машине с нами; он сказал, чтобы меня оставили в покое, ведь не каждый день в семье бывает свадьба, а папа в ответ спросил, чего тот ждёт, чтобы жениться. Дядя Эжен ответил, что он женился бы только на моей маме, и мама засмеялась и сказала, что дядя Эжен никогда не переменится, а папа сказал, что жалко! И когда мы приехали в ресторан, фотограф уже ждал там и снова нас снял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Жан Робик – победитель самой известной велогонки мира «Тур де Франс» (1947).

Вернуться