Тайна смерти Горького: документы, факты, версии

Издание подготовлено сотрудниками Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН

Редакционная коллегия:

Л. А. Спиридонова (отв. ред.), О. В. Быстрова, М. А. Семашкина, О. В. Шуган. Отв. секретарь Т. Р. Гавриш.

© Л.А. Спиридонова, Т.Р. Гавриш, М.А. Семашкина, Е.Н. Никитин, О.В. Быстрова, Е.Р. Матевосян, О.В. Шуган, А.В. Евдокимов, 2017

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2017

ОТ РЕДАКЦИИ

В начале ХХI века вновь разгорелись споры вокруг последних дней Горького: умер он естественной смертью или был убит. В 1936 г. никто не сомневался, что смерть писателя была естественной. Это подтверждалось медицинской документацией (за подписями авторитетных лечащих врачей), которая тогда же публиковалась в центральной прессе.

Но уже в 1938 г. на процессе по делу так называемого «правотроцкистского блока» обвинение в убийстве Горького было предъявлено Н. Бухарину, А. Рыкову, Г. Ягоде, П. Крючкову и лечащим врачам Л. Левину и Д. Плетневу, действовавшим якобы по распоряжению Л. Троцкого. Именно на этом процессе, впоследствии признанном фальсифицированным, родилась версия о «врачах-убийцах», которая держалась полвека, пока все обвиняемые, за исключением Г. Ягоды, не были реабилитированы.

В 1970-х гг. версия естественной смерти, кажущаяся наиболее убедительной, стала вызывать сомнения. Чем больше ее сопоставляли с тайной историей эпохи большого террора, тем больше появлялось у нее критиков. Однако ни один из них не смог привести документально обоснованных свидетельств убийства писателя. За последние годы в печати появились новые материалы по истории 1930-х гг., но, к сожалению, они были использованы не для серьезного анализа фактов, а для создания разного рода легенд и мифов о смерти Горького, таких как отравление чекистами по приказу Сталина или убийство при участии Марии Будберг.

Ныне горьковеды разделились на два противостоящих лагеря – сторонников и противников версии насильственной смерти. В процесс доказательства или опровержения включились литературоведы, критики, юристы, историки, писатели, врачи, журналисты. Тема стала обособленным разделом горьковедения.

Истина не родилась в споре, но столкновение мнений дало неожиданно положительный результат; в поисках аргументов и доказательств своей правоты авторы выявили множество новых документов, фактов, установили связи писателя, его контакты с неизвестными ранее лицами, перечитали заново его письма, вскрыли новые материалы биографии и т. п. В результате всего этого по-иному зазвучала тема «Горький и Сталин», обозначились новые, ранее запретные темы – «Горький и Троцкий», «Горький и “правые”».

Авторы и составители этой книги не ставят перед собой задачу дать окончательный ответ на вопрос о причинах смерти Горького, не навязывают читателю своего мнения. На его суд представлены подлинные документы, сохранившиеся в Архиве А. М. Горького (ИМЛИ РАН): история болезни, медицинское заключение лечащих врачей о причинах смерти, протокол вскрытия. В книгу включены также воспоминания лечащих врачей писателя: Л. Г. Левина, Д. Д. Плетнева, М. П. Кончаловского, А. Д. Сперанского. Кроме того, публикуются: предсмертные записи Горького; в полном объеме воспоминания родных и близких писателя, бывших возле него в дни последней болезни, – Е. П. Пешковой, М. М. Пешковой, М. И. Будберг, П. П. Крючкова, О. Д. Чертковой; людей из «близкого круга» – коменданта дома на Малой Никитской И. М. Кошенкова и шофера Г. А. Пеширова.

Особое место занимают отклики на смерть Горького в советской печати; стенограммы судебного процесса 1938 г. в части, касающейся Горького и его сына; документы о реабилитации осужденных по этому процессу. Впервые публикуются отклики граждан СССР на смерть М. Горького, хранящиеся в Архиве А. М. Горького. Среди авторов как известные литераторы и общественные деятели, так и рядовые граждане, для которых смерть писателя стала личным горем. В книге просматриваются взаимоотношения Горького с лицами, имена которых традиционно связывают с версиями об убийстве писателя. Издание содержит большое количество фотографий. Часть их публикуется впервые.

Факты и документы, используемые в книге, позволят читателю сделать самостоятельный вывод о смерти Горького.

Труд завершается библиографией печатных работ (книг и статей) за 1936–2016 гг., представляющих самые разные точки зрения по данной теме.

Отдел изучения и издания творчества М. Горького выражает искреннюю благодарность Заведующей Архивом А. М. Горького Е. Р. Матевосян и Директору Музея А. М. Горького С. М. Демкиной за помощь в подготовке книги.

ТАЙНА СМЕРТИ

Официальные версии смерти Горького

Е. Н. Никитин

Первая официальная версия смерти Горького, медицинская, была сформулирована лечащими врачами. Она сложилась в результате обследований, анализов, консилиумов, установления диагноза, вскрытия и т. п. Горького лечили лучшие в то время доктора, имевшие большой практический опыт. Большинство из них были профессорами, имели ученые степени, много лет работали в привилегированных медицинских учреждениях, их пациенты занимали самые высокие государственные должности.

Начиная с 7 июня центральный партийный орган газета «Правда» ежедневно печатала медицинские «Бюллетени» о состоянии здоровья Горького на 11 часов вечера предыдущего дня. То есть информация шла прямо в номер. Бюллетени фиксировали малейшие изменения в состоянии больного.

Несмотря на усилия врачей, болезнь приобрела необратимый характер – через две недели Горький скончался. На следующий день была обнародована официальная версия кончины писателя: смерть наступила в результате воспалительного процесса в нижней доле левого легкого с последующим расширением и параличом сердца. Никто из представителей власти тогда не подверг сомнению заключение врачей.

Менее чем через два года возникла вторая официальная версия, политическая. 2 марта 1938 года на судебном процессе, где обвиняемыми были Н. И. Бухарин, А И. Рыков, Г. Г. Ягода, П. П. Крючков, врачи и многие другие лица, Государственный обвинитель Прокурор СССР А. Я. Вышинский зачитал Обвинительное заключение, в котором, в частности, говорилось: «Как установлено следствием по настоящему делу, А. М. Горький, В. Р. Менжинский и В. В. Куйбышев пали жертвами террористических актов» [1]. Иными словами, Горький, Менжинский и Куйбышев были убиты.

Почему писатель попал в столь высокую политическую компанию? По чьему заданию, за что, кем и как был убит Горький? Зачем понадобилось тревожить его память?

Здесь могут быть разные предположения. К 1938 году, в период укрепления единовластия Сталина в СССР, прошло уже более десяти открытых и закрытых политических процессов над оппозиционерами и инакомыслящими. Но оставались еще множество неугодных генсеку лиц, замешанных в свое время в «уклонах» и антисталинских группировках, или просто «подозрительных» партийных функционеров.

Заманчиво было покончить со всеми разом, посадив всех на одну скамью подсудимых. Для этого как нельзя лучше подходило имя Горького, который при жизни был хорошо знаком и общался со многими обвиняемыми, а его смерть позволила объединить в единый блок «врагов народа» и троцкистов, и зиновьевцев, левых и правых уклонистов, и нежелательных, может быть, в чем-то проштрафившихся чекистов, – всех, кого угодно. И, действительно, после 1938 года политические процессы, по крайней мере массовые и открытые, прекратились.

К тому же, объявив подсудимых убийцами Горького, организаторы процесса сознательно эксплуатировали неоправданно беззаветную любовь народных масс к писателю, и тем самым активизировали народный гнев и жажду мести ко всем обвиняемым.

Именно в таком качестве во время следствия и суда использовалось имя Горького.

Организаторы процесса тщательно проводили свою рабочую гипотезу: вдохновитель убийства – Троцкий; исполнители – Ягода, Крючков, Левин, Плетнев; соучастники – Бухарин, Рыков.

Надо было еще объяснить, что же все эти лица, включая «вдохновителя» Троцкого, могли иметь против Горького, чем был так опасен им всем больной и старый человек.

Обоснование прозвучало из уст подсудимого С. А. Бессонова на утреннем судебном заседании 2 марта 1938 года: «… неожиданно для меня он <Л. Д. Троцкий> остановился в этой связи на Максиме Горьком, характеризуя роль Максима Горького как совершенно исключительную в смысле его влияния не только в Советском Союзе, но прежде всего за границей, указывая на его чрезвычайную близость к Сталину и на то, что высказывания Максима Горького самым определенным образом отталкивают многих сторонников Троцкого из европейской интеллигенции от него, приближая их к позиции руководства партии. И в этой связи он пришел к выводу и прямо мне сказал о необходимости устранить Горького, сказал те самые слова, которые здесь приводились, о необходимости физического уничтожения Горького во что бы то ни стало. Такая была директива.

Вышинский. Вы ее передали?

Бессонов. Да. Вскоре после этого, осенью 1934 года, я был в Москве и подробно рассказал об этом разговоре Пятакову [2]» (Судебный отчет. С. 60).

Прочитайте еще раз внимательно то, что сказал на суде Бессонов. Весь строй этой речи, ее стилистика – обилие сложноподчиненных конструкций, причастных и деепричастных оборотов – показывают, что произнести такую речь устно не может даже архиграмотный человек. Такой длинный регламентированный период речи мог быть только заранее написанным, а на суде, скорее всего, зачитывался по бумажке.

Троцкий, который уже полтора года оправдывался в прессе, отвергая обвинения по процессам 1936 и 1937 годов, на этот новый выпад Вышинского отреагировал мгновенно. Уже 2 марта 1938 года он написал заявление «Четыре врача и три жертвы» (опубликовано 4 марта в газете «Нью-Йорк Таймс»), в котором говорилось: «Четыре врача на скамье подсудимых обвиняются в убийстве двух советских сановников, Куйбышева и Менжинского, и писателя Максима Горького <…> Самым поразительным является <…> включение в список «убитых» Максима Горького. Как писатель и человек, он пользовался широкими симпатиями. Политиком он не был никогда <…> В книжке «Письмо старого большевика», вышедшей на разных языках в течение последних лет [3], высказано было предположение, что Горький был отравлен ГПУ ввиду его возраставшего сопротивления сталинскому террору. Что Горький скорбел, жаловался и плакал – сомнения нет. Но отравление Горького ГПУ я считал и считаю невероятным <…> Смерть Орджоникидзе вызвала такие же слухи и подозрения <…> Немедленно же после ареста доктора Левина, начальника кремлевской больницы, в заграничную печать проникло сообщение о том, будто именно Левин объяснил смерть Орджоникидзе отравлением <…> Имена остальных трех врачей не назывались раньше в этой связи. Но весьма вероятно, что разговоры о причинах смерти Орджоникидзе велись именно в среде кремлевских врачей. Этого было слишком достаточно для ареста <…> Реплика ГПУ проста: “Вы подозреваете, что Орджоникидзе отравлен? Мы подозреваем, что вы отравили Куйбышева, Менжинского и Горького. Вы не хотите признаний?! Мы вас расстреляем немедленно. Если же вы признаетесь, что совершили отравление по инструкциям Бухарина, Рыкова или Троцкого, то можете надеяться на снисхождение”» [4]. 3 марта 1938 года было написано еще одно «Заявление». В нем Троцкий говорил: «Бессонов утверждает, что виделся со мной в Париже в 1934 году. Заявляю: лицо, с фамилией Бессонова, никогда не посещало меня во Франции и не могло, следовательно, получать от меня никаких «инструкций», в том числе бессмысленной и отвратительной инструкции об убийстве Максима Горького, старого больного писателя» [5]. И в дальнейшем Троцкий неоднократно выступал с опровержениями [6]. Но, что бы он ни заявлял в зарубежной печати, московский процесс шел своим чередом.

Если верить бывшему секретарю Ягоды, инициатива Троцкого была поддержана лидерами «правых». П. П. Буланов показал: «Мне Ягода говорил прямо, что решение об <…> умерщвлении Горького было принято Рыковым, Бухариным» (Судебный отчет. С. 484). В качестве непосредственного организатора убийства выступил Ягода, в то время нарком внутренних дел. Присутствовавшие 8 марта 1938 года на утреннем заседании суда услышали следующее:

«Левин. <…> Через несколько дней после похорон В. Р. Менжинского и М. А. Пешкова меня снова вызвал к себе Ягода и сказал: «Ну вот, теперь вы совершили эти преступления, вы всецело в моих руках…» <…> Затем он стал говорить мне о том, что в партии крепнет, растет большое недовольство партийным руководством, смена власти неизбежна, предрешена и неминуема, что во главе движения стоят Рыков, Бухарин и Енукидзе. И так как это неизбежно, так как это все равно произойдет, то чем скорее это произойдет, тем лучше. А для того, чтобы это скорее произошло, для того, чтобы облегчить этот процесс, нам нужно устранить с политической арены некоторых членов Политбюро, а также Алексея Максимовича Горького <…>

Вышинский. Значит, умерщвление А. М. Горького вы организовали?

Левин. Да.

Вышинский. Кого вы привлекли к этому преступному делу?

Левин. Профессора Плетнева.

Вышинский. Кто были соучастниками в этом деле?

Левин. Петр Петрович Крючков.

Вышинский. По чьему поручению вы действовали?

Левин. Ягоды <…>

Вышинский. Подсудимый Ягода, в этой части вы подтверждаете показания обвиняемого Левина?

Ягода. Да, подтверждаю.

Вышинский. Вы такое поручение давали?

Ягода. Давал <…>

Вышинский. Подсудимый Крючков, вы подтверждаете то, что сказал Левин?

Крючков. Я подтверждаю, что Ягода мне давал поручение убить А. М. Горького» (Там же. С. 456–457).

Если верить организаторам судебного процесса, убийство Горького происходило так (показание Л. Г. Левина): «В отношении Алексея Максимовича установка была такая: применять ряд средств, которые были в общем показаны, против которых не могло возникнуть никакого сомнения и подозрения, которые можно применять для усиления сердечной деятельности. К числу таких средств относились: камфара, кофеин, кардиазол, дигален. Эти средства для группы сердечных болезней мы имеем право применять. Но в отношении его эти средства применялись в огромных дозировках» (Там же. С. 464).

Для придания авторитетности предрешенному приговору по ходатайству прокурора в суд была вызвана комиссия экспертов-медиков. В нее вошли: заслуженный деятель науки профессор Д. А. Бурмин, заслуженный деятель науки профессор Н. А. Шерешевский, профессор В. Н. Виноградов, профессор Д. М. Российский, доктор медицинских наук В. Д. Зипалов. Эксперты дали ответы на поставленные прокурором вопросы:

«Вопрос. Допустимо ли, чтобы больному с резко выраженным пневмосклерозом, с наличием бронхоэктазов и каверн, эмфиземы легких и перерождения сердечно-сосудистой системы, страдающему тяжелыми периодическими кровохарканиями, назначался режим длительных прогулок после обеда, особенно в сочетании с утомительным трудом?

Мог ли подобный режим, проводимый в течение продолжительного времени, вызвать у больного ухудшение состояния здоровья и, в частности, сердечно-сосудистой системы?

Ответ. Такой режим безусловно недопустим и мог обусловить ухудшение здоровья больного и, в частности, ухудшение состояния сердечно-сосудистой системы.

Вопрос. Допустимо ли помещение подобного больного в квартиру, где заведомо имелись больные гриппом?

Ответ. Абсолютно недопустимо, ибо этим обеспечивается заражение данного больного гриппом.

Вопрос. Правильно ли было ведение больного, правильно ли велась история болезни и лечения А. М. Горького во время его последнего заболевания с 31 мая по 18 июня 1936 года?

Ответ. Констатация тяжелого состояния больного нашла достаточное отражение в истории болезни, проводимое же лечение зарегистрировано преступно небрежно.

Вопрос. Допустимо ли вообще длительное, одновременное применение больших доз сердечных средств внутривенно, подкожно и внутрь, именно дигиталиса, дигалена (препараты наперстянки), строфантина и строфанта, а, в частности, у тяжелобольного А. М. Горького, 68-ми лет, страдавшего вышеуказанным поражением внутренних органов?

Ответ. Абсолютно недопустимо.

Вопрос. Каковы могли быть последствия такого лечения у А. М. Горького при его последнем заболевании?

Ответ. Такой метод лечения вообще должен был привести к истощению сердечной мышцы, а в данном случае – мог обусловить смертельный исход.

Вопрос. Возможно ли допустить, чтобы врачи достаточной квалификации могли применить такой неправильный метод лечения без злого умысла?

Ответ. Этого допустить нельзя.

Вопрос. Можно ли на основании совокупности этих данных считать установленным, что метод лечения А. М. Горького был заведомо вредительским, направленным к ускорению его смерти, с использованием для достижения этой преступной цели специальных познаний, которыми располагали обвиняемые Левин и Плетнев?

Ответ. Да, безусловно, можно считать установленным» (Там же. С. 528–529).

Что представлял из себя процесс 1938 года? Как относиться к прозвучавшим на нем обвинениям?

Цель процесса очевидна – Сталин и его ближайшее окружение таким способом решили избавиться от своих политических оппонентов.

Во время следствия и в ходе самого судебного разбирательства к обвиняемым применялись различные методы воздействия, явно выходящие за рамки закона. То, что следствие не брезговало ничем для выполнения поставленной перед ним задачи, дал понять в первый день процесса обвиняемый Н. Н. Крестинский. У него хватило мужества заявить: «Я дал прежде, до вас, на предварительном следствии неправильные показания <…> потому что на опыте своем личном пришел к убеждению, что до судебного заседания, если таковое будет, мне не удастся опорочить эти мои показания» (Там же. С. 52). Но на следующий день Н. Н. Крестинского заставили отказаться от сказанного накануне. Французский историк Ф. Конт, автор книги о Христиане Раковском, тоже проходившем в качестве обвиняемого на процессе 1938 года, пишет: «На протяжении восьми месяцев Раковский отвергал все формы сотрудничества со своими мучителями: он отказывался признать себя виновным, обвинять Троцкого и прославлять Сталина. На исходе восьмого месяца психологической пытки и при отсутствии медицинского ухода был найден способ заставить его «признаться». Известно, что в системе сталинских процессов обвиняемые и обвинения не зависели друг от друга. В ходе следствия задача специалистов из НКВД состояла в том, чтобы соединить их применительно к конкретной ситуации, в которой находилась жертва, а также в зависимости от общей концепции и точной цели процесса. Обе эти части оставались независимыми, пока их не «соединяла степень виновности». А затем, познав психологию своей жертвы и найдя механизм воздействия на нее, агенты НКВД вызывали необходимую реакцию» [7].

Как установил Ю. Г. Фельштинский, десять месяцев понадобилось следствию для того, чтобы заставить С. А. Бессонова давать нужные показания [8], а обвинявшийся в убийстве членов правительства врач А. И. Виноградов не дожил до судебного процесса, он «умер в подвалах НКВД (1938), судя по всему, под пытками» [9].

Другой врач, обвиненный в убийстве Горького, – Д. Д. Плетнев – в письме, отправленном из Владимирской тюрьмы, говорил: «Весь обвинительный акт против меня – фальсификация. Насилием и обманом у меня вынуждено было “признание”… Когда я не уступал, следователь сказал буквально: “Если высокое руководство полагает, что вы виноваты, то, хотя бы вы были правы на все сто процентов, вы будете все… виновны…” Ко мне применялись ужасающая ругань, угрозы смертной казнью, таскание за шиворот, душение за горло, пытки недосыпанием, в течение пяти недель сон по два-три часа в сутки, угрозы вырвать у меня глотку и с ней признание, угрозы избиения резиновой палкой… Всем этим я был доведен до паралича половины тела…» [10].

И все же ни в ходе следствия, ни на самом судебном процессе не удалось заставить главных обвиняемых Бухарина и Рыкова сознаться в организации убийства Горького, а также Кирова, Менжинского и Куйбышева. На вечернем заседании 3 марта 1938 года Рыков заявил: «Но мы не выносили решения ни одного раза о том, что должен быть убит тот или иной член правительства. Такого решения центра организации правых не было вынесено <…> решения, чтобы в таком-то году убить того или другого члена Политбюро или правительства – такого решения центр не принимал» (Судебный отчет. С. 152, 156). Через день, 5 марта, он повторил: «Как я сказал в своих показаниях, я не знаю ни одного решения правого центра, через который я имел отношение к «правотроцкистскому блоку», о фактическом выполнении убийств» (Там же. С. 325). И в своем последнем слове бывший председатель Совнаркома сказал: «До своего ареста я считал, что Горький умер естественной смертью» (Там же. С. 633). Бухарин в своем последнем слове прямо заявил: «Я категорически отрицаю свою причастность к убийству Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького и Максима Пешкова» (Там же. С. 661).

По существу, Бухарин и Рыков признались только в одном – в том, что они были политическими оппонентами Сталина. Но поскольку они проиграли – их сторонники в партии оказались в меньшинстве – они были посажены на скамью подсудимых.

Для того, чтобы в глазах общественности, за границей и особенно в СССР, его политические противники выглядели максимально непривлекательно, Сталин поручил своим приспешникам сделать из них шпионов и убийц. Но даже после многомесячного изощренного воздействия сотрудники НКВД не смогли заставить Бухарина и Рыкова сознаться в шпионаже и убийствах.

На судебном процессе прокурором был зачитан любопытный документ – заявление доктора М. Ю. Белостоцкого. В заявлении говорилось: «В качестве врача Санупра Кремля я был командирован во время последнего заболевания Алексея Максимовича Горького к нему на дачу для производства внутривенных вливаний <…> Приблизительно за 10 дней до смерти А. М. Горького профессор Плетнев, приехавший на дачу Горького для консультации, увидев, что я приготавливал очередное вливание (не помню, какое именно), цинично заявил мне: «Зачем Вы это делаете, надо дать больному в таком состоянии спокойно умереть». Об этом заявлении Плетнева я тогда же сообщил доктору Левину, который заявил, что вливание надо продолжать» (Судебный отчет. С. 389). Это заявление Вышинский использовал как одно из доказательств обвинения, но, на наш взгляд, оно является оправдательным документом. Какую он рисует картину? Плетнев, приглашенный на помощь к доктору Левину, сразу же понял всю безнадежность ситуации – инъекции уже бесполезны, больному надо дать спокойно умереть. Но не делать уколы врачи не могли. Их бы тут же обвинили в бездействии.

По существу, в газетных сообщениях 1936 года о болезни и смерти Горького и в материалах судебного процесса 1938 года нет противоречий. Там и там ход болезни описан одинаково. Она была такова, что врачи при всем своем желании не могли спасти писателя.

Вторая, 1938 года, версия смерти Горького – убийство – версия политическая. Ее появление обусловлено состоянием внутрипартийной борьбы в ВКП (б). Устроителей судебного процесса 1938 года в действительности не интересовала настоящая причина кончины писателя. Они лишь использовали факт его смерти в своих целях. Им важно было показать гражданам СССР и мировой общественности, что их политические оппоненты – убийцы, коварные, безжалостные.

Горький в числе приписанных Н. И. Бухарину, А. И. Рыкову и Л. Д. Троцкому жертв занимал особое, самое важное, место (это видно из книги Михаила Кольцова, о которой будет сказано чуть ниже), так как писатель был любим очень многими, как в России, так и за ее пределами.

Чтобы сгладить все «шероховатости» процесса, убедить зарубежного, в основном, читателя в объективности и справедливости смертного приговора обвиняемым, Сталин заказал книгу о Горьком Михаилу Кольцову, журналисту с мировым именем. Книга «Буревестник. Жизнь и смерть Максима Горького» писалась во время процесса, на котором автор присутствовал, и вышла в свет (Политиздат, 1938) практически одновременно со стенографическим отчетом. Особое место в ней уделено объяснению причин убийства Горького. Кольцов, в частности, писал: «Активность Горького в общественной и государственной работе, его деятельность по сплочению международных антифашистских сил, его дружба со Сталиным не могла не встревожить фашистские, антисоветские круги <…>, как мог относиться Горький к прихвостням и агентам буржуазии, фашистским выродкам, к пораженцам и предателям социалистической революции, к троцкистам и правым? Он ненавидел их и презирал, говорил и писал об этом <…> И, конечно, на него, на передового, на крупнейшего борца за коммунизм, был в первую очередь направлен огонь “правотроцкистского блока”» [11]. Таким образом, не свержение существующего в СССР строя, не устранение от власти Сталина – главная цель членов «правотроцкистского блока», а умерщвление Горького. Попробуем ответить на вопрос, что двигало пером Михаила Кольцова. Существующим в СССР порядкам, диктатору Сталину многие в стране и за границей не сочувствовали. Зато очень многие советские граждане и иностранцы искренне любили писателя. Эту любовь и решил использовать Михаил Кольцов. Никаких новых фактов он в своей книге не приводит, использует лишь то, что уже прозвучало на процессе. Он пишет: «Троцкист Бессонов при тайной встрече с Троцким в Париже в 1934 году получил прямые указания относительно Горького от своего шефа <…> Предложение Троцкого «устранить» Горького доходит в Москве и до руководителей правой группы антисоветских заговорщиков – до Бухарина, Рыкова и Томского. Они тоже соглашаются с целесообразностью этого предложения <…> Реализацию этого проекта «правотроцкистский блок» поручает негодяю Ягоде» [12].

Книга написана и напечатана. Мавр сделал свое дело. Мавр должен умереть. Еще работая над книгой, Кольцов почувствовал надвигающуюся беду. Родной брат журналиста художник Б. Е. Ефимов в своих воспоминаниях приводит один из последних своих разговоров с Кольцовым:

«– Не могу понять, что произошло, – говорил мне Миша, – но чувствую, что-то переменилось… Откуда-то дует этакий зловещий ледяной ветерок.

– Но в чем это проявляется? В чем? – допытывался я.

– Черт его знает. Конкретно ни в чем…» [13].

Поздним вечером 14 декабря 1938 года Михаил Кольцов был арестован в редакции газеты «Правда». А. Мильчаков установил, что журналиста расстреляли 2 февраля 1940 года, тело сожгли, а прах захоронили в безымянной могиле на Донском кладбище в Москве [14].

Михаил Кольцов погиб, а ложь, в распространении которой он, к сожалению, принимал участие, продолжала жить и расти. 24 августа 1940 года «Правда» напечатала статью «Смерть международного шпиона». В ней говорилось: «Троцкий запутался в своих собственных сетях, дойдя до предела человеческого падения. Его убили его же сторонники. С ним покончили те самые террористы, которых он учил убийству из-за угла, предательству и злодеяниям против рабочего класса, против Страны Советов. Троцкий, организовавший злодейское убийство Кирова, Куйбышева, М. Горького, стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен, злодеяний». Эту клевету, наверное, памятуя о печальной участи Михаила Кольцова, подписать никто не решился. Теперь мы знаем, что Сталин неоднократно пытался убить своего политического противника. В одном из неудачных покушений участвовал известный мексиканский художник Давид Сикейрос. Позднее он так вспоминал о случившемся в мексиканской столице 24 мая 1940 года: «… в мою задачу входило блокирование внешней охраны дома Троцкого, состоявшей из 35 вооруженных маузерами мексиканских полицейских <..> эту задачу я должным образом выполнил» [15]. Вооруженные товарищи Сикейроса ворвались в дом. Л. Д. Троцкий чудом уцелел, спрятавшись под кроватью. Но Лев Давыдович не смог увернуться от ледоруба, который держал в своих руках агент НКВД мексиканский коммунист Р. Меркадер. За свой «подвиг» Р. Меркадер получил звание Героя Советского Союза.

Если кто и мог организовать убийство Горького, то только Сталин. Но у него не было причин это делать. К середине 1936 года главные его политические оппоненты – Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев – находились в тюрьме. Вспомним, что именно Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев вместе со Сталиным составляли тройку, которая фактически правила страной после смерти В. И. Ленина. Остававшиеся еще на свободе оппозиционеры политическим весом уже не обладали. Таким образом, Горькому, если бы он даже и захотел, не с кем было составить блок, способный противостоять Сталину. Вождю, наоборот, нужен был живой писатель, который во многом был его единомышленником.

Итак, Сталину смерть Горького не была нужна. Да, в 1938 году он обвинил своих политических оппонентов в убийстве Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького. Но, если бы писателю природой было бы отпущено большее число лет, на приговор это все равно не повлияло бы.

Но тогда бы официальная версия кончины писателя была бы только одна, соответствующая действительности: Горький, большую часть жизни страдавший болезнью легких, в конце концов, от нее и умер. Что это именно так, было официально признано.

В новых условиях зарождавшейся демократии вторая, политическая версия убийства Горького была пересмотрена специально организованными медицинскими, судебными и партийными комиссиями. Были тщательно проанализированы заключения врачей, методы лечения, история болезни Горького, результаты вскрытия и т. п. Подверглись критическому анализу стенограммы процесса, методы допросов, обвинительные вердикты и тексты приговоров. Прокуратура подавала протесты Пленуму Верховного суда.

21 января 1988 года Генеральный прокурор СССР А. М. Рекунков в порядке надзора подал Пленуму Верховного суда СССР Протест по делу Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и др. В Протесте говорилось: «Нахожу осуждение Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова, А. П. Розенгольца, М. А. Чернова, П. П. Буланова, Л. Г. Левина, И. Н. Казакова, В. А. Максимова-Диковского, П. П. Крючкова и X. Г. Раковского необоснованным и незаконным <…> Обвинение Л. Г. Левина, П. П. Буланова, П. П. Крючкова, В. А. Максимова-Диковского, И. Н. Казакова в организации убийств А. М. Горького, В. Р. Менжинского, В. В. Куйбышева, М. А. Пешкова основано только на их показаниях и опровергается материалом дела. Осужденный за эти якобы совершенные преступления профессор Д. Д. Плетнев в 1985 г. реабилитирован Пленумом Верховного суда СССР <…> Предварительное следствие по делу производилось с грубейшими нарушениями социалистической законности. После ареста Н. И. Бухарину, А. И. Рыкову и другим в течение нескольких месяцев обвинение не предъявлялось, срок следствия и содержания под стражей не продлевался <…> Проверкой по делу установлено, что многие протоколы допросов обвиняемых, очных ставок и другие процессуальные документы фальсифицировались. Путем угроз, насилия и обмана обвиняемых принуждали давать ложные показания на себя и других лиц, протоколы допросов и объяснения заранее составлялись и произвольно корректировались <…> На основании изложенного, руководствуясь ст. 35 Закона СССР «О Прокуратуре СССР», прошу: Приговор военной коллегии Верховного суда СССР от 13 марта 1938 г. в отношении Бухарина Николая Ивановича, Рыкова Алексея Ивановича, Раковского Христиана Георгиевича, Розенгольца Аркадия Павловича, Чернова Михаила Александровича, Буланова Павла Петровича, Левина Льва Григорьевича, Казакова Игнатия Николаевича, Максимова-Диковского Вениамина Адамовича (Абрамовича), Крючкова Петра Петровича, приговор военной коллегии Верховного суда СССР от 8 сентября 1941 г. в отношении Раковского Христиана Георгиевича отменить и дело прекратить за отсутствием состава преступления» [16].

4 февраля 1988 года Пленум Верховного суда СССР постановил: «…приговор военной коллегии Верховного суда СССР от 13 марта 1938 г. в отношении Бухарина Николая Ивановича, Рыкова Алексея Ивановича, Розенгольца Аркадия Павловича, Чернова Михаила Александровича, Раковского Христиана Георгиевича, Буланова Павла Петровича, Левина Льва Григорьевича, Казакова Игнатия Николаевича, Максимова-Диковского Вениамина Адамовича (Абрамовича), Крючкова Петра Петровича, а также приговор военной коллегии Верховного суда СССР от 8 сентября 1941 г. в отношении Раковского Христиана Георгиевича отменить и дело прекратить за отсутствием в их действиях состава преступления» [17].

По делу о так называемом «антисоветском правотроцкистском блоке» приговор остался в силе только в отношении Г. Г. Ягоды. Реабилитации помешала его должность – народный комиссар внутренних дел СССР. Занимая ее с 1934 по 1936 год, Ягода руководил массовой фальсификацией дел, в результате к смерти были приговорены многие тысячи безвинных советских граждан. За это преступление он не был осужден. Но именно оно помешало Генеральному прокурору СССР выйти с предложением о реабилитации Г. Г. Ягоды, приговоренного к расстрелу за несовершенное преступление.

Горький и «правая оппозиция»

А. В. Евдокимов

Среди множества версий о насильственном характере смерти Горького, на наш взгляд, наиболее достоверным, требующим особого исследования предположением является то, что связано с участием писателя в острой внутрипартийной борьбе, развернувшейся в СССР в конце 1920-х – 1930-е годы, и в этой связи с его возможной осведомленностью относительно обстоятельств заговора «правой оппозиции» против Сталина.

Цели «правой оппозиции» были вкратце изложены в перехваченном советской разведкой донесении белоэмигранта Р. Смаль-Стоцкого МИДу Чехословакии: «Переворот должен быть произведен под лозунгом борьбы против коммунизма, против наводнения страны интернационалистами и во имя национальной России» [18].

Сценарий переворота тоже не был для сталинцев секретом. О нем подробно рассказал сам Сталин: «Начали с малого – с идеологической группки, а потом шли дальше. Вели разговоры такие: вот, ребята, дело какое. ГПУ у нас в руках, Ягода в руках, Кремль у нас в руках, так как Петерсон с нами, Московский округ, Корк и Горбачев тоже у нас. Либо сейчас выдвинуться, либо завтра, когда придем к власти, остаться на бобах <…> Если бы прочитали план, как они хотели обмануть школу ВЦИК. Одних они хотели обмануть, сунуть одних в одно место, других – в другое, третьих – в третье и сказать, чтобы охраняли Кремль, что надо защищать Кремль, а внутри они должны арестовать правительство» [19].

Известий о путче ждали русские эмигранты за рубежом. Еще в 1929 году посол «временного правительства» России в США Бахметьев писал Е. Кусковой о надвигающихся событиях: «У правого уклона нет вождей, чего и не требуется, нужно лишь, чтобы история покончила со Сталиным, как с последним оплотом твердокаменности. Тогда власть останется в руках мягких максималистов – Рыкова и К°, которые будут пытаться нести дальше большевистское знамя, но фактически будут игрушкой жизненной стихии, уступая и колеблясь под давлением жизни.

Послесталинский период власти слабых большевиков, мне представляется, будет периодом, когда внутри русского тела будут нарастать и откристаллизовываться те группировки и бытовые отношения, которые в известный момент властно потребуют перемены правящей верхушки и создадут исторические силы и исторические личности, которым суждено будет внешне положить конец большевистскому периоду и открыть следующий… Гадать о том, будет ли это военная диктатура или организованное меньшинство в духе фашизма, сейчас преждевременно, хотя все вероятности за то, что эта власть будет носить характер олигархический» [20].

Вполне вероятно, что человеком, знавшим о готовившемся перевороте, был живший долгие годы за границей и достаточно хорошо осведомленный о жизни эмигрантских кругов Алексей Максимович Горький.

Во всяком случае, оппозиционеры, видевшие в писателе своего скрытого союзника, регулярно, хотя эзоповым языком, сообщали ему о своих мероприятиях и планах. Об этом, в частности, свидетельствуют довольно загадочные строки из письма Бухарина Горькому, датированные весной 1935 года: «Вообще дело не так быстро, но довольно основательно, движется вперед; было несколько собраний, одно очень <курсив Бухарина. – Ред.> интересное, где присутствовали и ученые, и хозяйств<енни>ки, и рабочие, и техники, и писатели и говорили “вольно”» [21]. В этом письме кремлевский оппозиционер, очевидно, информирует писателя об одном из подпольных заседаний своей «школы».

Однако место первого пролетарского писателя в готовящейся ожесточенной схватке трудно определить однозначно, так как Горький занимал в целом позицию нейтралитета, стремился поддерживать хорошие человеческие и деловые отношения с обеими противоборствующими сторонами.

Можно предположить, что Горький, скорее всего, был осведомлен о некоторых деталях плана оппозиции по отстранению И. В. Сталина от власти, знал о недовольстве достаточно широких слоев населения насильственной коллективизацией, о готовности отдельных группировок в стране и в эмиграции к вооруженной борьбе и террору. Ему были, конечно, известны мечты правых, изложенные в «Рютинской платформе», о времени, когда «Сталин и его клика будут изгнаны со своих постов» [22]. Этим, очевидно, объясняется уже однажды высказанное им беспокойство за жизнь Сталина. «За Вами вообще усиленно охотятся, – предупреждал он вождя в 1931 году, – надо думать, что теперь усилия возрастут. <…> Кто встанет на Ваше место в случае, если мерзавцы вышибут Вас из жизни?» [23].

Возможно, однако, что эти переживания за судьбу вождя были не совсем искренними, ведь годом позже Горький почти то же самое написал его противнику Рыкову после покаяния того на пленуме ЦК ВКП (б): «<нахожусь> в непрерывной тревоге за каждого из вас, людей, которых я искренне уважаю, люблю и ценю…» [24].

О том, что Горький читал антисталинскую «Рютинскую платформу» или, по крайней мере, знал ее основные положения, свидетельствуют строки из его письма Ягоде в ноябре 1932 года: «А вот настроением не могу похвастаться, настроение – тревожное, во снах вижу какие-то квадратные сучковатые хари, они хрюкают: “Рютин, Рютин”» [25]. Адресат вряд ли оценил возмущение писателя, ведь, как заметил А. Ваксберг, «в схватке между сталинцами и “правыми” (Бухарин, Рыков, Томский) Ягода был на стороне последних» [26].

Интересно – что Сталин не верил, что автором враждебной ему платформы был Мартемьян Рютин. Подлинным автором он считал Бухарина, о чем позднее прямо сказал на очной ставке последнего с Астровым [27].

Мог ли Горький в 1936 году известить Сталина о новой грозящей ему опасности? Очевидно, мог. Но вряд ли смертельно больной Горький сыграл существенную роль в трагедии последующих событий. Во всяком случае, не его какие-либо слова или письма, а совершенно иные источники информации послужили основанием для разгрома оппозиции.

Тем не менее, некоторые современные исследователи умудряются включить самого Горького в ряды заговорщиков. Например, А. Ваксберг, ссылаясь на сына Вс. Иванова, утверждает, что Максим Пешков ездил по поручению отца в Ленинград к Кирову уговаривать того занять место Сталина на XVII съезде партии [28]. Но можно ли всерьез поверить в то, что Киров стал бы обсуждать столь деликатную тему с сыном пусть и очень уважаемого в стране писателя, но давно уже далекого от реальной политики и к тому же официально считающегося другом Сталина?

На самом деле, Горький уже не представлял сколько-нибудь значимую угрозу ни одной из сторон. Писатель в начале 30-х годов очень сблизился со Сталиным. Но, с другой стороны, Горький всегда был дружен и с деятелями «правой оппозиции» – Н. И. Бухариным и А. И. Рыковым. Еще в 1920-е годы он активно переписывался с ними. Будущие «правые оппозиционеры» часто навещали Горького в Германии. И Рыков, и особенно Бухарин всячески зазывал писателя вернуться обратно в Советскую Россию, подробно информировали его об изменениях в стране. Одной из основных тем их переписки была тогда судьба арестованных и приговоренных к смерти эсеров. Горький не мог, конечно, знать, что спустя 15 лет его адресаты сами сядут на скамью подсудимых в роли террористов и заговорщиков по обвинению, в том числе, в умерщвлении его самого и его сына Максима.

В феврале 1922 года было объявлено о начале процесса над эсерами за антисоветские акции, предпринятые членами этой организации еще в годы Гражданской войны. Обвинение строилось, главным образом, на показаниях двух бывших членов «боевой организации» – Лидии Коноплевой и ее мужа Г. Семенова. Личность последнего фигурировала потом и в деле самого Бухарина. Готовя в 1937 году письменные объяснения пленуму ЦК ВКП (б) по поводу якобы существовавших у него связей с эсерами, Бухарин заметил: «Семенов фактически выдал советской власти и партии боевые эсеровские группы. У всех эсеров, оставшихся эсерами, он считался «большевистским провокатором». Роль разоблачителя он играл и на суде против эсеров. Его эсеры ненавидели и сторонились его как чумы. <…> Партия наша считала, что Семенов оказал ей большие услуги, приняла его в число своих членов» [29].

В 1922 году лидеры эсеров были приговорены к смертной казни. Известие об этом всколыхнуло мировую общественность. Прибывшую для участия в конгрессе Социнтерна делегацию Советской России во главе с Бухариным социалисты Европы фактически вынудили дать клятвенное обещание не расстреливать эсеров. Активную роль в судьбе репрессированных сыграл тогда один из лидеров меньшевиков за границей, редактор «Летописи Революции» Б. И. Николаевский. Именно он привлек к акциям в поддержку эсеров Горького.

В знаменитом письме к А. Франсу Горький назвал весь эсеровский процесс «публичным приготовлением к убийству людей, искренно служивших делу освобождения русского народа» [30]. В обращении к А. И. Рыкову он предупреждал лидеров большевиков: «Если процесс социалистов-революционеров будет закончен убийством, это будет убийство с заранее обдуманным намерением – гнусное убийство.

Я прошу Вас сообщить Л. Д Троцкому и другим это мое мнение. Надеюсь, оно не удивит Вас, ибо Вам известно, что за все время революции я тысячекратно указывал Советской власти на бессмыслие и преступность истребления интеллигенции в нашей безграмотной и некультурной стране» [31].

Однако многочисленные обращения поначалу не принесли никакого результата. Большевики разошлись во мнениях по поводу судьбы эсеров: Троцкий за расстрел, Бухарин против. Позднее Николаевский вспоминал те события: «Бухарин считал, что он имел право дать такое обещание <о помиловании. – Ред.>, но в это время в России, по инициативе Троцкого, усилилась кампания гонений на всех “контрреволюционеров”, в результате ЦК коммунистов отказался признать обещания, данные Бухариным и другими в Берлине, и все главные подсудимые были приговорены к смерти» [32].

Раскол верхушки партии тщательно скрывался, именно поэтому Бухарин в беседе с Николаевским в 1936 году вынужден был спросить, знает ли тот его «настоящую роль в этом процессе». Николаевский ответил, что знает: «Бухарин за кулисами противился казни подсудимых» [33].

Лишь 14 января 1924 года под давлением мировой общественности Президиум ВЦИК заменил высшую меру на пятилетний тюремный срок и ссылку. По словам Николаевского, Бухарин, вспоминая те события, сказал ему в 1936 году: «Да, нужно признать, что вы, социалисты, сумели тогда поставить на ноги всю Европу и сделали невозможным приведение в исполнение смертного приговора с.—р. – ам» [34]. Хотя Бухарин, действительно, скрыто выступал против казни, его роль в эсеровском процессе не исчерпывалась исключительно занятой им позицией «доброго следователя». Однажды, отвечая на все более назойливые вопросы Горького о судьбе эсеров и изданий З. Гржебина в Советской России, Бухарин не выдержал: «Я вот смотрю – Вы все возитесь с меньшевистским говном <…> Ну чего Вам с ними возиться, скажите на милость? С этими социалистическими сиреневыми трупиками и тому подобными «кокаиняками» а lа Вертинский в политике» [35].

Может быть, поэтому, когда в 1938 году Бухарина и компанию Вышинский назвал «погаными псами», голос мировой общественности не был столь отчетливо слышен, как в 1923 году. В Европе и США увидели в происходящих в СССР событиях результат жестокой борьбы за власть внутри самой большевистской верхушки.

Уже предчувствуя неминуемую расправу, Бухарин в начале 1936 года отправился во Францию. Официально – для переговоров с Николаевским по поводу архивов К. Маркса, тайно – для прощупывания почвы на предмет поддержки за рубежом антисталинской оппозиции в СССР. Об этой тайной стороне своих переговоров Бухарин рассказал, очевидно, под давлением на процессе 1938 года: «…непосредственно лично я во время своей последней заграничной поездки в 1936 году, после разговора с Рыковым, установил связь с меньшевиком Николаевским, который очень близок к руководящим кругам меньшевистской партии. Из разговора с Николаевским я выяснил, что он в курсе соглашений между правыми, зиновьевскими, каменевскими людьми и троцкистами. Что он вообще в курсе всевозможных дел, в том числе и рютинской платформы. То конкретное и новое, о чем шел между нами разговор, заключалось в том, что в случае провала центра правых, или контактного центра, или вообще верхушечной организации всего заговора, у него, Николаевского, будет договоренность с лидерами второго Интернационала о том, что они поднимают соответствующую кампанию в печати» (Судебный отчет. С. 368–369).

То, что Бухарин вел переговоры «с двойным дном», косвенно подтвердил спустя почти 30 лет и Николаевский: «… в моих разговорах с Бухариным имелась также неофициальная сторона»[36]. В частности, он рассказал о том, что приехавший Бухарин приватно передал ему привет от его дальнего родственника Рыкова, а также очень просил связать с «врагом Сталина № 1» Троцким: «А не поехать ли нам на денек-другой в Норвегию, чтобы повидать Льва Давидовича»[37].

На основе состоявшихся бесед Николаевский написал и опубликовал в «Социалистическом вестнике» знаменитую анонимную статью «Из письма старого большевика», где подробно и со знанием дела проанализировал расстановку сил в советском руководстве. Очевидно, что это письмо не следует рассматривать как отражение взглядов одного только Бухарина на обстоятельства, связанные с московским процессом Зиновьева – Каменева, но публикация сыграла свою зловещую роль в судьбе «любимца партии». Сталин сразу и безошибочно увидел бухаринские нотки в сочинении Николаевского, хотя тот и не ввел «многое из рассказанного <…> Бухариным, особенно того, что относилось лично к нему»[38].

По сообщению Николаевского, Бухарина очень заинтересовала статья в «Социалистическом вестнике», где говорилось о намерении Горького, И. П. Павлова и ряда других деятелей науки и искусства создать вторую, альтернативную партию в СССР. На самом деле, это была даже не статья, а всего лишь один фрагмент из передовицы третьего номера за 1936 год «К борьбе за демократию»: «Говорят, что возникла идея поручить организацию “оппозиции”, не выходящей за пределы критики “маленьких недостатков механизма”, некоторым почтенным деятелям, известным своею безусловною преданностью сталинскому режиму, но в то же время имеющим не большевистское или не стопроцентно большевистское биографическое прошлое, и в качестве таких лиц называют: Максима Горького, еще в 1922 году по поводу процесса эсеров выступавшего с резким протестом против политики террора, Баха, бывшего эсера, Карпинского, ученого “царского времени”, а ныне председателя Академии наук. Говорят, что все эти лица, по понятным причинам, отклоняют предложенную им честь и прибавляют новейший советский анекдот об обвинении во “вредительстве” за отказ “возглавить оппозицию”» [39].

На наш взгляд, попытка создать интеллигентскую партию вряд ли имела место в действительности, хотя, возможно, такие планы и существовали у оппозиции или, скорее, в бурных фантазиях самого Николаевского. Еще менее вероятным представляется участие даже в такой «мягкой» оппозиции лояльного к Сталину Горького. Зыбкость этих слухов признали и сами авторы «Социалистического вестника»: «Все это, разумеется, лишь слухи и анекдоты, имеющие лишь весьма малую фактическую ценность» [40]. Куда более вероятными кажутся попытки оппозиционеров втянуть Горького во внутрипартийные дискуссии на свою сторону.

Николаевский позднее утверждал, что тема создания альтернативного списка на выборах в Верховный Совет СССР во главе с Горьким все же затрагивалась в беседах с Бухариным и что якобы его собеседник «не скрыл, что эта идея принадлежала ему»[41]. Эта фантастическая гипотеза историка Николаевского привела его и к другой: о насильственной смерти Горького. «В том, что Горький был отравлен, я уверен, – писал Николаевский Н. В. Валентинову 1 сентября 1954 г. – Бухарин в 1936 г. мне рассказал, что конституцию писал он с Радеком. В числе деталей на мой вопрос сказал, что предполагается легализация союза беспартийных для того, чтобы были другие списки, и что во главе них должны были встать Горький, Павлов, Карпинский, Бах и др. академики. К сожалению, прибавил Бухарин, Павлов и Карпинский умерли. Вскоре умер и Горький» [42].

А. Ваксберг утверждает, что его дядя Матвей едва не стал членом этого мифического «союза беспартийных». Дядю никак не переводили из кандидатов в члены ВКП (б), и тогда якобы его успокоил Бах: «Не торопитесь, очень скоро вы пригодитесь именно в качестве беспартийного, в новом союзе вам предстоит играть важную роль» [43].

В «Письме старого большевика» Николаевский отвел Горькому солидную роль арбитра в споре различных группировок в советском руководстве. Как бы от имени Бухарина он писал: «Горячий защитник мысли о необходимости примирить советскую власть с беспартийной интеллигенцией, он <Горький> целиком принял мысль Кирова о необходимости политики замирения внутри партии, – ибо такое замирение, сплотив и укрепив партийные ряды, облегчит партии возможность морального воздействия на широкие слои советской интеллигенции» [44]. Однако постепенно влияние Горького на Сталина, по мнению «старого большевика», стало ослабевать, особенно после второго процесса над Каменевым. Николаевский даже утверждал, что Сталин «перестал приходить к Горькому» [45].

В «Письме» ничего не говорится о насильственном характере смерти Горького (такая идея осенит Николаевского много позже, уже после Второй мировой войны). В 1936 году он ограничился констатацией факта, что смерть Горького «развязала руки всем тем, кто в ближайшем окружении Сталина требовал ускорения расправы» [46]. На момент написания статьи речь шла о процессе Зиновьева – Каменева. Но вскоре был исключен из партии и арестован сам главный фигурант и «соавтор» «Письма» Бухарин.

2—13 марта 1938 года состоялся знаменитый судебный процесс над лидерами «правотроцкистского блока» Бухариным, Рыковым, Раковским, Ягодой и другими.

Прокомментировать обоснованность обвинения Бухарина и Рыкова в их причастности к смерти Горького мы попросили заслуженного юриста РСФСР Э. А. Миронову. «В недавно опубликованном судебном отчете, – написала в своем заключении Э. А. Миронова, – я не нашла ни одного серьезного доказательства причастности этих деятелей к смерти А. М. Горького. Даже в приговоре фамилии Бухарина и Рыкова прямо не названы. Приговор в этой части звучит следующим образом: «По указанию врага народа Л. Троцкого руководители «правотроцкистского блока» в 1934 году приняли решение убить великого пролетарского писателя Максима Горького. Этот чудовищный террористический акт было поручено организовать Ягоде, который, посвятив в цели заговора домашнего врача М. Горького – доктора Левина, а затем врача Плетнева, поручил им путем вредительских методов лечения добиться смерти М. Горького, что и было выполнено при руководящем участии в этом деле доктора Левина» (Судебный отчет. С. 684).

Подробные показания других обвиняемых по этому делу – Буланова, Бессонова, докторов Левина и Плетнева (с. 26, 461, 505, 670, 676 и др.) не содержат никаких указаний на причастность к смерти Горького А. И. Рыкова и Н. И. Бухарина. Плетнев 9 марта 1938 года в судебном заседании заявил, что именно Ягода, а не Бухарин или Рыков сообщил ему, что «назревает переворот» и что для его осуществления он, Ягода, и Енукидзе решили устранить Куйбышева и Горького, которые хотя и больны, но «чрезвычайно активны» (Там же. С. 505).

Фамилии Рыкова и Бухарина всплыли лишь в голословных высказываниях на суде Ягоды: «Я заявляю, что сидящие здесь, на скамье подсудимых, Рыков, Бухарин и другие несут полную ответственность за эти террористические акты. Я заявляю, что по их решению эти акты были осуществлены» (Там же. С. 492). А также в показаниях подсудимого Крючкова, упомянувшего о своем разговоре с Ягодой, в котором последний утверждал, что «активность Горького мешает некоторым людям», подразумевая под ними Бухарина и Рыкова (Там же. С. 454). Услышав подобное заявление подсудимых, ни суд, ни Государственный обвинитель не выясняют, какие же именно обстоятельства или нюансы дали основание Крючкову и Ягоде сделать подобные выводы.

Бухарин допрашивался несколько дней, однако никаких показаний в отношении умерщвления Горького или причастности к нему не давал. В своем последнем слове Бухарин также категорически отрицал какое-либо свое участие в подготовке террористического акта в отношении Горького. Вспомнил мимолетный разговор с Томским о враждебном отношении к Горькому, но не придал этому значения (Там же. С. 662).

Отрицал свою причастность к смерти Горького и Рыков, до ареста он вообще считал, что Горький «умер естественной смертью» (Там же. С. 633).

Таким образом, по мнению известного юриста, бывшего помощника генпрокурора СССР Р. А. Руденко, на судебном процессе 1938 года вина Бухарина и Рыкова в умерщвлении Горького не была доказана, более того, нет в материалах процесса и никаких доказательств того, что смерть тяжело больного Горького вообще носила насильственный характер. Огульность обвинения Рыкова и Бухарина в отношении обстоятельств смерти Горького видна каждому непредвзятому человеку, обратившемуся к стенографическому отчету. Даже адвокаты не пытались хоть как-то спасти своих подзащитных, что уж говорить о Вышинском, выступавшем в роли Государственного обвинителя, он, кажется, сделал все, чтобы суд носил нарочито театрализованный, а потому еще более зловещий характер.

Бухарин отрицал свою причастность к подлинным или мнимым террористическим актам даже в момент покаяния, в письме Сталину «Стоя на краю пропасти, из которой нет возврата, я даю тебе предсмертное честное слово, что я невиновен в тех преступлениях, которые я подтвердил на следствии» [47].

Но судьба подсудимых была предрешена, Бухарин и Рыков были осуждены и расстреляны, в том числе, и за недоказанное убийство Горького.

Казалось бы, подготовки к свержению сталинского руководства, в которой обвиняемые сознались и которая к тому же подкреплялась хоть какими-то вещественными доказательствами (в свое время Троцкий очень хорошо помог ОГПУ, опубликовав в своей листовке конспективные записи бесед Бухарина и Каменева о планах смещения Сталина с поста генсека [48]), уже было более чем достаточно в то время для вынесения смертного приговора, однако перед обвинением была поставлена задача во что бы то ни стало доказать террористический характер антисталинской оппозиции. И смерть Горького была использована в этих целях.

Приложение

В 1997 году вышел сборник документальных материалов о деятельности руководителя ОГПУ-НКВД Генриха Ягоды. Представленные в нем документы проливают свет на обстоятельства как заговора против сталинской верхушки, так и собственно смерти А. М. Горького. Это материалы предварительного следствия по делу о так называемом правотроцкистском блоке. Многие из них сложно признать юридически правомочными в силу известных исторических причин. И все-таки мы посчитали их важными для понимания остроты положения, в котором оказался тяжело больной Горький в последние дни своей жизни.

Приведенные ниже фрагменты допросов и очных ставок, безусловно, могли быть получены незаконным, насильственным путем. Но многие изложенные здесь факты подтверждены совершенно независимо от воли следователей НКВД. Например, то, что дом Горького превратился по существу в «золотую клетку», где слежка велась за каждым. Вряд ли наговаривал на себя Ягода, утверждая, что опутал Горького сетью информаторов. Его показания о контактах Рыкова со своим дальним родственником и лидером меньшевиков в эмиграции Николаевским также являются подлинными. Буланов, секретарь Ягоды, упомянул о некоем письме Горького с восхвалением Рыкова, но таких писем было в разные годы немало. Одно из них цитировалось выше.

Показания чекистов Артузова и Буланова о планах заговорщиков кажутся, лишь на первый взгляд, совершенно нереальными и явно выбитыми в застенках, но именно в них отражены взгляды «правой оппозиции» на события в стране.

Из заявления Л. Л. Авербаха в НКВД от 15 мая 1937 г.

«В этой групповой борьбе я доходил до втягивания в нее А. М. Горького на основе тех близких личных отношений, которые у меня с ним были» (с. 478) [49]. «Именно Ягода прямо толкал нас на максимальное втягивание в эту борьбу А. М. Горького» (с. 479). «Горький нужен был Ягоде, как возможное орудие в политической игре, как надежда на помощь, как серьезное прикрытие» (с. 482).

Из протокола допроса А. X. Артузова от 15 июня 1937 г.

«Вопрос: Расскажите подробнее, что Вам известно об антисоветском заговоре, о роли Ягоды и Вашем личном участии?

Ответ: Как я уже Вам показывал, вовлечению меня непосредственно в антисоветский заговор предшествовал целый ряд бесед с Ягодой. Уже после того, как через меня была налажена связь Ягоды с Лавалем и Макдональдом, Ягода в целом ряде бесед со мной, которые носили все более откровенный характер, рассказывал мне примерно следующее: нынешняя политика партии и правительства привела страну к тяжелому положению. Коллективизация сельского хозяйства, по существу, не достигла своей цели. В стране и особенно в партии царит большое недовольство руководством, и что такое положение создает благоприятные условия для того, чтобы добиться изменения форм руководства. Он мне сказал, что наиболее правильная политика, которая действительно приведет страну к расцвету – это политика правых, и что он сам разделяет их платформу. Нужно, говорил Ягода, добиться более спокойного и уравновешенного руководства. Необходимо ослабить изоляцию СССР от Европы и создать более спокойные международные отношения.

В последующих беседах Ягода все больше приоткрывал карты и, в конечном итоге, мне стало от него известно о существовании антисоветского заговора, во главе которого стоят Рыков, Бухарин и Томский, и что к этому заговору привлечены также и военные, которые представлены Тухачевским.

Ягода мне говорил, что в заговоре принимает участие целый ряд руководящих партийных, советских и военных работников, но кто именно – он мне не назвал. Он мне говорил также, что к участию в антисоветском заговоре им привлечено большое количество руководящих работников НКВД: Прокофьев, Миронов, Молчанов, Гай, Паукер, Шенин, Буланов, Островский, Волович, Горб, Черток, Станиславский, Фирин и Маркарьян.

Несколько позднее я узнал от Ягоды, что участники антисоветского заговора и он сам были связаны не только с англичанами и французами (что я узнал благодаря тому, что передавал через Берлина корреспонденцию), но и с немцами. Ягода мне тогда не говорил, кто именно конкретно вел переговоры с представителями западноевропейских стран, но сказал, что эти переговоры велись.

В одну из бесед Ягода цинично передал мне основные установки заговорщиков.

«Основная задача – это восстановление капитализма в СССР. Совершенно ясно, – говорил он, – что никакого социализма мы не построим, никакой советской власти в окружении капиталистических стран быть не может. Нам необходим такой строй, который приближал бы нас к западноевропейским демократическим странам. Довольно потрясений, нужно, наконец, зажить спокойной обеспеченной жизнью, открыто пользоваться всеми благами, которые мы, как руководители государства, должны иметь».

В качестве мер по восстановлению капитализма в СССР намечалось (со слов Ягоды):

а) ограничение, а затем монополия внешней торговли;

б) широкое представление всякого рода концессий иностранным капиталистам (производственных и торговых);

в) отмена ограничений по въезду и выезду иностранцев;

г) постепенное вовлечение СССР в мировой торгово-промышленный оборот. Выход советской валюты на международный рынок;

д) отмена всех привилегий для коллективных хозяйств в земледелии.

Свободный выбор для крестьян форм землепользования (колхоз, совхоз, артель, единоличное хозяйство, хуторское хозяйство или старое чересполосное хозяйство);

е) увеличение норм личной собственности (очевидно, в дальнейшем без ограничения).

И другие меры, которые Ягода упоминал как средства разрядить обособленность хозяйственного положения СССР на мировом рынке. В области политической:

а) ослабление борьбы с классовым врагом. Широкая амнистия политзаключенным;

б) обеспечение демократических свобод: слова, собраний, союзов, печати, неприкосновенности личности и жилища;

в) обеспечение свободных выборов, сперва на основе сталинской конституции. Реформа этой конституции в дальнейшем в духе приближения к конституции буржуазной республики;

г) полное фактическое равенство граждан СССР, независимо от социального происхождения, характера труда (умственного и физического) и т. д.

И далее, в духе полного отказа от прав, завоеванных народом, в пользу прав, утерянных буржуазией в результате революции.

Будучи недостаточно подготовленным теоретически, вероятно, я изложил политические цели заговорщиков недостаточно четко. Ягода тоже ведь не теоретик, и многое в его высказываниях звучало как плохой перепев чужих мыслей.

Однако дело заключалось не в теоретических вопросах, а в практике восстановления капитализма в СССР. Все оговорки выглядели лишь как средство – не очень ошарашить собеседника наготой и циничностью, с какой заговорщики отказывались от всех завоеваний революции.

Я не знаю, каким образом Ягода просвещал других своих сообщников, мне он высказывал по частям, обрывочно то, что я постарался изложить связно.

Вопрос: Вы указали, что со слов Ягоды Вам было известно о переговорах участников заговора с иностранными державами. В какой плоскости эти переговоры велись?

Ответ: Мне было известно, что велись двоякого рода переговоры. С одной стороны, с Англией и Францией – на предмет восстановления военной группировки трех держав (восстановление Антанты). Задача – поставить Германию в положение довоенного окружения этими странами, и тем самым заставить ее отказаться от агрессивных планов. Цена соглашения предоставление Англии и Франции исключительных привилегий в СССР в вопросе концессий, сбыта товаров, вывоза сырья из СССР, а также отказ советского правительства от поддержки Коминтерна, вплоть до выселения организаций последнего из пределов СССР. С другой стороны, соглашение с самим агрессором – Германией. Задача – удовлетворить германские потребности на Востоке в такой степени, чтобы Гитлер сам отказался от военных мер против СССР, как не вызывающихся необходимостью. (Речь шла о некоторых территориальных уступках).

Цена соглашения – предоставление немцам тех привилегий, которые намечались другим по первому варианту. То же в отношении Коминтерна.

Необходимость подобных соглашений мотивировалась Ягодой тем, что после свержения сильного сталинского правительства у Германии может появиться зуд немедленно начать войну против СССР. Это могло быть гибельным для нового, неокрепшего правительства, поэтому еще до переворота надо было заручиться поддержкой той или другой группировки держав.

Ягода мне говорил, что он лично является большим сторонником соглашения с англо-французами, нежели с гитлеровской Германией, т. к. Гитлер как диктатор может впоследствии не посчитаться с предварительным соглашением.

Позднее мне стало известно о том, что от немцев был получен ответ. Гитлер требовал экстерриториальности немцам в СССР, крупных концессий также с правами экстерриториальности, напоминающими права европейских концессий в Китае; в частности, Гитлер требовал очень больших концессий на Кавказе и в Закавказье. По вопросу о территориальном расширении Германии Гитлер требовал неофициального согласия на занятие им Литвы, Эстонии и Латвии, высказав при этом уверенность, что в случае согласия на это СССР ни Франция, ни Англия не пойдут на мировую войну из-за Прибалтики.

Кроме этого в ответе Гитлера был еще ряд экономических условий проникновения в СССР германских товаров и вывоза из СССР нужного Германии сырья. Говорю в общих чертах, так как текст в подробностях я не помню, известно [это] мне было со слов Радека и Ягоды.

При этих условиях Гитлер был согласен оказать необходимую помощь в реализации задачи антисоветского заговора.

Вопрос: В чем должна выразиться помощь немцев?

Ответ: Речь шла о вооруженном вмешательстве. Подробностей я не знаю.

Вопрос: Вы на протяжении всех вопросов пытаетесь по важнейшим вопросам Вашей антисоветской деятельности увильнуть от прямых и исчерпывающих ответов, пытаясь представить свою фигуру в заговоре как второстепенную.

Ответ: Об антисоветском заговоре, как я уже показывал, мне было известно со слов Ягоды и, в некоторой части, от Радека. Все, что я показываю об этом, мне известно только от них, поэтому более подробных показаний по этому вопросу я дать не могу. Вспоминаю только некоторые детали. Ягода мне говорил еще, например, о том, что в момент переворота предполагается арест всех членов правительства, что должно было производиться участниками заговора в Наркомвнуделе. Говорили мне также о том, как будут распределены портфели в будущем правительстве. Эти разговоры велись еще в 1935 году. Рыкову предназначался портфель председателя Совнаркома, Бухарин должен быть секретарем ЦК, Ягода лично, как говорил, для закрепления положения, должен был некоторое время оставаться наркомом внутренних дел, вообще же он готовил себя либо в председатели Совнаркома, либо в наркомы обороны, о последнем он говорил особенно часто» (с. 493–499).

Из протокола допроса Г. Г. Ягоды от 28 декабря 1937 г.

«Левин явился ко мне на следующий день после своего разговора с Енукидзе с заявлением, что теперь ему все ясно, что он просит меня еще раз вызвать Плетнева, чтобы избавить его от лишних разговоров с ним.

Енукидзе сообщил мне об этом разговоре следующее: он спросил Левина, кого он лечит и кто из членов Политбюро болен. Выяснилось, что Левин наблюдает за здоровьем Куйбышева. Енукидзе предложил Левину приступить к подготовке смерти Куйбышева.

Кроме того, тогда же Енукидзе сообщил мне, что центр организации считает необходимым подготовить таким же образом смерть А. М. Горького и что задание в отношении его Левину также дано.

Я должен в интересах правдивости сказать, что это заявление Енукидзе меня огорошило.

«При чем тут Горький?» – спросил я.

Из ответа Енукидзе я понял следующее: объединенный центр правотроцкистской организации в течение долгого времени пытался обработать Горького и оторвать его от близости к Сталину. В этих целях к Горькому были приставлены и Каменев, и Томский, и ряд других. Но реальных результатов это не дало. Горький по-прежнему близок Сталину и являлся горячим сторонником и защитником его линии. При серьезной постановке <вопроса> о свержении сталинского руководства и захвате власти правотроцкистами, центр не может не учитывать исключительного влияния Горького в стране, его авторитет за границей. Если Горький будет жить, он подымет свой голос протеста против нас. Мы не можем этого допустить. Поэтому объединенный центр, убедившись в невозможности отрыва Горького от Сталина, вынужден был вынести решение о ликвидации Горького. Выполнение этого решения поручено было мне через врачей, лечащих Горького.

Мои попытки возразить не возымели своих результатов. Енукидзе предложил принять к исполнению решение центра.

Через несколько дней я вызвал к себе Левина и вновь подтвердил ему то, что до меня было сказано ему Енукидзе» (с. 212–213).

Из протокола допроса А. С. Енукидзе от 30 мая 1937 г.

«В одну из встреч с Ягодой мы договорились, что будет целесообразно для большей согласованности работы связать Паукера с Петерсоном, как двух работников, имевших непосредственное отношение к охране Кремля. Такую связь Петерсон с Паукером установил» (с. 514).

«В результате, как известно, я и Петерсон были с работы сняты. Полного провала организации удалось избежать, охрана Кремля перешла в руки Ягоды, который мог продолжать дело подготовки переворота в Кремле» (с. 515).

Из протокола очной ставки между Г. Г. Ягодой и Д. Д. Плетневым от 5 января 1938 г.

Плетнев: «Между прочим я ему сказал, что М. Горький в конце концов больной человек и поэтому не так активен и опасен, но Ягода заметил, что ввиду исключительно важной роли, какую играет Горький в стране, всякий срок укорочения его жизни имеет громадное значение» (с. 229).

Из протокола допроса Г. Г. Ягоды от 13 мая 1937 г.

«…я окружил людей, близких членам ПБ и правительства, сетью своих информаторов.

В первую очередь это относится к дому Горького. Общеизвестна роль М. Горького, его близость к Сталину и другим членам Политбюро, авторитет, которым он пользовался. В доме Горького часто бывали руководители правительства.

Поэтому на окружение Горького своими людьми я обратил особое внимание.

Началось с моего сближения с П. Крючковым, секретарем Горького, прямым его подкупом деньгами.

Крючков выполнял у меня роль агента при Горьком. От него я узнавал, кто бывает у Горького, что говорят именно обо мне с ним члены правительства, о чем вообще они беседуют с Горьким.

Через Крючкова же я добивался отстранения от Горького лиц, которые могут влиять отрицательно на его отношение ко мне.

Затем я подвел к Горькому группу писателей: Авербаха, Киршона и Афиногенова. С ними же бывали Фирин и Погребинский.

Это были мои люди, купленные денежными подачками, связанные антипартийными настроениями (Фирин и Погребинский – участники заговора), игравшие роль моих трубадуров не только у Горького, но и вообще в среде интеллигенции.

Они культивировали обо мне мнение, как о крупном государственном муже, большом человеке и гуманисте. Их близость и влияние на Горького было организовано мною и служило моим личным целям» (с. 146).

«В 1927 году или 1928 году Рыков выезжал лечиться за границу, был он долгое время в Берлине.

По приезде из Берлина, в один из разговоров со мною уже в 1928 году Рыков рассказал мне следующее. В Берлине он часто встречался с давнишним его другом (кажется, родственником) членом Заграничной делегации меньшевиков-эмигрантов Николаевским. С этим Николаевским, как Рыков мне говорил, он всегда беседовал по общеполитическим вопросам и по вопросам положения в Советском Союзе. Рыков мне говорил, что меньшевики за границей понимают положение Советского Союза и расценивают дальнейшие перспективы значительно правильнее и объективнее, чем это делает Сталин. Меньшевики целиком поддерживают точку зрения правых, и идея рыковской двухлетки, которую он защищал на одном из пленумов ЦК, продиктована ему меньшевиками, в частности Николаевским, за границей» (с. 155).

Из протокола допроса Г. Г. Ягоды от 17 мая 1937 г.

Вопрос: Енукидзе Вас несомненно посвятил в планы организации правых. В чем они заключались?

Ответ: Планы правых в то время сводились к захвату власти путем так называемого дворцового переворота. Енукидзе говорил мне, что он лично по постановлению центра правых готовит этот переворот. По словам Енукидзе, он активно готовит людей в Кремле и в его гарнизоне (тогда еще охрана Кремля находилась в руках Енукидзе).

Вопрос: И он назвал Вам своих людей в гарнизоне Кремля?

Ответ: Да, назвал. Енукидзе заявил мне, что комендант Кремля Петерсон целиком им завербован, что он посвящен в дела заговора. Петерсон занят подготовкой кадров заговорщиков-исполнителей в школе ВЦИК, расположенной в Кремле, и в командном составе Кремлевского гарнизона.

«При удачной ситуации внутри страны, как и в международном положении, мы можем в один день без всякого труда поставить страну перед свершившимся фактом государственного переворота. Придется, конечно, поторговаться с троцкистами и зиновьевцами о конструкции правительства, подраться за портфели, но диктовать условия будем мы, так как власть будет в наших руках. В наших же руках и московский гарнизон».

Я, естественно, заинтересовался у Енукидзе, как понимать его заявление о том, что и «Московский гарнизон в наших руках». Енукидзе сообщил мне, что Корк, командующий в то время Московским военным округом, целиком с нами» (с. 171).

Из протокола допроса П. П. Буланова от 25 апреля 1937 г.

«Осматривая после перехода Ягоды в новый кабинет его старый стол, в котором хранились документы Рыкова, я обнаружил там письмо Горького на имя Рыкова, в котором Горький восхвалял Рыкова за одно из его выступлений. Я доложил об этом письме Ягоде. Ягода сказал, что это нужно будет положить в документы Рыкова, которые хранятся у него. Я забыл выполнить это распоряжение, и письмо, таким образом, осталось у меня» (с. 507).

«Ягода до того был уверен в успехе переворота, что намечал даже будущее правительство. Так, о себе он говорил, что он станет во главе Совета Народных Комиссаров, что народным комиссаром внутренних дел он назначит Прокофьева, на наркомпуть он намечал Благонравова. Он говорил также, что у него есть кандидатура и на наркомат обороны, но фамилию не назвал, на пост народного комиссара по иностранным делам он имел в виду Карахана. Секретарем ЦК, говорил он, будет Рыков. Бухарину он отводил роль секретаря ЦК, руководителя агитации и пропаганды. <…> Бухарин, говорил он, будет у меня не хуже Геббельса» (с. 504).

С Горьким и без него (К истокам создания мифа)

С. Д. Островская

Из-за плохого состояния здоровья М. Горький безвыездно находился в Крыму (Тессели) начиная с 27 сентября 1935 года по 26 мая 1936 года. О плохом самочувствии он сообщал Р. Роллану 22 декабря 1935 года: «Хочется жить в Москве или под Москвой. Но – здоровьишко пошаливает, поскрипывает, а работы еще много, хворать некогда» [50]; 22 марта 1936 года: «Я сижу в Крыму <…> Много работаю, ничего не успеваю сделать, дьявольски устаю, и – к довершению всех приятностей бытия – сегодня у меня обильное кровохарканье…» [51].

Здоровье писателя ухудшалось. Так в письме к С. Н. Сергееву-Ценскому 5 мая 1936 года он заметил: «Капризная штука этот ваш Крым: туман и ветер, жара и холод – все в один день. И для того, чтобы прилично дышать, надобно иметь в доме кислород. подушки» [52]. Отъезд в Москву планировался Горьким еще в январе на май 1936 года. П. Д. Корину, посетившему его в Крыму, чтобы договориться о работе над новым портретом, писатель 2 января 1936 года пообещал: «Я приеду в Москву в мае. Портрет будем писать в июне. Потом вместе поедем по Волге…» [53].

В апреле 1936 года Горький писал С. Г. Бирман, что по приезде в Москву «во второй половине мая» готов встретиться с ней для беседы по поводу постановки пьесы «Васса Железнова» [54]. Горький не изменил своих планов и вернулся в Москву 28 мая 1936 года.

В течение последующих пяти дней писатель встретился с профессором Н. Н. Бурденко и обсудил с ним проблемы организации Всесоюзного института экспериментальной медицины, с секретарями ЦК ВЛКСМ А. Косаревым и Е. Файнбергом, а также ответственным редактором «Комсомольской правды» В. Бубекиным. Во время их беседы подводились итоги работы X съезда ВЛКСМ (проходил с 11 по 21 апреля 1936 года) и обсуждалась роль комсомола в литературе [55]. Успел Горький также побеседовать со своим давним другом Н. Е. Бурениным по поводу написания им воспоминаний, которые пообещал отредактировать [56].

2—4 июня, будучи уже больным, Горький дал секретарю ВЦСПС Н. М. Швернику согласие подписать воззвание комитета по подготовке Международного конгресса мира [57].

С 6 июня 1936 года, когда болезнь Горького обострилась, советская печать стала публиковать официальные бюллетени о состоянии его здоровья. 8 июня Горького посетили вместе со Сталиным несколько руководителей партии и правительства [58]. Эта встреча была первой после длительного пребывания писателя в Крыму, где из членов правительства его навестил 10–11 апреля 1936 г. Г. К. Орджоникидзе (комиссар тяжелой промышленности, которого Горький ранее привлек к изданию «Истории фабрик и заводов») [59].

На имя больного писателя поступали телеграммы с пожеланиями выздоровления от Г. Манна и «Комитета по созданию Германского народного фронта», от «Международного антифашистского комитета» из Парижа, от Союза китайских литераторов.

17 июня 1936 года в 5.30 дня в Москву прибыл А. Жид, который являлся председателем Парижского писательского конгресса защиты культуры. Иностранную комиссию Союза писателей СССР тогда возглавлял М. Е. Кольцов. Вместе с В. Киршоном, Вл. Ставским, Вл. Луговским, Б. Пильняком, а также французскими писателями Луи Арагоном и Эльзой Триоле, М. Кольцов встречал А. Жида в Москве. Об этом сообщалось в газете «Правда», где также указывалось, что приезд А. Жида в СССР является первым, и «только тревога за здоровье А. М. Горького омрачает его <А. Жида> радость» [60]. 17 июня с утра Горький впал в бессознательное состояние и умер 18 июня в 11 часов 10 мин. утра на даче в Горках-10. Важно свидетельство известного художника, глубоко верующего человека, почитателя Горького, автора нескольких его известных портретов, П. Д. Корина: «18 июня утром в десять часов я позвонил в Горки по телефону, подошла О. Д. Черткова. Спрашиваю ее: «Как здоровье Алексея Максимовича?» Она отвечает: «Плохо, Павел Дмитриевич, плохо». Я спрашиваю: «Надежда-то есть?» – «Ну, надежда-то всегда должна быть, но очень плохо».

Прошел час, звонок по телефону. У телефона Иван Павлович Ладыжников, который говорит мне: «Павел Дмитриевич, все кончено, собирайте все нужное для зарисовки, за Вами придет машина, приезжайте скорее!»

Через час я был в Горках. Вошел в спальню. Алексей Максимович лежал на постели, на которой скончался, лежал в светло-голубой рубашке, очень похудевший и помолодевший. Взявши себя в руки, начал рисовать, время терять было нельзя, за мной ждали другие, чтобы снимать маску. Рисунок мой находится в Горьковском музее в Москве» [61]. Горький изображен в постели, в светлой рубашке. Голова покоится на подушке, руки сложены у пояса, фигура до рук под белым покрывалом. Под изображением подпись: «18-го июня 1936 г. Горки. Павел Корин. Рисунок сделан тотчас после смерти. Алексей Максимович лежит на постели, на которой скончался. Дорогой Надежде Алексеевне Пешковой. Павел Корин. 30 сентября 1936 г. Москва. Этот рисунок – оригинал, с него мною сделано несколько повторений. Павел Корин» [62]. Рисунок был воспроизведен в журнале «Советское искусство» (1936. № 29/315. 23 июня. С. 3). Следом за П. Д. Кориным известный скульптор С. Д. Меркуров и Я. П. Василик сняли маску с лица Горького и сделали слепок «правой руки А. М. Горького на подушке» [63]. Маска и слепок были воспроизведены в «Комсомольской правде» (1936. № 158. 10 июля).

На этих изображениях лицо Горького спокойно. Что касается откликов на смерть писателя, то они были единодушны и по-настоящему горестны. Многочисленные отклики напечатала «Правда» 19 июня (№ 167). В этом номере газеты были помещены статьи А. Фадеева, Н. К. Крупской, Г. Димитрова, М. Кольцова, А. Толстого, статья Л. Арагона «Мировая литература потеряла своего вождя». Здесь же – соболезнование Р. Роллана: «Невыразима скорбь по поводу смерти нашего друга. Разделяем горе всех советских народов» [64] и телеграмма от Г. Уэллса.

19 июня 1936 года Союз советских писателей получил телеграмму от Р. Роллана с просьбой возложить от его имени и от имени его жены венок на гроб Горького [65].

Газета «Вечерняя Москва» сообщила: «Огромный венок от А. Жида, от Л. Арагона, от группы немецких писателей, живущих в СССР, у праха Алексея Максимовича в Колонном зале» [66].

Накануне похорон Горького А. Жид – под заголовком «Того, кого я называл своим другом, нет» – писал: «Радость моего приезда в Москву почти сразу омрачена тяжелой вестью. О, я знаю, он очень был болен уже несколько времени. Каждый день французские газеты давали бюллетень о состоянии здоровья Горького; но мы чувствовали в Горьком такую необычайную слитность с живой жизнью, что надеялись, несмотря на все. Казалось, смерть должна отступить перед таким мужеством. Все же, встревоженный, я стремительно покинул Париж в надежде его увидеть» [67].

Из всех этих фактов видно, что А. Жид и Л. Арагон открыто связывали свой приезд в Советский Союз с желанием увидеть Горького. Они пользовались поддержкой М. Кольцова, известного журналиста, корреспондента «Правды» и одного из активных организаторов Международных конгрессов в защиту культуры, друга А. Мальро. Его встречу с Горьким М. Кольцов организовал в Тессели [68]. «Был у меня Мальро. Человек, видимо, умный, талантливый. Мы с ним договорились до некоторых практических затей, которые должны будут послужить делу объединения европейской интеллигенции для борьбы против фашизма. Вы знакомы с Мальро лично? Мне кажется, что в интересах нашего общего дела, может быть, было бы полезно, если б Вы побеседовали с ним», – так писал Горький Р. Роллану в последнем письме к нему 22 марта 1936 года [69]. Позже в своей книге «Буревестник» М. Кольцов расскажет о том, что Мальро приехал к Горькому с проектом «Новой энциклопедии», который возник в международных писательских кругах. Горький пообещал написать обширный комментарий ко всему проекту для обсуждения его среди писателей и ученых всех стран. По воспоминаниям Кольцова, Горький тогда хвалил книги Л. Фейхтвангера, Л. Арагона, М. Шолохова. У него возникали идеи организации книжных серий, этнографических экспедиций для создания «барьеров против войны, против фашизма» [70].

Следовало бы обратить внимание еще на одно обстоятельство: как была организована сама процедура траурного митинга на Красной площади. К участию в ней был приглашен А. Жид, за два дня до этого прибывший в Советский Союз, человек малоизвестный Сталину. В связи с этим родной брат М. Кольцова, художник в области политической сатиры, академик Б. Е. Ефимов в книге «Мой век» вспоминает, как во время траурного митинга на похоронах Горького «Сталин на трибуне мавзолея подозвал М. Кольцова и поинтересовался, каков на Западе авторитет Андре Жида. Кольцов ответил, что авторитет и влияние Андре Жида на Западе весьма значительны. “Вы считаете? – недоверчиво прищурился Сталин. – Ну, дай Бог, дай Бог…”» [71]. «Впоследствии, – по словам Б. Е. Ефимова, – когда А. Жид был объявлен злостным антисоветским клеветником <…> феноменальное запоминающее устройство в голове вождя и учителя прочно сохранило отзыв Кольцова, что, конечно, не способствовало его долголетию» [72].

В день похорон Горького на траурной панихиде после В. М. Молотова, выступавшего от Совета народных комиссаров Союза ССР и Центрального Комитета ВКП (б), Н. А. Булганина, представлявшего московские партийные и советские организации, а также А. Н. Толстого – от Союза советских писателей, выступил А. Жид от Международной ассоциации писателей. Его речь была объявлена как речь «Товарища Андре Жида» и опубликована в «Правде». Сказал он, в частности, следующее: «До сих пор во всех странах света крупный писатель почти всегда был в той или иной степени мятежником и бунтарем. Более или менее сознательно, с большей или меньшей ясностью он думал, он писал всегда против чего-нибудь. Он не соглашался ничего одобрять. Он вселял в умы и сердца брожение непокорности, мятежа. Сановники власти, если бы они умели предвидеть, без сомнения, угадали бы в нем врага.

Сейчас в Советском Союзе вопрос впервые стоит иначе: будучи революционером, писатель не является больше оппозиционером. Наоборот, он выражает волю масс, всего народа и, что прекраснее всего, – волю его вождей. Эта проблема как бы исчезает, и эта перестройка настолько необычна, что разум не может ее сразу осознать. И это лишь одно из многого, чем может гордиться СССР в эти замечательные дни, которые продолжают потрясать наш старый мир» [73]. Речь произносилась по-французски и звучала в переводе М. Кольцова. Кроме того, А. Жид говорил об угрозе культуре со стороны фашизма и войны и заявил о том, что культура должна быть «национальной по форме, социалистической по содержанию, как нам сказал товарищ Сталин» [74]. Эти слова звучали, наверное, удивительно в устах очень известного писателя-интеллектуала, будущего лауреата Нобелевской премии по литературе, писателя, чье литературное имя связывалось с именами Поля Валери, Марселя Пруста, Оскара Уайльда. Собственно Горькому и его памяти в речи А. Жида посвящено немного строк. Они поместились в газетной публикации всего в два абзаца: «Великий голос русского народа, который доходил до нас через Горького, нашел себе отклик в самых далеких странах». И другой момент речи: «Я должен был председательствовать на Международной конференции писателей для защиты культуры, которая сейчас происходит в Лондоне. Тревожные вести о состоянии здоровья Максима Горького заставили меня поспешить в Москву. Задачу о защите культуры должны взять на себя великие международные революционные силы» [75].

В целом, речь не производит впечатления подготовленной и продуманной заранее. В основном, в ней говорилось о необходимости защиты культуры, т. е. о том, о чем, видимо, размышлял автор выступления еще до своего приезда в СССР, а эмоциональная, скорбная интонация речи кажется какой-то просоветски аффектированной. Видимо, такое мощное влияние в этот момент оказало на писателя присутствие Сталина и вид заполненной множеством людей Красной площади. (О своей причастности к подготовке этой речи А. Жида накануне похорон Горького вспоминал позже Л. Арагон.)

Интересно еще одно совпадение. Накануне, т. е. 20 июня 1936 г., в «Правде» были опубликованы соболезнования Б. Шоу, Т. Драйзера, П. Ланжевена, Ж.-Р. Блока, а также письмо Р. Роллана о Горьком. В этом письме, в частности, содержались такие строки: «Он отдал свой широкий ум и свою безграничную доброту советскому правительству, которое его глубоко уважало и вожди которого были его личными друзьями. Он умер как раз в тот час, когда закончено дело, венчающее победу Советов, – дело создания величественной Конституции, самой человечной и самой свободной из всех, которую когда-либо имел какой-либо народ» [76].

Заметим также, что А. Жид не был принят Сталиным для личной беседы. Возможно, потому, что приезд писателя в СССР не планировался заранее. (Например, беседа Сталина и Р. Роллана в присутствии М. П. Роллан, состоявшаяся 28 июня 1935 года в течение 1 часа 40 минут в служебном кабинете Сталина в Кремле, готовилась задолго. Горький еще в начале мая 1935 года в письме к А. С. Щербакову просил выяснить возможность приема Сталиным Р. Роллана [77].)

Луи Арагоном, Эльзой Триоле, А. Жидом, находящимися тогда в Москве, занимался, прежде всего, М. Кольцов, как впоследствии вспоминали и сами эти писатели [78]. Политическая (коммунистическая) убежденность М. Кольцова никем не подвергалась сомнению. Лучшим подтверждением этому было назначение М. Кольцова спецкором «Правды» в Испанию, когда, буквально через месяц после похорон Горького, 17–18 июля 1936 года, там вспыхнул фашистский мятеж. В Испании развернулась гражданская война против фашизма. Эта война была описана Э. Хемингуэем в романе «По ком звонит колокол» (1940). Изображен в этой книге и М. Кольцов под фамилией Карков: «Карков, приехавший сюда от “Правды” и непосредственно сносившийся со Сталиным» [79]. М. Кольцов отправился в Испанию 6 августа 1936 года, и ежедневно в «Правде» печатались его корреспонденции. Затем они были собраны в знаменитую его книгу «Испанский дневник», которую А. Толстой и А. Фадеев назвали «великолепной, страстной, мужественной и поэтической книгой». (Эта оценка была дана за месяц до ареста М. Кольцова [80].)

Позже И. Эренбург в своей книге «Люди, годы, жизнь» вспоминал: «Трудно себе представить первый год испанской войны без Кольцова… Для испанцев он был не только знаменитым журналистом, но и политическим советником… Маленький, подвижный, смелый, умный до того, что ум становился для него самого обузой, он быстро разбирался в обстановке, видел все прорехи и никогда не тешил себя иллюзиями» [81].

Что касается И. Эренбурга, то он еще с молодых лет был знаком с М. Кольцовым. Уже с двадцатых годов И. Эренбург, по словам Б. Ефимова, «стал в литературном мире фигурой заметной, своеобразной и немного экзотической. Он то из России уезжал в любимый Париж, то из Парижа возвращался на любимую родину» [82]. Вместе с М. Кольцовым И. Эренбург был организатором ряда международных антифашистских конгрессов.

В то время имя И. Эренбургу создали не только его романы, но и очерки против фашизма, которые печатались в газетах «Известия» и «Труд».

Объективный политический портрет И. Г. Эренбурга создан в статье: Фрезинский Б. Илья Эренбург и Николай Бухарин (Взаимоотношения, переписка, мемуары, комментарии) // Вопр. лит. Январь-февраль 1999. С. 291–335.

Размышлениям М. Нике на стр. 344 его статьи (указ. изд.) можно противопоставить, в частности, следующие факты, говорящие о том, чем был занят Эренбург во время последней болезни Горького и его смерти.

1 июня 1936 года в Тренчанске Теплице открылся съезд словацких писателей. В качестве гостей Международной ассоциации писателей на нем присутствовали Эренбург и А. Мальро. 5 июня в «Известиях» опубликовано сообщение Эренбурга об этом съезде. Эренбурга восхищала сплоченность культурных сил, несмотря на различия философских и политических воззрений (Фрезинский Б. Указ. изд. С. 319).

В качестве собственного корреспондента «Известий» в Париже Эренбург 9 июня 1936 года сообщает тогда еще главному редактору этой газеты Н. И. Бухарину: «Только что вернулся из Чехо-Словакии и Вены. Напишу для газеты три очерка: Вена, словацкий съезд писателей, Мукачево. 20-<го>, вероятно, поеду в Лондон…» (Там же. С. 319). По-видимому, звонок Эренбурга А. Жиду 11 июня, о котором упоминается в статье М. Нике (см. указ. изд. С. 344), объяснялся, в частности, и тем, что А. Жид также собирался в Лондон как председатель Международной ассоциации писателей. И только бюллетени об ухудшающемся здоровье Горького, которые перепечатывались во французских газетах, заставили его поспешить в Москву, о чем он и рассказал в своей речи на похоронах Горького.

12 июня 1936 года Эренбург сообщал в Москву: «Вчера послал авиа статью о Вене в “Известия”. Теперь напишу о Париже и Мукачево» (Фрезинский Б. Указ. изд. С. 319). 14 июня 1936 года он информирует редактора «Известий» Бухарина: «Посылаю восемь телеграмм о забастовке <в Париже> около 150 строк. Семнадцатого поеду в Лондон на писательский пленум. Сообщите, что нужно. Очерк о Вене послан» (Там же. С. 321). 15 июня 1936 года в «Известиях» напечатана корреспонденция Эренбурга «Праздник парижских рабочих». 16 июня 1936 года напечатана его статья «Венская оперетка» (Там же. С. 319). 18 июня Эренбург пишет для «Известий», «видимо, по просьбе Бухарина <…> статью памяти Горького (опубликована 21 июня); сам Бухарин напечатал две статьи памяти любимого им писателя (Известия. 20 и 23 июня)» (Там же. С. 321). 19–22 июня 1936 года в Лондоне проходил Пленум секретариата Международной ассоциации писателей, на котором выступал Эренбург (Там же. С. 319).

Возвратимся к А. Жиду, приехавшему в Москву, по его словам, с верой в СССР, о чем он и говорил в день похорон Горького на Красной площади. Вскоре А. Жид отправился в двухмесячную поездку по СССР. В Москву он вернулся накануне первого открытого судебного процесса по делу «троцкистско-зиновьевского террористического центра». Дело это слушалось в Москве Военной коллегией Верховного суда Союза ССР 19–24 августа 1936 года. Обвиняемые от защиты отказались. Государственным обвинителем на процессе был А. Я. Вышинский. Троцкий, Зиновьев и Каменев обвинялись в убийстве Кирова и в подготовке покушений на руководителей партии и государства, прежде всего, Сталина, Ворошилова, Жданова, Кагановича и Орджоникидзе. Этот акт якобы должен был совершиться 1 мая 1936 года в Москве на Красной площади. Кончалась обвинительная речь Вышинского словами: «Взбесившихся собак я требую расстрелять – всех до одного!» [83]. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила всех обвиняемых к высшей мере наказания – расстрелу, с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества. Приговор 25 августа 1936 года был приведен в исполнение.

По приезде в Париж А. Жид (ему 67 лет) написал книгу «Возвращение из СССР». Она вышла во Франции в конце 1936 года (до декабря). В июне 1937 года во Франции опубликовано ее продолжение: «Поправки к моему “Возвращению из СССР”». В России книга была напечатана лишь в 1989 году в журнале «Звезда», № 8, затем переиздана в 1990 году [84]. В книге речь шла о несвободе в СССР. А. Жид описал множество эпизодов, говорящих об этом. Вот один из них, связанный с Бухариным. Происходило это еще до августовского процесса, упомянутого выше: «…Бухарин пришел один, но не успел он переступить порог роскошного номера, предоставленного мне в “Метрополе”, как вслед за ним проник человек, назвавшийся журналистом, и, вмешиваясь в нашу беседу с Бухариным, сделал ее попросту невозможной. Бухарин почти тотчас поднялся, я проводил его в прихожую, и там он сказал, что надеется снова со мной увидеться.

Спустя три дня я встретился с ним на похоронах Горького – или даже, точнее, за день до похорон, когда живая очередь двигалась мимо украшенного цветами монументального катафалка, на котором покоился гроб с телом Горького. В соседнем, гораздо меньшем по размеру, зале собрались различные “ответственные лица”, включая Димитрова, с которым я еще не был знаком и которого я подошел поприветствовать. Рядом с ним был Бухарин. Когда я отошел от Димитрова, он взял меня под руку и, наклонясь ко мне, спросил: – Могу я к вам через час зайти в «Метрополь»?

Пьер Эрбар, сопровождавший меня и все слышавший, понизив голос, сказал: “Готов держать пари, что ему это не удастся”.

И в самом деле, Кольцов, видевший как Бухарин подходил ко мне, тотчас отвел его в сторону. Я не знаю, что он мог ему сказать, но, пока я был в Москве, я Бухарина больше не видел.

Без этой реплики я бы ничего не понял. Я подумал бы о забывчивости, подумал бы, что Бухарину, в конце концов, не столь важно было меня увидеть, но я никогда не подумал бы, что он не мог» [85].

Советский читатель узнал о книге А. Жида из двух статей Л. Фейхтвангера, который приехал в Москву в декабре 1936 года. Известный романист поместил в «Правде» статьи «Эстет о Советском Союзе» и «Фашизм и германская интеллигенция». Затем он, во многом в ответ А. Жиду, написал апологетическую книгу с названием, которое звучит символически, – «Москва 1937». Книга вышла в СССР в 1937 году. Но разрешено было только одно ее издание.

В газете «Правда» появилась также публикация: «Ромен Роллан об Андре Жиде. Ответное письмо иностранным рабочим Магнитогорска». В письме от 5 января 1937 года Р. Роллан осуждал А. Жида за неискренность, за то, что, находясь в СССР, он всем восхищался, а в книге, выпущенной во Франции, очень многое осудил. «…И сам Сталин (мне нет необходимости говорить: “вождь народов”, ведь Жид утверждает, будто его заставляли так говорить и что в СССР нельзя Сталина называть «товарищ» или говорить ему просто “вы”. А между тем я так к нему всегда обращался в наших беседах, в Кремле, у Горького и в “Правде” от 23 июля 1935 года), сам Сталин писал в своей книге «Вопросы ленинизма», что “скромность украшает большевика”», – подчеркивал в своем письме Р. Роллан [86].

Кажется, что Р. Роллан именно в качестве друга Горького чувствовал необходимость не предавать общие с ним идеалы и потому в споре с А. Жидом вынужден был защищать советский уклад жизни. Свое письмо Р. Роллан заканчивал словами, под которыми, возможно, подписался бы и Горький: «И пусть нас не трогает бешеная ненависть врагов и банкротство друзей, слишком слабых для того, чтобы следовать за нами. Будем жить радостями наших плодотворных усилий (эти усилия – радость), нашей славной и трудной работы и того счастливого будущего, которое мы создаем нашим трудом…» [87].

В июне 1937 года в период процессов и повальных арестов в СССР А. Жид свою книгу «Поправки к моему “Возвращению из СССР”» начал с возражения Р. Роллану: «За публикацию «Возвращения из СССР» меня бранили многие. Выступление Ромена Роллана меня огорчило. Я никогда особенно не восхищался его писаниями, но, по крайней мере, я чрезвычайно высоко ценю его моральный авторитет. И вот в чем причина моей печали: редко кто завершает жизнь, удержавшись на высоте своего величия. Я думаю, что автор “Над схваткой” должен сурово осудить состарившегося Роллана. Орел устроил свое гнездо, он в нем отдыхает» [88].

М. Кольцов, в свою очередь, в «Испанском дневнике» резко критиковал А. Жида [89].

Со 2 по 13 марта 1938 года в Москве Военной коллегией Верховного суда СССР в открытом судебном заседании во время расследования так называемого «Дела антисоветского “правотроцкистского блока”» предварительным и судебным следствием доказывалось, что «А. М. Горький, Р. В. Менжинский и В. В. Куйбышев пали жертвами террористических актов <…> На основе директивы врага народа Л. Троцкого. <…> Выполнение этого решения было поручено Ягоде. В качестве непосредственных исполнителей <…> Ягода привлек доктора Левина Л. Г. – бывшего домашнего врача А. М. Горького, проф. Плетнева Д. Д., секретаря А. М. Горького – П. П. Крючкова и своего секретаря Буланова П. П.» [90].

И далее: «Суд заслушал также заключение медицинской экспертизы по вопросу об умерщвлении А. М. Горького, В. В. Куйбышева и В. Р. Менжинского, а также М. А. Пешкова» [91]. Здесь необходимо напомнить, что доктор Л. Г. Левин, будучи лечащим врачом Горького, во время пребывания Р. Роллана в СССР наблюдал за состоянием его здоровья, по просьбе самого Р. Роллана и рекомендации Горького. Кроме того, возникает вопрос, какие объективные медицинские расследования могли иметь место спустя 4 года после смерти М. А. Пешкова и 2 года после кремации Горького.

Но действительность была настолько драматичной, что многие поверили в миф об убийстве, приписывая злодеяние Сталину, другие, наоборот, «врагам народа».

Вот мнение жившего во Франции Зиновия Алексеевича Пешкова: «…18 июня 1936 года, – вспоминал Э. Шарль-Ру, – весь мир узнал о кончине М. Горького. В официальных сообщениях названа пневмония, но скоро появились достаточно убедительные слухи, что, по приказанию Сталина, Горькому назначили яд. Эта мысль для Пешкова была невыносимой – Сталин умертвил Горького. Он повторял: “Мой обожаемый отец… Мой обожаемый отец <…>”. С ним избегали говорить на эту тему. Слово «Горький» было единственным, которое вызывало слезы у него на глазах» [92].

Легенда настолько укоренилась в сознании людей в России и за рубежом, что уже после разоблачения культа личности Сталина, в 1965 году, Э. Мадани, в молодости анархист, адресат Горького, участник войны в Испании, в старости, живя во Франции, передавая незадолго до своей смерти автографы писем Горького в его архив, писал о нем: «Я был восхищен этим милым, таким добрым человеком. Я бы слушал его днями и ночами. Как жаль, как грустно, что его уже нет! И правда ли, что сердечнейший, всевластный диктатор Сталин убил его и сына его <…> Не скрою, – узнав о его смерти – я плакал. Да, плакал – и каждую ночь перед сном – я думаю о нем и никак не забуду и забыть не могу <…>. Не весело жить, противно!» [93].

В свою очередь, Сталин стремился утвердить легенду, приписывая замысел преступления Троцкому, а осуществление преступления троцкистам. По свидетельству Б. Е. Ефимова (рассказано автору этих строк), сам Сталин поручил М. Кольцову написать книгу «Буревестник. Жизнь и смерть Максима Горького». Было только одно издание этой книги (сдана в набор 8 июня 1938 года, подписана в печать 13 июня, тираж 300 тыс. экз.). В 1938 году М. Кольцов был возвышен Сталиным: стал главным редактором «Правды», членом-корреспондентом АН СССР, депутатом Верховного Совета СССР. Что касается его книги «Буревестник», то в ней все, что касалось жизни Горького, может быть подтверждено документально. Поэтому рассказ о жизни Горького является точным, правдивым. К вопросу о причинах смерти Горького автор обращается в начале, середине и конце повествования. И везде это лишь изложение показаний подсудимых на процессе в марте 1938 года. «Горький, как это обнаружилось позднее, был убит врагами» [94], – писал в своей книге М. Кольцов.

Трагическая развязка в жизни самого М. Кольцова наступила вскоре, 12 декабря 1938 года (уже при Берии, когда был арестован Ежов, ранее сменивший арестованного Ягоду). М. Кольцова посмертно реабилитировали в 1954 году за отсутствием состава преступления.

Спустя почти тридцать лет после смерти Горького Л. Арагон во Франции в 1965 году издал роман «La mise a mort». В России на русском языке отрывки из книги печатались небольшим тиражом в журнале «Диапазон» под названием «Гибель всерьез» [95]. Под тем же названием отдельным изданием роман вышел в Москве в 1998 году [96]. В книге автор использовал реальные факты и описал свое восприятие их на разных этапах времени. Он обращался памятью к конкретным лицам, с которыми его свела судьба, однако, в иных случаях, зашифровывая имена реальных людей, создал вымышленных героев.

В романе изображены некие Омела и Антуан (в реальности Эльза Триоле и Луи Арагон). Важную часть жизни героев составляло их отношение к СССР и людям Страны Советов в тридцатые годы. Этому посвящена первая глава «Венецианское зеркало» [97]. Благодаря использованному автором принципу зеркального отражения событий и времени, в которое они происходили, в романе создан богатый подтекст, вскрывающий метафорическое содержание повествования. Оно оказывается вполне соответствующим эпиграфу к этой книге, слова из которого использованы в названии романа:

«Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез» [98].

Л. Арагона мало интересуют даты, их точность. И на это обстоятельство он обращает внимание читателя [99]. Восприятие событий автором, в основном, ассоциативно. В первую главу романа он включает свой приезд в СССР на Первый съезд советских писателей, посещение банкета на даче Горького в Горках-10, поездку на дачу Горького вместе с М. Кольцовым в один из дней предсмертной болезни писателя, встречу в Москве с А. Жидом, траурную церемонию похорон Горького на Красной площади, встречи с М. Кольцовым в Москве и Париже, дружбу с ним и его подругой немецкой антифашисткой Марией Остен [100]. В романе говорится о трагической судьбе этих людей (и некоторых других – Примакова, Тухачевского, Эйдемана, Уборевича, Луппола). Не раз упоминается Сталин.

В главе «Венецианское зеркало» создан образ гипотетического Убийцы, преследовавшего Мишеля (М. Кольцова) в Париже. Образ убийцы как бы становится символом насилия, угрозы для героев повествования. Как напоминание о зловещем он появляется на многих страницах, прерывая рассказ автора о том или ином событии. По описанию поездки Л. Арагона вместе с Кольцовым на дачу, где умирал Горький, и его похорон на Красной площади, можно судить не только о чувствах, пережитых в те дни известным французским писателем и его супругой, писательницей Э. Триоле, но и о расколе в тогдашнем советском обществе: люди на Мавзолее, охранники, народ-«статисты». Все это заставило героя романа Антуана уйти с похорон Горького, а Л. Арагона сказать такие слова: «Ему <Горькому> повезло: он успел умереть прежде, чем узнал, что сын его убит. Ему не пришлось сомневаться в естественности своей смерти и в последнюю минуту смотреть на врача так, как Мишель смотрел на подозрительного верзилу <Убийцу> за соседним столиком, когда мы сидели на улице Монторгей. <…> Как бы то ни было, но он <Горький> не сказал ничего, а домыслов реализм тоже не терпит» [101]. Подобные рассуждения (не лишенные горестной иронии) сопровождают описание многих сцен в романе: «Это был доктор <…> Знал бы я тогда, что передо мной убийца, который только что довел до конца свое черное дело, – именно так будет объявлено, и целых двадцать лет все будут в это верить…» [102]. В романе автор не устает повторять: «Тогда никто не знал, и не мог помыслить, что эта последовавшая после долгой болезни смерть могла быть убийством…, да и год спустя, когда мы с приехавшим из Испании Мишелем сидели на улице Монторгей <…>, никто еще не говорил об этом. Хотя в Москве летом тридцать шестого уже состоялся процесс, за которым последовали другие. Но обвинение врачам будет предъявлено только на процессе Бухарина, в 1938-м» [103].

Сцена похорон Горького в изображении Л. Арагона не оставляет сомнений в его отношении к увиденному и пережитому тогда: «… Национальный траур! Итак, был митинг на Красной площади. Жид читал по бумажке свою речь с моей правкой <…>. Настало время, когда кортеж выстроился и был готов к шествию: во главе – правительство, военные, а впереди всего, за несколько рядов от нас – Сталин <…>, долговязый Жданов и Молотов… Какие-то люди протиснулись между нами и оттеснили нас…» [104]. И далее: «Хотя мы старались не отставать и держаться своего места, это было бесполезно: какие-то люди все время протискивались сквозь ряды и образовывали перед нами плотный заслон. Как нам говорил Мишель: это обидело бы Горького, вы должны пойти, вы будете как члены семьи. Если все эти люди перед нами – члены семьи Горького, то странное же у него семейство <…>. Теперь он не принадлежал им, как не принадлежал больше самому себе» [105].

Итак, как представляется, по мнению Л. Арагона, злодеяние не коснулось Горького в его предсмертной болезни, но опасность насилий витала в воздухе. «Я чуть не плакал», – признается герой романа [106]. И продолжает: «Все, что я знал об этой великой стране, где все работали, работали без устали… и для чего? вот для такого» [107]. В записках Л. Арагона есть признание о том, «что в сентябре 36-го, по возвращении оттуда <из СССР>, мы с Эльзой поклялись друг другу никогда больше туда не возвращаться <…>. Нужно было, чтобы случилась война и наступила оттепель пролитой крови… испытание героизмом <…>. Вместе с Эльзой мы возвратились в Москву <…> 15 мая 1945 года…» [108].

Что же касается споров о причине и точной дате приезда Л. Арагона в Москву в июне 1936 года [109], то, опираясь на текст романа «Гибель всерьез», можно указать на несколько реалий, правда с учетом особенностей жанра романа, когда некоторая неточность в датировке событий и в описании их развития используется автором как литературный прием. Так, после воспоминаний героя о встрече с Мишелем (М. Кольцовым) в Париже после его приезда туда из Испании в 1937 году, сообщается: «Годом раньше нас срочно вызвала из Лондона телеграмма от Мишеля. Горький просит приехать как можно скорее. Мне пришлось заканчивать роман на борту советского парохода» [110]. Л. Арагон пишет, что свою книгу он «закончил 10 июня 1936 года, пересекая Балтийское море на борту «Феликса Дзержинского»… за несколько дней до смерти Горького» [111]. В другом месте книги: «Это было еще до испанской войны, Мишель работал тогда в «Правде». В то время в Москве находился Андре Жид» [112]. И далее: «Одно портило мне настроение: неизбежная встреча с Жидом <…>. Показывать рукопись Горькому я все равно не собирался: он не знает французского» [113]. (Л. Арагон прибыл в Москву раньше А. Жида).

На страницах романа указаны даты приезда Л. Арагона в Москву: 16 или 17 июня, 18 июня. По-разному указывается им дата поездки к Горькому в Горки-10: 17 или 18 июня. Но, какая бы дата ни называлась автором, везде он повторяет, что к этому времени состояние здоровья Алексея Максимовича резко ухудшалось и что М. Кольцов настаивал на необходимости встречи Л. Арагона и Э. Триоле с Горьким. «Так просил Горький, – вспоминал Л. Арагон, – он просил, чтобы нас поторопили, ему нужно было что-то сказать нам… Что?» [114] Вернее всего, это также одно из преувеличений, созданное на грани жизни Горького, ставшее мифом и, в качестве интригующей линии романа, использованное его автором. Причастен к этому был и М. Кольцов. Он постоянно проявлял журналистскую настойчивость во всех делах, которыми занимался. Прежде всего, в стремлении приблизить к Горькому известных писателей Запада. Л. Арагон хорошо понимал натуру своего советского друга. Он видел в М. Кольцове отважного, увлеченного интернациональной деятельностью человека и посвятил его трагической судьбе ряд выразительных страниц в своем романе. Последние слова М. Кольцова, сказанные в Париже Л. Арагону и навсегда запомнившиеся ему своим драматизмом, были: «Но, что бы ни случилось <…>, запомните… Сталин всегда прав… запомните, что это были мои последние слова…» [115]. Поэтому предположение, что такой человек, как М. Кольцов, пытался свести известных писателей Франции А. Жида и Л. Арагона «с раздраженным Горьким» [116] и тем спасти его от «изоляции» [117], по меньшей мере, является нелогичным.

Что бы ни говорили, все самое страшное, о чем Л. Арагон скажет: «О, Господи, как все запуталось! Не я один потерял отражение. Весь век не узнает свою душу в том, что предстает его глазам» [118], – произойдет уже после смерти Горького. (Здесь возникает еще один миф. Умер вовремя, тогда как смерть человека всегда преждевременна.)

Л. Арагон не ждал никаких пояснений: «Я в общем-то понимаю, как это могло ему <Горькому> представляться. Он ощущал своего рода ответственность, и немалую. Сознавая, что призван сыграть роль, в которой никто его не заменит. Раз уж взялся… Или он утратил критический ум? Конечно нет. Другое дело, как его применить. Разве мог он позволить себе критику, ведь из уст такого деятеля, как Горький, вознесенного – неважно, заслуженно или нет – на недосягаемую высоту, из уст человека, к которому прислушивается весь мир, любое слово, пусть самое искреннее, может нанести вред, расстроить, ослабить великое дело – этот страх и сковывал его. Во всяком случае, так все это представляется мне» [119].

Как видим, ни один из названных выше литераторов – современников Горького, ни А. Жид, ни М. Кольцов, ни Л. Арагон не занимались созданием каких-либо собственных версий смерти великого русского писателя.

А. Жид в день похорон Горького говорил о его болезни как причине смерти, а в своей книге (1936–1937 годов), вообще, не касался этого вопроса.

Другой очевидец событий, М. Кольцов (его книга 1938 года), вынужден был под давлением Сталина не только сам поверить в убийство Горького, но и, пользуясь своей широкой известностью среди литераторов-антифашистов, а также славой первого журналиста СССР, укреплять веру в доказательность процесса 1938 года. Вместе с тем М. Кольцов сказал в своей книге, что он, как и все, ранее считал, что Горький умер из-за болезни.

И, наконец, третий свидетель событий – Л. Арагон в своем романе (1965 года) и заметках разных лет утверждал, что Горький умер из-за болезни. Но каждый раз, когда о ней в романе заходила речь, автор напоминал, что с 1938 года в СССР убийцами писателя будут называться троцкисты и лечившие его врачи.

Л. Арагон, возможно, в качестве стилевого приема, и не проявлял точности в указании дат, мог назвать урну – гробом (тем более, что он видел и гроб с телом Горького и урну с его прахом) и перепутать, где похоронен Горький. (Эти факты может легко уточнить каждый.) Но честность и откровенность автора романа в описании обстановки, которая была в Москве 1936 года, не могут вызывать сомнения.

В Горках-10 на письменном столе всегда лежал слепок (отливка в бронзе) руки М. И. Закревской (Будберг), выполненный скульптором Лагана в Неаполе. В кабинете писателя висела купленная им в 1935 году картина М. В. Нестерова «Больная девушка». «Я никогда не видал в искусстве, чтобы так была опоэтизирована смерть», – признавался Горький [120]. В его спальне находилась другая картина М. В. Нестерова – «Вечер на Волге (Одиночество)».

Позднее картины, рабочий стол Горького, его библиотека были перевезены из Горок-10 в Москву, в Музей А. М. Горького РАН, где и хранятся по сей день.

«“Максим Горький” – это звучит лозунгом!» Отклики граждан СССР на смерть Максима Горького

Е. Р. Матевосян

18 июня 1936 года советский народ и мировая общественность узнали о смерти Максима Горького.

Выступая от имени партии и правительства 20 июня 1936 года на траурном митинге, В. М. Молотов охарактеризовал Горького как «гениального художника слова», «великого сына великого народа», «беззаветного друга трудящихся и вдохновителя борьбы за коммунизм».

«По силе своего влияния на русскую литературу Горький стоит за такими гигантами, как Пушкин, Гоголь, Толстой, как лучший продолжатель их великих традиций в наше время, – говорил В. М. Молотов. – Влияние художественного слова Горького на судьбы нашей революции непосредственнее и сильнее, чем влияние какого-либо другого нашего писателя. Поэтому именно Горький и является подлинным родоначальником пролетарской, социалистической литературы в нашей стране и в глазах трудящихся всего мира» [121].

Дальнейший рост культурного сотрудничества народов способствовал приобщению широкой читательской аудитории к наследию Горького. «На знамени новой литературы – сердце Горького, и в этом сердце – мир для всего мира» [122], – так писал, уже в послевоенные годы, известный индийский писатель Кришан Чандар о значении Горького для всего прогрессивного человечества. Сам Чандар написал более двадцати романов и три десятка сборников рассказов, темой которых стали жизнь городской бедноты и крестьян, а также критика кастовой системы индийского общества. Творчество Горького было ему близко и понятно.

Смерть Максима Горького вызвала волну откликов.

В Архиве А. М. Горького хранятся отклики граждан СССР на смерть писателя. Разумеется, речь идет не о всех имеющихся откликах на смерть Горького, а лишь о тех, что поступили в его архив из архивов советских газет. Эта немалая коллекция документов предоставляет исследователям достаточную фактическую базу для аналитического разбора. Всего откликов на смерть Горького в коллекции архива – более 3000. В них содержится разнообразная информация, которую можно рассматривать в разных аспектах – от биографических и политических до историко-литературных, литературоведческих и культурологических. Отклики представлены автографами и газетными вырезками.

Ценность этой коллекции – в подлинном отражении исторического момента. Отклики показывают, как была воспринята смерть Максима Горького в разных социальных слоях общества. Дают ответ на вопрос, кем был Горький для современников и что для них значил его уход. Главное, что об этом свидетельствуют реальные люди, чьи голоса становятся «голосами эпохи». Они – документальны и достоверны, как в своей «чиновной» официальности, так и в неподдельной искренности народного горя.

Отклики на смерть Горького представлены в двух вариантах – это отклики индивидуальные и коллективные. Интересны оба, но наиболее содержательны индивидуальные. В них присутствуют все жанры посмертного высказывания. Здесь можно встретить соболезнования, воспоминания, оды, заметки, аналитические статьи и оценочные высказывания, такие как эпитафия и послание. Оказывается, эпитафия, чья культура в XIX веке была очень высока, сохранилась и в веке XX, продолжая предшествующую культурную традицию. Послание – то есть письмо, предполагающее открытое прочтение в обществе, судя по всему, также не утратило своей актуальности.

В Архив А. М. Горького отклики на смерть писателя, в основном, были переданы Союзом советских писателей СССР и редакцией газеты «Правда». Кроме того, отклики передавали и другие издания: «Литературная газета», «Ленинградская правда», «Пионерская правда», «За коммунистическое просвещение» и даже газета «Эрзянь Коммуна».

Список городов и населенных пунктов, из которых поступали соболезнования граждан, представляет всю географию Советского Союза. Разумеется, больше всего откликов поступило от жителей Москвы и Ленинграда, а также из городов: Киев, Харьков, Минск, Одесса, Ашхабад, Алма-Ата, Ташкент, Тифлис, Орджоникидзе, Хабаровск, Горький, Свердловск, Ростов-на-Дону, Омск, Вязьма, Иваново, Владимир, Ярославль, Ростов, Сталин, Муром, Калинин, Железноводск, Кисловодск, Керчь, Херсон, Нальчик, Грозный, Псков, Брянск, Севастополь, Ялта, Мариуполь, Калуга, Очемчиры, Краматорск, Кольчугино, Артемьевск, Актюбинск, Полоцк, Гомель, Жмеринка, село Цветоха (Винницкая область), Элиста (Калмыцкая АССР), село Христиновка (Киевская обл.), Ейск, Ливны, Шахты, Донбасс, г. Проскуров, Сталинград, Чернигов, г. Борисов (БССР), Сумы, Мичуринск, Никополь, Днепропетровск, Кременчуг, Ессентуки, Махачкала, Курск, Пошехонье-Володарское (Ярославской обл.) и др., – и это лишь часть списка.

Поступали соболезнования от малых народов. Например, от имени народности саами (Герасимов Николай Петрович), или песня «На смерть Горького» от народности ойраты (калмыки) на ойратском языке (записана Б. Каирским).

Более чем на треть отклики состоят из стихотворных посвящений памяти Горького. Самые популярные названия стихотворений – «На смерть поэта» и «На смерть Максима Горького». А вот наиболее характерные названия эпитафий: «Солнца нам не вернуть» (С. Кузнецов), «Скорбь о поэте» (П. Куланин), «Он жив в наших сердцах» (С. З. Бержанер), «Отец писателей» (Безбородов П. Ф.), «Великий человек» (Белозеров Б.), «Великий художник» (Беляков А. М.), «Борец за революцию» (Безенков Н. К.), «Великий Буревестник» (Долль Георгий), «Бессмертный Буревестник» (Лаппа А. М.), «Гигант великой сталинской эпохи» (Коровин В. Р.), «Умер наш пролетарский писатель…» (Ермаков Н. В.), «Оборвалась нить большой и красивой жизни» (Кирик), «Печальна весть стране…» (Головченко А. И.), «Великий Сокол» (Лундина А. М.), «О великом Максиме Горьком» (Ложнова Галина) и проч.

Остальную часть откликов составляют заметки и статьи, направленные в печатные органы СССР. Вот наиболее характерные поминальные заголовки индивидуальных откликов-заметок: «Светлый факел в темноте» (заметка А. Дризина), «Прощай, дорогой наш учитель» (статья А. М. Егорова), «Герой русской литературы» (заметка А. П. Епишина), «Смерть величайшего пролетарского писателя» (заметка Мих. Зекцера), «Царское правительство и Максим Горький» (статья Касьянова), «Человек – это звучит гордо» (заметка Ивана Кириленко), «Последовать его примеру» (заметка работницы Киселевой), «Смерть гения эпохи» (заметка И. А. Лаутман), «Любимый писатель молодежи» (заметка студента В. Лукача), «Будем помнить, читать, изучать и любить» (статья М. Макарова, профессора Сельскохозяйственного института) и т. д.

Интересен социальный состав корреспондентов, откликнувшихся на смерть А. М. Горького. Разумеется, не все корреспонденты обозначили в письмах свой социальный статус. Среди указавших его – рабочие, ученые, пастухи, писатели, колхозники, рабкоры и селькоры, учителя и ученики пионерского возраста, студенты и профессора вузов, врачи и поэты, бывшие красногвардейцы.

Есть отклики от иностранных граждан. Например, от итальянских ученых-«экспедиционеров» выразил соболезнование астрономом Джорджо Абетти. В июне 1936 года Абетти – крупнейший специалист по физическим процессам на Солнце, один из основателей Международного астрономического союза, президент Международного комитета по изучению солнечно-земных связей – возглавлял экспедицию по наблюдению солнечного затмения в Казахстане, в местечке Сары [123]. Джорджо Абетти передал по телефону, через корреспондента «Правды» в Казахстане (бюллетень собкоровской информации, лист № 34) такое соболезнование: «Сары, 18 июня. (Корр. «Правды»). Передаю соболезнование итальянских ученых:

“Накануне солнечного затмения на площадку итальянской экспедиции в Саре пришла печальная весть о безвременной кончине Максима Горького. Итальянские астрономы разделяют скорбь советского народа о утрате Великого писателя, пророка возрождения человечества, который хорошо знал и любил Италию.

От имени итальянской экспедиции – профессор Джорджо Абетти”» [124].

Выразили свое соболезнование группа иностранных писателей, инженеров, общественных деятелей, живущих в Москве. В основном, все они были членами МОПР’а. Письмо подписали 29 человек, в их числе – Юджин Гордон, Маршалл, Маркович, Эрнст Фабри, Гуго Гупперт (Хуго Хупперт), Э. [Китовалый], Г. Гюнтер, Држевецкий, Вальтер Роберт Дорнбергер (немецкий инженер, основатель тяжелого ракетного машиностроения), Лайош Киш, Ян Матейка, Эмиль Мадарас, Иоганес Роберт Бехер, Вейперт, Александр Барта, Андор Габор, Карл Шмюкис, Фриц Эрпенбек, Петер Каст, Вилли Бредель, Идда Уинер, Густав фон Вангенгейм, Александр Гергель (Шандор Гергей), Эми Сяо, Альфред Курелла, Б. Ласк, Фр. Вольф, Станислав Ричард Станде и Георг Лукач.

Вот черновой машинописный текст соболезнования, отправленный ими в день кончины Максима Горького: «Мы – иностранные писатели, живущие в столице социализма [сегодня], вместе со всеми народами Советского Союза, глубоко скорбим по поводу смерти великого писателя, борца за коммунизм, «подлинного гуманиста», учителя и друга Алексея Максимовича Горького.

Умер Горький! Умер человек, который был могучим выразителем жизни, который неутомимо шел вперед, звал и вел за собой.

Он показал нам тот единственный путь, идти по которому должен каждый честный художник. Это – дорога революции [дорога, ведущая в Москву], ведущая к конечному торжеству коммунизма.

Умер Горький! Но жгучим пламенем горит в нашем сознании, в наших сердцах страстная ненависть к фашизму, вера и воля к борьбе за будущее всего человечества, которыми была наполнена вся великая жизнь Максима Горького. [Это пламя заронил в нас Горький]» [125].

В квадратных скобках восстановлены вычерки, принадлежащие неустановленному лицу.

Китайский революционер, коминтерновец, поэт, переводчик, писатель и публицист, литературный критик, главный редактор целого ряда журналов, автор текста китайского «Интернационала» Эми Сяо и общественный деятель Хулань Чи также откликнулись на смерть Горького [126].

Японские режиссеры Секи Сано и Ёси (Иоси) Хидзиката написали некролог от имени всего японского народа. В 20-х годах С. Сано впервые поставил в Японии пьесу по роману Горького «Мать». В 1932–1937 годах работал ассистентом режиссера у В. Э. Мейерхольда, прекрасно знал русский язык, в 30-х годах. входил в редколлегию журнала «Интернациональная литература» и, совместно с Ёси Хидзиката, печатался в нем. Ё. Хидзиката – крупнейший режиссер и театральный деятель. В 1924 году вместе с К. Осанаи организовал один из первых театров сингэки – «Цукидзи сёгэкидзё», который в 1929 году был реорганизован в «Синцукидзи гэкидан». Японский театр сингэки, буквально – «новый театр» – создавался «под влиянием западного театра XX века и своей идейной установкой избрал актерский диалог и психологический реализм» [127]. Хидзиката был близок принципам советского театра. Впоследствии, он работал в Московском театре Революции (1938–1941) [128]. Его собственные постановки часто были посвящены социальным конфликтам своего времени.

Секи Сано и Ёси (Иоси) Хидзиката писали: «Вся Япония любила Алексея Максимовича Горького как талантливейшего художника социалистической эпохи и страстного защитника мировой культуры.

В лице Горького трудящиеся массы Японии потеряли величайшего писателя, вышедшего из самых недр своего народа и горячо им любимого. Вся его жизнь и творческий путь, начиная с самых ранних произведений и кончая «Достигаевым и др.», хорошо знакомы всей Японии.

Алексей Максимович был родным и для японского народа. И вот его не стало.

Трудящиеся Японии переживают вместе со всеми тяжелое чувство утраты. В нашем глубоком горе нам помогает лишь твердая уверенность в том, что все деятели искусств и передовая интеллигенция Японии встанут как один, плечо к плечу с трудящимися массами, на борьбу за народный фронт, и никакие преследования и гонения кровожадных военных фашистов, этих поджигателей войны, не помешают нам добиться счастливой и свободной жизни в Японии, за что всегда боролся Алексей Максимович для своей страны.

Японские режиссеры Секи Сано, Иоси Хидзиката» [129].

Все отклики представляют интерес, особенно теперь, по прошествии 80 лет со дня смерти А. М. Горького, но наиболее значительным все же является слово тех, кто лично знал писателя. Как правило, это деятели литературы, культуры, общественные деятели, представители руководства страны. Например, в Архиве А. М. Горького сохранилась речь Молотова на траурном митинге на Красной площади. Речь, разумеется, была опубликована в газетах и уже цитировалась выше, но в Архиве она представлена – в машинописном виде и на украинском языке [130].

Особую группу откликов составляют телеграммы и заметки советских писателей. Приведем лишь некоторые из них.

Вот телеграмма писателя Федора Ивановича Панферова – одного из руководителей РАПП, члена правления Союза писателей СССР с 1934 года, главного редактора журнала «Октябрь»: «Молния» в Москву: «“Правда”. Мехлису [131]. Умер человек, имя которого вошло в историю человечества как имя гениального художника слова, борца за дело трудящихся. Нет слов выразить свою скорбь. Федор Панферов» [132]. В этой телеграмме ярко выразился гражданский темперамент Ф. И. Панферова и его общеизвестная порядочность. Писатель не затаил обиду на Максима Горького из-за дискуссии по поводу своего романа «Бруски». Известно, как неоднозначно был воспринят роман литературной общественностью. А. С. Серафимович назвал его «сырым, колоритно-необлизанным», а А. М. Горький охарактеризовал язык романа как «вычурно-корявый» и «манерно-натужный», с новообразованиями типа «базынить» и нутряными пейзажами наподобие: «Земля томилась, как баба, вышедшая из горячей курной избы». Многих современных писателей насторожила «натуралистическая грубость многих сцен, перенасыщенность персонажами и калейдоскопичность повествования, акцент на «докультурном», «животном» начале в естественном человеке из народа» [133]. В начале 1930-х годов роман «Бруски» вызвал острую полемику, переросшую в одну из самых значительных в истории советской литературы «дискуссию о языке». Тогда же Горький выразил озабоченность относительно «неспособности» или «нежелания» Федора Панферова учиться литературному мастерству. Как видим, это не отразилось на посмертной оценке масштаба личности Максима Горького.

А вот телеграмма М. М. Пришвина, чье отношение к Максиму Горькому в последние годы было довольно критическим: «Ставскому [134] в Союз советских писателей. Поезд «Кавказ» опоздал. Измучен. Болен. Прошу Алпатова [135] быть на похоронах моим представителем. Пришвин» [136].

В целом же отклики писателей и других общественных и культурных деятелей на смерть Горького содержат объемную оценочную часть. Следует отметить, что все отклики носят характер сиюминутной реакции на происшедшее событие – кончину М. Горького. Как правило, они написаны от руки, в эмоциональном порыве, часто по просьбе редакции газеты «Правда». Позже советские писатели перерабатывали эти отклики в воспоминания или статьи. Наша задача, без учета и текстологического анализа последующих редакций текста, привести первичный отклик автора так, как он изначально был им написан и отослан в газету для срочной публикации.

Вот фрагмент отклика писателя Владимира Лидина, написанного в спешке, от руки: «Потеря Горького не может быть даже осознана, в полной мере, нами, современниками. Его огромное наследство будет оценено не одним поколением, перед которым во всей яркости и неприглядности Горький раскроет страшную эпоху предреволюционной России. Его имя будет звучать в ряду имен лучших людей, боровшихся за освобождение всего человечества. <…> Мы, писатели, провожаем учителя своей литературной работой. Горький учил нас труду и величайшей взыскательности к печатному слову, ставшему ныне достоянием миллионов» [137].

Более обстоятельно, с указанием даты написания отклика, – 18 июня 1936 года, – и тоже от руки, написан некролог Леонида Леонова: «С какой напряженной тревогой вся страна в течение последних дней, пока боролся со смертью этот могучий и великий Человек, следила за сводками о ходе болезни.

Каким горем откликается весть о его смерти всюду, куда проникает это скорбное известие! Это и понятно. Биография этого замечательного писателя поистине величественна и поучительна.

Кажется, никто из русских писателей не имел такого громадного имени, влияния и уважения, как Максим Горький. Вполне заслуженно это имя почти полвека блистало на гребне отечественной волны. Его именем отмечены многие значительные начинания нашей литературной эпохи.

Эта большая жизнь еще долго будет оставаться примером для всей нашей молодости, примером – чего может добиться Человек упорной работой над собой. А этот Человек умел работать и учиться до самого конца своих дней. И неспроста он называл себя в просторечии литератором, как бы подчеркивая этим то орудие, которым он вместе с лучшими из людей старался изменить лицо вчерашней земли.

С утратой Алексея Максимовича сиротеет не только Советская литература, но и вся пространная моя родина, но и все мыслящее, честное большинство человечества. И как грустно, что эта мрачная весть застигает нас на радостном пороге в светлое и громадное будущее!» [138].

Автограф заметки-отклика К. Г. Паустовского «Завидная жизнь» сопровождает записка писателю и журналисту Василию Александровичу Смирнову [139]: «Дорогой Василий Александрович, – посылаю Вам отрывок, – не то, о чем я вам говорил, но, думаю, он подойдет. Всего хорошего. К. Паустовский» [140]. В 1933–1940 годах. Паустовский в летне-осенний период жил с другом – писателем Р. И. Фраерманом в Мещере, в Солотчинской усадьбе Пожалостина. Здесь он создал цикл мещерских рассказов – книгу «Летние дни», рассказы «Ленька с Малого озера», «Австралиец со станции Пилево», «Вторая родина», «Семья Зуевых», повести «Исаак Левитан» и «Мещерская сторона», рассказы «Стекольный мастер» и «Старый челн» [141]. Вот и летом 1936 года писателя не было в Москве. Свою заметку он пересылает через Ярославль. Заметка «Завидная жизнь» впервые, под таким названием, была опубликована в «Литературной газете» 27 июня 1936 г ода[142]. Позже текст публиковался в его собрании сочинений под названием «День смерти Горького». Вот его первоначальный вариант, значительно отличающийся от последней редакции: «Смерть пришла в летний день, когда над Москвой шумели летние грозы. Он умер перед лицом всей полноты жизни, любимой неистово и упрямо, – перед лицом сырой листвы, высокого неба, полевых трав, солнца, сверкающего над тучами и лесами. Он умер перед лицом новой земли – богатой, чистой и прекрасной. Он не должен был сейчас умирать.

Осталось чувство сиротства, саднящее сердце.

Мы почти не знали за последние годы тяжести многих человеческих чувств. Смерть Горького дала нам их в полной мере.

Раненому человеку трудно рассказать связно о своем несчастье. Так же трудно писать сейчас о Горьком. Смерть его ощущается, как сто лет тому назад ощущалась смерть Пушкина – это внезапное личное несчастье для тех, кто любит землю, неистребимую поэзию жизни и простоту человеческих сердец.

Горький был нашей совестью, честностью, нашим мужеством и любовью. Как нельзя лгать ребенку, так невозможно было забыть о строгости к себе, чистоте собственных помыслов и правдивости книг, когда судьей и товарищем был Горький.

До его смерти мы мало осознавали, какой опорой он был для каждого из нас в нашей внутренней, со стороны почти незаметной, но мучительной работе.

Он оставил нам великие традиции большой литературы, пришедшей из прошлых веков и уходящей в будущее – традиции Шекспира и Гете, Пушкина и Данте, Байрона, Чехова и самого себя.

Если мы нарушим эти традиции, если мы пренебрежем законами художественной правды, смелости обобщений, проницательности и внутренней писательской свободы, – мы никогда не создадим литературы, стоящей на уровне нашей высокой эпохи, мы, как рабы, зароем талант свой в землю и пройдем над миром той угрюмой и скоро позабытой толпой, о которой говорил Лермонтов.

Горький был непримирим. Он жестоко бил по человеческой тупости, грубости чувств и дикости нравов. Один из первых людей эпохи – он знал, что без воспитания в людях высоких чувств нет, и не может быть подлинного социалистического общества.

Его жизнь и старость были завидны и прекрасны. Он знал высокое счастье никогда не устающей мысли, зоркого глаза, веры в человека, счастье острой памяти и жадности к каждой жизненной мелочи.

Он знал и любил свою родину, и этому чувству мы должны были у него научиться, – чувству, сжимающему сердце и похожему на материнскую любовь, – прекрасному чувству, заставляющему нас всей силой своих помыслов стремиться к осуществлению веселого и мудрого существования на земле. Константин Паустовский» [143].

Павел Андреевич Павленко – советский писатель и киносценарист, а в дальнейшем – лауреат четырех Сталинских премий первой степени (1941, 1947, 1948, 1950) за сценарии к фильмам «Александр Невский» (1938) и «Клятва» (1946), за роман «Счастье» (1947), за сценарий фильма «Падение Берлина» (1949); депутат Верховного Совета СССР, известнейший деятель культуры сталинской эпохи (тогда многие его произведения практически считались классикой), познакомился с Горьким в 1932 году, когда вышел в свет его документальный роман о Парижской коммуне «Баррикады», сдержанно оцененный критикой (в том числе и Горьким – с «теплой суровостью»). Позже Павленко был включен в оргкомитет Первого съезда советских писателей (1934), затем избран в правление Союза писателей, на долгие годы сохранив за собой высокое место в иерархии советской литературной бюрократии. В 1932–1938 годах редактировал журнал «30 дней», стал одним из ближайших помощников Горького в организаторской работе по журналу «Колхозник», альманахам «Год XVI», «Год XVII» и «Дружба народов» [144]. Узнав о смерти Горького, Павленко откликнулся следующей запиской в газету «Правда»: «Сейчас трудно собрать мысли и написать именно то, что хочется сказать. Смерть М. Горького – событие тяжелое. Мало сказать, что мы осиротели. Когда подумаешь, что никогда уже богатырская энергия Горького не коснется наших дел и наших планов, – становится сиротливо и невольно чувствуешь себя старше» [145]. Спустя незначительное время, Павленко все же пишет некролог. Текст некролога хранится в Архиве А. М. Горького в черновом автографе, написанном простым карандашом: «Не хочется верить, что Горького больше нет, что исчезла и не возникнет вновь богатырская энергия этого великого человека, до самой смерти работавшего за десятерых. Что уже никогда больше не услышим мы его гигантские планы литературного строительства, рассчитанного на годы, на поколения и каждый раз ставящего перед литературными силами нашими задачи великой исторической трудности, но вместе с тем и великолепной новизны и оригинальности.

Не верится, что мы никогда больше не услышим <ворчливого> [зачеркнуто. – Е.М.] строгого его голоса, умевшего неповторимо говорить о вещах трудных, славных, необыкновенных.

Горький был тружеником и любил видеть труд других. Тонкий слух на все талантливое, способное, энергичное, – будь это в искусстве, в науке или народном хозяйстве – помогал ему отыскивать людей и с щедростью впрягать в дела, которыми он бывал всегда окружен непомерно. Дел вокруг него всегда было больше, чем людей.

Рано закончилась биография великого бунтаря, труженика, искателя людей – глубокого художника. Характер его еще развивался. Горький рос вместе со своей социалистической родиной, как юноша, – и не хочется верить, что нет больше этого самого молодого и самого сильного человека в искусстве XX века» [146].

Поэтесса и прозаик Вера Михайловна Инбер откликнулась на смерть Горького коротко и емко: «Когда мы писали наши книги, нам всего важнее было, что скажет о них Алексей Максимович. Он был нашим судьей и нашей совестью. Не только мы, но вся мировая литература осиротела без него» [147].

Хранится в личном архиве Горького и телеграмма С. Н. Сергеева-Ценского. С довоенной, до 1914 года, поры Максим Горький стал называть Ценского «большущим русским художником, властелином словесных тайн». С годами его мнение не изменилось. Так, в 1928 году он писал: «Сейчас во главе русской художественной литературы стоят два совершенно изумительных мастера. Это – Сергеев-Ценский и Михаил Пришвин». Горький гостил у Сергеева-Ценского в Алуште и всегда восхищался тем, как досконально изучал он предмет, прежде чем сочинять о нем. Так, например, Горький удивлялся, «как мог писатель, не будучи горным инженером, с таким знанием дела написать повесть (“Наклонную Елену”) из горнозаводского быта»[148].

По поводу смерти Максима Горького Сергей Николаевич вместе с прозаиком Александром Степановичем Яковлевым, принимавшим в 1928 году участие, на ледоколе «Малыгин», в спасении экспедиции Нобиле (повесть «Ледовый поход “Малыгина”» 1929 г.), участвовавшим в поисках Амундсена, а в 1929 году, вместе с летчиком М. Бабушкиным, совершившим первый перелет по маршруту Москва – Ташкент, писали в телеграмме на имя Союза писателей СССР: «Глубоко потрясены известием о смерти Алексея Максимовича. Невозможно передать, какое огромное значение имела для нас его личность как писателя и человека. Горький был единственным и неповторимым. Только один он мог, создавая эпоху в литературе, идти в ногу с великими творцами новой эпохи жизни человечества. Сергеев-Ценский, Александр Яковлев» [149].

Совершенно в другой тональности написаны отклики на смерть А. М. Горького драматургом Александром Николаевичем Афиногеновым; «певцом России, разбуженным революцией», «диким пером» – Артемом Веселым и писателем Николаем Николаевичем Ляшко, одним из самых талантливых прозаиков группы «Кузница». Все они были связаны с Горьким личными и творческими отношениями

Александр Николаевич Афиногенов, в начале 1930-х годов – один из руководителей РАПП, с 1934-го – член президиума правления Союза писателей СССР и редактор журнала «Театр и драматургия», написал свой некролог достаточно пафосно – сочетая официальность с искренностью: «Умер любимый Алексей Максимович!

До последнего дня верили мы, что его сердце выдержит бешеный натиск темных сил враждебной болезни… Нет, сердце Горького перестало биться.

Тяжело, страшно тяжело знать, что не увидишь больше доброго и близкого лица, не услышишь заботливого голоса, никогда не переживешь вновь счастья личного свидания. Мы потеряли Горького.

Подлинным садовником новой жизни стоял перед всеми нами Горький – великий мастер человеческих душ, гений человеческого сердца и мысли.

Всю свою необыкновенную жизнь не уставал он напоминать о внимании и любви ко всему, что есть в человеке нового, растущего, что идет от жизни и в жизнь, подлинную творческую жизнь миллионных масс трудового народа.

И он умер в дни, когда этот трудовой народ радостно обсуждает статьи социалистической конституции – священный документ, созданный освобожденным от всяческого гнета свободным человечеством социализма.

Мы – советские писатели – в неоплатном долгу перед памятью Алексея Максимовича. Собрать воедино его советы и указания, вновь и вновь перечесть, глубоко продумав все, написанное им, действительно реализовать обширную программу действий, которую он развернул перед инженерами человеческих душ. Так нам надо работать сейчас, так чувствовать и понимать человека, как это умел Горький – наш руководитель, наш родной и близкий, наш самый дорогой друг» [150].

Артем Веселый и Николай Ляшко откликнулись на смерть Максима Горького вместе. Отклик хранится в виде автографа, написанного черными чернилами, с затейливой, сродни А. Ремизову, подписью А. Веселого и разборчивым автографом-подписью Н. Ляшко. В тексте ощущается мифологизация образа Горького. В отклике, написанном на одном дыхании, а это видно по почерку, мы сохраним грамматическую небрежность – отсутствие согласованности падежных окончаний как подтверждение искренности самого акта написания текста, ведь сама по себе мифологизация возможна лишь при наличии только искреннего пафоса: «Горькая весть – не стало Алексея Максимовича – не вмещается в сознание.

Оборвался голос, вчера еще бодривший нас и вызывавший ненависть врагов пролетарской революции к подлинной общечеловеческой культуре.

Не стало талантливейшего ученика Маркса, Ленина, Сталина.

Не стало писателя, органически восторгавшегося строителем-пролетариатом, его организованности и его коллективного разума.

Не стало партийца-борца против мещанства, шовинизма, зоологической узости и их организатора – фашизма.

Не стало свидетеля зарождения и подъема победоносного пролетарского движения.

Тяжесть утраты и поэтическое наследство Алексея Максимовича еще крепче сплотят под знаменем коммунистической партии все творческие силы.

Горький умер – да здравствует Горький-творец, да здравствует породившие его пролетариат и его партия.

18 июня 1936 г. Н. Ляшко, Артем Веселый» [151].

Столь же характерен в этом отношении отклик на смерть Горького, написанный основоположником лезгинской и дагестанской поэзии, одним из крупнейших дагестанских поэтов XX века, народным поэтом Дагестана Сулейманом Стальским. В ту пору он был тяжело болен и, пережив Горького на полтора года, умер 23 ноября 1937 года. Вот текст его телеграммы из Махачкалы в редакцию «Литературной газеты»: «Когда я лежал в постели, обессиленный немощью, то услышал, что учителя мудрости, Максима Горького, уже нет. Я заболел двумя болезнями: я перестал чувствовать свое сердце и потерял голову. Опомнившись, стал обдумывать, почему не хотел верить? Велика утрата партии и всех односельчан Земли. Сперва от моего имени, потом от имени моей семьи выражаю скорбь нашему Сталину. Пока во мне будет течь, хотя одна капля крови, она будет питать мои мысли о друге Алексее» [152].

Поступили также отклики от Ольги Форш, А. С. Серафимовича, Н. Тихонова, В.Д. Бонч-Бруевича и многих других писателей. Те, кто присутствовал на похоронах Горького, позже оставили воспоминания. Но есть особая категория некрологов, в тексте которых – будь то интервью или собственноручно написанное соболезнование – содержатся воспоминания о Горьком. Приведем, в качестве примера, несколько подобных откликов. Вот переданный корреспондентом Вороновым по телефону из Ленинграда в газету «Правда» бюллетень собкоровской информации (лист № 81) от 18 июня 1936 года, содержащий заметку народного артиста РСФСР Николая Федоровича Монахова, озаглавленную «Золотой фонд советской классики». На бланке следы редакторской работы – много вычерков, а также подписи выпускающих редакторов номера. При публикации мы восстановили вычерки, выделив их квадратными скобками:

«После вчерашнего ободряющего бюллетеня, как громом поразило меня известие о кончине Алексея Максимовича Горького.

Мое знакомство с покойным относится к концу 1913 года, когда он после длительного пребывания за границей вернулся в Москву. Не раз приходилось мне беседовать с Алексеем Максимовичем [о театре], об искусстве, а в 1918 г. и пользоваться его ценными указаниями и советами в [деле] организации Большого Драматического театра, носящего сейчас его имя, [в выборе для него репертуара].

[Время военного коммунизма было временем частых встреч моих с обаятельным писателем. Затем М. Горький уехал в Италию и возвратился лишь в 1928 г. Встретились мы вновь на спектакле «Разлом» в Москве, где гастролировал наш театр.]

В 1932 г. я работал над образом Егора Булычева в одноименной пьесе М. Горького. Крупные художественные образы, [настоящий] чистый русский язык, широкое [репинское] полотно самой пьесы захватили [и меня и] весь наш коллектив. [Эта работа была самой значительной творческой встречей моей с Алексеем Максимовичем.]

Последний раз я видел Алексея Максимовича в марте прошлого года [у него в Горках], под Москвой. На мой вопрос, – что пишет [для театра автор «Булычева» и «Достигаева»], Алексей Максимович [со своей убедительной, как бы виноватой, улыбкой] ответил:

– Некогда писать-то, теперь все мое время уходит на чтение писем и чужих рукописей. Самому-то заняться и некогда, а вместе с тем, понимаю: нужно торопиться писать, [а то] ведь, жизнь-то на склоне. Но вот как-то не получается. Посмотрите, сколько [требухи-то], – указал он на письменный стол, буквально заваленный письмами и рукописями, – вот как тут управиться?

«Управиться», действительно, было мудрено.

Несколько позже, за ужином, гостеприимный хозяин поделился [со мной] мыслью написать тему о кулаке.

– Любопытное создание, Николай Федорович, этот кулак-то. Мало его еще знают. Надобно о нем писать. И материал кое-какой у меня имеется…

[Но за ужином после длинного трудового дня не хотелось заставлять его говорить о делах, тем более, что он, как всегда, был радушно добросердечен. Хотелось больше улыбки, и остаток вечера мы провели в воспоминаниях, в шутках. Приглашал он меня отдохнуть, пожить у него дня 3–4, но это сделать не удалось.

Эта последняя встреча была такой яркой, так отчетливо стоит перед глазами, что] не верится, что [такого] великого Человека и писателя уже нет среди нас.

Память его мы должны почтить постановкой лучших его драматических произведений, [включив их в] золотой фонд советской классики.

Народный артист Республики

Николай Федорович Монахов» [153].

Интересно, что на левом поле страницы красным карандашом отчеркнут абзац со словами: «Любопытное создание, Николай Федорович, этот кулак-то. Мало его еще знают. Надобно о нем писать. И материал кое-какой у меня имеется…». Рядом содержательная помета красным карандашом рукой неустановленного лица, вероятно, редактора «Правды»: «Ну, что брат Пушкин? Ба-аа-льшой оригинал!» Помета явно относится к высказыванию Горького о кулаке.

Еще один бюллетень собкоровской информации (№ 74), по телефону из Ярославля передал корреспондент «Правды» Горбунов. Это запись его беседы с Адамом Егоровичем Богдановичем, озаглавленная «Воспоминания старого товарища»:

«Ярославль, 19 июня. («Корр. “Правды”»). Сегодня ваш корреспондент беседовал с близким и самым старым другом Алексея Максимовича Горького научным работником Ярославского краеведческого музея Адамом Егоровичем Богдановичем (отцом известного белорусского поэта Максима Богдановича).

– Наша дружба, – говорит Адам Егорович, – завязалась с первых лет литературной деятельности Алексея Максимовича и не прерывалась – до настоящих дней. Десять лет мы жили вместе с Алексеем Максимовичем.

Однажды Алексей Максимович рассказал мне о жуткой картине из его раннего детства, о том, как хоронили его отца, умершего от холеры. Могила, в которую опустили гроб, было наполнена водой. Всполошенные плеском воды, лягушки прыгали на крышку гроба, бросались на стенки могилы, стараясь выпрыгнуть из нее. Легко вообразить себе, – говорит Адам Егорович, – какой ужасный след остался от этой картины в душе впечатлительного ребенка (тогда Горькому было пять лет).

Отец Алексея Максимовича среди волгарей имел прозвище «Максим Горький». Не отсюда ли, – говорит Адам Егорович, – явилась решимость сына обессмертить имя отца, присвоив его прозвище для своего литературного имени. И это удалось ему. На безвестной могиле отца он воздвиг памятник, тверже камня, начертав имя его на своих вдохновенных произведениях.

– 15 января 1897 года, – рассказывает Адам Егорович, – я один провожал Горького больного в Крым на лечение. На улице был трескучий мороз, а шуба Алексея Максимовича в ту пору была заложена ростовщице. Пришлось занять доху у товарища. Расставаясь, на вокзале, мы думали, что больше не встретимся, так как он сильно был болен. Но Крым помог Горькому. Через год Алексей Максимович приехал ко мне здоровым.

В 1928 году Алексей Максимович прислал мне из Сорренто письмо, в котором писал, что он хочет еще раз попутешествовать по родной земле и пожить здесь спокойно. Он спрашивал меня, где лучше встретиться – в Ярославле или в Калуге. Горький не знал тогда, какая ему готовилась встреча в Советском Союзе, не знал о том, что государство, в котором он жил, в течение двух недель не доставляло ему с родины никакой почты. Только в день отъезда ему привезли целый автомобиль газет, писем и телеграмм с приглашением на родину.

– Последнее свидание, – рассказывает Адам Егорович, – у нас с Горьким было в 1933 году в Москве. На прощанье Алексей Максимович сказал мне: “Давайте жить и работать наперекор годам и болезням”. И мы, два старика, как бы заключили договор. И первым нарушил его он.

Т. Горбунов» [154].

Из Ленинграда через бюллетень собкоровской информации (Лист № 18) в газету «Правда», по телефону, передал свое соболезнование художник Исаак Израилевич Бродский, прекрасно знавший Горького, писавший его портрет в Италии и состоявший в переписке с писателем:

«Умер Горький…

Эти слова услышаны с огромной болью миллионами людей во всем мире. Умер один из крупнейших людей нашей эпохи, величайший пролетарский писатель, человек уже задолго до своей кончины вошедший в историю нашего времени как один из крупнейших мастеров социалистической культуры.

Он родился тогда, когда только начинались классовые бои – он был их первым буревестником в русской литературе.

Он умер тогда, когда победивший в России рабочий класс создал другой социальный мир, положивший начало новой эре человечества.

Полустолетие творческой деятельности этого человека пролегло широкой бороздой, выходящей далеко за пределы национальных и государственных рамок. Он был всепризнанным главой литературы народов СССР, ее могучим и неоспоримым авторитетом. Он был воспитателем не только сотен молодых, еще идущих в литературу писателей, не только руководителем многих уже маститых советских прозаиков и поэтов, но и живым, и самым любимым учителем литературы многомиллионных масс нашей родины.

К каждому его слову, часто строгому и гневному, чутко прислушивались все – начиная от пионеров и кончая стариками. В своих книгах – рассказах, повестях, романах, пьесах, в своих публицистических выступлениях, он с яркой талантливостью и широким творческим размахом выразил думы и чаяния народных масс, их судьбу, их суровую жизненную биографию, насыщенную трудом и борьбой.

Ни один будущий историк литературы не пройдет мимо того богатейшего наследия, которое оставлено этим первым классиком пролетарской литературы. Не только писатели, но и советские художники своим творческим ростом во многом обязаны Алексею Максимовичу. Вместе со всеми, в горести, мы опускаем головы перед ушедшим навсегда большим художником нашей страны. Мы хотим работать с таким же упорством, с такой же страстью, как Горький! Его память мы увековечим в живописи, мраморе, бронзе, граните.

На площадях городов, в столицах и там, где когда-то были глухие городки Окуровы, страна воздвигнет памятники великому патриоту и гениальному гражданину нашей родины.

Умер Алексей Максимович! Сколько мыслей и переживаний связано с ним! Вспоминаются встречи, письма, долгие беседы, работа над его портретом…

Горький был моим старшим другом, большим, любящим меня товарищем!

Я познакомился впервые с Алексеем Максимовичем в 1910 году во время своей первой поездки в Италию. На Капри лунной ночью мы долго гуляли с ним, и он много и замечательно рассказывал мне о своей скитальческой жизни. Оторванный от родины, в изгнании, живя в Италии, Алексей Максимович особенно загорался, говоря о своей любимой стране, о ее людях, о ее талантах…

Каждого, в ком он видел хоть долю талантливости, он в восхищении приветствовал, всячески помогал и помнил о нем.

Высокая оценка Алексеем Максимовичем моего творчества всегда была для меня стимулом к большой творческой работе. Он сильно любил жизнь, ее краски, людей – и этой любовью, работая рядом с ним, наполнялся и я.

Памятны и дороги мне слова Алексея Максимовича в одном из его писем ко мне. Он пишет:

«Жалко мне, что “Фонтан” куплен частным лицом, а не музеем. Такая это ясная вещь и так хорошо бы постоять перед нею полчаса где-нибудь в хорошей галерее, постоять и подумать о детях, весне, о радостях жизни. В творчестве вашем для меня самая ценная, близкая мне черта, – ваша ясность, пестрые как жизнь краски и тихая эта любовь к жизни…».

Многое приходит на память, когда думаешь об этом человеке. Больно думать, какого большого, незаменимого друга мы потеряли.

Прощай, Алексей Максимович.

Заслуженный деятель искусств – И. Бродский» [155].

В общей коллекции поминальных откликов нужно особо отметить траурное собрание Клиники лечебного питания и произнесенную на нем речь доцента Льва Григорьевича Левина, врача, лечившего А. М. Горького. В Архиве А. М. Горького эти материалы долгие годы не выдавались исследователям, в связи с тем, что Л. Г. Левин был арестован 2 декабря 1937 года и расстрелян 15 марта 1938 года по приговору военной коллегии Верховного суда СССР от 13 марта 1938 г. как участник «контрреволюционного правотроцкистского заговора, с целью устранения руководства страны» (в частности, убийства А. М. Горького). Вот что говорил Л. Г. Левин на траурном митинге:

«Товарищи!

Вчера утром, когда стрелка часов подошла к 10-ти минутам двенадцатого – остановилось сердце, принадлежавшее великому гражданину нашей страны и бессмертному гражданину нового мира, сердце, для которого пространство и время было лишь условностью, ибо оно билось не только в такт нашей героической действительности, но билось также в грядущих веках человеческого счастья.

Застыл мозг, поднявший сознание миллионов людей от темного, душного, дикого прошлого до горных вершин человеческого духа, с которых видны звезды нового мира.

Погас светильник разума, зажегший своим светом огни немеркнущих идей, осветивший на много столетий вперед пути человеческой культуры.

Современник Толстого и Чехова, друг Ленина и Сталина, прошедший бурю трех революций, проживший целую эпоху от заката капитализма до торжества социализма в нашей стране, А. М. Горький своим правдивым, всегда простым и ясным художественным словом будил в людях совесть, честность, прямоту, ненависть к унижению и порабощению, восхищение красотой и свободой человеческого духа.

На произведениях его, возвестивших о грядущей социальной буре в мрачные годы самодержавия, воспитывалось революционное самосознание тысяч рабочих и лучших представителей народа.

Потрясающее чувство правды, физическое отвращение ко всякому лицемерию, мещанству, ко всяческим уродствам жизни, – все это, соединенное с художественным словом, неповторимой красочности и простоты – сделало Алексея Максимовича народным писателем, светочем культуры, глашатаем величия человеческого духа.

Среди мира насилия и подлости, унижения и угнетения, звериной тупости и змеиной злобы, мещанства и бесчеловечности Алексей Максимович сказал: «Человек – это звучит гордо». Он дожил до сверкающих огней социализма в нашей стране, когда человек гением Сталина провозглашен самой крупной ценностью из всех существующих ценностей.

Товарищи, каким был Алексей Максимович в жизни, каким был этот человек, у которого учились видеть жизненную правду сотни писателей всего мира и миллионы людей, где те черты его личности, благодаря которым он смог подняться на вершины человеческой культуры, черты, которым, пусть в слабой степени, но все же, быть может, сможем подражать и мы?

Алексей Максимович был прост и скромен. В его богатой, неисчерпаемой сокровищнице слов не было слова «я». «Я сказал», «я написал», «мое произведение», «моя статья», – так он не говорил никогда. Это умение возвышаться над своим «я» не покинуло его и тогда, когда источником догоравшей жизни стали 150 подушек кислорода. Он и тогда ни слова не проронил о своих физических страданиях и говорил о том, что творится вокруг него, о новой конституции, о литературе, об опасности войны.

Алексей Максимович с огромным уважением и интересом относился к каждому человеку, делавшему честно маленькое или большое, но нужное и полезное дело в жизни. Он, – мастерству, стилю, образам, краскам которого пытались подражать тысячи людей во всех концах земного шара, – готов был своими светло-голубыми, видевшими мир насквозь глазами, жадно впитывать слова и мысли своего собеседника, если в этих словах были искры правды, разума, культуры, служения человеческому обществу. Алексей Максимович был строг к себе. Больной, будучи в последнее время прибегать к кислороду, он работал, не покладая рук, и всегда считал, что им сделано еще очень мало. Обладая гигантской эрудицией во всех областях, он готов был жадно учиться всему новому и интересному у любого своего собеседника.

Все ли знают, товарищи, что Алексей Максимович был инициатором создания Всесоюзного Института Экспериментальной Медицины, все ли понимают, что это его дело было прямым продолжением его мысли о том, что слово «человек» – звучит гордо, что нужны напряжения лучших представителей медицины для того, чтобы изучить человека, поднять медицину как науку, попытаться продлить сокровище сокровищ – человеческую жизнь?

Все ли, товарищи, здесь сидящие чувствуют весь леденящий ужас того, что должны были переживать врачи, лечившие Алексея Максимовича, при виде того, как смерть побеждает человека, чей мозг среди тысяч других сверкающих мыслей излучил мысль о создании этого гигантского Института, призванного изучить, оздоровить и продлить человеческую жизнь?

Товарищи, чем можем мы, скромный научный коллектив, почтить память великого писателя?

Прежде всего, тем, что попытаемся быть скромны и просты, каким был он. Давайте будем подобно ему развивать в себе чувство уважения и интереса к человеку, чувство уважения и интереса друг к другу, давайте научимся по-настоящему уважать чувство человеческого достоинства, давайте поймем всю подлинную гордость призвания человека и подлинный «горьковский» смысл «человечности».

Жизненный путь Алексея Максимовича был заполнен служением культуре, давайте же включимся еще сильнее в дело дальнейшего развития культуры в нашей стране, достигшей уже сейчас уровня, о котором лишь мечтали Некрасов и другие лучшие люди прошлого.

Будем думать о том, что не покидало мозг Алексея Максимовича даже в последний день его жизни – о возможности нападения хищников на нашу расцветающую родину, будем помнить о грядущей войне и всеми доступными нам средствами повышать обороноспособность нашего отечества.

И давайте сейчас, когда траурные звуки Бетховенского марша слышны во всех уголках мира, мы – медицинские работники, уйдем с головою в науку, будем упорно, страстно, настойчиво, не покладая рук способствовать углублению медицинской науки с тем, чтобы приблизить хоть на час наступление того времени, когда в борьбе между жизнью и смертью, победительницей окажется жизнь!» [156].

А вот отклик на смерть А. М. Горького совершенно иной социальной группы людей. В газету «Правда» пишет простым карандашом работница фабрики «Московская швея» Домна Михайлова: «Так тяжело изложить на бумагу ту тяжесть, которую нанесла на сердце рабочих и трудящихся всех стран смерть дорогого Алексея Максимовича Горького. Я узнала о смерти Алексея Максимовича Горького в 3 ч. 15 м. 18/VI. У меня так все внутри сдавило, и я подумала, нет! Это не верно. Он не должен умереть. И сразу у мене в глазах он такой простой, такой милый. Я когда работала работницей у станка на Москвашвее, и вот мне выпала самая счастливая минута. Меня послали делегаткой на вечер старых большевиков в ЦДК, и вот там был Максим Горький. И вот теперь я вспоминаю. Он такой же хороший и приятный лежит в цветах и видно только одно лицо, а тогда, на вечере, на нем был серый коверкотовый костюм, пальто английское серое. Так это было все просто. Сидел он с нами за столом и разговаривал, и вот этих самых счастливых минут никогда их не забуду.

19/VI я встала рано, да, мне кажется, я совсем не спала. Очень хотелось попасть первой, вить такое было состояние! И когда прошла в Колонный зал, чтобы задержаться там побольше, я начала маленьких детей на руки поднимать, что бы они лучше видели, что бы дети запечатлели дорогое лицо нашего пролетарского писателя, а в 1 день я еще пробралась к подушкам. Есть же счастливые люди, стоят в почетном карауле.

Я написала, что у меня на душе, мои воспоминания, а 20/ VI еще будет тяжелый день для трудящихся, но мы не забудем никогда в жизни эти дни, когда мы все прощались с Максимом Горьким. Это такая большая потеря для пролетария всех стран, большая потеря. С юных дней <он> боролся, чтоб мы жили так хорошо, свободно. Алексей Максимович Горький не один раз был в тюрьмах, и все таки он не бросал свою любимую работу. Если б все написали, что осталось на сердце о Горьком! Ведь как он писал о тех людях, которые были за бортом жизни, о всех несчастных и забитых жизнью.

Вы меня простите, что я перегружаю, но так хотелось писать, хотя и не могу изложить складно, красиво, но пишу, что грех есть – я не люблю читать книги, но Максима Горького книги – это преступление не читать! У меня трое детей. Они также любят Максима Горького. Особенно книгу “Мать”. Домна Михайлова. Москва» [157].

В тексте проставлены только знаки препинания, которых нет вовсе, а написание слов и ритмика фразы сохранены без изменений.

Подобных откликов в коллекции архива представлено множество. Все они чем-то похожи друг на друга.

Коллективные отклики, представленные в Архиве А. М. Горького, написаны от лица партийных и литературных организаций, заводов и колхозов, музеев, школ и проч. Особенно следует выделить группу учреждений, носящих имя А. М. Горького.

В связи со смертью Максима Горького соболезнования выразили: Всесоюзный Пушкинский комитет, Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов, Высшая коммунистическая сельскохозяйственная школа им. Кагановича, митинг сотрудников Главного управления спичечной промышленности, горняки Белявинского рудника, общее собрание рабочих и служащих Госшвейфабрики, общее собрание сотрудников Государственного литературного музея, коллектив Облуправления Гострудсберкассы и Госкредита, коллектив работников Гражданского воздушного флота СССР, группа пионеров Севастополя; группа писателей, журналистов и работников искусств г. Смоленска; коллектив и отдыхающие грузинского санатория РККА, Дагестанский обком ВКП (б), Дальневосточный Союз писателей; делегация советских профсоюзов, находящаяся в Женеве; Дворец пионеров г. Сталинграда; делегация французских артистов, группа испанцев, австралийцев, американцев и англичан, находящихся в поездке по Сибири; Еврейский объединенный культурный фронт Южной Африки, Женский мировой комитет, жены командиров 2-го стрелкового полка Пролетарской дивизии, Баймакский медеплавильный завод, заполярный коллектив Хоседа Харда Главсевморпути, зимовщики полярной станции Уэллен, знатные люди ледокольного флота Арктики, коллектив китобойной флотилии Алеут, коллектив комсомольской зимовки на о. Вайгач, коллектив связистов Камчатки, коллектив работников свинсовхоза им. Максима Горького, коллектив симфонического оркестра Всесоюзного радиокомитета (с гастролей в г. Барыбинске), коллектив театра детской книги, Исполком и ЦК МОПР, коллектив детколонии им. Максима Горького на станции Добринка, ленинградская областная редакция «Истории фабрик и заводов», коллектив редакции «Истории гражданской войны», Институт литературы им. А. М. Горького ЦИК СССР, коллектив женщин-домохозяек, Марийские писатели, писатели Таджикистана, организация молодежи Южной Африки и многие другие.

Весь массив откликов на смерть А. М. Горького чрезвычайно выразителен по содержанию и свидетельствует, что любовь и популярность Горького в СССР и за рубежом к 1936 году достигла высочайшего уровня. Его авторитет в стране и мире был безусловен. Последующая мифологизация биографии Максима Горького, упрощенное восприятие и толкование его художественных и публицистических произведений имела исторически обоснованные причины, ныне понятные всем. Среди откликов на смерть Горького есть один, написанный ярко-красным карандашом на папиросной бумаге. Это соболезнование поэта Ильи Сельвинского: «Глубоко потрясен смертью великого писателя и огромного человека. “Максим Горький” – это звучит лозунгом! Социалистическая литература понесет дальше этот лозунг, олицетворяющий могучее стремление пролетариата и всех трудящихся к вершинам философии, науки и искусства. Илья Сельвинский» [158].

Тайна смерти Горького

Л. А. Спиридонова

Количество работ, посвященных этой теме, огромно, но большая их часть не опирается на серьезные документальные данные. Только после того как в годы «перестройки» были обнародованы рассекреченные материалы из архива ОГПУ, довольно убедительная версия естественной смерти писателя, которую 70 лет поддерживало советское литературоведение, стала вызывать все больше сомнений. Впрочем, и ранее многие исследователи придерживались мнения, что смерть Горького была насильственной. До сих пор наиболее распространенной является версия, согласно которой писателя убил Сталин, который якобы боялся, что Горький перестанет молчать и сообщит Западу всю правду о событиях в Советском Союзе. Попробуем разобраться в этом непростом вопросе, учитывая новые архивные документы и руководствуясь одной задачей: выяснить, кому же на самом деле нужна была смерть писателя летом 1936 года.

Если отбросить легенды и домыслы, обратившись к разным версиям в их первоисточниках, то они сведутся к трем:

1. Официальная точка зрения советской печати, согласно которой Горького устранили «прихвостни и агенты буржуазии», «предатели социалистической революции», «троцкисты и правые» по приказу Л. Троцкого. В убийстве Горького на процессе 1938 года были обвинены Н. Бухарин, А. Рыков, Г. Ягода, П. Крючков, лечащие врачи Л. Г. Левин и Д. Д. Плетнев [159].

2. «Умерщвление» по приказу Сталина, хитроумно осуществленное Г. Г. Ягодой и его подчиненными (в их число в последнее время включают даже М. И. Будберг, считая ее тайным агентом ОГПУ) [160].

3. Естественная смерть в результате двустороннего воспаления легких, которого не вынес старческий организм, ослабленный постоянно протекавшим туберкулезным процессом.

Автором первой версии является, по всей вероятности, И. В. Сталин. В официальной советской пропаганде она была использована для борьбы с его политическими противниками и устранения Н. Бухарина, А. Рыкова, Л. Каменева, Г. Зиновьева. Она активно развивалась в центральных советских изданиях 1930-х годов и была изложена в книге М. Кольцова «Буревестник (Жизнь и смерть Максима Горького)», вышедшей в 1938 году сразу после нашумевшего политического процесса над так называемым «правотроцкистским блоком».

Вторая версия создана, в противовес первой, Л. Д. Троцким. Ссылаясь на свидетельства людей, близких к наркому внутренних дел Г. Г. Ягоде, он рассказал о существовании в ОГПУ секретной токсикологической лаборатории, яды которой «помогали» многим видным советским деятелям уйти из жизни. Троцкий считал, что в процессе болезни Горького Сталин «слегка помог разрушительной силе природы» [161]. Эта версия развивалась также в романе Луи Арагона «Гибель всерьез» («Умерщвление»); обрастая разного рода дополнительными соображениями, она дожила до наших дней.

Наконец, третья версия – естественной смерти писателя – со слов профессора Д. Д. Плетнева создана М. И. Будберг, неотлучно находившейся возле умирающего писателя. Эту концепцию подтверждают В. Ходасевич и Н. Берберова. В романе «Железная женщина» (Рассказ о жизни М. И. Закревской-Бенкендорф-Будберг, о ней самой и ее друзьях) последняя склоняется к выводу о естественной смерти Горького, хотя и допускает, что Сталин мог приблизить роковой конец. Берберова пишет: «Кровохарканье, ослабление сердечной деятельности, а также двустороннее воспаление легких кажутся в свете прежних заболеваний Горького и застарелого туберкулеза естественными причинами смерти» [162]. Берберову поддерживает Ходасевич: «Он умер от воспаления легких. Несомненно, была связь между его последней болезнью и туберкулезным процессом, который у него обнаружился в молодости, но этот процесс был залечен лет сорок тому назад…» [163].

Третья версия оказалась удобной во всех отношениях, тем более что после вскрытия врачи обнаружили, что легкие писателя были в ужасающем состоянии. После смерти сына он чувствовал себя очень плохо, ходил, тяжело опираясь на палку, постоянно пользовался кислородными подушками. Было ясно, что жить ему осталось недолго. Но «недолго» не значит «лето 1936 года»… Да и могла ли Будберг сказать правду о последних днях Горького, не боясь быть заподозренной в причастности к его смерти?

Обстоятельства болезни и смерти Горького стали ясны только после того, как в 2001 году были впервые опубликованы документы, позволяющие восстановить эти дни довольно точно: газетные сообщения, история болезни писателя, акт вскрытия, заключение о смерти, воспоминания врачей М. П. Кончаловского, А. Д. Сперанского, Л. Г. Левина, Д. Д. Плетнева, а также близких, находившихся в доме (Е. П. Пешковой, М. И. Будберг, О. Д. Чертковой, секретаря П. П. Крючкова), записи коменданта дома на Малой Никитской И. М. Кошенкова и личного шофера Г. А. Пеширова. Все эти материалы помогают воссоздать более или менее объективную картину смерти Горького.

В конце мая 1936 года Горький жил в Крыму и не собирался в Москву, хотя скучал без внучек. Внезапно ему сообщили об их болезни. Алексей Максимович встревожился: после гибели сына он воспринимал такие известия подозрительно. Писатель догадывался, что смерть Максима была не случайной, подозревал Ягоду и его подручных. Неужели теперь – внучки? Горький сразу стал собираться в дорогу, хотя для его здоровья это был большой риск. 27 мая 1936 года он вышел в Москве из вагона и тут же спросил: «Дети приехали?» – «Нет». «Что, все еще больны?» В доме на Малой Никитской Горький сразу зашел в детскую, хотя его отговаривали, боясь, что он заразится. 1 июня 1936 года по дороге на дачу в Горки-10 всей семьей заехали на Новодевичье кладбище. Дул холодный ветер, писатель поеживался, а вечером у него поднялась температура. На третий день болезни стало ясно, что дело серьезное. Г. Ягода распорядился пригласить в Горки-10 кремлевских докторов.

Можно предположить, что Горький заболел, заразившись от внучек. Младшая, Дарья, продолжала болеть на даче. Из записей Кошенкова ясно, что за течением болезни внимательно следили. Чекист, бывший сотрудник журнала «Наши достижения», Кошенков работал комендантом в доме на Малой Никитской и ежедневно записывал все, что происходило. Будучи связным между Горками-10, где умирал писатель, и остальным миром, комендант фиксировал не только факты, но и детали специфической атмосферы, которая окружала семью Пешковых. Это была атмосфера «золотой клетки», в которой под постоянным наблюдением никто не чувствовал себя свободно. Кто управлял событиями за кулисами, Кошенков и окружавшие его люди не знали, но безошибочно чувствовали присутствие чьей-то злой воли.

За ходом болезни не просто следили. Был определенный круг лиц, заранее уверенных в летальном исходе и даже знающих дату неизбежной смерти. Иначе как объяснить зловещие бюллетени в газетах, печатавшиеся с 6 июня (от Горького их скрывали), и телефонные звонки с соболезнованием о кончине, которая, по-видимому, должна была наступить 8 июня. В воспоминаниях Кошенкова зафиксировано несколько фактов, вызывающих по меньшей мере недоумение: 3 июня архив писателя был вывезен из дома на Малой Никитской, 6. Коменданта удалили на несколько часов, чтобы он не позвонил в Горки и не поинтересовался, делается ли это с разрешения Алексея Максимовича. Телефон 2—88–60, как выяснилось впоследствии, был неисправен с 31 мая до 8 июня, а комендант даже не догадывался об этом. Кошенков не рискнул спросить, куда увозят бумаги, подозревая, что это делается по распоряжению Ягоды, но предположил, что Горький тяжело заболел. Между тем изъятие архива означало лишь одно: хозяин больше в этот дом не вернется.

Болезнь Горького развивалась стремительно: первоначальный диагноз «грипп и бронхопневмония» осложнился впоследствии явлениями сердечной недостаточности. К летальному исходу привело сильное кровотечение, которое вызвало отек легких и паралич сердца. В клиническом диагнозе и медицинском заключении о смерти говорится также о тяжелой инфекции и связанной с ней инфекционной нефропатии. Совершенно ясно, что в доме была какая-то инфекция. Название ей дали, когда один за другим стали заболевать служащие в Горках-10: комендант, жена коменданта, повар, горничные. К 17 июня на даче болело уже семь человек. По словам Кошенкова, всех больных вывезли в Москву с одинаковым диагнозом – ангина, который поставила врач кремлевской больницы М. А. Введенская, лечившая девочек. Их держали в изоляторе НКВД, не хотели выписывать бюллетени, не разрешали никуда выходить, а коменданту велели после них продезинфицировать сиденья в машине.

С утра 6 июня телефон на Никитской не умолкал. Кошенкову приходилось отвечать на вопросы, странно сформулированные: «Что, Алексею Максимовичу не хуже еще?», «Что в Горках, не хуже?» Несколько раз звонил взволнованный Бухарин, говоря: «Куда направлять телеграмму: в Форос или вам, по московскому адресу?», а потом объяснил: «Нам сообщили в редакцию, что конец печален. Умер Алексей Максимович» [164]. Такое же сообщение пришло в редакцию «Крестьянской газеты». Кошенков недоумевает: «Сегодня по телефону третьи спрашивают: “Когда скончался Алексей Максимович?”» Много телеграмм из Харькова – одинаковые по содержанию текста: «Сочувствуем и разделяем с семьею потерю близкого, родного Алексея Максимовича» [165].

Резкое ухудшение действительно наступило 8 июня: Горький умирал. Состоялся очередной консилиум, причем врачи так и не пришли к общему мнению. Из Горок сообщили: «Точного диагноза болезни никто не дает» [166]. Когда надежды не было никакой и врачи ушли вниз, медсестра О. Д. Черткова ввела больному 20 кубиков камфары, и он начал оживать. В это время сообщили, что умирающего приехали навестить И. Сталин, К. Ворошилов и В. Молотов. Горький разговаривал с вождями как здоровый, просил решить вопрос о дешевом издании «Истории Гражданской войны». Сталин потребовал принести шампанского, чтобы выпить за здоровье Горького. О. Д. Черткова пишет: «В дверях в кабинет он спросил Крючкова: «А кто это сидит рядом с А.М. в черном? Монашка, что ли?» Крючков разъяснил, что это М<ария> И<гнатьевна>. «Свечки только в руках не хватает», – сказал Сталин. А про меня спросил: кто такая? Крючков объяснил, что я за А.М. ухаживаю. «Всех отсюда вон, – сказал С<тал>ин, – кроме этой, в белом (я была в белом халате), что за ним ухаживает». Принесли шампанское. Они чокнулись с А.М. «Вам, пожалуй, лучше не пить», – сказал С<тали>н А. М-чу. Тот только пригубил. В столовой С<талин> увидел Генриха. «А этот зачем здесь болтается? Чтобы его здесь не было. Ты мне за все отвечаешь головой», – сказал он К<рючко>ву. Генриха он не любил» [167].

Как-то не вяжется этот рассказ с обликом «убийцы Сталина», который пришел убедиться, что Ягода, Будберг и Крючков выполнили данное им задание. Почему он стал ругать Крючкова и потребовал выгнать Ягоду? Почему так отнесся к Будберг, если, по утверждению Берберовой, та привезла для него чемодан с горьковским архивом, где были материалы, компрометирующие его политических врагов? Существует мнение, что Горький, долго питавший к Будберг нежные чувства, вызвал ее в Москву, чтобы проститься перед смертью.

Дело, однако, было не в чувствах, которые с его стороны уже угасли, а с ее – вряд ли существовали. Речь шла о той части архива, которую Горький, окончательно уезжая из Сорренто, оставил на хранение Будберг. После смерти М. Пешкова и убийства Кирова писатель потребовал вернуть чемодан. Будберг приехала в апреле 1936 года, когда писатель был еще здоров и жил в Тессели. Об этом свидетельствует Черткова, находившаяся постоянно при писателе. Рукописей Будберг не вернула, поэтому при свидании разразилась ссора. Она сразу же отправилась в Москву и вновь приехала лишь к умирающему Горькому. Сидя рядом с ним в черной одежде, она, несомненно, знала, что он умирает, и добивалась от него завещания в свою пользу – на гонорары от зарубежных изданий.

А что же Сталин? Вождю явно было нужно что-то узнать у писателя. 10 июня в 2 часа ночи он вновь приехал в Горки. Горький спал. И хотя Левин предложил разбудить больного, Будберг воспротивилась. Ее поддержали профессора Ланг и Кончаловский. Сталину было сказано, что писателя нельзя беспокоить. 12 июня, когда Горький, оправившись после кризиса, чувствовал себя довольно хорошо, Сталин и Ко приехали в третий раз. Будберг ушла из комнаты, но подслушивала у дверей. Она вспоминает, что Горький «сперва заговорил о работе Шторма по истории крестьянства, а потом перешел к положению французского крестьянина» [168]. Посетители вышли через восемь минут: разговор не состоялся. Горький был «застегнут на все пуговицы», просил О. Д. Черткову записывать даже его предсмертный бред. В эти дни он почти не спал, держась в сознании гигантским усилием воли.

Чего добивался от него Сталин? Сведений о заговоре против него, который готовила оппозиция? Тех бумаг, которые хранила Будберг? Говоря о рукописях, за которыми шла охота, И. М. Гронский обмолвился в 1963 году: «… мы их и сейчас не имеем – он уклонялся от разговора. Мы пытались выяснить, но до сих пор не знаем, куда они ушли и у кого находятся. Если бы мы знали, мы бы их купили» [169]. Горький действительно уклонялся от разговора об архиве, не давал никаких распоряжений и не оставлял завещания. 15 июня Кошенкова испугал анонимный звонок: «Вы что сидите на Никитской. Помогайте!» И перед тем как положить трубку, незнакомец еще добавил: «Сволочи!» [170] В эти дни врачи окончательно потеряли нить болезни. События разворачивались стремительно. 16 июня Кошенкова озадачил звонок из Кремля: «Телефон Горького? – Да. – Что, достигаете желанного, подлецы?» Испуганный комендант позвонил в Горки. В 12 часов ночи к аппарату подошла Н. А. Пешкова: «Передайте всем, у нас хорошо» [171]. А утром 17 июня у Горького хлынула горлом кровь.

В официальном медицинском заключении о смерти А. М. Горького говорится о гриппе, который осложнился впоследствии катаром верхних дыхательных путей и тяжелой инфекцией, о чем свидетельствовали «повторные исследования крови». Смерть наступила «при явлениях паралича сердца и дыхания» [172]. Загадку смерти писателя помогли разгадать два любопытных документа, вклеенных Л. Г. Левиным в «Историю болезни Пешкова Алексея Максимовича», заведенную в Кремлевской поликлинике под № 631. Первый из них помечен 8 июня, т. е. написан в тот день, когда Горького чудом вернули к жизни. Это обращение заведующего консульским отделом СССР во Франции П. И. Бирюкова начальнику Лечсанупра Кремля И. И. Ходоровскому с предложением использовать для лечения больного «сыворотку против гриппа», разработанную в Париже врачом Онг-Гвае-Свяном. Он писал: «Врач этот работает в госпитале Бруссе и аттестуется людьми, которым мы доверяем, с самой хорошей стороны, как человек, симпатизирующий Советскому Союзу. Поскольку дело это срочное и мы сами разобраться здесь в качествах предлагаемой сыворотки и возможности ее использовать – не в состоянии, направляю Вам 9 ампул предложенного нам лекарства на Ваше усмотрение» . К письму была приложена записка Онг-Гвае-Свяна на французском языке с объяснением способа употребления сыворотки.

Из воспоминаний Кошенкова мы знаем, что множество врачей обращались с предложением помочь умирающему писателю, но всем им отказывали. Не странно ли, что методу лечения гриппа (а диагноз, поставленный Левиным с самого начала болезни, был именно «грипп, осложненный бронхопневмонией») никому не ведомого, а возможно, и несуществующего голландского гражданина китайца Онг-Гвае-Свяна была дана зеленая улица?

Сыворотку доставили в СССР и, по-видимому, ввели Горькому. Иначе зачем было Левину вклеивать эти документы в историю болезни писателя? Не после этой ли инъекции в клиническом диагнозе появилась запись «Инфаркт легких (?)»? Не с этим ли связан странный телефонный звонок из Кремлевки, который так озадачил Кошенкова 16 июня: «Что, достигаете желанного, подлецы?» В историю болезни вклеен еще один документ, датированный 26 июня 1936 года, т. е. через восемь дней после смерти Горького. Это служебная записка за подписью заведующей кремлевской лабораторией Боровской, направленная начальнику Лечсанупра Кремля Ходоровскому. В ней говорится: «Полученная из Парижа сыворотка от больных, выздоровевших после гриппа, в количестве 9 ампул, была проверена на стерильность и безвредность. Из одной ампулы был сделан контрольный посев на различные питательные среды, которые остались стерильны. Для проверки на безвредность 10 к. были вспрыснуты подкожно морской свинке, которая осталась здорова» [173]. Зачем понадобилось делать проверку французской сыворотки после смерти писателя? Не потому ли, что 25 июня Левин приобщил к истории болезни письмо Бирюкова, записки Онг-Гвае-Свяна и служебную записку Боровской, сделав помету: «К истории болезни тов. М. Горького. Л. Левин. 1936. 25/VI». Не зря Горький так тепло отозвался о нем в предсмертных записях: «Замечат<ельно> симпатичен др. Левин» [174]. Ведь благодаря ему раскрылась тайна «умерщвления» писателя.

В записях Кошенкова постоянно фигурируют фамилии 17 врачей, которые лечили Горького. Среди них «кремлевский доктор» Л. Г. Левин, Г. Ф. Ланг, А. Д. Сперанский, Н. Е. Лебедев, М. П. Кончаловский, М. Ю. Белостоцкий и др. После 8 июня у постели больного появился Д. Д. Плетнев. Они представляли две разных медицинских школы: традиционную и новаторскую. К последней принадлежали сотрудники Института экспериментальной медицины (ВИЭМ), возглавляемого Л. Н. Федоровым. Противоречивые разговоры по дороге из Горок и в доме на Никитской, которые записывал комендант, свидетельствуют, что единства мнений у врачей не было. Они делились на тех, кто верил, что можно спасти пациента, и тех, кто постоянно твердил, что он обречен. Начиная с 14 июня врачи окончательно запутались в своих оценках, создавалось впечатление, что лечат вслепую. С 13 июня, когда состояние больного снова ухудшилось, консилиум (Л. Левин, Д. Плетнев, М. Кончаловский и Г. Ланг) созывался ежедневно. И хотя все эти доктора, как доказала авторитетная комиссия экспертов в 1984 года, абсолютно неповинны в смерти Горького, зловещая тень убийства была брошена на «врачей-отравителей» не только на процессе 1938 года. Даже Крючков после смерти писателя признался: «…если бы не лечили, а оставили в покое, может быть, и выздоровел бы» [175].

Итак, это была тщательно разработанная имитация естественной смерти («смерть от болезни»), которую не раз применял «фармацевт» Ягода и его сообщники в 1930-х годах. В секретной лаборатории ОГПУ-НКВД хранились не только яды, но и вакцины разных болезней, в том числе детских, которые могли вызывать у взрослых «естественную» смерть. Тайна смерти Горького оставалась до конца ХХ века непроясненной, пока не появились новые документальные материалы из архивов Президента РФ и ФСБ. Ставшие известными сведения о деятельности оппозиции и антисталинских заговорах заставили по-новому взглянуть на последние годы жизни Горького. Комиссия по реабилитации незаконно репрессированных много лет спустя документально установила невиновность врачей, лечивших его, но не реабилитировала Ягоду и его помощников. Можно сказать, что возбудителем болезни писателя, по-видимому, была вакцина из лаборатории ОГПУ-НКВД. Не слишком опасная для молодых здоровых людей и даже детей, она была смертельна для изношенного старческого организма, разрушенного туберкулезным процессом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Судебный отчет по делу антисоветского «правотроцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного суда СССР 2—13 марта 1938 г. М.: Международная семья, 1997. С. 24. Далее ссылки на это издание даются в тексте книги: Судебный отчет и страница. Первое издание «Судебного отчета по делу антисоветского “право-троцкистского блока”» оперативно, в том же 1938 году, выпустило Юридическое издательство НКЮ СССР. Ход процесса широко освещался в советской печати, стенограмму печатала «Правда», а также другие газеты.

Вернуться

2

 К этому времени Георгий Леонидович Пятаков (1890–1937) был уже расстрелян, и ни подтвердить, ни опровергнуть показание бывшего сотрудника советской торговой миссии в Берлине С. А. Бессонова (1892–1941) не мог. Отметим: Пятаков был женат на дочери Николая Захаровича Васильева (1868–1901), друга Горького.

Вернуться

3

 Речь идет о публикации: Как подготовлялся московский процесс. Из писем старого большевика // Социалистический вестник. 1936. № 23–24. 22 декабря; 1937. № 1–2. 17 января. Она была переведена на многие иностранные языки.

Вернуться

4

 Троцкий Л. Д. Преступления Сталина / Под ред. Ю. Г. Фельштинского. М., 1994. С. 253–255. Официально было объявлено, что Г. К. Орджоникидзе 18 февраля 1937 г. умер от сердечного приступа. Историки установили, что он покончил жизнь самоубийством – застрелился.

Вернуться

5

 Там же.

Вернуться

6

 См.: Там же. С. 257–272.

Вернуться

7

 Конт Ф. Революция и дипломатия: Документальная повесть о Христиане Раковском. М., 1991. С. 302.

Вернуться

8

 Троцкий Л. Д. Преступления Сталина. С. 305.

Вернуться

9

 Там же.

Вернуться

10

 Цит. по кн.: Шенталинский В. А. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. М.: Парус, 1995. С. 372–373.

Вернуться

11

 Кольцов М. Буревестник: Жизнь и смерть Максима Горького. М., 1938. С. 76–77.

Вернуться

12

 Там же. С. 78–79.

Вернуться

13

 Ефимов Б. Е. О судьбе Михаила Кольцова // В мире книг. 1987. № 10. С. 87.

Вернуться

14

 Мильчаков А. Место захоронения Мейерхольда и Кольцова найдено // Вечерняя Москва. 1991. № 116–117. 14 июня.

Вернуться

15

 Сикейрос Д. А. Меня называют лихим полковником: Воспоминания. М., 1986. С. 225.

Вернуться

16

 Известия ЦК КПСС. 1989. № 1. С. 116–119.

Вернуться

17

 Там же. С. 120.

Вернуться

18

 Цит. по кн.: Косолапов Р. Предисловие // Сталин И. В. Сочинения. М., 1997. Т. 14. С. 10.

Вернуться

19

 Там же. С. 223, 232.

Вернуться

20

 Шабанов А. Одиннадцатый удар товарища Сталина. Таганрог. 1999. С. 21.

Вернуться

21

 АГ. КГ-од-1—43–21.

Вернуться

22

 Сталин и кризис пролетарской диктатуры // Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 182.

Вернуться

23

 Неизданная переписка. С. 290.

Вернуться

24

 Цит. по: Ваксберг А. Гибель Буревестника. М., 1999. С. 302.

Вернуться

25

 Неизвестный Горький. Вып. 3. С. 186.

Вернуться

26

 Ваксберг А. Гибель Буревестника. С. 249.

Вернуться

27

 См.: АПРФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 270. Л. 68.

Вернуться

28

 См.: Ваксберг А. Гибель Буревестника. С. 311.

Вернуться

29

 Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП (б) 1937 года // Вопросы истории. 1992. № 2–3. С. 27–28.

Вернуться

30

 Горький. Письма. Т. 14. С. 67.

Вернуться

31

 Там же. С.66.

Вернуться

32

 Бухарин об оппозиции Сталину: Интервью Б. И. Николаевского // Социалистический вестник. 1965. № 4. С. 87.

Вернуться

33

 Там же. С. 82.

Вернуться

34

 Там же. С. 87.

Вернуться

35

 AГ. КГ-од-1—43—3.

Вернуться

36

 Бухарин об оппозиции Сталину. Указ. изд. С. 82.

Вернуться

37

 Там же. С. 84.

Вернуться

38

 Там же. С. 86.

Вернуться

39

 К борьбе за демократию // Социалистический вестник. 1936. № 3.

Вернуться

40

 Там же.

Вернуться

41

 Бухарин об оппозиции Сталину. Указ. изд. С. 99.

Вернуться

42

 См.: Фельштинский Ю. Г. Два эпизода из истории внутрипартийной борьбы: конфиденциальные беседы Бухарина // Вопросы истории. 1991. № 2–3. С. 193.

Вернуться

43

 Ваксберг А. Гибель Буревестника. С. 355.

Вернуться

44

 Как подготовлялся московский процесс // Социалистический вестник. 1937. № 1–2.

Вернуться

45

 Там же.

Вернуться

46

 Там же.

Вернуться

47

 Прости меня, Коба. Неизвестное письмо Н. Бухарина // Источник. 1993. № 10. С. 23.

Вернуться

48

 См.: Вопросы истории. 1991. № 2–3. С. 194–198.

Вернуться

49

 Здесь и далее материалы цитируются по изд.: Генрих Ягода. Нарком внутренних дел СССР, Генеральный комиссар государственной безопасности. Сборник документов. Казань, 1997. Страницы указаны в тексте.

Вернуться

50

 Архив Г. 15. С. 325.

Вернуться

51

 Там же. С. 325.

Вернуться

52

 Сергеев-Ценский. Тяжелая весть // «Известия». 1936. № 142. 20 июня.

Вернуться

53

 Советское искусство. 1946. № 25. 15 июня.

Вернуться

54

 ЛЖТ. 4. С. 483; 587–588.

Вернуться

55

 См. подробнее: Островская С. Рукой Горького. М.: Советский писатель, 1985. С. 225–229.

Вернуться

56

 ЛЖТ. 4. С. 595.

Вернуться

57

 Там же. С. 596.

Вернуться

58

 Там же. С. 597.

Вернуться

59

 Там же. С 482, 584.

Вернуться

60

 Данное сообщение появилось в «Правде» 18 июня 1936 г. № 166. «Правда» была утренней газетой и набиралась накануне.

Вернуться

61

 Корин П. Мои встречи с А. М. Горьким (Из воспоминаний) // М. Горький в воспоминаниях современников. М. – Л.: Гослитиздат, 1955. С. 638–639.

Вернуться

62

 А. М. Горький в изобразительном искусстве. М.: Наука, 1969. С. 106–107.

Вернуться

63

 Там же. С. 160–161.

Вернуться

64

 Цитируется по кн.: ЛЖТ. 4. С. 601.

Вернуться

65

 Там же. С. 602.

Вернуться

66

 Вечерняя Москва. 1936. № 140. 20 июня. Суббота.

Вернуться

67

 Красный спорт. 1936. № 84. 19 июня. Пятница. (Траурные газеты сохранены И. А. Груздевым и переданы в Архив Горького – Опись документов личн. архива И. А. Груздева. Кн. п. 1963.)

Вернуться

68

 ЛЖТ. 4. С. 562, 575.

Вернуться

69

 Архив Г. 15. С. 325. А. Мальро в скором времени вместе с М. Кольцовым примет участие в событиях антифашистской войны в Испании. В 1959–1969 гг. – министр культуры Франции.

Вернуться

70

 Кольцов М. Буревестник. Жизнь и смерть Максима Горького. М.: Госполитиздат, 1938. С. 92–93.

Вернуться

71

 Ефимов Б. Е. Мой век. М.: Аграф, 1998. С. 196.

Вернуться

72

 Там же.

Вернуться

73

 Правда. 1936 г. № 169. 21 июня.

Вернуться

74

 Там же.

Вернуться

75

 Там же.

Вернуться

76

 Архив Г. 15. С. 330.

Вернуться

77

 ЛЖТ. 4. С. 482.

Вернуться

78

 Aragon L. L’oeuvre poétique, t. VII (1936–1937). Paris, 1977. P. 96, 100, 107. Указывается по работе: Мишель Нике. К вопросу о смерти М. Горького. В кн.: Минувшее. Исторический альманах. 5. М., Прогресс; Феникс. 1991. С. 330; А. Жид. Возвращение из СССР. В кн.: Два взгляда из-за рубежа. М.: Изд-во политической литературы. 1990. С. 70, 140.

Вернуться

79

 Цит. по кн.: Ефимов Б. Судьба журналиста // Библиотека «Огонек». 1988. № 35. С. 3.

Вернуться

80

 Толстой А., Фадеев А. «Испанский дневник» // Правда. 1938. 4 ноября.

Вернуться

81

 Цит. по кн.: Ефимов Б. Судьба журналиста. Указ. изд. С. 3–4.

Вернуться

82

 Ефимов Б. Мой век. Указ. изд. С. 204.

Вернуться

83

 Вышинский А. Я. Судебные речи. М.: Госюриздат, 1955. С. 423.

Вернуться

84

 Жид Андре. Возвращение из СССР; Фейхтвангер Лион. Москва 1937. В кн.: Два взгляда из-за рубежа. М.: Изд-во политической лит-ры. 1990.

Вернуться

85

 Там же. С. 140.

Вернуться

86

 Там же. С. 51.

Вернуться

87

 Там же. С. 52.

Вернуться

88

 Там же. С. 106.

Вернуться

89

 Кольцов М. Испанский дневник. М.: Сов. пис., 1958. С. 522, 526, 531–532.

Вернуться

90

 Вышинский А. Я. Указ. изд. С. 489.

Вернуться

91

 Там же. С. 490.

Вернуться

92

 Пархомовский М. Сын России, генерал Франции. М.: Москов. рабочий, 1989. С. 198.

Вернуться

93

 AГ. МоГ-9—36—1.

Вернуться

94

 Кольцов М. Буревестник. Указ. изд. С. 8.

Вернуться

95

 Арагон Л. Гибель всерьез // Диапазон. М., 1992. № 1.

Вернуться

96

 Арагон Л. Гибель всерьез. Роман. М.: Вагриус, 1998. В упомянутой выше статье М. Нике указано название – «Умерщвление».

Вернуться

97

 Там же. С. 9—55.

Вернуться

98

 Во французском издании эпиграф дан в переводе Э. Триоле с русского языка. Строфа из стихотворения Б. Пастернака «О, знал бы я, что так бывает…» (1931—32 гг.). Из книги «Второе рождение». Собр. соч.: В 5-ти томах. М.: Худож. лит-ра, 1989. Т. 1. С. 412.

Вернуться

99

 См., например, на странице 33 романа Л. Арагона «Гибель всерьез» (указ. изд.) размышление: «Ты говорил о 1936 годе… А если подумать, то в 1936-м этого никак не могло быть: в тот год война в Испании уже шла полным ходом, и мы вернулись в Париж <…>, когда Мишеля <М. Е. Кольцова> там еще не было <…> Значит, 1937-й? Или 1938-й? Скорее, тридцать седьмой. Потому что приятель, сидевший рядом с Омелой и говоривший без умолку, был именно Мишель. Я потому и назвал сначала 1936-й, что Мишель связывался у меня в памяти с летом тридцать шестого, когда хоронили Максима Горького. Горький любил Омелу».

Вернуться

100

 Мария Остен – писательница-антифашистка, узнав из парижских газет об аресте Кольцова, приехала в Москву, чтобы опровергнуть возведенную на ее друга клевету. В 1955 году она была реабилитирована посмертно. Молодым умер (побывав в тюрьме) и герой книги Марии Остен «Губерт в стране чудес». Губерт Лосте, отпущенный родителями, проживавшими в Саарской области, в Советский Союз, куда он отправился вместе с М. Кольцовым и М. Остен. Книга вышла в свет в 1935 году в Москве под редакцией М. Кольцова и со вступительной статьей Георгия Димитрова (См. подробнее: Борис Ефимов. Судьба журналиста. Указ. изд. С. 8–9. Также: Б. Ефимов. Мой век. Указ. изд. С. 187–192; 198. Также: Два взгляда из-за рубежа. Указ. изд. С. 44). Л. Арагон в своей книге вспоминал: «В самом начале войны всех немцев, в том числе антифашистов, арестовали. Марию больше никто не видел <…>. Миша был посмертно реабилитирован. Подробности, как у них водится, не сообщались» (Указ. изд. С. 54).

Вернуться

101

 Арагон Л. Указ. изд. С. 47.

Вернуться

102

 Там же. С. 40.

Вернуться

103

 Там же. С. 41.

Вернуться

104

 Там же. С. 44.

Вернуться

105

 Там же. С. 46.

Вернуться

106

 Там же. С. 50.

Вернуться

107

 Там же. С. 51.

Вернуться

108

 Арагон Л. Безумные стрелки времени (Исповедь французского писателя). Воспоминания // Вопр. лит. 1998. Сентябрь-октябрь. С. 236.

Вернуться

109

 См.: Нике М. К. вопросу о смерти М. Горького. Указ. изд. С. 329–333. Также: Балашова Т. Московская ночь // Вопр. лит. 1998. Сентябрь-октябрь. С. 213.

Вернуться

110

 Арагон Л. Гибель всерьез. Указ. изд. С. 35.

Вернуться

111

 Там же. С. 81.

Вернуться

112

 Там же. С. 35.

Вернуться

113

 Там же. С. 37.

Вернуться

114

 Там же. С. 38. В «Воспоминаниях» Л. Арагон пишет, что прибыл в Москву 18 июня. Не успев доставить вещи в гостиницу, вместе с Кольцовым, который его встречал на перроне, отправился к Горькому: «Если еще не поздно, умолял нас Миша, надо не откладывая ехать к Горькому, – он нас ждет. Состояние его ухудшилось <…> У входа в сад Алексея Максимовича. Кольцов отправился на переговоры с караульным <…> Вернулся к нам в ярости; войти не позволили ни нам, ни ему, представляете себе, а ведь он ежедневно был рядом; у постели больного…» (Вопр. лит. 1998. Сентябрь-октябрь. С. 229). Здесь Л. Арагон, видимо, преувеличив слова М. Кольцова, утверждает то, чего не было. Так же, как то, что Горький умер «около пяти часов» (Там же). Это ошибки памяти, преувеличения. Их достаточно много. В романе они используются как литературный прием, в качестве интригующей читателя линии.

Вернуться

115

 Арагон Л. Гибель всерьез. Указ. изд. С. 53.

Вернуться

116

 Нике М. Указ. изд. С. 345.

Вернуться

117

 Там же.

Вернуться

118

 Арагон Л. Указ. изд. С. 55.

Вернуться

119

 Там же. С. 46–47.

Вернуться

120

 Художественные материалы музея А. М. Горького. М.: Наука. 1986. С. 273.

Вернуться

121

 Памяти А. М. Горького. В кн.: В. М. Молотов. Статьи и речи 1935–1936. М., 1937. С. 238–239.

Вернуться

122

 Знамя. 1952. № 3. С. 177–178.

Вернуться

123

 http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1481489.

Вернуться

124

 АГ. Отк. см. Г. 1—131.

Вернуться

125

 АГ. Отк. см. Г. 2—75.

Вернуться

126

 АГ. Отк. см. Г. 9—63.

Вернуться

127

 http://www.ppt-japan.com/isskustvo/teatr_iskusstvo/sovrem_teatr.html.

Вернуться

128

 Теперь – Московский академический театр имени Вл. Маяковского. Ранее – Театр революционной сатиры (Теревсат, 1920–1922), затем – Театр Революции (1922–1943).

Вернуться

129

 АГ. Отк. см. Г. 7—50.

Вернуться

130

 АГ. Отк. см. Г. 5—98.

Вернуться

131

 Мехлис Лев Захарович (1889–1953) – советский государственный и военный деятель, доктор экономических наук. С 1930 г. заведующий Отделом печати ЦК ВКП (б), редактор газеты «Правда».

Вернуться

132

 АГ. Отк. см. Г. 6—68.

Вернуться

133

 http://www.hrono.ru/biograf/bio_p/panferov_fi.php

Вернуться

134

 Ставский Владимир Петрович (наст. фам. Кирпичников; 1900–1943) – советский писатель, партийный и литературный деятель. С 1927 г. главный редактор ростовского журнала «На подъеме». С 1928 г. секретарь РАПП в Москве. С 1932 г. по поручению ЦК ВКП (б) участвовал в организации Союза писателей СССР. С 1934 г. член Президиума правления Союза писателей. Генеральный секретарь СП СССР в 1936–1941 гг.

Вернуться

135

 Вероятно, сын М. М. Пришвина – Лев Михайлович Пришвин (1906–1957), популярный беллетрист, писавший под псевдонимом Алпатов, участник литературной группы «Перевал».

Вернуться

136

 АГ. Отк. см. Г. 6—112.

Вернуться

137

 АГ. Отк. см. Г. 5—22.

Вернуться

138

 АГ. Отк. см. Г. 5—20.

Вернуться

139

 Смирнов Василий Александрович (1905–1979) – начал печататься в 1924 г. Первый роман «Гарь» опубликовал в 1927 г. В 1935 г. был корреспондентом газеты «Северный рабочий» (Ярославль). (Подробнее на livelib.ru: https://www.livelib.ru/author/208829). Паустовский был знаком с В. А. Смирновым. Ярко и положительно отзывался о его романе «Открытие мира» (1948). Он отмечал «волшебную силу таланта писателя, подобного “живой воде”», когда писал о героях романа и его авторе: «Ямщики, отходники-“питерцы”», дети, старухи-сказочницы, затуманенные вечной заботой матери-крестьянки, нищие, богомольцы, ярмарочные торговцы, пастухи, прощелыги, подлинные деревенские поэты – рыболовы и охотники – такова эта разнообразная галерея людей… Писатель В. Смирнов – волгарь, ярославец. В этом слове «волгарь» для нас заложено многое – и луговые наши просторы, и величавое течение рек, и дым деревень, и леса, и Левитан, и Горький, и Языков, и Репин, и Чкалов, и Островский. Волга – это особый уголок нашей души» (См.: http://www.litmir.me/br/?b=198103).

Вернуться

140

 АГ. Отк. см. Г. 6—70.

Вернуться

141

 http://www.kgplibrary.ru/pages/biografiya/

Вернуться

142

 См.: http://paustovskiy.niv.ru/paustovskiy/public/den-smerti-gorkogo.htm

Вернуться

143

 АГ. Отк. см. Г. 6—70.

Вернуться

144

 http://www.epwr.ru/quotauthor/txt_167.php.

Вернуться

145

 АГ. Отк. См. Г. 6—59.

Вернуться

146

 АГ. Отк. см. Г. 6—60.

Вернуться

147

 АГ. Отк. см. Г. 3—91.

Вернуться

148

 http://federacia.ru/encyclopaedia/writers_rus/sergeev_censky/.

Вернуться

149

 АГ. Отк. см. Г. 7—64.

Вернуться

150

 АГ. Отк. см. Г. 1—49.

Вернуться

151

 АГ. Отк. см. Г. 5—118.

Вернуться

152

 АГ. Отк. см. Г. 7—110.

Вернуться

153

 АГ. Отк. см. Г. 5—99.

Вернуться

154

 АГ. Отк. см. Г. 1—101.

Вернуться

155

 АГ. Отк. см. Г. 1—115.

Вернуться

156

 АГ. Отк. см. Г. 5—15.

Вернуться

157

 АГ. Отк. см. Г. 5—87.

Вернуться

158

 АГ. Отк. см. Г. 7—53.

Вернуться

159

 См. Судебный отчет по делу антисоветского право-троцкистского блока. М.: Юридич. изд-во НКЮ СССР, 1938.

Вернуться

160

 Баранов В. Баронесса и Буревестник. М.: Вагриус, 2006.

Вернуться

161

 Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 101.

Вернуться

162

 Берберова Н. Железная женщина (Рассказ о жизни М. И. Закревской-Бенкендорф-Будберг, о ней самой и ее друзьях). Нью-Йорк, 1981. С. 269.

Вернуться

163

 Ходасевич В. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М: Согласие, 1997. С. 158.

Вернуться

164

 Наст. изд. С. 245.

Вернуться

165

 Там же. С. 271.

Вернуться

166

 Там же. С. 262.

Вернуться

167

 Там же. С. 202.

Вернуться

168

 Там же. С. 193.

Вернуться

169

 Архив А. М. Горького. МоГ-3—25—5.

Вернуться

170

 Наст. изд. С. 283.

Вернуться

171

 Там же. С.286–287.

Вернуться

172

 Там же. С.125.

Вернуться

173

 Там же. С. 99.

Вернуться

174

 Там же. С. 177.

Вернуться

175

 Там же. С.199..

Вернуться